Кровь в моих жилах

Глава первая, в которой портятся планы на день, зато появляются новые знакомства, возможно, и не к добру

Осень пахнет переменами. Это чувствуется во всем. В прозрачном, как слеза, небе. В сизой холодной воде рек. В крике улетающих птиц. В ночном грае воронов. В шепоте засыпающих деревьев, меняющих свое летнее изумрудное убранство на золото. В шорохе листьев, которые ветер гонит по тротуарам. В песне высоких волн Идольменя. В косых, затяжных дождях, в первых, еще робких снежинках, в прилете из леса голодных синиц, в тявканье крадущихся по окраинам города лис, в ночной волчьей песне. В клонящемся к горизонту, еще отчаянно летнем солнце, которое по вечерам отказывается греть. В кутающихся в теплые одежды горожанах, в шерстяных платках, появляющихся на бабах, в исчезающих с улиц бланковых, в зонтах, под которыми прячутся те, кому не повезло быть обладателем собственного магомобиля, в промокших извозчиках, которых день ото дня становится все больше — из деревень приезжают желающие подзаработать в городе, в… Во всем. Перемены. К лучшему или нет, но Светлана знала точно: этой осенью её жизнь снова круто изменится. Раньше она любила перемены: новые места, новые люди, новые встречи, новые впечатления… Новая жизнь. Она всегда менялась к лучшему, иначе, казалось, и не бывает. Теперь принять бы перемены. Устоять перед их натиском. Выжить бы.

Через узкие щели рассохшихся за лето деревянных, в чешуйках отслаивающейся масляной краски рам несло холодом, прелыми листьями и неприятно угольным дымом, царапавшим больное горло. Осенью в промозглом и всегда мокром от дождя Суходольске Светлана постоянно маялась простудами. Она сняла с колдовки, за которую вечно выговаривал Богдан Семенович, что ей не дело находиться тут, в присутствии, кастрюльку с кипящей водой и заварила в толстой, долго удерживающей тепло кружке растворимый кофе — забавную придумку иностранных химиков, ставшую популярной в окопах Великой войны, отгремевшей почти дюжину лет назад. Запахло горечью и бодростью, перебивая уличный дух.

Сахар закончился еще вчера вместе с молоком — купить новую упаковку рафинада Светлана не успела. Жаль, но придется пить черный кофе. Эх, замечталось ей, сейчас бы самовар, да с вазочками густого варенья из лесных ягод, да с ватрушками с рассыпчатым сладким творогом, или пышками, или пирожками. Голодная после ночи Светлана в своих мечтах была согласна даже на калитки, которые местные дворяне, вроде Мишеля, совсем не воспринимали — как же, еда простонародья. Он, окромя пышных пирогов из местной ресторации, содержащейся выходцами из Франции, ничего не признавал. Убирая в шкаф небольшую плиту-колдовку, купленную с Мишелем вскладчину заместо старого примуса, Светлана грустно улыбнулась: «Совсем ты, Светочка-Веточка, мещанкой стала, даже мысли простые, приземленные, глупые. Калитки, чай да варенье! И куда делась восторженная барышня, мечтавшая повидать мир и изменить его?» Барышне недавно исполнилось двадцать три года, и она окончательно рассталась с розовыми очками.

Светлана взяла кружку и подошла к окну. Немного знобило. Суконный тонкий чиновничий мундир черного цвета, расшитый, как и положено, серебром, не спасал от холода. Топить магуправу, даже на ночь, прижимистый Богдан Семенович истопнику Ивашке пока запрещал, считая это ненужной тратой казенных денег. Светлана, грея холодные пальцы об обжигающе горячую кружку, ждала, когда в управу приедет Мишель, и её двухдневное дежурство наконец-то закончится. Двухдневным оно было как раз из-за него. Он укатил в середине недели в родительское поместье в Волчанске по хозяйским делам, а Светлана привычно выходила за Мишеля на дежурства — платил он потом изрядно за то, что она прикрывала его.

За окном просыпался город после Всенощной. Шуршали метлами, наводя порядок, дворники в лихо заломленных картузах и длинных, некогда белоснежных фартуках поверх красных косовороток с жилетками. Прошелся по еще пустой улице, проверяя их работу, городовой. Он уже сменил белый летний китель на зеленую военную тужурку, популярную в полиции после Великой войны. Начинался тихий, безопасный для жизни городовых сезон. Количество ночных нападений язычников и всякого сброда на полицейских пойдет на убыль: еще умудриться надо в темноте рассмотреть защитного цвета тужурки, когда как белые кителя видны издалека, словно приглашая начистить рожу ненавистному городовому. Да и городовых станет больше. Вернутся уехавшие на летние заработки в деревни парни, и в полиции опять будут укомплектованы все участки. Даже магуправе станет жить легче — перестанут дергать по мелочам из-за недостатка полицейских.

Порыв ветра, обдавший Светлану через щели в рамах холодком, щедро рассыпал по тротуарам золотые листья, добавляя дворникам работы. В сизых лужах, оставшихся после ночного дождя, отражались редкие солнечные лучи. Небо стремительно заволакивало тучами, наползавшими на город со стороны Идольменя, огромного озера, родного брата Ладоги и Онеги. Суходольск, губернский город, стоял на его крутых берегах.

Мишель запаздывал, как и письмоводитель с первого этажа. В управе стояла нереальная тишина, только ходики на стене и тикали, да Светлана время от времени покашливала.

Почти восемь утра. Кружка в руках стала остывать. По улице быстро пронесся магомобиль, клаксоном разгоняя спешивших к церкви лоточников. Сегодня большой праздник — Рождество Пресвятой Богородицы. На улицах будет не протолкнуться. Светлана сделала глоток кофе, согревая больное горло. Всенощную она из-за Мишеля пропустила — придет на литургию. Только-только времени забежать домой, выпить лекарство и привести себя в порядок перед праздником.

В голове было пусто и сонно, хоть Светлана и выспалась на узком, неудобном служебном диване. В преддверии праздников горожане Суходольска становились чудо как законопослушны и магией в неправедных делах не пользовались. Светлана вздохнула. Ей сегодня опять снился запретный сон: лето, жара, одуряющий аромат трав и звонкий смех мальчишки, запускающего в синие бездонные небеса воздушного змея. Сон, который привычно смыло черной, ледяной волной кошмара.

В кармане широкой, чиновничьей юбки звякнул кристальник. Звонка Светлана не ждала — если бы телефонировала полиция, вызывая на место преступления, то приставы бы воспользовались городским телефоном. Он важно стоял на столе начальника, Богдана Семеновича Смирнова, блестя в утреннем сумраке медными деталями на трубке и корпусе. Ивашка, служивший в управе за уборщика, его чуть ли не каждый день начищал, как медяшки на корабле.

Светлана достала из кармана увесистый артефакт, положенный ей по службе, и приняла звонок:

— Коллежский секретарь Богомилова. Слушаю.

В кристальнике раздался до противного бодрый и веселый голос Мишеля:

— Доброе утро, Светлана! Надеюсь, я тебя не разбудил!

Она еле сдержала просящиеся на язык, но при этом крайне неподходящие для воспитанной барышни слова. Почти восемь утра! Ей скоро отчитываться, к счастью, по телефону полицмейстеру об отсутствии ночных происшествий. Какой сон?! Грустные мысли о необязательности Мишеля пришли в голову. Кажется, молодой княжич сам только-только встал и на дежурство не спешил.

Светлана с холодком в голосе сказала:

— И вам доброе утро, Михаил Константинович.

Сейчас он для неё Мишелем не был. Не заслужил. Когда-то она проиграла ему в споре, и была вынуждена обещать, что будет обращаться к нему по-дружески, называя Мишелем. Был за княжичем грешок — любил все французское.

Тот, как всегда, намеков не понял:

— Светлана, душа моя, прости меня, погрязшего в тяжком быту, но не могла бы ты сегодня выйти на дежурство вместо меня в присутствии?

Она закрыла глаза. Иногда она не понимала: зачем молодой, импозантный, одаренный магией, вечно занятый делами рода княжич устроился на службу в магическую управу Суходольска? Такие, как Мишель, или в столице, в Москве, служат, или идут по воинской стезе, или занимаются делами поместья да бонвиванствуют. Михаил Константинович бонвиванствовать не любил, но и на службе летом да осенью, когда дел в родительском поместье хватает, почти не показывался. Мишель отчаянно хорошо управлял погодой. Из-за таких, как он, Суходольск и утопал в дождях: где-то же они должны пролиться в уборочный сезон — не в полях, так в городе.

Голос в кристальнике взмолился:

— Душа моя, это последний раз, когда ты заменяешь меня на дежурстве. Прошу… Умоляю… Сжалься — больше никогда, душой тебе в том клянусь! Светлана, свет моих очей, прошу.

Она не любила, когда её именем так игрались.

— Михаил Константинович, прекратите паясничать.

Он, явно где-то в своем поместье, наслаждаясь теплом и уютом, булочками и чаем, поправился и уже серьезно попросил:

— Светлана Алексеевна, прошу, выйдите на дежурство вместо меня. Последний раз — клянусь. Дальше все изменится. Я больше никогда не попрошу вас о таком одолжении. Я в Волчанске, с семьей… Если вам сегодня, в этот светлый праздник, так важно быть дома, то я постараюсь приехать к обеду — схожу на литургию с семьей, и приеду.

Светлана прикусила губу — поймал, балабол языкастый. У княжича Волкова была большая семья, когда как Светлана стала круглой сиротой после «Катькиной истерики» десять лет назад. Надо же… Событиям, перекроившим Российскую империю и чуть не разрушившим её, уже было десять лет. Десять лет Светлана выживала одна, без поддержки родных. Она понимала, что важнее семьи нет ничего — сейчас она есть, а потом огромная волна в одночастье может слизать весь город, убивая всех на своем пути. Светлана тихо сказала:

— Михаил Константинович, не стоит приезжать в город — тут тихо. Праздники же. Я, конечно, заменю вас на дежурстве. Ничего страшного. Передавайте мои поздравления вашей семье. Особенно князю Константину Львовичу.

Отец Мишеля был в Санкт-Петербурге в момент «Катькиной истерики» и из-за обрушившегося на город цунами, когда духи воды и земли сошли с ума, сильно пострадал, навсегда оказавшись привязанным к инвалидному креслу. Даже магическое лечение не спасло его раздробленный позвоночник.

Мишель воспрял:

— Светлана, ты свет в окошке, ты чудо! Я буду должен. Завтра, слово чести, я выйду на службу.

Она напомнила:

— Завтра в управе дежурит сам Смирнов, так что ваша жертва с выходом на службу, Михаил Константинович, будет напрасной.

— До завтра, душа моя, люблю тебя, — бархатисто попрощался Мишель.

— До завтра, — бесцветно сказала Светлана, отключая артефакт. Она залпом выпила остывающий кофе и вздохнула от жара в животе. Опять все планы на день пошли прахом. Иногда она искренне не понимала княжича, уже второй год упрямо выказывающего ей свое расположение. Он же не мог не понимать: пропасть между ними не заполнить ничем. Он княжич, пусть их семейство и растеряло часть своих богатств с гибелью Санкт-Петербурга. Он будущий князь Волков. Он сильный маг — второй ранг с возможностью первого при старании. Она же сирота из мещан, слабый маг четвертого ранга — на одну ступень выше, чем ничто. Ей в этом мире светит лишь личное дворянство при должном усердии на чиновничьем поприще. Она рано или поздно станет вечной титуляшкой, упершись в барьер, не пропускавший дальше женщин в России. Высшее образование даже сейчас было редкостью, а Светлане и надеяться на него глупо: никто ей не оплатит учебу в университете, никто годы учения не будет её содержать. Попасть же в бесплатный Императорский набор она не сможет — не с её уровнем магии на такое надеяться.

Телефон на столе зазвонил, опережая Светлану — она собиралась телефонировать полицмейстеру, отчитываясь о ночном дежурстве. Она поставила пустую кружку себе на стол и подошла к телефону, поднимая тяжелую, отделанную деревом трубку:

— Магуправа. Дежурный маг Богомилова. Слушаю.

В трубке раздался незнакомый, хрипловато-простуженный мужской голос, низкий и довольно притягательный:

— Доброе утро, вас беспокоит участковый пристав Громов, Уземонский участок. В Сосновском парке обнаружено тело убитой, магдетекторы выдали слабый сигнал — то ли магическое убийство, то ли церковные эманации накладываются. Вы… — пристав замешкался, не зная, как продолжить.

Светлана сама закончила за него:

— Присылайте служебный магомобиль — я, конечно же, поеду с вами на вызов.

Трубка простудно кашлянула.

— Через полчаса будем у вас.

— Буду ждать.

Светлана положила трубку и спешно направилась в уборную мыть кружку. Богдан Семенович брюзга и будет долго выговаривать за непорядок на службе. «И вообще, чиновники в трактирах должны питаться!» А то, что в трактир барышень без сопровождения мужчин не пускают, он предпочитал не помнить. Питаться же одними пирожными в кафе по типу «Доминика» Светлана бы долго не выдержала. Вымыв кружку, умывшись самой и привычно ущипнув себя за щеки, чтобы вызвать румянец, Светлана замерла: и для кого она это делает? Ради какого-то хвостомойки — так в городе прозвали полицейских Уземонского участка. Она провела расческой по коротким рыжим волосам. Нет, она это делает ради самой себя. Хорошо выглядеть можно даже в чиновничьем безликом мундире. Она быстро почистила одежду, на которую налипли волоски с обивки дивана. Разгладить складки на юбке Светлана не могла — навыками бытового мага она почти не обладала, а за утюгом было бежать не с руки, скоро хвостомойки приедут.

Светлана отчиталась по телефону об отсутствии происшествий дежурному «титуляшке» городской управы. Самого полицмейстера на месте не оказалось. Накинув на плечи плащ и предупредив опоздавшего на службу Ерофея Степановича, письмоводителя и вечного коллежского секретаря, о вызове, Светлана выскочила на крыльцо. Магомобиля с эмблемой Уземонского участка еще не было. Хвостомойки, как всегда, опаздывали. С новым приставом, прибывшим на службу месяц назад из самой Москвы, Светлана еще не сталкивалась. С ним на выезды до этого ездил Богдан Семенович. Она знала только, что новый хвостомойка честолюбив и крайне хваток. По приезде в Суходольск он за две недели поймал неуловимую банду, грабившую лавки на набережной Уземонки. Местные год не могли с ними справиться. Если он так и дальше будет вести дела, то скоро вернется обратно в Москву, перескочив через чин, а то и два. Так часто делали для своих чиновников. В столице не особо поскачешь через чины, там таких и без молодого хвостомойки Громова хватает.

Небо окончательно затянуло низкими черными тучами, и первые капли дождя застучали по мостовой. Светлана передернула плечами — опять мокнуть: зонт она забыла дома, а её летние туфли не долго выдержат во время затяжного дождя. Новые осенние ботинки она еще не купила — не успела, в том числе и из-за Мишеля. Старые же отказывался чинить даже местный домовой Тишка. Светлана нахмурилась — его блюдечко с молоком уже второй день стояло в холле так и не выпитое. Загулял? Заболел? Влюбился? Или что там может приключиться с домовым?

Улица, осенью очаровательно зеленая от обильно прораставшего между щелей тротуарной плитки мха, превратилась в волшебный лес. Прохожие быстро раскрывали свои зонты, напоминавшие шляпки грибов: в этом сезоне с чьей-то дикой подачи стали популярны яркие расцветки. Светлана улыбнулась: если чуть-чуть пофантазировать, то прочь по улице плыли в сторону площади с храмом яркие красные мухоморы, рыжие лисички, зеленушки и какие-то еще, явно ядовитые, синие… зонты. Грибы синего цвета Светлана не знала.

Рядом лихо затормозил серый «Руссо-Балт» с эмблемой полиции на капоте и конкретно хвостомоек на дверцах. От магомобиля немного несло эфиром. Кажется, кристалл, питающий мотор, был отвратительного качества. Как всегда — экономия!

Светлана замерла — выходить под уже разбушевавшийся дождь не хотелось.

Задняя дверца открылась, и на улицу, открывая прилично-черный зонт, вышел Громов лично.

Светлана не угадала: он не был молод. Лет тридцать, а то и старше. Короткие темные волосы, зачесанные назад, стальные глаза, острые скулы, тяжелый, раздвоенный подбородок. Хорош собой, что уж скрывать. На погонах, не по уставу широких, были всего три звезды — коллежский секретарь, как и она. Забавно. В его-то годы. Неужели из разжалованных да сосланных в провинцию? И что же умудрился сотворить этот новый хвостомойка в столице, что его отослали столь далеко, хотя и не в Сибирь?

Одет Громов был, как все полицейские, не по уставу. Светлана даже понимала его: ей, как чиновнику, повезло с мундиром, а вот полицейская реформа так и буксовала с прошлого века. Форма, красивая на рисунке, в живую вызывала только смех даже у самих полицейских, так что по уставу они одевались только на смотры, когда этого совсем не избежать. Вот и Громов вместо полицейского кафтана ниже колен носил короткий двубортный сюртук, причем ярко-хвойного цвета. Видимо, после Москвы он еще не заказывал новый. Местные ходили в невнятно-болотистом. Цвет формы не сильно оговаривался, варьируя от губернии к губернии, от уезда к уезду, от города к городу и зависел только от местных поставщиков сукна. Серебряный шнур у Громова, как и положено, вился от ворота к кобуре. Там наверняка был пистолет Браунинг образца 1903 года. Именно их закупали для полиции. «Селедку» на поясе новый пристав не носил. Вместо синих широких штанов он предпочитал узкие брюки и неположенные к ним сапоги. Увидела бы матушка-императрица — выговора бы не избежать. Впрочем, императрицы, как и императора из рода Рюриковичей в России не было уже почти десять лет. Трон, конечно, был занят какой-то седьмой водой на киселе, против которой возражали сразу все королевские дома Европы, зато эта «вода» пока устраивала Государственную думу своим невмешательством в государственные же дела. Конституционная монархия, однако!

Громов шагнул к Светлане, уточняя:

— Фотиния Алексеевна? — Он как-то странно посмотрел на её туфли и тихо пробормотал себе под нос: — Холера...

Она заставила себя не кривиться — привыкла уже, что её вечно пытаются переименовать:

— Нет.

Громов нахмурился — ему чрезвычайно шла складка между бровей:

— Госпожа Богомилова?

Светлана смилостивилась над ним:

— Так точно. Светлана Алексеевна Богомилова, коллежский секретарь. И не смотрите так, я не язычница. Звать жандармов или сразу кромешников не стоит.

Кромешники, служившие в Опричнине, были самыми сильными магами в стране и самыми загадочными. Как цепные псы они служили императорам, незамедлительно появляясь там, где были нужны властям, и давили крамолу. Преданнее и страшнее этих магов не было. Некоторые даже верили, что кромешники не люди, а адские твари — больше никому не подчинялась магия тьмы.

Громов предпочел промолчать — предложил Светлане руку, укрывая от дождя своим зонтом. Куда делся её, он, к счастью, не поинтересовался.

— Пройдемте в магомобиль.

Светлана согласилась: обсудить её имя можно и во время поездки. Знала же, что пристав не угомонится. Мало кто верил ей с первого раза, что она не Фотиния. Еще меньше не пытались её обвинить в язычестве.

В салоне магомобиля было душно, воняло застарелым табаком и какой-то прелью от обивки. Светлана поморщилась, и Громов тут же распорядился:

— Синица, открой окно — тут не продохнуть.

Молодой парень на переднем сиденье попытался возразить:

— Лександр Еремеевич, так дождь же!

Тот буркнул:

— Не сахарный — не растаешь.

— Но Лекса…

Светлана, прерывая начинающийся ненужный спор, открыла окно со своей стороны. Сразу стало легче дышать. Громов не удержался:

— Стыдно должно быть, Синица.

Тот косо поглядел на Светлану и возразил:

— Госпожа Богомилова маг, ей поставить щит от влаги как…

Громов предупреждающе кашлянул, останавливая своего помощника, и тот поправился:

— Влегкую госпоже магу щит сделать, не то, что нам.

Громов все равно повторил:

— А ты не сахарный. И мужчина прежде всего. Ты думать должен не только о своей сухости, но и об окружающих. — Глаза его при этом почему-то смотрели на туфли Светланы. Он с трудом отвел взгляд и представил ей мужчин: — Мои помощники: Владимир Захарович Петров…

Светловолосый мужчина за рулем только кивнул в приветствии.

— …и Демьян Потапович Синица.

И тут Громов явно вспомнил, что и сам не назвался:

— Прошу меня великодушно извинить, Светлана Алексеевна, я не представился: Громов, Александр Еремеевич.

На имени Светланы он все же споткнулся — видать, снова попытался назвать её Фотинией.

— Очень приятно. — Светлана дежурно улыбнулась и сочла нужным пояснить: — Чтобы не было недомолвок: я не язычница. Это мое истинное имя, и имя это христианское. Просто, как говорил мой дед, Светланы не успели стать мученицами ради веры, но все еще впереди.

— Холера, — не сдержался Громов. Кажется, он представил, что Светлана так и рвется в первые святые. — Простите, несдержан на язык.

— Ничего страшного. Вы же знаете, что был такой крейсер «Светлана»? Его капитану было позволено назвать дочь в честь крейсера. Мой дед так же служил в Русско-японскую на «Светлане». Чуть не утонул в Цусимском сражении. Дочери у него не было, сыновья уже были большими, сами ждали детей, так что он для внучки, то есть для меня, в Духовной консистории получил разрешение на это имя.

— Необычная история, — признал Громов, в пол-оборота рассматривая Светлану. — И имя необычное.

— Я четвертая Светлана в России.

Она снова улыбнулась и в упор посмотрела на Громова. Тому хватило даже секунды взгляда. Он тут же отвел глаза в сторону и протянул Светлане папку с единственным листом. Впрочем, читать его Светлане не пришлось.

Громов сам принялся пояснять:

— Сегодня всю ночь магические детекторы срабатывали в полицейском участке. Из-за Всенощной, возможно. Я отдал детекторы на расшифровку, но надежды, что уберут церковные помехи, мало. В начале восьмого телефонировал сторож Сосновского парка — выгуливающий собаку господин Зверев сообщил о нахождении трупа девушки, предположительно убитой. Больше сторож ничего сообщить не смог.

Светлана понимающе кивнула:

— Будем смотреть на месте, раз техника нас подвела. Первый раз, что ли. — Она вернула папку Громову. Его взгляд вновь уткнулся в её туфли. Он фешист? Или из замшелых поборников патриархата, считавших, что юбка чуть ниже колена уже падение в бездну порока? Светлана уперлась взглядом в окно — в любом случае это проблемы Громова, а не её.

Магомобиль наконец-то покинул магическую аномалию, и дождь за окном прекратился.

Глава вторая, в которой с попустительства мага нарушается ход расследования

Магомобиль пересек по мосту сворачивающую в холмы речку Уземонку, прежнюю границу Уземонского участка, и гораздо тише поехал по грунтовой дороге. Город совсем недавно шагнул дальше, и порядка тут пока не было. Новому приставу Громову только посочувствовать и оставалось: его участок был дюже неудобен и довольно опасен. Узкий и длинный, зажатый между холмом с крутыми склонами, гордо называющимся местными горой, и Уземонкой, в своем «девичестве» носившей менее благозвучное название, до сих пор аукавшееся местным полицейским, он служил прибежищем тем, кто чуть выше среднего класса и гораздо, гораздо ниже среднего. Хотя откровенных трущоб на участке не было. С присоединенным к городу Сосновским поселком участок стал больше, чем положено, но пересматривать границы городской глава не спешил. Слишком это хлопотное дело: найти новый дом для присутствия, набрать полицейских, назначить пристава, еще и жалованье всем платить, а в городе и так проблемы с казной. И полицейских не хватало — как-то летом город чуть ли не полностью остался без полиции, когда городовые массово подались на заработки в деревни. Впрочем, в городе и магов не хватало. Светлана незаметно потерла висок. Голова разболелась так некстати, словно обручем её схватило. Горло продолжало першить, и Светлана еле сдерживала кашель.

Громов удивленно смотрел в окно, за которым стояла положенная по календарю золотая осень: теплая, солнечная и сухая. Пристав даже обернулся назад, где двухэтажные деревянные дома исчезали за плотной пеленой затяжного дождя. Кажется, до Сосновского Громов за этот месяц ни разу и не добрался, иначе бы знал про магическую аномалию. Да и невысокого он был ума, получается — за месяц так и не уподобился узнать очевидные факты про новое место службы.

Громов перестал оглядываться, дернул ворот сюртука, как и положено, без серебра петлиц, и уставился вперед. Светлана не выдержала и пояснила специально для него:

— Магическая аномалия, Александр Еремеевич. Не слыхали?

Он повернулся, бесхитростно признаваясь:

— Читал, но, знаете, как-то не особо верил, чтобы вот так: как ножом отрезало тучи и дождь. Необычное явление. Каждый раз удивляет.

Кажется, «необычное» — его любимое словечко про все непонятное.

— Да, необычное, — согласилась Светлана. — Почти единичный случай. Аномалия притягивает не только отдачу водных заклинаний. Огненных и воздушных тоже, и даже земляных... Лет сорок назад приезжал к князю Соколову маг-агроном, из столицы выписанный для помощи с посевами льна. Хотели с Европой торговать — тогда еще было выгодно лен туда вывозить. Вы же знаете, как пашни под лен готовят, Александр Еремеевич?

Громов легко признался в своем неведении:

— Не имею ни малейшего представления.

Она улыбнулась — ничего-то эта столичная штучка не стал выяснять про Суходольск. Не прав Богдан Семенович, что новый пристав хваток и пытлив. Хотя, быть может, Громов знает, что скоро вернется в Москву? Тогда будни какого-то Суходольска ему и не интересны.

Громов напомнил о себе:

— Расскажете, Светлана Алексеевна?

Он уже запинаться на её имени перестал.

Синица на переднем сиденье не удержался — повернулся бочком, прислушиваясь. Даже Петров нет-нет да и поглядывал назад.

Светлана любила местную историю и все свободное время проводила в музее, в кружке этнографов-любителей — серьезные ученые сюда не доезжали. Она принялась рассказывать:

— Пашни под лен заранее с осени готовят — выбирают кусок леса и вырубают его. По весне жгут участок под контролем, чтобы огонь не вырвался за его пределы, а через неделю уже засевают льном. Наш агроном и маг не стал ждать осени, чтобы вырубить лес. Он сам все рассчитал, навесил руны по границам будущей пали и поджег, а вот про аномалию он и не знал: принялся тушить огонь, а он прямехонько на город и пошел сплошной стеной. Еле загасили — пригороды пожгло знатно. Тогда высочайшим указом губернскую магическую управу и создали, чтобы впредь подобное не повторялось.

Синица тихонько спросил:

— А с магом чё стало?

— А мага, Синица, — ответил за Светлану Громов, — полагаю, на каторгу в Сибирь пожизненно отправили. Надои местным медведям повышать.

Светлана не стала выговаривать из-за медведя Громову — они же не в лесу. Это лес такой ошибки не прощает. Здесь верили, что нельзя произносить настоящее имя медведя, чтобы не накликать беду. Он был и бером, и Хозяином, и Михайло Потапычем у местных.

Синица же хмыкнул:

— Скажете тоже, бе́ру надои повышать.

Парень был явно из крестьян и имя медведя крепко знал.

Петров за рулем хмыкнул, но промолчал.

Громов пытливо посмотрел на Светлану и разговор с надоев перевел на магическую аномалию:

— А причины столь необычной магической реакции известны?

Светлана улыбнулась — всему-то ему требуется установить причину, право слово, сыщик.

— Нет, причины скрыты под самим Суходольском, сносить который ради любопытства ученых никто не будет. Предполагают разное: залежи неизвестного минерала, столкновение земляных эфирных жил, каверны, способные аккумулировать эфир... Кто-то говорит, что тут начинается царство полоза, и это его рук дело.

— Полоза? — На лице Громова, не сильно склонного к проявлению эмоций, появился скепсис. — Это же ближе к Уралу.

Светлана пожала плечами, надеясь, что выглядит это не сильно кокетливо:

— Сказки. Местные небылицы. Тут все пронизано сказками да поверьями.

Громову то ли было скучно, то ли на самом деле интересно — Светлана не совсем понимала этого мужчину.

— И что же сказывают, кроме полоза?

Она не стала жеманиться и заставлять себя уговаривать:

— Разное говорят. Про полоза, про его невест, про спящее в Идольмене войско богатырское.

Громов чуть нахмурился — вот хмуриться он любил, — и процитировал классику:

— Тридцать три богатыря в чешуе…*

Светлана его оборвала:

— Говорят, больше, гораздо больше то войско. Спит под водой на случай страшного несчастья.

— Это какого же? Во времена монгольского ига они не выходили, судя по летописям.

Светлана напомнила очевидное:

— Так и не добрались монголы сюда. Севера же, Ладога да Онега защитили.

Громов неожиданно дальше стал предлагать варианты великий бед:

— Отечественная война с Наполеоном.

— Знать, не великое горе было, да и справились сами, — сказала Светлана.

Громов выгнул бровь — кажется, для него было делом чести найти бедствие пострашнее:

— Великая война?

— Так по границам России сидели в окопах, не прорвались в сердце страны враги тогда. Вы же знаете, границы заговорены. Их тогда не смогли проломить. Да и, Александр Еремеевич, не стоит так принимать близко к сердцу местные небылицы.

— Эм, «Катькина истерика» десять лет назад? — предложил Громов очередной вариант.

Светлана не выдержала и отвернулась к окну. Она, живя тогда в Санкт-Петербурге, была свидетелем той истерики, и до сих пор в кошмарах захлебывалась ледяной морской водой и, чтобы не утонуть, хваталась за все подряд, в том числе и за чужие руки. Она надеялась, что эти люди, за которых она тогда цеплялась, не пошли ко дну из-за неё. В храме она до сих пор ставила свечи за их здравие и за здравие того неизвестного, кто затащил её на крышу одного из заводских цехов на Обводном канале, спасая ей жизнь.

Синица не выдержал и разбил тишину:

— Скажете тоже, вашбродь, тут почти тихо было в «Катькину истерику». Так, поволновался Идольмень, и все. А вот чешуйки те с богатырских доспехов я видал в детстве у дядьки свово. Он золото мыл на Падучей, показывал мне чешуйки с тех доспехов.

Петров хмыкнул и впервые вмешался:

— Демьян, то речка же, а богатыри в Идольмене. Я слышал, что они идол охраняют, в честь которого озеро и названо. Потому и не выходят из озера.

Голос у него оказался тоже низкий и простуженный, как у Громова.

Светлана поправила Петрова:

— Сказки это про идола. Идола в Днепр скидывали по приказу князя Владимира.

— Нуууу, мало ли идолов было. Можа и тут было, — не удержался Синица, откровенно разворачиваясь в кресле и глядя на Светлану. — Если не богатырская, то чья чешуйка была?

— Полозова, — сказала она очевидное и не удержалась от шпильки: — Хотя некоторые и думают, что полозово царство начинается восточнее.

«Некоторый» спокойно заметил:

— Век живи — век учись, Светлана Алексеевна. Какие еще диковинки тут встречаются, расс…

Синица азартно спросил, перебивая начальство — начальство привычно нахмурилось:

— А про русалок чё скажете, Светлана Лексевна? Живут в Идольмене аль нет?

— Живут, — подтвердила она. — Сама видела.

— И как?! — Синица даже подался к ней с горящими глазами. — Красивые?

Громов не выдержал и вмешался:

— Утопленницы это, Синица. В белых рубашках да простоволосые. Защекочут и утащат на дно несмотря на крест на груди. Оно тебе надо? Все это нечисть и нежить, подлежащая уничтожению.

Синица выпрямился и важно заявил:

— Так я для интересу и сугубо для поддержания беседы. Вот, бают, еще и про котов-баюнов. Я сам Лукоморье не видел… Говорят, пал тот дуб и сгнил. Давно.

Громов заметил:

— Лукоморье не тут было. И не путай, Синица, баюнов, сидящих на железных столбах, с учеными котами. Это разные виды.

Синица напоминал любопытного щенка. Он вновь растерял всю важность и простодушно уточнил:

— И как понять: ученый кот аль баюн?

— Вот прибьет тебя до смерти кот, сразу поймешь, что то был баюн, а заговорит до смерти — ученый, — крайне серьезно пояснил Громов. Пряча улыбку в уголках губ, он оглянулся назад, на черные вплоть до Идольменя небеса. — Все же до чего необычная аномалия. И почему тогда город Суходольском назван?

Живот Светланы выдал голодную трель, напоминая, что кофе с утра ему было мало, и она сконфуженно отвернулась к окну. Там уже тянулся Сосновский парк, больше напоминающий лес: высокие, почти корабельные сосны перемежались редкими золотыми березами. С другой стороны дороги, по которой еле плелся магомобиль, стояли ладные, деревянные дома, украшенные резными кружевами.

Петров, спасая Светлану, пояснил для Громова:

— Говорят, что из-за четырех сухих долов, оставленных змием, которого запрягли в плуг, когда делили Навь и Явь тут.

Громов вновь напомнил очевидное:

— Змей тот не тут землю делил — он утонул в Каспийском море.

Синица фыркнул:

— Да мало ль на Руси змиев было. Одного могли и тут запрячь. Я вот слышал, что видали тут огненного змея в небесах.

Светлана повернулась к Синице, забывая о виде в окне:

— Это маньяка? Не слышала, чтобы он тут обитал.

Синица, довольный тем, что ему удалось перещеголять в знаниях мага, принялся пояснять:

— Не, не маньяка, маньяков у нас тут нету. Огненный змей, в Идольмень падает звездой, там и живет.

Громов вновь вмешался, менторским тоном поправляя Синицу:

— Маньяк это и есть огненный змей. Он, чтобы ты знал, Синица, по вдовам ходит да прелюбодействует, мужем умершим прикидываясь. Инкуб по-научному называется. — Он поправил фуражку, которая лежала у него на колене, и пробормотал: — Холера, не приличный провинциальный город, а заповедник сказок какой-то.

Петров остановил магомобиль у ворот парка, где в ожидании пристава стояли околоточный собственной персоной, молодой парень-городовой еще в летнем белом кителе, какой-то непонятный старик в меховой жилетке поверх косоворотки — сторож, наверное, — и мужчина в цивильном прогулочном костюме со спаниелем на поводке.

— Приехали, вашбродь, — сказал очевидное Синица. — И сказки у нас хорошие. И места хорошие. И нечисть хорошая.

Петров, выходя первым, заметил:

— Это потому, что кромешники почти все подчистую погибли при Бешеной Катьке. Некому теперь нечисть истреблять.

Синица передернул плечами и крамольно сказал, открывая дверцу:

— Туда им и дорога! Кромешникам, конечно.

Светлана была с ним согласна, а вот Громов нет — он в упор посмотрел на Синицу, а потом перевел тяжелый, исподлобья взгляд на Светлану:

— Опричники честно выполняли свой долг.

Она не удержалась от замечания, тоже открывая дверь магомобиля:

— Так выполняли, что их со времен Ивана Грозного пуще смерти боятся.

Она спешно вышла из магомобиля, не позволив Синице предложить помощь — не хотела слышать ответ Громова. Этот явно был на стороне кромешников. Впрочем, его «холера» до неё все же донеслась.

Громов вышел из магомобиля, тут же надевая на голову фуражку. Он снова оглянулся на черную сплошную стену воды, скрывавшую город, притулившийся на краешке Идольменя. Тут, в бывшем Сосновском было хорошо. Ярко светило уже поднявшееся над лесом солнце, обещая днем жару. Пролетали мимо паутинки, неся прочь своих хозяев. Мимо, хлопая крыльями и ища последние цветы, промчалась бабочка. Шуршали золотые листья по дороге. Поднималась под легкими порывами ветра пыль. Блеяла привязанная на веревку коза, звеня боталом. Лепота!

Завидев начальство, околоточный тут же деловито направился к магомобилю и взял под козырек. Городовой от него не отставал. Господин Зверев, а судя по жмущейся к его ноге собаке, именно он это и был, остался возле сторожа. Громов на ходу представил Светлане полицейских и принялся выслушивать немного сбивчивый доклад, суть которого сводилась к одному: получив сведения от господина Зверева о трупе, к оному трупу не ходили, чтобы не испортить улики и не затоптать следы. Удобная позиция, однако! Не прицепиться к такому служебному «рвению» — они же старательно охраняли единственные ворота от посторонних.

Колокольный звон плыл над землей, напитывая воздух благостью — особой разновидностью эфира. Она защищала земли от проделок нечисти, не позволяя ей приближаться к человеческому жилью, некоторые даже верили, что и от эпидемий спасала. Вечером можно будет попробовать намагичить что-нибудь из недоступного третьего ранга: и сил хватит, и ни один магдетектор не заловит. Светлана блаженно закрыла глаза, наслаждаясь золотой, как и положено по календарю, осенью. Теплое солнце согревало спину, уговаривая снять ненужный плащ. Где-то деловито загоготали гуси, и с детства их боявшаяся Светлана подошла ближе к Громову, стараясь чтобы он стеной стоял между ней и беспризорно гуляющим по дороге выводком. Громов сей маневр заметил, но вслух ничего не высказал. Синица с земли превентивно поднял хворостину — тоже, наверное, не раз страдал от гусиных щипков в детстве.

Сторож к словам околоточного ничего нового добавить не смог — тоже не ходил и не смотрел на «трупу», а окромя господина Зверева никто и не совершал променад в столь неподобающий час.

Господин Зверев пояснил, что выгуливал Тоби как обычно — тот сам выбирал себе дорожку для прогулки, носясь без спроса везде. Только в этот раз в середине прогулки Тоби стал сам не свой: вернулся, поджав хвост, и отказался дальше прогуливаться, трясясь в крупной дрожи, так что пришлось нести его на руках. Тело на поляне Зверев заметил издалека, оно лежало приметно, крестом. С раскинутыми руками, стало быть. К самому телу Зверев не подходил во избежание, так сказать. Дело же такое, привычное: подойдешь к трупу — сам и окажешься первым подозреваемым в убийстве.

Светлана только поморщилась вместе с Громовым. Никому из мужчин не приходила в голову очевидная мысль: вдруг женщина на тот момент еще была жива… Теперь, конечно, шансов, на это не осталось.

Гуси совсем обнаглели и, расщеперив крылья, окружили полицейских. Даже хворостина в руках Синицы их не пугала, а скорее раззадоривала. Светлана не стала мешать Громову, игнорировавшему птиц, раздавать указания. Околоточному он приказал оформить показания Зверева и сторожа, а потом заверить их. Сторожу велел указать дорогу судебному следователю и товарищу прокурора, когда те подъедут, и еще что-то. Светлана же пошла в парк, магией поймав для себя дорожку, по которой сегодня гуляли Тоби и господин Зверев. Взять след она умела. Тащивший в руках фотографический аппарат Петров нервно пошел за ней, признаваясь, что тоже до смерти не любит гусей.

Громов догнал их через пару минут, пристраиваясь рядом со Светланой и предлагая свою руку — идти по обычной лесной тропинке, а парк не был облагорожен, в туфлях на каблуках было неудобно. Светлана не стала отказываться от помощи и оперлась на его локоть. Рука оказалась крепкой. Видать, пристав посещает гимнастический зал или еще как-то занимается спортом. От пристава тянуло ваксой, оружейной смазкой и совсем малость бергамотом.

Хотелось молчать, наслаждаясь прогулкой и неожиданным подарком от хвостомоек — золотой осенью, но Громов не дал. Он спросил, чуть надсадным кашлем прочистив горло:

— Светлана Алексеевна, что вы думаете по поводу сегодняшней даты?

Она глянула на него. Он уже привычно хмурился.

— А что сегодня не так?

— Вы знаете, что сегодня за дата? Выбор прескверный для убийства.

Она принялась перечислять:

— Рождество Пресвятой Богородицы и победа в Куликовской битве.

Громов пытливо продолжал на неё смотреть, и Светлане пришлось сказать то, что не хотелось бы упоминать:

— И день призвания Рюрика на княжение. День российской государственности.

Ходили упорные слухи, что языческое жертвоприношение цесаревича Дмитрия и Великой княжны Елизаветы, которому помешали в Санкт-Петербурге десять лет назад кромешники, было запланировано императрицей Екатериной III аккурат к этой дате. Только по непонятной причине жертвоприношение чуть сдвинули на праздничной неделе. Кромешники попытались спасти цесаревича, и привело все это к «Катькиной истерике», когда императрица, оказавшаяся язычницей, призвала себе на помощь духов земли, воды, воздуха и огня. Тогда полыхала почти вся страна: от восточных границ до западных. На Камчатке проснулись вулканы. Путорана приподняло на десяток саженей, по аллее между Уралом и Кавказом гуляли торнадо, сам Урал вымахал ввысь не меньше, чем на версту, а где и больше. Торфяные болота горели, леса тем более, даже Черное море зашлось в пламени. А Санкт-Петербург просто смыло волной-убийцей.

Светлана глянула на Громова — тот явно ждал продолжения перечисления праздников. Она молчала. Пришлось приставу самому показывать свои познания:

— Это у нас сейчас начало сентября, всего лишь восьмое. А в мире за границами нашей страны сегодня двадцать первое сентября. Осеннее равноденствие. Бритты называют этот день Мабоном. У нас язычники говорят — Осенины. Вы понимаете, Светлана Алексеевна, к чему я веду?

Она опустила голову. Говорить очевидное не хотелось. Припекало в спину солнце. Клочки тумана прятались в ложбинках. Блестели между деревьев паутинки в капельках росы. Под ногами шуршала рыжая слежавшаяся за годы хвоя. Было хорошо. Говорить в такой благости «жертвоприношение» не хотелось. Они еще труп не видели, даже если труп по словам Зверева и лежал в жертвенной позе.

Светлана сухо спросила:

— Вызовите кромешников?

— А вы их боитесь, Светлана Алексеевна? — вопросом на вопрос ответил Громов.

Она лишь напомнила слова идущего за ними Синицы:

— Вся Россия думает, что туда им и дорога… Туда, куда они ушли вместе с Бешеной Катькой.

— Они просто исполняли свой долг, — как попугай повторился Громов, нахмурившись и замолчав.

Дойдя до поляны, на которой лежало тело девушки в явно жертвенной позе, ориентированной по сторонам света: головой на север, ногами на юг, — Светлана вздохнула: кромешников не избежать. Легкий, но еще уловимый эфир языческого жертвоприношения тонкой струйкой вился между хлопавших своими серебряными листьями-ладошками осин.

Громов глянул на Светлану:

— Жертвоприношение, да?

Она кивнула:

— Буду накладывать стазис, а вы вызывайте из столицы кромешников.

И тут приставу удалось удивить Светлану:

— А может… — Он пытливо посмотрел на неё: — Может… Не стоит? Стазис и все остальное прочее…

— Это потому, что я их боюсь?

— Это потому, что… — Громов замолчал, собираясь мыслями, и Светлана поняла причину его нежелания вызывать кромешников: это просто кое-кто хотел сам раскрыть преступление и получить новый чин, быстрее возвращаясь в столицу. — Сложно все.

Сложно. Надо же. Сложно. Десятый и девятый чины Табеля о рангах. Между ними принципиальная разница. Девятый ранг титулярного советника давал право на личное дворянство. Звучит же! Дворянин. Пусть потомственные дворяне никогда не посмотрят на тебя, как на ровню, отношение нижестоящих по Табелю резко изменится, а уж про купцов и мещан можно и не говорить. Судя по имени, у Громова мать была обедневшей дворянкой, ради достойной жизни или от отчаяния вышедшей замуж за купца: Александр — благородное имя, им кого попало не назовут, в отличие от простонародного Еремея. Тяжко будет Громову дворянином — всяк будет знать, что он низкого происхождения.

Светлана не знала, на что решиться: обман с жертвоприношением рано или поздно вскроется, и виновной в нем будет признана только она. Оправдание, конечно есть: её низкий ранг в магии и великий церковный праздник, спутавший все эфирные потоки, но виновной все равно признают её.

Громов тем временем вкрадчиво, отчего голос его совсем охрип и сел, сказал:

— Светлана Алексеевна, не стоит так переживать. Вы же знаете, что говорят о фараонах. Мы сатрапы, самодуры и так далее. Вы напишете рапорт о жертвоприношении и приложите к нему свое особое мнение: участковый пристав Громов — идиотина, самодур, женоненавистник.

Светлана еле сдержала удивление — хорошего же мнения он о ней. Она судорожно сжала пальцы и посмотрела вбок, мимо Громова, стараясь промолчать и не вспылить. Солнце, лес, хвойный легкий дух. Успокоиться бы и не наломать дров: пусть недолго, но ей еще служить рядом с Громовым. Он же продолжал, снова прочистив горло и пытаясь поймать её взгляд:

— Право слово, Светлана Алексеевна, мне не привыкать, я и хуже о себе слышал. Зато все шишки за нарушение регламента расследования языческого жертвоприношения падут только на меня. Отбрехаюсь.

Светлана резко повернулась к нему, удивленная таким простонародным словцом. Она вглядывалась в отрешенное лицо Александра Еремеевича — сейчас даже складки между бровями не было в качестве подсказки, что же он чувствует. Неужели чин «титуляшки» стоит недовольства начальства?

— Не волнуйтесь, Светлана Алексеевна. Могу даже предположить, что меня особо и не будут журить — мизогинов надо мной хватает. Посмеются, выговорят да и отпустят. Многие до сих пор верят, что женщинам не место на службе. Вам лично ничего грозить не будет. Я приложу ваш рапорт к делу, слово чести. Завтра днем отошлю депешу в Москву. Скоро тут нарисуется кромешник или жандарм, смотря как расценят важность этого дела в столице. Прошу: не накладывайте стазис. Дайте мне время тут все изучить и начать расследование.

Светлана уже собиралась сказать, что понимает его: все же дворянство просто так на дороге не валяется, но Громов снова удивил её — не о новом чине он волновался.

— Вы же понимаете, что первые сутки для поиска преступника самые важные. Идти по горячим следам или вести расследование спустя несколько дней… Пока депеша прибудет в Москву, пока дело попинают от кромешников к жандармам и обратно, пока назначат главного, пока он доберется сюда — след остынет, даже стазис не спасет. Найти убийцу будет сложнее. Дайте мне сутки на расследование, о большем не прошу. Зверь, что убил девушку, должен ответить перед законом. Вам ничего не будет грозить, просто напишите особое мнение, что я мизогин и идиотина, отказавшийся верить вашим выводам о языческом жертвоприношении.

Светлана грустно улыбнулась: Громов не до конца все продумал. Над ним, в отличие от магов управы, слишком много вышестоящих чинов: полицмейстер, судебный следователь, прокурор со своим товарищем, городской глава и губернатор, который тоже сунет нос в дело о жертвоприношении.

— А как же судебный следователь, Александр Еремеевич? И прокурор? Они могут потребовать наложение стазиса.

Он пожал плечами:

— А вы их тут наблюдаете?

За спиной Светланы раздался голос Синицы:

— Не приедут они. Пьют-с со вчера, отмечая праздник. И товарищ прокурора, и сам прокурор, и судейские, и даже глава города. Даже полицмейстер там же. Просохнут через пару дней — праздники-то долгие.

Громов скривился:

— Синица, больше уважения к начальству. Не пьют, а отдыхать и праздновать изволят. Холера…

Ему самому это все не нравилось, но без чинопочитания в России никуда. Скажешь что не то, и окажешься где-нибудь в Сибири.

Петров, фотографировавший место жертвоприношения, заметил:

— Итог один — в дело они сунутся не раньше пары дней. Тут беспокоиться, Светлана Алексеевна, не о чем.

Повисла тишина. Громов ждал решения Светланы, перестав настаивать. Этим он ей нравился. Мишель, словно не княжич, до последнего предпочитал настаивать и упрашивать. Громов же сказал, что хотел и дал время подумать.

Светлана, сняв перчатки, осторожно, чтобы не затоптать возможные улики, подошла к убитой: эфир тихонько загудел, предупреждая о границах капища. На картах Суходольска и окрестностей это капище не было отмечено. Даже намеков не было в преданиях, и этнографы его не обнаружили — пропустили, как и маги. Знать бы еще, кому тут поклонялись. Сами идолы давно были поруганы и порублены на дрова почти тысячу лет назад.

Хлопали ладошками осины, ветер шумел в высоких соснах. Солнце уперлось теплым лучиком в бок Светланы. Она достала из кармана кристальник и проверила стороны света во встроенном в артефакт компасе. Она не ошиблась: убитая девушка, довольно красивая, одетая в простое закрытое серое платье с кровавым пятном в районе сердца, лежала четко по сторонам света. Магдетектор в кристальнике колебался с определением уровня магии. Его стрелка металась между двойкой и тройкой, приближаясь к последней. В храмах уже шла литургия. Уровень магии будет только расти весь день.

Светлана принялась обходить капище по часовой стрелке, ища места силы.

Громов осторожно, боясь её отвлечь, спросил:

— Светлана Алексеевна, вы можете предположить, чье капище тут было? Возможно, это как-то связано с жертвоприношением цесаревича Екатериной III. Нынче почти десять лет с того… Не думаете, что это может быть продолжением того дела?

Продолжая медленно шагать под любопытствующим взглядом Синицы, она качнула головой:

— Даже предполагать не буду. Особенно про цесаревича. Сведений об этом капище не сохранилось. Его нет на картах губернии.

— У язычников было много капищ — в каждом городе, в каждой деревне кого-нибудь да почитали, — продолжил Громов.

Светлана обернулась на него, успев заметить, как он ткнул пальцем в её сторону. Петров, продолжавший фотографировать место преступления, зачем-то сфотографировал и её. Громов спокойно опустил руку, словно это ничего не значило, покачался с носка на носок и сказал:

— У язычников каждый лес да поле были с божествами. Везде были их идолы. Так что то, что сведений о капище не сохранилось, удивительно. Обычно народная память цепкая.

Светлана отвернулась и снова пошла вокруг капища. И как это Громов вместо «необычно» сказал «удивительно»! Возле вытянутой на запад правой руки девушки, Светлана замерла — тут сильно несло эфиром. Походив чуть в стороны, она нашла место наибольшей силы:

— Тут! Дайте вешку какую-нибудь. Тут что-то есть, точнее было. Возможно, тут стоял идол.

Синица первым, как резвый щенок, подскочил к Светлане, подавая ветку под рев Громова:

— Демьян, затопчешь следы — я тебя в городовые разжалую!

Парень виновато вжал голову в плечи и осторожно посмотрел под ноги, старательно поднимая стопы и разглядывая землю.

— Никак нет, вашбродь, напраслину возводите — ниче я не затоптал.

Светлана еле сдержала смешок, крайне неприличный так близко с телом убитой, воткнула ветку в землю и пошла дальше. Синица же вытянул от усердия голову, разглядывая убитую. На её лице не застыла мученическая гримаса. Она словно спала, только с открытыми глазами и мелкой дырой, как от кинжала или ножа, в груди.

Синица сглотнул:

— Вашбродь, а убитая-то вот прям копия нашей Светланы Лексевны.

Громов со своего места его оборвал:

— Чушь не городи, Демьян! Светлана Алексеевна рыжеволоса, когда как убитая — блондинка. — Он кашлянул в кулак и сипло сказал: — Простите, Светлана Алексеевна, что обсуждаем вашу внешность.

Она как раз замерла у головы убитой, тоже рассматривая её лицо.

Синица не успокаивался:

— Ну Александр Еремеевич, посмотрите сами: бровки в разлет точь-в-точь, глазки такие же — серенькие, и скулы выраженные, и нос такой…

Он даже изобразил пальцами перед своим лицом что-то длинное и вытянутое.

— Отставить, Синица! — рявкнул Громов.

— …породистый носик.

Светлана взяла из рук Петрова очередную ветку и воткнула её в землю, обозначая новый источник эфира:

— Браво, Синица, вы просто гений сыска: нашли мою потерянную сестру. Или кузину.

Громов, шикнув на Синицу, снова извинился:

— Простите нас великодушно, это только из излишнего рвения и необоримой глупости.

Синица снова вжал голову, как нашкодивший щенок, и чуть подался назад, посматривая себе под ноги. Громов глянул на него сурово и пригрозил:

— И чтобы больше не лез к телу в нарушении инструкций! Доложи мне порядок обследования места магического преступления, Синица.

— Значится, так… — Парень поскреб по подбородку. — Во-первы́х, надоть убедиться, что жертва того… Уже точно мертва. Во-вторых, этот…

Громов возвел очи горе:

— Горе ты луковое, Синица, а не помощник пристава! Сперва идет магическое обследование, чтобы не смешать и не сбить тонкие потоки эфира. Потом…

— …Потом, господа, — раздался чуть дребезжащий голос Карла Модестовича, медицинского эксперта Суходольской полиции, — приходит наш черед: медиков. Доброе утро, барышня Богомилова, вот уж не думал вас сегодня тут встретить, сейчас же дежурство княжича Волкова. Опять он от дела бегает.

— Увы, сегодня дежурю я, Карл Модестович. С праздником великим вас!

— И вас тоже, Светлана Алексеевна. — Доктор, невысокий, подвижный, как ртуть при своем более чем плотном телосложении, уже лысеющий и седой, улыбнулся и вспомнил о полицейских: — И вам, господа, доброе утро.

Карл Модестович снял с переносицы пенсне, протер стекла платком и аккуратно подошел ближе к трупу, внимательно рассматривая. Двое санитаров, пришедших вместе с экспертом, остались на краю поляны, пристраивая носилки на землю.

Полицейские поздоровались в ответ, причем Громов пожал руку Карлу Модестовичу. Тот принялся извиняться:

— Простите за опоздание — был в церкви на литургии, не захватил с собой кристальник.

— Ничего, Карл Модестович, — отозвался Громов, — мы сами только начали — Светлана Алексеевна проводит магическое обследование. Следователь еще не приехал даже.

Медицинский эксперт кивнул и принялся обходить место преступления по кругу, как Светлана. Только он шел противосолонь.

— Подождем, никуда не денемся. Погодка-то шепчет! Не то, что в городе — там уже Низинку всю затопило. Попадет приставу Егорову. Он опять не проследил, чтобы канавы почистили.

Громов только опустил взгляд. На приставах до сих пор столько лишней работы было навешено: от проверки билетов дам легкого поведения до уборки улиц и присмотра за дворниками. Тут поножовщину да воровство бы успевать расследовать, а приходилось следить, чтобы горожане не мусорили и вели себя культурно. Воспитание горожан тоже входило в круг обязанностей пристава.

— Тут! — подала голос Светлана. — Последнюю вешку сюда. В ногах у жертвы ничего нет.

— Алтарный камень? — уточнил Громов.

Он мог быть в ногах, а мог и под телом.

— Аккурат под телом, — сказала Светлана, отходя прочь. Её служба тут почти закончилась. Дальше будут работать Карл Модестович и Громов. Можно было ехать в управу. Хотелось есть, и Светлана убеждала себя, что барышни — существа эфемерные, и легко довольствуются кофе и окружающим эфиром, которого становилось все больше и больше. Скоро совсем забьет следы жертвоприношения. Горло нещадно драло, но осень и хорошая погода умоляли задержаться. Когда закончится сезон уборки урожая — а оставалась ещё капуста, — и в Суходольске прекратятся дожди, золотая осень уже пройдет. Слякоть из-за магической аномалии сменит обычная сентябрьская непогода.

Громов подозвал к себе Синицу, чтобы он не мешал опустившемуся возле трупа Карлу Модестовичу своими глупыми вопросами:

— Сбегай к магомобилю и притащи три лопаты. И еще… — Он посмотрел на Светлану, прислонившуюся к стволу ближайшей осины, и что-то горячо зашептал Синице. В ладонь парню перекочевал целковый из кармана Громова.

М-да, Громов явно собирался откопать алтарный камень, чтобы посмотреть, кому из идолов была принесена жертва. Еще, наверное, консультации попросит. Значит, придется терпеть голод и ждать. В груди совсем запекло, словно туда залетели осенние паучки и принялись вить там свои паутины, царапая лапками горло, и Светлана раскашлялась.

Громов, устремившийся к Карлу Модестовичу, резко сменил направление и, достав из внутреннего кармана сюртука серебряную фляжку, протянул её Светлане:

— Не побрезгуйте. Себе от кашля беру.

Александр Еремеевич даже крышечку у фляжки открутил.

— Что там? — поинтересовалась Светлана.

— Сбитень, правда, холодный уже.

Она благодарно приняла фляжку — мед сейчас, на основе которого варился сбитень, самое то. Если сбитень еще и готовился по старым рецептами, только на травах, а не на новомодных заграничных специях, цены ему не будет.

Светлана сделала первый глоток и прищурилась от удовольствия. Приятная горечь зверобоя, свежесть мяты, пряная нотка ромашки, жар от имбиря, сладость меда. Солнечный лучик прорвался через листву деревьев, заставляя улыбаться. Иногда такой малости хватает, чтобы изменить настроение.

— Спасибо!

Светлана вернула фляжку Александру Еремеевичу. Он жестом остановил её.

— Не за что. Оставьте себе. Я хочу откопать алтарный камень. Как вы, выдержите?

— Со мной все в порядке, Александр Еремеевич. Я подожду.

Он принялся расстегивать сюртук. Светлана его не поняла: она не мерзла. Громов постелил свой сюртук на ближайший упавший ствол осины.

— Присаживайтесь. В ногах правды нет.

Светлана его даже поблагодарить не успела — Карл Модестович отвлекся от трупа и позвал Громова к себе. До неё долетали отдельные фразы: что-то о трупном окоченении, холодной ночи и подробностях после вскрытия. Громов присел на корточки возле тела и вместе с Петровым принялся его осматривать. Расстегнув воротничок на убитой, Громов как-то сипло вдохнул и выдал уже привычное:

— Холера!

Петров отозвался чуть менее прилично. Карл Модестович даже поперхнулся воздухом, но промолчал, дожидаясь конца осмотра. Громов вертел тело убитой основательно. Осмотрел и руки, и спину, и долго рассматривал обувь девушки — тонкие домашние туфли. Причем при этом он снова обернулся на Светлану, точнее на её ноги. Она демонстративно отвернулась, наслаждаясь отдыхом и теплом, даже плащ скинула, оставаясь только в мундире.

Парк был странный. Тихо пела одинокая птица, и все. Ни шороха в кустах, ни звука. Ни кошек любопытных, ни собак, ни белок — этих даже в городских скверах было полным-полно. Звери словно затаились, и Светлану мучил вопрос: чего так испугался Тоби, что его пришлось нести отсюда на руках?

Осмотр тела закончился. Громов выпрямился и отошел прочь, изучая уже следы вокруг. С разрешения пристава Карл Модестович подозвал санитаров, которые, подхватив тело убитой, донесли его до носилок и пошли прочь. Медицинский эксперт попрощался со всеми и тоже ушел.

От ворот примчался довольный собой Синица, таща три лопаты, городового и кулек с вкусно пахнущими пирожками. Кулек по молчаливой команде Громова молоденький городовой тут же вручил Светлане и помчался обратно к воротам. В последний момент его окликнул Громов:

— Степка!

Городовой обернулся:

— Да, вашбродие?

— Забор осмотрели?

— Так точно! В дальнем конце кто-то снес прям три секции. Следов нету.

Громов поморщился:

— Следов нету… Ладно, потом сами посмотрим. Иди, свободен. — Он, засучив рукава белоснежной сорочки почти по локти, сняв галстук и сунув его в карман брюк, взял одну лопату у Синицы, вторую протянув Петрову. Оказывается, Громов не прочь был копать и сам, для себя выбрав алтарный камень.

Синица замер у северной метки, потянув носом и громко сообщив Светлане:

— Пирожки с требухой, вязигой и капустой!

— Копай, Демьян! — строго сказал Громов. — Позже поешь.

— А говорят, как полопаешь, так и потопаешь. В смысле, — начиная копать, пояснил Синица: — Как поешь, так и поработаешь.

— На голодный желудок копать лучше, а то заворот кишок заработаешь, Синица. — Громов копал споро, мышцы под тонкой, мало что скрывающей сорочкой так и ходили ходуном.

Синица вспомнил свое крестьянское детство и принялся быстро копать, не отставая от начальства.

— Вы только, Светлана Лексевна…

— Алексеевна! — поправил его Громов, не прекращая копать.

— …А я как сказал? — возмутился Синица, тут же шипя от удивления: — Твою же… Э…

Он склонился к земле, поднимая ржавый, грязный серп.

— Мара! — Светлана встала со своего места и пошла к Синице. — Славянская богиня смерти. Серп — её символ.

Громов выпрямился, временно втыкая лопату в землю.

— Холера… Мара, значит.

Светлана принялась пояснять:

— Это никак не связано с «Катькиной истерикой», Александр Еремеевич. Говорят, цесаревича и Великую княжну на Обводном канале приносили другим идолам. Идолам плодородия и…

Громов привычно нахмурился:

— Мара не только смерть. Она и возрождение по весне. Она и вода, то есть плодородие в том числе. Что-то тут в Суходольске творится неладное, даже если забыть о десятилетии после жертвоприношения цесаревича.

— Как скажете. — Она протянула кулек с пирожками Громову. — Угощайтесь. Дальше копать нет смысла. Кромешники прибудут и сами все сделают, а то не поверят в вашу мизогинию, если вы алтарь откопаете.

Синица потянулся было за пирожком: «Обожаю с капусткой!», — но замер под тяжелым взглядом пристава.

— Мы все же продолжим, Светлана Алексеевна, — сказал Громов, снова принимаясь копать. — А вы пока отдохните.

Светлана обвела взглядом лес:

— Я могу осмотреться? Пройдусь тут недалеко…

— Только смотрите внимательно под ноги, Светлана Алексеевна, — разрешил пристав, а Петров тихо добавил:

— Чтоб не затоптать следы, как Синица.

— А че Синица-то?! — вскинулся парень. — Я туточки ничего не затоптал еще.

— Ключевое слово тут — «еще»! — хмыкнул Петров, присаживаясь на корточки и руками осторожно отбрасывая в сторону землю, достал старый, пожелтевший, щерящийся выбитыми зубами человеческий череп. — Опачки. Что там еще в символах у Мары?

— Ворон или лебедь, — подсказала Светлана. — Так я пройдусь?

— Конечно, Светлана Алексеевна, — кивнул Громов, вытирая со лба капельки пота. — Зовите, если что-то найдете.

Оставив кулек с пирожками на стволе дерева подальше от сюртука Громова, чтобы не запачкать его масляными пятнами, и прихватив с собой пирог, Светлана медленно пошла прочь, намереваясь сделать парочку кругов вокруг капища. Огромный, в две женских ладони, пышный, пропахший маслом, на котором его жарили, пирог оказался с требухой.

За спиной раздался громкий шепот Синицы:

— Вашбродь, а зачем вам фотка Светланы Лек… Алексеевны?

Он явно не думал, что Светлана его слышит. Петров кашлянул, то ли намекая Синице помолчать, то ли просто так совпало.

Громов же пояснил, доказывая, что доверять ему не стоит — он себе на уме:

— Жертву мог принести только маг. Магов у нас не так и много. Госпожа Богомилова одна из них.

Петров добавил:

— Я снимал туфли барышни Богомиловой и её следы, Демьян. Смекаешь?

Синица не смекнул:

— А причем тут её туфли?

— Ты в чем поехал на вызов?

Синица прошипел:

— В сапогах, конечно. Дурак ты, Владимир.

Громов вмешался в перепалку:

— Мы все в сапогах. А Богомилова в туфлях. Тут одно из двух: она знала, где было жертвоприношение, и знала, что сапоги ей не понадобятся, или у неё трудности с ботинками.

Светлана сдержала ругательства и быстрее пошла прочь. Вот же, скорый на выводы болван! Иногда лучше не знать, что о тебе думают другие.

Тихо цвиркала какая-то птичка, шумели сосны, ловя ветер своими лапами, обида на Громова уходила прочь. Пирожок долго не заканчивался, оказавшись вкусными и каким-то непобедимым. Светлана сделала глоток сбитня и поняла, что фляжку так и не вернула Громову. Возможно, он в чем-то прав, подозревая Светлану. Магов в Суходольске мало, и все друг друга знали. Представить, что это кто-то знакомый убил девушку, было больно и страшно. Теперь на каждого мага смотреть, заглядывая в глаза, и гадать: он убил или нет? Даже Мишеля со счетов не скинешь — добраться до города из поместья Волковых легко.

Шуршали сосновые иголки, лежавшие сплошным ковром. Их тут никто не потревожил или убийца затер свои следы с помощью магии. Никто не идеален, и где-то убийца или жрец все же должен ошибиться. Следы просто обязаны найтись, ведь что-то Тоби обнаружил. Или почуял. Пахло прелью и пряно грибами. «Сейчас бы корзинку», — отвлеченно подумала Светлана… Когда-то она любила собирать грибы — страсть к этому привил отец.

Солнце поднималось все выше и выше; Светлана даже ворот мундира расстегнула — стало жарко, как летом. Сплошной рыжий ковер из хвоинок то и дело прятался под высокими папоротниками, и искать следы стало тяжелее. В воздухе плыла приторная, вязкая благость. Светлана уже подумывала тайком воспользоваться ею, задавая поиск, но еще осторожничала — у Громова должен быть служебный кристальник. Магдетектор в нем еще может засечь странную вспышку эфира, и тогда туфли Громов ей точно не простит!

На глаза попалась раздавленная кем-то грибная шляпка, и Светлана стала внимательнее разглядывать округу. Это мог быть, конечно, хозяин Тоби, господин Зверев, а может и нет. За тоненьким стволом березы во влажной почве явственно отпечатался след того, кто напугал Тоби. Того, кого называть в лесу не стоит ни за что.

Светлана оглянулась и, сунув в рот два пальца, по-мальчишечьи звонко свистнула. Раздался топот, шорох, как будто кто-то ломанулся через кусты, и моментально рядом с ней нарисовался мокрый от пота, с прилипшей к спине сорочкой запыхавшийся Громов, который первым делом цепко осмотрел Светлану, убедился, что она жива и здорова, и только после этого спросил:

— Светлана Алексеевна, что случилось?

Она присела на корточки, пальцем указывая на глубоко отпечатавшийся в хвоинках след.

— Смотрите. Это тот, кто напугал Тоби.

Громов послушно сел рядом, стараясь не задевать опустившуюся колоколом на землю юбку Светланы:

— Это мед…

Светлана резко ладонью закрыла рот Громову, забывая, что давно сняла перчатки. Губы у него были жесткие, сухие, а щетина больно кололась. Громов послушно замолчал, даже боясь дышать, и Светлана убрала руку прочь.

— Я понять не могу все утро сегодня: вы храбрец или безумец, Александр Еремеевич? Кто же в лесу упоминает настоящее имя бера? Беду накликаете.

— Простите, Светлана Алексеевна, постараюсь запомнить. Так это следы бера или берендея?

Она пожала плечами, снова рассматривая след — огромный, в три её ладони.

— Не могу сказать. Может, и след оворотца, сейчас не могу сказать точно.

— Благость все эфирные потоки сбила?

Светлана посмотрела на Громова — он же не маг, откуда ему такое известно?

— Да, вы правы.

Он встал и громко позвал, так, что эхо заметалось среди высоких сосен:

— Петров, сюда!

Громов предупредительно подал руку Светлане, помогая встать. На его ладони внезапно обнаружились застарелые мозоли.

— Светлана Алексеевна, я настоятельно вас прошу вернуться на поляну к Синице — там относительно безопасно.

Она не сдержала смешка: если тут гулял бер, то безопасного места нигде не было. Хотя… Она посмотрела на кобуру на поясном ремне Громова.

— Сейчас самое безопасное место рядом с вами. У вас хотя бы пистолет есть.

— Светлана Алексеевна, вы правы: я провожу вас до магомобиля — будете ждать там, пока мы разберемся с бером и откопаем алтарь.

Когда запыхавшийся помощник с фотоаппаратом в руках замер возле них, Громов распорядился:

— Зафиксируй следы бера. Я же дальше пойду искать следы.

Синица, прискакавший следом, в своем щенячьем энтузиазме присвистнул:

— Теперича хотя бы ясно, чего Тоби так струхнул! Бер! Это же надо.

— Или берендей, — тихо сказал Петров.

.....

Тридцать три богатыря в чешуе…* — А. С. Пушкин «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди».

Глава третья, в которой находят кота, который вовсе не кот

Светлана обеспокоенно переводила взгляд с одного хвостомойки на другого. Петров был сосредоточен и делал снимок за снимком, словно близость бера его не волновала ни капли. Синица напоминал лайку, готовую по первой же команде Громова нестись в погоне. Сам Громов… Он был арктически спокоен, только и залегла небольшая морщинка между бровей. Он деловито достал пистолет из поясной кобуры и поменял магазин. Видимо, заменил обычные пули на серебряные. Громов все же безумец, а не храбрец. С пистолетом идти на бера или берендея… Это форменное самоубийство. Светлана поняла: сейчас самое главное — промолчать, что она умеет брать след. Глядишь, Громов целее будет — побродит по парку да сдастся: он совсем не охотник по его повадкам — следы читать не умеет. Или он все равно пойдет и напорется аккурат на бера.

Громов, засунув пистолет обратно в кобуру, спросил у Петрова:

— Владимир Захарович, не помните, сколько в Суходольске зарегистрированных берендеев на конец августа?

Петров лишь отрицательно качнул головой, принимаясь раздвигать редко растущую тут траву в поисках новых следов. Синица погрустнел и предпочел чуть податься назад, подальше от светлого лика начальства. Светлана уже поняла, что знаний у парня маловато, его явно взяли на службу за энтузиазм. Она тихо подсказала:

— На вчерашний день ни одного. Берендеи с северов по зиме с обозами приходят.

Как и маги, берендеи, сплошь являвшиеся колдунами, обязательно отмечались в магуправе. Там была огромная картотека на всех склонных к использованию эфира.

Громов понятливо кивнул:

— Благодарю… Синица…

Парень вытянулся во фрунт, ожидая распоряжений. Впрочем, он не сдержался и сам предложил, опережая Громова:

— Можно в Сосновском охотничков поднять — с собой на бера взять.

Петров обернулся, отвлекаясь от поисков, бросил на Синицу осуждающий взгляд, но промолчал. Громов качнул головой, явно недовольный своим молодым помощником:

— Синица, никаких гражданских. Ты готов головой за них отвечать, если на нас выйдет берендей? Убивать берендеев без суда и следствия вообще-то запрещено. Ты под суд охотников подведешь. И вообще… У тебя будет другое задание.

Синица скис, поправляя поясной ремень, на котором болталась «селедка» — полицейская шашка не самого лучшего качества. В основном полицейские ею пользовались как дубинкой.

— Александр Еремеевич, одного я вас не пущу, — пробормотал он.

— И что ты намерен делать с бером? Приемы джиу-джитсу на нем отрабатывать? Не глупи, Синица. Даже Светлана Алексеевна, уж на что маг, понимает, что переть на бера нельзя.

Громов неожиданно надсадно раскашлялся — Светлана тут же вернула ему фляжку.

— Возьмите.

Он благодарно кивнул, сделал глоток и протянул фляжку обратно. Деть её ему было некуда. Сюртук остался на поляне.

— Синица, я вас сейчас провожу до ворот, и там ты возьмешь Степана и встретишься с другими городовыми Сосновского. Нам нужны сведения о всех подозрительных личностях, появлявшихся в Сосновском последнее время, ста́тью напоминающих берендеев.

Светлана вздохнула: все берендеи, как на подбор, были высокие, кряжистые, о ком говорят — косая сажень в плечах. У всех были колдовские метки, правда, редко когда на заметном месте. Тот же Мишель точь-в-точь берендей: высокий, статный, с широченными плечами и неуемной силищей в руках.

Громов продолжал:

— Потом поедешь в адресный стол и там возьмешь сведения о вновь прибывших в город, видом своим напоминающим берендеев. Потом сделаешь запрос становому приставу — пусть его урядники с ближайших участков, прилегающих к Суходольску, тоже сообщат о берендеях и подозрительных личностях. В деревнях не столь строгий учет приезжающих, зато чужаков сразу видно.

Синица, выслушивая пункт за пунктом из своих поручений, становился все мрачнее.

— Но вашбродь, мы же даже не знаем, бер тут бродил или берендей… А вы уже столько поназадовали.

— Это я еще тебя, Демьян, к жандармам не отправил. Хорошо бы еще на вокзале поспрашивать про берендеев.

— Вашбродь, мы вроде как от лазоревых того-самого… таримся. — Синица поправился под тяжелым взглядом Громова: — Прячемся.

— Потому и не посылаю тебя пока в Губернское Охранное отделение. Завтра сам туда наведаюсь.

Синица облегченно вздохнул: одним заданием меньше. Местную охранку мало кто любил. Рогозин, начальник Губернской охранки, в дознаниях действовал по принципу: был бы человек, а преступление ему всегда найдется. Он лютовал, как и его подчиненные, так что Светлана, по долгу службы иногда сталкивающаяся с жандармами, прекрасно понимала и Синицу, и Громова, решившего дело о жертвоприношении отправлять сразу в Москву.

— Алекса-а-андр Еремеевич, — протяжно выдавил из себя несчастный парень, — ну имейте совесть, я буду ужом вертеться, ища берендея, а тут бер окажется.

Громов, проявляя удивительное самообладание и до сих пор не вспылив из-за явно бунтующего помощника, твердо сказал:

— А ты, Синица, как настоящий сыщик, действуй на упреждение. Пока я тут буду искать следы, ты уже все сведения соберешь. И еще, ты упустил из виду один немаловажный факт: мед… — Под тяжелым взглядом Светланы Громов тут же поправился: — Виноват, Светлана Алексеевна, постараюсь лучше следить за языком. Факт в том, Синица, что беры не брезгуют падалью, а у нас тут полночи труп валялся, и никто на труп не покусился. Пусть сейчас осень, и беры не страдают от голода, но подозрительно это, что так близко от трупа бер ходил, да не тронул его. Так что сведения о берендеях и подобных им, Синица, кровь из носа добудь!

— А Петров чем займется? — вздохнул придавленный бумажной рутиной Синица.

— А Владимир Захарович возьмет в оборот околоточного, вооруженного пистолетом, и тоже соберет все сведения о подозрительных личностях, заодно проверит снесенный забор на предмет следов и их же зафиксирует, пока я в парке буду искать следы. Если все будет хорошо, то именно у забора мы с ним и столкнемся.

Безумство Громова Светлане не нравилось — не ходят на медведя с пистолетом. Она решила вмешаться:

— Вы, действительно, собираетесь идти за бером?

Он в первый момент посмотрел ей в глаза, а потом воспитанно чуть отвел взгляд в сторону.

— Светлана Алексеевна, я отвечаю за безопасность живущих на моем участке людей. Если это берендей — я с ним справлюсь, а если бер — я обязан отследить его и сообщить егерям: пусть они его ловят. Представляете, что будет, если бер выйдет в Сосновский? У меня выбора нет. Надо идти по следам бера.

Не безумец — храбрец. Светлана присела обратно у медвежьего отпечатка. Взять след она могла и со своим четвертым рангом, а вот сделать его видимым для хвостомоек — это задачка посложнее. Она положила ладонь прямо на след и принялась напитывать его окружающей храмовой благостью. Своих сил ей не хватит.

Громов заинтересованно подался к ней:

— Светлана Алексеевна, вы уверены в собственных силах? Или вы берете заемные? Сейчас великий праздник, эфира вокруг должно быть много.

Она лишь кивнула, не отвлекаясь на слова. Громов не удержался от нотаций:

— В любом случае будьте аккуратны — магия ошибок не прощает.

Светлана снизу вверх посмотрела на него: и откуда он такой умный взялся? Странный он: очевидное не знает, зато что-то связанное с магией — запросто.

— Я хотя бы попробую — вдруг получится. На магических курсах нам объясняли основы заимствований.

Она закрыла глаза, чтобы Громов понял, как ей тяжело. Он тихонько ругнулся себе под нос, прокашлялся и замолчал, больше не отвлекая.

Благости вокруг было много. Она с головой захлестывала Светлану, отдавая елеем и кисловатым вкусом просфоры на языке. Главное: подчинить себе чуждый эфир и заставить его помочь. Перегруженные каналы в теле Светланы, рассчитанные на слабый ток эфира, горели огнем, сопротивляясь благости. Надо отрешиться от боли — эфир ошибок не прощает. Она прислушивалась, как пела одинокая птица, как что-то шептала береза — какую-то тихую сказку, как тяжело дышал затаившийся далеко леший, боясь показаться, как с шорохом падали на землю все новые и новые хвоинки немногочисленных лиственниц. Дышать. Не отвлекаться на огонь в каналах. Это пройдет.

Громов стоял спокойно, даже кристальник свой не достал, чтобы проконтролировать Светлану и её превышение ранга. Доверяет или готов на все ради достижения цели? Раз он её не проверял, то… Она подчерпнула еще благости. По рукам и ногам как наждачная бумага прошлась, разрывая каналы. Светлана поставила визуализацию следа с задержкой, а сама, снова и снова зачерпывая все так и сопротивляющийся эфир, начала поиск бера ли, берендея ли — в звериной форме все едино: они опасны. Потихоньку, осторожничая, чтобы носом от усилия не пошла кровь, она мысленно прочесывала парк до самой его ограды. Бера не было, как и берендея. Медвежьи следы заканчивались за оградой, словно их хозяин улетел по воздуху или… Светлана вздрогнула: уехал на магомобиле. Этот вариант исчезновения следов был более реальным, чем летающий бер.

Уже заканчивая поиск и втягивая в себя длинные жгуты эфира, которые словно щупальца спрута окутали парк, Светлана замерла. В голове вкрадчиво, но от этого не менее больно возникла чужая мысль: «Помоги!»

Кажется, её повело в сторону, потому что следующее, что она почувствовала — горячие пальцы на её плечах и чужое дыхание, щекотно выдавливающее в ухо: «Холера!»

Громов откашлялся и мягко выговорил:

— Светлана Алексеевна, не стоит метить в первые святые — я же просил быть осторожнее.

— Это не тот случай… — заплетающимся от боли языком еле произнесла Светлана. Сейчас бы бежать на призыв о помощи, но мышцы стали, как желе. Они тряслись и дергались сами по себе. Без поддержки Громова Светлана бы упала на землю. Накатила ненужная слабость. Пристав был прав: магия ошибок не прощает. Особенно когда лезешь не в свой ранг заклинаний.

— Тот, тот. Борьба с язычниками, а именно этим мы сейчас и занимаемся, к канонизации и ведет в случае смерти. Светлана… — Он запнулся, вставая сам и поднимая её: — …Алексеевна, не стоит это того.

В его объятьях было приятно, даже несмотря на мокрую от усилий мужскую сорочку. Аромат бергамота усилился, скрывая настоящий запах мужчины. Руки Громова благовоспитанно лежали на талии Светланы, не собираясь никуда смещаться. Застеснявшийся Синица отвернулся в сторону и неожиданно заалел кончиками ушей. Петров отрешенно наблюдал, как вспыхивает дорожка из разбросанных то тут, то там медвежьих следов. Парочка незамеченных вспыхнула даже возле капища.

— Берендей, — констатировал Петров. — Бер бы не устоял и поел мертвечины.

В голове еще стихали огненные отголоски крика о помощи. Светлана выдохнула в грудь Александру Еремеевичу:

— Отпустите, прошу. Я уже в порядке.

Он чуть отстранился и заглянул в глаза:

— Вы уверены?

Она лишь кивнула, судорожно пытаясь понять, как прийти на помощь звавшему её. Признаваться в поиске нельзя.

Громов окончательно отпустил её, шагнув назад:

— Светлана Алексеевна, пойдемте — я провожу вас до магомобиля.

Она заставила себя притворно вздрогнуть.

— Слышите? — Ничего более умного ей в голову не пришло.

— Что? — напряглись все хвостомойки, хватаясь за свои «селедки». Громов даже пистолет рванул из кобуры. Мужчины старательно вслушивались в лесную тишину. Сейчас, как на грех, даже птица смолкла. Только ветер и игрался лапами сосен да тонкими веточками берез, осыпая все золотыми листьями.

Светлана притворно закрутила головой:

— Вот! Опять! Слышите — кто-то кричит: «Спасите!»

Не дожидаясь возмущения мужчин, она на подгибающихся ногах побежала дальше в парк, откуда её настигла просьба о помощи. Сейчас была дорога́ каждая минута. Кто-то выжил, столкнувшись, быть может, с берендеем. Кто-то, кто его видел. Кто-то, кто сможет его опознать.

Она, снова зачерпывая благость и не давая перегруженным каналам зарубцеваться, мчалась, слыша за спиной гневное сопение. «Холера!» металась эхом между деревьев. Светлане было все равно — главное успеть. Жаль, что целительских сил у неё нет. Оставалось надеяться на крепость здоровья того, кто позвал на помощь. В ней словно проснулось второе дыхание. Ноги сами несли её, окрыленные надеждой поймать убийцу. Сейчас даже каблуки не мешали, хотя Громов, не отстававший ни на шаг, то и дело страховал её, протягивая руку и тут же отдергивая, убедившись, что Светлана не собирается падать и сворачивать шею.

Она вылетела на огромную прогалину в окружении усыпанных золотыми листьями берез. Здесь все буйно заросло папоротниками и лопухами. Часть из них была примята и поломана, словно тут прошел слон, только звавшего её видно не было. Светлана судорожно вдыхала ставший упругим и непокорным воздух, мешавший прийти в себя. Громов, бросив на неё тяжелый взгляд, уверенно прошелся по прогалине. Солнечные лучики прыгали по его волосам и фигуре — он словно купался в золоте.

Светлана сглотнула: где искать звавшего её, она не знала.

— Тут кровь! — громко сказал Громов, разглядывая поломанную вайю папоротника. — Тут явно кто-то дрался.

Светлана неуверенно пошла по высокой траве в надежде случайно наткнуться на звавшего её.

Громов громко крикнул, прикладывая ладони ко рту:

— Эге-гей! Отзовитесь! Мы пришли вам помочь!

В ответ была тишина. Только порскнула из травы перепуганная птица, громко хлопая крыльями. Леший вздохнул, но не показался.

— Помоги, дедушка, я отблагодарю потом… — прошептала Светлана, идя по поляне наугад.

Рядом вроде сам по себе колыхнулся громадный лист лопуха. Светлана пошла к нему, по-прежнему никого не видя. Лопух для верности, чтобы она не прошла мимо, еще и вцепился в её юбку своими пурпурными колючими цветками. Светлана отвела в сторону чуть пожухлый лист: на земле лежал обыкновенный кот. Серый. С черными полосками на мордочке, сходящимися буквой V над глазами. «Победитель» — из-за знака на лбу так их называла матушка. Глаза его были закрыты. Язык вывалился из пасти. Грудь еле вздымалась в судорожном, редком дыхании — от шеи и до хвоста по спине шли отметины от когтей бера. До мышц. До белых костей. До внутренностей.

Светлана рухнула на колени. Почему она слышала человеческий крик о помощи, она потом подумает. Громов же легко поймает её на лжи — приличные коты не разговаривают. Сейчас главное помочь, а не придумывать отговорки для пристава. Она не позволит берендею забрать жизнь этого кота. И почему она не умеет лечить?!

Так. Что там было на курсах первой помощи? Для начала остановить кровь. Даже перевязать раны нечем. Нижние юбки она не носила, галстука не хватит для перевязки таких ран, стащить с себя блузку — Громов не поймет.

Так. Не паниковать! Она принялась все же расстегивать мундир — плевать на Громова. Чай не мальчик, неодетых женщин явно видел. Этот баюн ей нужен. Он не умрет. У него еще в запасе куча жизней. Главное, не проболтаться Громову о том, что это баюн. Она еще помнила его слова в магомобиле о встрече с баюнами и учеными котами.

«Соберись! — рявкнула на саму себя Светлана, — прекрати дурить! Выход всегда есть.»

Она оглянулась на Громова. Он, странно поглядывая то на кота, то на Светлану, принялся расстегивать свою сорочку. Пока он стягивал её с себя во внезапном приступе оголения, Светлана сделала единственное, что помнила: она проткнула подушечку пальца о довольно острый шпенек обувной пряжки на туфельке и тут же провела пальцем по языку кота. Челюсти хищно захлопнулись, чуть не раздробляя костяшки указательного пальца. Шершавый язык тут же принялся слизывать кровь. Кот даже глаз смог приоткрыть, и снова в голове взорвалось: «Берен…» — кот недоговорил, сил не хватило. Челюсти разжались, отпуская палец.

Громов присел рядом на корточки. Его глаза пытливо смотрели на Светлану.

— Он вас укусил?

Он своим галстуком принялся тампонировать самые страшные раны.

Светлана заставила себя непринужденно улыбнуться:

— Сама виновата. Хотела проверить нос, говорят, он должен быть холодным, а кот взял и укусил. Ерунда, Александр Еремеевич.

— В городе есть целители-ветеринары? — плотно закутывая кота в свою сорочку, словно пеленал младенца, уточнил Громов. Ухо кота дернулось — он пришел в себя и прислушивался.

Светлана, старательно игнорируя голые плечи пристава в многочисленных шрамах, подалась к нему.

— Вы поможете доставить кота в город? Я знаю хорошую целительницу. У неё свое дело «Усы, лапы и хвост» — к ней сам губернатор носит болонок жены.

Громов, сняв с кота ошейник и сунув его себе в карман брюк, кивнул:

— Петров отвезет вас.

Она положила ладонь ему на руку:

— Я не забуду этого. Я бесконечно благодарна вам. — Сейчас его частичная нагота не смущала Светлану. Хотя жаль, что нательные майки совсем недавно перестали быть обязательными к ношению под рубашками.

Громов упорно смотрел ей в глаза, словно искал там что-то. Светлана робко улыбнулась и взяла кота на руки:

— Этот кот выжил в схватке с бером — он заслужил, чтобы его попытались спасти.

— Кошка. — Громов встал, протягивая руку Светлане. — И берендей.

— Что? — она выпрямилась, старательно игнорируя грудь и живот пристава в завитках черных волосков, уходящих под форменный ремень брюк. Волоски?! Громов не был первым, кого она видела без одежды, но точно первым, кто так не следил за собой. Хотя живот у него был поджарый, ни капли жира, да и грудные мышцы хорошо развиты, как у атлета.

— Это кошка, Светлана Алексеевна, уж поверьте. И вы правы — она заслужила шанс на жизнь.

И прежде, чем Светлана спросила: какие резоны у Громова спасать кошку, он развернулся к ней спиной, положив руку на кобуру и старательно оглядываясь. Вся спина у него была в длинных, беспорядочных шрамах. Точно. Разжалованный. И сосланный в их глухомань.

— Светлана Алексеевна, пойдемте. Тут где-то берендей сумасшедший ходит.

Она кивнула и пошла за ним. Громов же не знает то, что обнаружила она. И не сказать, что берендей уже ушел — признаваться в превышении ранга она не будет. Уже необычно то, что он не стал уточнять о якобы услышанном крике: «Спасите!». Ничего, барышни — существа нервенные, им чего только не слышится в шорохах листвы и кошачьих стонах. Только почему-то казалось, что Громов в это не поверит.

Пристав молчал почти всю дорогу, и это тревожило: он не спрашивал, хотя и должен был, что же на самом деле слышала Светлана. На него это не походило. Она сама не выдержала — начала осторожную беседу, сперва на безопасную тему:

— Александр Еремеевич…

— Аюшки? — он вздрогнул и обернулся на Светлану, словно она его отвлекла от каких-то важных размышлений. Его брови совсем сошлись на переносице. — Вы устали? Я слишком спешу?

— Нет, Александр Еремеевич, я лишь хотела вновь вас попросить: не откапывали бы вы алтарную плиту. Не будите Лихо. Не поверят кромешники в вашу версию с мизогинией.

Громов, кивнув не удивленным его видом помощникам, чтобы они присоединились к ним со Светланой, криво улыбнулся:

— Зато поверят в попытку выслужиться. Не берите в голову, Светлана Алексеевна, вас их неудовольствие не коснется.

Ей так и хотелось сказать: «Да разве дело в этом!» — только она воспитанно промолчала. Момент для разговора был упущен. Громов отвлекся на Петрова, быстро отдавая ему новые распоряжения.

Потом… Потом все было как в беспамятстве. Светлана не упала в обморок, но из-за слабости и накатывающей боли все было как в тумане. Прощание с оставшимся в Сосновском Громовым. Возвращение в город. Вечный нудный дождь. Реки мутной воды, несущиеся по дорогам — кое-где колеса магомобиля полностью уходили под воду. Пустые улицы. Боль в пытающихся зарубцеваться эфирных каналах. Разрастающийся огонь в правой руке — челюсти у баюши были дай Бог каждому, и, пока Петров не видел, кровь она высасывала в попытке выжить крайне болезненно. Указательный палец у Светланы распух и посинел, так что потом придется раскошелиться на уже человеческую целительницу для самой себя.

Кажется, Светлана, выходя из магомобиля, забыла попрощаться с Петровым, хотя точно поблагодарила его. Озноб в теле нарастал толчками, то отпуская, то набрасываясь по новой, так что пальцы дрожали. Но все это было неважно — баюше было в разы хуже.

Светлане повезло: сама хозяйка ветеринарной больнички госпожа Юлия Романовна Ерш оказалась на месте. Она сразу же принялась поддерживать баюшу целительской магией, выравнивая её жизненные показатели, пока её помощница ножницами кромсала сорочку Громова, высвобождая кошку.

Юлия Романовна сурово сказала, рассматривая раны и что-то пальцами проверяя в глубине:

— Нужна операция. Гарантий, что кошка её перенесет, никаких. Выхаживание будет долгим и тяжелым. Сразу говорю, что проще усыпить.

Светлана твердо сказала:

— Сколько будет стоить лечение?

Усыплять баюшу она ни за что не будет.

— Полуимпериал точно. Возможно, окончательная сумма достигнет империала. Кошка непородистая, подумайте еще раз — сумма на лечение уйдет большая. Потребуется много редких зелий.

Светлана безропотно достала кошелек и пятирублевку из него.

— Я с большими суммами не хожу. — На самом деле синенькая в кошельке была её единственной ассигнацией на данный момент. Светлана собиралась на неё купить новые ботинки. Хотя это всего половина стоимости ботинок. Один ботинок, который все равно так не продадут, и жизнь баюши? Выбора-то нет. Через три недели выплатят жалованье, тогда и купит обувь. — Вы даете рассрочку? Для начала пяти рублей хватит?

Ерш кивнула:

— Хватит. — Она подхватила кошку и пошла прочь из приемного холла, отдавая распоряжения своей помощнице: — Ирочка, данные запиши, особливо нумер телефонный для быстрой связи — мало ли что с кошкой случится. И оплату прими. Я пошла мыться. Ну-с… С Богом.

Оформив все бумаги, оставив номер служебного кристальника и отдав синенькую, Светлана отрешенно пошла прочь. Ей еще на службу надо вернуться. Она зябко передернула плечами, рассматривая в окно больнички продолжавшийся дождь. Плащ она оставила в парке на поляне, зонт был при Громове, денег на извозчика не было. Придется тащиться в управу под дождем.

Удивительное дело — Петров её так и ждал в магомобиле. Увидев на крыльце Светлану, он выскочил из салона и открыл перед ней дверцу:

— В управу?

— В управу, — улыбнулась Светлана. Она всем хвостомойкам свечи за здравие поставит — только за то, что они необычайно, как говорил Громов, хорошие.

Глава четвертая, в которой ждут Дмитрия Ясного сокола, а встречают упыря обыкновенного

В управе было все так же промозгло, тихо и пусто. Неприсутственный день — праздник же. Воняло влажными деревянными полами, пылью, которую неаккуратно смахнули, просто подняв её в воздух — за Ивашкой такое водилось, — и кисло суточными щами из ближайшего трактира «Чепуха». Ерофей Степанович, письмоводитель, был страстным поклонником кулинарного таланта их повара. От самого Ерофея Степановича уже попахивало водочкой. По его словам, такой супец ничем иным запивать и нельзя. Меру он знал, и больше шкалика в обед, не употреблял. Богдан Семенович, глава управы, на такое закрывал глаза, Светлана же на дух не переносила Ерофея Степановича — это отвратительно, выпивать на службе. И вообще выпивать. Старый, седой, с огромной лысиной и пышными бакенбардами бриттского типа, вышедшими из моды в Великую войну, с всегда идеально выглядевшим мундиром и пальцами в чернильных пятнах, Ерофей Степанович ни к чему не стремился, оставшись навсегда в чине коллежского секретаря. Жил он один, жалованья ему хватало, ответственности, которая приходит с чинами, он боялся, как черт ладана. Почерк у него был перфектный. Даже у учителя каллиграфии, обучавшего Светлану, не было такого почерка. Пишущих машинок Ерофей Степанович не признавал, и всю документацию вел от руки, с чем Богдан Семенович давно смирился. Зато заклинание копирования, единственное, что освоил со своим пятым, низшим рангом Ерофей Степанович, у него получалось легко и словно играючи. Светлана на ходу поздоровалась с письмоводителем, заметив, как тот судорожно стащил с плеч плед, укутавшись в который он до её прихода сидел. Она не стала выговаривать, как обычно делал Богдан Семенович. Сейчас сама с удовольствием закуталась бы в плед и прислонилась бы к печке, только топить еще было запрещено. Светлана на всякий случай уточнила, были ли сегодня просители: несчастья не выбирают день, чтобы случиться, — и дождавшись отрицательного ответа от письмоводителя, направилась на второй этаж в кабинет. Уже у лестницы её догнал дребезжащий голос Ерофея Степановича:

— Погодите-с, вспомнил. К вам заходила некая Дарья Ивановна Лапшина. Сказала, что по личному делу, и заявление писать отказалась.

Словоерс он любил трепетно и нежно — даже Богдан Семенович его не отучил от этой льстивой угодливости. Светлана обернулась на вновь кутающегося в плед поверх чиновничьего мундира старика.

— Она что-то еще говорила?

В висках разгоралась головная боль, и думать о просителях не хотелось. Сейчас бы домой, только службу не оставишь из-за Мишеля. Чтоб княжичу сейчас икалось в его Волчанске, и булка в горле комом встала. Или хотя бы шампанское попалось невкусное.

— Сказала, что зайдет еще раз.

— Спасибо, Ерофей Степанович. Я буду у себя. Если госпожа Лапшина вновь придет — направите ко мне.

Служба все же превыше всего.

— Все непременно-с!

Старик зашуршал бумагами, что-то читая. Бумаг у него на столе всегда было много.

Светлана зашла в кабинет и первым делом, скинув мокрые туфли, достала колдовку и поставила на неё кастрюльку — отчаянно хотелось согреться. Эфирные каналы, насильно расширенные недоступным уровнем заклинаний, продолжали ныть, то и дело прошивая болью, как от электрического удара. Мышцы тянуло, голова была тяжелой. Сейчас даже зубы болели, а вот там точно эфирных каналов нет. Как-то разболелась Светлана совсем не вовремя. Она принялась расстегивать пуговицы промокшего мундира, чтобы подсушить его, и тут наткнулась на фляжку Громова в кармане. Надо же, так и не вернула её. Ничего, завтра вернет — Громов же явно кого-то из своих парней пришлет за бумагами. Может даже вспомнят про её забытый плащ.

Светлана подумала и вместо воды для кофе налила в кастрюльку остатки сбитня. Запахло разнотравьем, словно летом идешь по лугу, наслаждаясь теплом и безмятежностью, только пчелы деловито жужжат, а где-то беззаботно смеётся матушка, и рядом брат бежит с веревкой от бумажного змея, и все еще живы…

Закутавшись, как Ерофей Степанович в плед, и поставив кружку со сбитнем на свой рабочий стол, Светлана, заправив в пишущую машинку чистые листы, принялась печатать отчет — одной рукой, левой, потому что на правой руке синяк от указательного пальца полз уже дальше по ладони к запястью. Завтра придется идти к участковому доктору или сразу в больницу — там лечение бесплатное.

Время тянулось медленно: пока еще попадешь по нужным клавишам пишущей машинки, зато сбитень закончился быстро. Пришлось еще два раза заваривать кофе. Желудок то и дело напоминал, что пирожок был один и давно. Только расходы сегодняшнего дня не включали в себя покупку еды, сегодня Светлана должна была столоваться дома, обед и ужин входили в оплату её квартиры. Придется потерпеть.

Светлана старательно подбирала слова для отчета, пытаясь ничего не пропустить — любая мелочь может стать решающей. Например, та же глубина залегания символов Мары. Светлана кое-как левой рукой набросала немного косой план капища, чтобы ничего не забыть. Она потерла висок: в том же Рыбово, где этим летом шли раскопки, глубина культурного слоя была в три аршина! А тут, в Сосновском, всего штык лопаты. Всего штык — видать, капище было новоделом. Или его так часто посещали, что затянуть землей не успело? Стоит завтра сходить в музей — обсудить капище с местным этнографом Василием Андреевичем Загорским, заодно у него можно поинтересоваться берендеями. Светлана придвинула к себе чистый лист бумаги и с трудом надписала сверху, делая два столбика: «маги» и «берендеи». Магов она сама сможет внести в список, а вот берендеев… Пока кроме, да простит её Мишель, княжича и купца-миллионера Солодовского, никто в голову не шел. Сделав себе пометки, Светлана вернулась к отчету — ей еще надо решать, упоминать ли в нем кошку. То, что это баюн, точно стоит сохранить в тайне: и кошке будет проще, и самой Светлане тоже. За привязку баюна на собственную кровь и разжаловать могут. Баюны редки, еще меньше тех, кто их может себе подчинить. Светлане повезло — кошка умирала, и потому приняла кровь. Об этом точно никто знать не должен. Даже Громову такое доверять нельзя. Она вздохнула и принялась за самое трудное. Свое особое мнение о Громове Светлана еле напечатала — не привыкла наводить на людей напраслину.

Госпожа Лапшина пришла ближе к шести, когда Светлана на второй раз перечитала отчет и осталась им довольна — теперь его можно отдавать Ерофею Степановичу для снятия копий для Уземонского участка и оставить на подпись Богдану Семеновичу.

Лапшина, одетая прилично в темно-сливовое закрытое платье в пол и вместо шляпки носившая на голове расписной платок, выдала свое происхождение сразу же с порога — занесла для креста пальцы, глазами ища красный угол. Естественно, икон она не нашла, но все равно перекрестилась, глядя в окно на далекий храмовый шпиль. Светлана поняла, что госпожа Лапшина из купцов или разночинцев. Для мещанки она слишком дорого одета — ткань на простом, без излишней отделки платье, была совсем непростой. Лет Дарье Ивановне было где-то ближе к тридцати, обручального кольца на пальце не было. С мужчинами в Российской империи было трудновато после Великой войны. За Дарьей Ивановной следом, с небольшой плетеной корзиной в руках зашла служанка, встав у двери и потупив взгляд.

Лапшина же уверенным, по-мужски широким шагом дошла до стола Светланы.

— Прощения просим, ваше высокоблагородие, — сказала Лапшина, привычно польстив с чином. — Я Дарья Ивановна Лапшина, из купечества, я по личному делу, ваше высоко…

— Ваше благородие, — поправила её Светлана. Она жестом указала на стул перед своим столом: — Прошу, присаживайтесь.

Лапшина спокойно села, правда, тут же смазала о себе представление, нервно поправив платок на груди.

— Ваше благородие, — снова начала она. — Дело у меня очень личное, я бы хотела, чтобы о нем не было известно… Дело сложное, я даже не знаю, как начать. Дело-то семейное и в то же время государственной важности.

— Я вас внимательно слушаю, — благожелательно сказала Светлана. — Только предупреждаю сразу: я не могу обещать вам, что дело останется только между нами.

Лапшина стрельнула глазами на служанку, и перед Светланой тут же нарисовалась на столе корзина, полная снеди.

— Не побрезгуйте, все свежее, с огорода. Все свое…

Особенно игриво выглядывающий из-под яблок конверт, явно с деньгами — свежий. С огорода. Одуряюще запахло жареной курицей, тоже «с огорода». Желудок свело судорогой, к горлу Светланы подкатила тошнота — и от собственного болезненного состояния, и от болезненного состояния всей страны.

— Дарья Ивановна, дача взятки должностному лицу…

Лапшина тут же махнула рукой:

— Да какая же это взятка, так угощеньице в честь великого праздника. Принято у нас так. С утреца уже и городового поздравили, и приставу занесли. Как в такой праздник и не поздравить.

— И все же, Дарья Ивановна, я не городовой и не пристав — уберите корзину, и тогда поговорим.

Лапшина обиженно дернула головой служанке, та живо схватила корзину и тут же исчезла из кабинета, чтобы не напоминать об оплошности.

Светлана разжала пальцы — оказывается, от злости на вечные попытки подкупа, они сами сложились в кулаки.

— Вот теперь, Дарья Ивановна, давайте поговорим. О личном. О том, что случилось в вашей семье. Если это общественно-опасное деяние, я буду вынуждена возбудить дело.

— Да нет, — как-то натужно беззаботно махнула рукой Лапшина. — Ничего опасного, право слово. Дело в помолвке… В желательной помолвке, которую я бы хотела оставить в секрете, но…

— Но вы не уверены, что помолвка действительно желательна, так?

— Так да не так, — специально долго, чтобы показать глубину своих сомнений, вздохнула Лапшина и замолчала.

Светлана тоже молчала — ждала, когда Дарья Ивановна соберется силами или смелостью. В кабинете повисла тяжелая, давящая тишина. С трудом выдавливая из себя слова, Лапшина все же начала:

— У меня есть младшая сестра Верочка. Мы с ней сироты, уже давно. Живем мы на Лесной пять… Верочка под моим присмотром всю жизнь почти и росла. Ей восемнадцать годков по весне исполнилось. Начала было искать ей женихов тут, а ей никто не мил. Предложила в столицу поехать — там выбор всяко лучше. Она отказалась. А тут пристав новый приехал — молодец молодцом, чем не жених! Верочка у меня красавица писаная, приданое за ней хорошее. Любой мужик будет рад. И род у нас знатный — не дворяне, конечно, но род наш стародавний, четыреста лет предков за Верочкой.

Светлане даже жаль стало Громова. Лапшина так уверенно расписывала прелести Верочки, что было ясно: оттащат его в храм, поведи Верочка хоть глазом в его сторону.

— Только вот моя Верочка все против, все отнекивается. Тихая стала, бледная — первые признаки любви!

«А еще тошнота по утрам — точно к любви, причем плодотворной!» — таких рассказов Светлана слышала много. Она знала, чем такое закончится: начнет Лапшина просить силком тащить в храм женишка. Запрещено, да и чисто по-человечески противно.

Лапшина снова поправила платок — она нервничала и пыталась это скрыть.

— Я стала следить за Верочкой. Днем она всегда под присмотром — я служанок даже поменяла, чтобы свои были, не купленные.

Веры в Верочку у Лапшиной не было.

— Только кротка и чиста она, как ангел. Ни с кем не встречалась ни утром, ни днем, ни вечером.

— А ночью? — в лоб спросила Светлана.

— Ваше благородие, вот ночью-то… Ночью-то я и заловила её за разговором милым. Под дверьми её спаленки стояла и услышала… — Лапшина замолчала, собираясь с мыслями.

Светлана поморщилась: упырь, инкуб залетный из Европы или упомянутый Синицей змей огненный? Впрочем, не змей — тот по вдовицам в основном, его девицы не интересуют. Упырь скорее. Эти любят через форточки пробираться. Не дай Бог, залетный из Европ вампир — очередного международного скандала, как было три года назад, не хотелось.

— Прилетает к Верочке, к моему ангелу, другой ангел, — уверенно сказала Лапшина. — Дмитрий Ясный сокол.

Светлана, решавшая, как аккуратнее сообщить об упыре, замерла:

— Что, простите?

Такого поворота она не ожидала. Лапшина подалась вперед:

— Дмитрий Ясный сокол прилетает к Верочке через форточку. Я видела в замочную скважину: светловолосый, глаза яркие, как смарагды, красивый, как ангел.

— Вы имеете в виду цесаревича Дмитрия Рюриковича? — Светлана напомнила очевидный факт: — Он же погиб в «Катькину истерику». Десять лет назад. Вместе со всем императорским семейством.

Впрочем, не со всем семейством — слухи ходили разные. Говорили, что старшие дочери уцелели, только попрятались от кромешников, боясь обвинений в язычестве, как обвинили их мать.

— А то вы кромешников да князей не знаете. Не выгодно никому, чтобы цесаревич выжил, а убить мальчонку рука не поднялась. Уже сколько лет говорят, что жив цесаревич, только сидит в тюрьме или заколдован. Я и поняла, что прилетает к Верочке именно он — сюда царская семья часто приезжала. Любили рыбачить тут. Эти места любили. А сейчас аккурат десять лет прошло с гибели царской семьи. Дмитрий Ясный сокол и вырвался из тюрьмы, ищет того, кто расколдует его. Восемнадцать ему исполнилось, как и Верочке. Самое время трон возвращать. Вот он и к Верочке прилетел. Помогите, Светлана Алексеевна. Век вас не забуду, молиться за вас буду. Помогите Верочке и Дмитрию Ясному соколу. Все говорят — грядет что-то. Домовые, банники да овинники попрятались. Нечисть добрая…

Светлана даже вздрогнула от такого странного словосочетания, но Дарью Ивановну ничего не смущало:

— …вся ушла прочь. Грядет что-то. Ведьма тут пророчила: придет семья царская. Я и боюсь, что приедут кромешники и порешат Дмитрия Ясна сокола. Помогите, прошу…

Светлана сдалась под напором Лапшиной, замороченной упырем:

— Конечно, помогу. — Проще самой разобраться с «Ясным соколом», чем развеивать сказки, в которые купчиха истово поверила. — Он часто прилетает?

— Каждую ночь.

— Тогда сегодня и решим все. — Светлана встала и пошла к сейфу, в котором хранились зелья и осиновые колья. — Только, Дарья Ивановна, мне помощь от вас понадобится.

Та все так же истово поклялась:

— Все, что угодно, ваше благородие. Все сделаю, все выполню. Ради Верочки и её счастья.

Светлана достала из сейфа и положила перед Лапшиной пакет с острыми железными лезвиями.

— Во-первых, надо в каждую дверь и в каждое окно, кроме спальни Веры Ивановны, вставить по четыре лезвия. Как в сказке про Финиста.

— Сделаю, — быстро кивнула Лапшина.

— Во-вторых, саму Веру Ивановну, чтобы не мешала разговорам с… Ясным соколом… нужно усыпить крепко-накрепко. — Разрыв связи между упырем и жертвой крайне болезненный, иногда к смерти может приводить. Дарью Лапшину бы тоже усыпить, но не согласится ведь — она из тех, кто хочет все сам контролировать. Светлана подала небольшой бутылек черного аптекарского стекла. — Выпоите на ночь Вере Ивановне двадцать капель. Спать уложите в комнате без окон — любая кладовка подойдет, главное, чтобы дверь крепкая была. Еще…

Светлана вернулась за стол и, стараясь не шипеть от проснувшейся боли в правой ладони, еле-еле написала требование предоставить городового на ночь в дом Лапшиной.

— Держите. — Светлана протянула бумагу. — Обратитесь в полицейский участок — вам выделят городового.

— Зачем? Не лучше сохранить это в секрете?

— Не удастся. — Светлане пришлось лгать: — Если это цесаревич, то после его превращения обратно в человека, надобно его представить властям, чтобы замолчать факт его возвращения не удалось. Городовой именно для этого и нужен: он подтвердит превращение Ясного сокола в человека.

Лапшина кивнула, сложила записку и сунула её в рукав платья.

— Тут же схожу в участок, попрошу пристава Громова выделить лучшего городового.

Светлана улыбнулась. Кажется, сегодня от хвостомоек никуда не убежать.

— Я приеду к вам ближе к полуночи. Не забудьте: нужно усыпить Веру Ивановну, везде вставить лезвия, кроме её спальни, саму Веру Ивановну уложить спать в безопасном месте.

— Все сделаю, не извольте сомневаться, — сказала Лапшина и, взяв с собой лезвия и бутылек, пошла прочь. Уже в дверях она неуверенно обернулась: — Это ведь точно Дмитрий Ясный сокол, да?

Светлана лишь сказала:

— Узнаем.

Оказывается, упырю не удалось до конца заморочить голову Дарье Ивановне. Лапшина задумчиво кивнула и вышла. В узкую щель закрывающейся двери просунулась девичья рука, и на пороге кабинета возникла та самая корзина со всем свежим с огорода... Дверь тут же захлопнулась, и в коридоре раздался быстрый перестук каблуков — Лапшина еще и бегать умеет. Вот не верят некоторые в искреннюю и беззаветную службу чиновников.

Аромат курицы сводил с ума. Светлана выдержала лишь полчаса, а потом сдалась: обулась, переложила конверт с деньгами из корзины в карман мундира, заняла у Ерофея Степановича целковый под небольшой процент — грош в день, выпросила у него же зонт и направилась в храм. Там точно есть те, кому продукты, принесенные Лапшиной, нужнее, тем более что сегодня положено раздавать милостыню. Сама Светлана никогда и ни за что не опустится до взятки. Только не она. Ей нельзя переступать эту грань, иначе уважать себя она перестанет.

Дождь продолжал лить. От него не спасал даже зонт — порывы ветра быстро намочили мундир. Юбка противно липла к ногам, в туфлях хлюпала вода. Тротуары превратились в ручьи. Корзина тяжело оттягивала руку, хорошо, что идти было недалеко. Площадь перед храмом была пуста, только перебежками от храма и до извозчиков, а кто побогаче до магомобилей, спешили редкие прохожие. Даже уличных торговцев едой не было видно. Только мокли на паперти нищие да калеки. Крик юродивого: «Грехи! Грехи наши тяжкие!» — протяжно разносился во все стороны.

Светлана остановилась на миг перед храмом, перекрестилась, как положено, раздала на паперти содержимое корзины и робко вошла. Каждый раз она боялась, что её оттолкнут и попытаются прогнать. Местный юродивый сегодня её не заметил и не схватил за руку, крича от боли. Сейчас он в одной мешковине на голое тело стоял на коленях и, до красна растирая веки грязными руками, плакал. Хотя быть может это были лишь капли дождя или грязная вода из лужи — он то и дело падал ниц, прямо в лужу перед ним, а потом вставал и снова кричал: «Грехи! Грехи наши тяжкие!» Страшна в России участь провидцев. Не дай Бог иметь такой магический дар.

В храме было полным-полно людей. Горели свечи, пахло елеем, людьми, промокшей одеждой и благостью, снова заломившей и так переполненные эфирные каналы Светланы. Она, быстро поклонившись как положено иконе Божьей Матери, поспешила прочь — надо было приходить утром, когда благость еще легко переносится. Не с ее рангом столько эфира впитывать.

Заскочив в кафе, Светлана купила себе кулек пирожков с капустой на ужин и на завтрак, а потом поспешила обратно в управу. Ерофей Степанович скоро пойдет домой, и зонт ему очень даже понадобится. Письмоводитель, закутанный в шинель, уже недовольно стоял на крыльце в ожидании Светланы. Подобострастный на словах, он все же выдал свое недовольство задержкой Светланы — чуть ли не силой вырвал у неё зонт и пошел прочь, неловко шлепая ботинками с галошами по лужам.

Закрыв двери управы на ключ — для внезапных посетителей был электрический звонок и живущий при управе Ивашка, Светлана устало пошла в свой кабинет на второй этаж. Она настолько промокла и озябла, что решила наплевать на магдетекторы и эфиром высушила на себе одежду и обувь. В сегодняшней эфирной буре, уже приближавшейся к пятой, не меньше, степени, её заклинаний не заметят. Теоретически. Забавно, что ранги магов шли от пятого к первому по возрастанию сил, а вот степени эфирного напряжения считались, как у метеорологов: от меньшего, первого, к большему. Самым сильным и опасным считался восьмой уровень. «Катькина истерика» десять лет назад просто сожгла магдатчики — теоретики от магии считали, что тогда императрица из рода Рюриковичей выдала запредельный десятый уровень. Светлана до сих пор этого не понимала: предали тебя кромешники — остальная страна-то при чем? Хорошо, что сейчас с самодержавием было покончено, хотя конституционная монархия, которую объявили почти десять лет назад тоже не особо хороша оказалась. Светлана кардинальных перемен не замечала. Цены росли, жалованье оставалось неизменным почти век, чиновники как брали взятки, так и брали, и что со всем этим делать, она не знала. Если только сегодняшний упырь, действительно, окажется цесаревичем Дмитрием? Хотя Россия уже проходила двух Лжедмитриев. Светлана даже не знала, что будет лучше: упырь или все же цесаревич? Впрочем, гадать глупо — полночь сама раскроет тайну любовника Веры Ивановны Лапшиной.

Светлана, поужинав и поставив будильник в кристальнике на одиннадцать часов, легла спать — все лучше, чем страдать от ноющих эфирных каналов и прыжков температуры. Ей казалось, что она только-только положила голову на подушку, как будильник резко затрезвонил, прогоняя сон. Дождь за окном не закончился, так и продолжал капать, уже еле-еле, стуча по железным оконным откосам. Идти куда-то в темень и слякоть не хотелось. Светлана быстро привела себя в порядок, поймала на улице позднего извозчика и к полуночи приехала к дому Лапшиной. Он находился у самого начала Ежиной горы в относительно благополучном квартале Уземонки — полицейский участок находился в паре минут ходьбы. Дом был двухэтажный, в пять окон по фасаду, первый этаж каменный, второй — деревянный. Кружевные наличники на окнах, из-за плотных штор пробивался яркий электрический свет. Лапшины жили хорошо. Все портил только залетный Ясный сокол.

Светлана позвонила в дверной звонок. Открыла сама немного растерянная Лапшина, проводя в дом через пустой холл — назвать это сенями язык у Светланы не повернулся. Впрочем, спрятанное в углу раскрашенное яйцо для домового Светлана заметила. Такого не поощрялось, но все знали, что проще мирно жить с домовым, уважая его, чем пытаться вывести из дома. Даже в управе Богдан Семенович самолично наливал молоко в блюдечко для домового. Лет десять назад за такое и по этапу можно было пойти.

В доме было тихо: Верочка, судя по всему, уже спала, городовой еще не пришел, слуги были на своей половине. Светлана проверила все окна и двери и осталась довольна — Дарья Ивановна сделала все на совесть. Оставалось только усыпить саму Лапшину, чтобы не попала под горячую руку во время разборок с Ясным соколом.

Часы в гостиной пробили полночь. Полицейского так и не было. Лапшина нервничала все больше и больше — глядишь, скоро руки начнет заламывать. Светлана, осмотрев небольшую, скромную спальню Веры, а потом и саму Веру, мирно спящую в заставленной старыми вещами кладовке, осторожно прикоснулась к Дарье Ивановне и усыпила её заклинанием третьего уровня, опуская на узкую кровать рядом с сестрой. Эфир с каждым разом отзывался все проще и проще, хотя Светлана понимала: расплата за эту легкость будет тяжелой.

Можно было приступать к знакомству с Ясным соколом — сейчас полицейский будет только мешать Светлане. Она достала пробирку из кармана юбки и, проколов Вере палец на левой руке, набрала в неё кровь.

В уличную дверь позвонили, а потом еще и требовательно постучали. Светлана поспешила открыть, недоумевая, кто из хвостомоек такой наглый. На пороге неожиданно оказался Громов собственной персоной. Заросший щетиной, усталый, в промокшей шинели, крайне серьезный и чем-то озабоченный. Закрыв за собой дверь и стащив с себя фуражку, он замялся у порога.

— Доброй ночи, Светлана Алексеевна.

— И вам доброй ночи, Александр Еремеевич. Вот уж не ожидала вас сегодня встретить еще раз.

Он протянул Светлане её плащ.

— Я не мог не вернуть вам ваши вещи.

— Надо же… Спасибо…

Она повесила плащ на вешалку.

Громов улыбнулся — кажется, первый раз за всё время.

— Я решил своих парней к вам не посылать — вы необычная особа. Ни Синица, ни Петров с вашим энтузиазмом не справятся.

Светлана не знала, что и сказать на такое. К счастью, пристав ответа не ждал:

— Да и с энтузиазмом Лапшиных тоже. Они мне сегодня взятку пытались всунуть. Еле отбился, Светлана Алексеевна.

Она рассмеялась — было приятно, что она не одна такая, отказывающаяся от взяток. Громов привычно нахмурился, ничего не понимая.

— Простите, — повинилась Светлана, не став, впрочем, что-то объяснять.

Пристав её, кажется, не понял — тоже в свою очередь принялся извиняться:

— И вы меня простите за опоздание. Там на улице вокруг фонаря летучая мышь летает. Размеры только большие — никогда таких тут не видел.

— Ага! Дмитрий Ясный сокол прилетел! — обрадовалась Светлана и, подхватив Громова под локоть, потащила его за собой в дом.

— Простите? — не понял пристав, не сопротивлявшийся её напору.

— Не обращайте внимания на меня. Тут на девицу Лапшину Веру Ивановну охоту упырь открыл. Сейчас мы его и изловим.

Громов резко остановился, заставляя замирать и Светлану — сдвинуть его с места она не смогла. Он достал из кармана шинели уже знакомый магазин с серебряными пулями и принялся перезаряжать свой пистолет.

— Светлана Алексеевна, тогда, пожалуй, я вернусь на улицу.

— Не смейте даже — улетит упырь, потом устанем за ним гоняться! Он же жертву может сменить.

— Но как же…

Она его перебила:

— Поверьте, сейчас он сам прилетит к нам, попадая в ловушку. От вас только и требуется прикрыть мне спину.

— Это завсегда пожалуйста, потому я и пришел — у парней-то только «селедки». С шашками против упыря не пойдешь.

Светлана знала, что по уставу пистолеты были положены всем, даже городовым, но на деле денег, выделяемых губернией, хватало только на жалованье. Пистолеты, соколики, сами покупайте! Так было почти всегда. И при императоре, и сейчас.

— Это точно… — подтвердила Светлана и зашла в комнату Веры. Это была обычная девичья спаленка: узкая железная кровать с горкой укрытых кружевным покрывалом подушек, туалетный столик, на котором лежали небольшие открыточки и приглашения, на зеркале были прикреплены фотографии каких-то актеров синематографа, на стенах фотографии родных вперемежку с милыми акварелями, наверное, руки самой Верочки. Упырь тут не вписывался совсем. Хорошо бы, чтобы увлечение Верочки осталось без последствий. Дарья Ивановна серьезная барышня, жениха для оступившейся сестры быстро найдет, но хотелось бы не поспешного брака, а счастливой истории любви. Да и Громова было жалко отдавать Верочке. Он завидный жених.

Он поймал её оценивающий взгляд:

— Что-то не так, Светлана Алексеевна?

— Нет, все так.

Он сам разберется с Лапшиными. Это его личная жизнь.

— Просто собираюсь с мыслями, — призналась Светлана. — Откройте, пожалуйста, форточку.

Громов лишь уточнил, замирая у окна и высматривая в темноте силуэт упыря:

— Это ничего, что тут нет железных лезвий, как на других окнах?

— Ничего, Александр Еремеевич, так надо. Мы же заманить упыря хотим, а не отвадить от дома.

Он открыл форточку. Шум дождя тут же усилился. Стало холоднее — дом был хорошо протоплен на ночь. Громов вернулся к Светлане, вставая так, чтобы быть между ней и окном:

— Что-то еще?

— Да, — кивнула Светлана. — Готовьтесь. Сейчас он прилетит.

Громов тут же достал из кобуры пистолет и взял его наизготовку — вытянул вперед правую руку, снизу страхуя левой.

— Я готов.

— Я тоже. — Светлана зажгла на левой ладони яркий эфирный шар и, зажав пробирку с кровью в правой руке, ртом вытащила пробку, сплевывая её на пол. Результат был почти мгновенным. Голодная тварь, уставшая ждать на улице свой ужин — или завтрак с точки зрения ночного существа? — ворвалась в спальню. Реакция Громова была быстрее, чем у Светланы. Грохот пистолета оглушил её. Стрелял Громов отменно, первым же выстрелом перебивая крыло упыря. Второй выстрел тут же догнал заметавшегося по спальне упыря, упокаивая его навсегда. Эфирный шар Светланы превратил нежить в пепел.

— А вы лихая барышня!

Громов, опуская пистолет, бесстрастно посмотрел на Светлану. Хотела бы она знать, что он думал о ней на самом деле. Кажется, это был даже не третий, а второй ранг магии.

Светлана зашла в уборную и вылила кровь Веры Ивановны в раковину. Её руки чуть подрагивали.

— Приходится. Надеюсь, это был отечественный упырь, а не залетный.

Громов бестактно заглянул в уборную, наблюдая, как Светлана немного нервно отмывает руки от случайно попавшей на ладонь крови.

— Что-то не так?

Светлана грустно рассмеялась:

— Не хотелось бы очередного международного скандала. — Она вышла из уборной и дернула за сонетку, вызывая горничную. — Я в первый год службы в Суходольске глупая была, нервная. Упокоила осиновым колом прямо в сердце, как учили, вампира, а он какой-то там граф оказался из Померании, что ли. Кальтенбруннер. А я его неаккуратно навсегда упокоила, превышая свои полномочия. Так что знайте, если поступит заявление о пропаже иностранца, то…

— Я передам дело жандармам — поиски иностранцев по их части.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Спасибо, Александр Еремеевич.

— За что?

— За возвращение веры в людей.

— Простите, но это не обо мне.

Их разговор прервала сонная, зевающая горничная, та самая, что приходила днем с Дарьей Ивановной:

— Чего изволите, вашбродие?

Вашбродие отдала распоряжения: сестер Лапшиных перенести в их спальни, не будить до утра, а утром вызвать к ним доктора для проверки самочувствия. Сама она пообещала навестить Лапшиных ближе к обеду.

Выпроводили их из дома быстро. Светлана еле успела сунуть в руки горничной конвертик из корзины.

— Теперь в управу, Светлана Алексеевна? — на крыльце уточнил Громов, на всякий случай осматривая пустую улицу в поисках новых упырей.

— Да.

Светлана передернула плечами. После тепла дома, на улице было особо зябко и сыро.

— Я поймаю вам извозчика? — серьезно предложил пристав.

Гривенник у Светланы для оплаты проезда был — остался от занятого рубля, но это же Уземонка… Кажется, Громов этого не понимал.

— Светлана Алексеевна? Я провожу вас?

— Не надо. Ни извозчика, ни проводов. Сама дойду. Это Уземонка — тут по ночам извозчиков не найти. Да и по пешеходному мосту идти ровно столько же, сколько и ехать, давая крюк до автомобильного моста. Возвращайтесь в участок. Ваша служба, в отличие от моей, не останавливается ни на миг.

Приставам даже закрывать двери казенной квартиры, расположенной над участком, запрещалось, чтобы просители могли в любой день и час обратиться к ним.

Громов резко открыл свой зонт, предлагая руку Светлане.

— Простите, не могу не проводить вас. Ночь же.

— Кажется, вы сомневаетесь в моих магических навыках?

— Нет, Светлана Алексеевна. Мне преступных элементов жалко. Они же не знают, с кем столкнутся. — Он легко улыбнулся, тут же отворачиваясь в сторону. Светлана вспомнила: он так улыбался, когда про котов рассказывал Синице.

— Если только преступников жалко… — Она оперлась на локоть Громова и сделала шаг с крыльца.

Дождь тут же дробно, словно упыриными когтями, застучал по тугому куполу зонта. Туфли безнадежно промокли. Чулки и юбка тоже, но почему-то настроение у Светланы все равно было хорошее.

Полночь. Дождь. Один на двоих зонт. Лужи, через которые Громов неожиданно переносил Светлану, подхватив её за талию. Темнота. Рев Уземонки в каменном ложе набережной. Приятный, хрипловатый голос мужчины. Что еще нужно для счастья? Только все же сухости, наверное.

Шагая по узкому мосту, Громов не удержался от замечания:

— Уземонка сегодня сама на себя непохожа. Высоко поднялась.

Светлана глянула через перила на черные быстрые волны.

— Да, сейчас не только гузку помоет, но с головой перехлестнет.

— Простите, что?

Она улыбнулась — он совсем не интересовался местами, где несет службу.

— Уземонка в девичестве, лет так сорок назад, называлась Гуземойкой.

Ей удалось-таки фраппировать Громова — он удивленно посмотрел на неё, поперхнувшись словами:

— Гузе… Что?

— Мойкой. Вам не послышалось. — Светлана рассмеялась, заметив недоумение на лице Громова. — Вы все правильно поняли. Иногда её еще Хвостомойкой звали, ну и другими нехорошими словами, расположенными на том же уровне у мужчин.

Громов неудержимо принялся краснеть — то ли от испорченности Светланы, то ли от попытки не рассмеяться.

— Да, да, да, хвостомойками вас именно поэтому прозывают, Александр Еремеевич. Из-за этой речушки, которую в любое время года можно перейти, замочив лишь гузку.

Мужчина все же рассмеялся.

— А я-то все не понимал, за что нас так не любят. А это из-за речки. Но как она оказалась Уземонкой?

— Очень просто. Суходольск сорок лет назад сделали губернским городом. Император должен был приехать на торжества в честь новой Суходольской губернии, а тут посреди города речка с непотребным названием: то Гуземойка, а то и… Похуже. Сперва новоявленный губернатор решил назвать речку Уземойкой, но это не помогло. Тогда её окончание переделали на французский манер. Заодно пришлось указ издавать о новых наименованиях, чтобы не смели Гуземойку вспоминать.

— Необычно, — признался Громов. — А Каменка? Почему речка Каменной называется? Тоже переименовали?

— Нет, Каменка она издревле. Вы не были в её устье? Там ледники тащили, тащили да не дотащили камни — в устье бросили. Огромные такие, как Царь-камень. Каменка между ними и петляет.

Громов заинтересованно спросил:

— А Идольмень? Говорят, что раньше озеро называлось Идоло́м.

— Не было здесь поругания идолов. И не ломал их никто. И в озеро не бросал, Александр Еремеевич. Проще все. — Она еле сдержала недостойный чиновника визг, когда Громов её в очередной раз перенес через громадную лужу. Еще и посмотрел угрюмо на туфли, на лужи, на неё саму, кажется, решая, что её проще до управы на руках и дальше нести. Он все же сдержал свои порывы и поставил Светлану на тротуар.

— Так что там с названием? — напомнил Громов.

— Считается, что изначально озеро, еще до славян, называлось Ильдым. Нежилое место. Суходольск же расположен на холмах, а остальные берега Идольменя низкие, там по весне затапливает, болота кругом невысыхающие. Вот и называлось озеро Нежилым — нельзя было селиться на его берегах. Буквы на очередной карте перепутались, вместо Ильдыма стал Идолым, а там и до Идольменя недалеко. — Она улыбнулась, замечая очевидное — крыльцо управы. — Вот мы и пришли, Александр Еремеевич. Спасибо за прогулку.

— Вам спасибо, — поблагодарил Громов и замялся на пороге управы. — А вы, Светлана Алексеевна, бумаги по капищу…

— Уже сделала. Они только не подписаны Смирновым.

Громов пытливо заглянул Светлане в глаза.

— Я могу их забрать?

— Так не подписаны же. Утром вам отошлю.

Громов нахмурился:

— Утром их уже надо будет отправить. Кромешникам все равно на подписи, Светлана Алексеевна.

Она осторожно уточнила:

— Что случилось, Александр Еремеевич?

Дождь даже притих, ожидая ответа хвостомойки.

— Случилось то, что дело все же придется сдавать кромешникам. Там… На капище… Там Великую княжну Елизавету Павловну принесли в жертву.

Сердце Светланы рухнуло в пятки. Такого она не ожидала совсем.

— Царскую кровь все же пролили, — сухо продолжил Громов. — Десять лет назад у Екатерины III не получилось — кто-то все же закончил её дело тут. Что теперь ждать, неизвестно. То ли конец света, то ли…

.....

История озера взята из книги А.В. Кузнецова "Наследие древних озер".

Глава пятая, в которой появляется новый ранг магии, а Громов проявляет чудеса наглости. Или заботы?

Светлане не спалось. В горле свербели болезненные паучки, царапая его своими лапками; перегруженные за день эфирные каналы гудели; в голове стучал упорный дятел. То и дело крутясь на служебном диване, она вспоминала слова Громова и пыталась понять, что же он недосказал, прикрываясь тайной расследования.

Официально вся императорская семья считалась погибшей, хотя их тел так и не нашли. Тогда, после «Катькиной истерики», было не до поисков и опознаний. Именно отсутствие тел и порождало теперь кучу слухов. От Дмитрия Ясного сокола до княжон-русалок в Ладоге.

Если допустить, что все княжны выжили, то как Громов и Карл Модестович поняли, что убитая — Елизавета Павловна? Детей у Екатерины III было много: старшая Наталья, потом Мария, потом Елизавета, цесаревич Дмитрий и совсем маленькие Елена и Анна. Перепутать ставших взрослыми, если они, конечно, выжили, старших княжон легко — между ними разница в год-полтора года была, но Громов уверенно сказал, что это Елизавета, которой на момент «Катькиной истерики» было тринадцать лет. Именно Елизавету и Дмитрия Екатерина взяла с собой на капище десять лет назад. Как хвостомойка понял, что убита именно Елизавета? Не документы же она при себе носила!

Светлана закашлялась и села на диване, подтягивая колени к груди и сильнее кутаясь в плед. Она достала из-под подушки фляжку со сбитнем, которую — вот добрая душа! — Громов принес с собой для обмена на пустую, отданную в Сосновском парке. Она сделала глоток, успокаивая больное горло. В этот раз сбитень был другой. С кислинкой клюквы, со сладостью солодки, с терпкостью тысячелистника и узнаваемой ромашкой. Нет, такого мужика Вера Ивановна не заслужила. Удачно ему побегать от Лапшиных!

Документы… Проверки на истинность имени, данного при крещении, последние десять лет были тотальными и обязательными. Только иноверцам и разрешалось их избегать. Жандармы и кромешники лютовали, привязываясь к каждой мелочи. Вспомнились свои многочисленные проверки, знатно попортившие ей нервы. Светлана попала в приют без документов; родственников и знакомцев, которые могли бы под магической клятвой подтвердить её имя, у неё не было. Документы Духовной консистории, расположенной в Санкт-Петербурге, естественно, пропали. Тогда вообще все пропало. Земли под городом рухнули на несколько саженей вниз, воды пришли с Балтики огромной волной, захватывая новые территории. Счет погибших шел на сотни тысяч. Их хоронили быстро, в братских могилах, без опознаний. А скольких тогда унесло в море, для кого холодная Балтика стала могилой. О документах тогда никто не думал, в том числе и Светлана. Ей пришлось шесть раз проходить проверку на артефакте истинности, подтверждая свое имя. Только на седьмой раз ей поверили, что она не Фотиния, и выправили новые документы уже с разрешением Московской Духовной консистории. Вряд ли тот, кто принес в жертву девушку в Сосновском, был настолько глуп, что оставил при ней документы.

Громов обнаружил монограмму на одежде? Или на обуви? Или императорские украшения? Так мародеры в Санкт-Петербурге не дремали. До сих пор на тайных аукционах всплывали императорские вещи. Это не доказательство.

Особые приметы Великих княжон, как то: родимые пятна, шрамы или стоматологические карты, — были засекречены и вряд ли вывезены опричниками, отвечавшими за охрану императорской семьи, из Санкт-Петербурга. Со времен Ивана Грозного в Опричнину брали только магов, подчинивших себе особый вид эфира — тьму. Громов точно не маг, чтобы носить черный, напоминающий монашескую рясу кафтан с вышитой на груди серебром собачьей головой — знаком бесконечной верности.

Так что нашел Громов? Вот нехороший человек! Он что-то нашел, а она тут сидит теперь и голову ломает. Она решительно взбила подушку и легла на бок, освобождая свербящие от переполненности каналы от эфира. Может, не лучшее решение, но она устала от боли, которую причиняла благость, шагнувшая сегодня уже за шестую степень бури. Что-то действительно надвигалось. Народ столь искренне давно не молился.

Только засыпать все равно не удавалось. Светлана вновь и вновь перебирала предположения: одежда, украшения, особые приметы… Может, над Сосновским в ночь жертвоприношения зарницы были? Когда в Санкт-Петербурге пролилась кровь Екатерины III на капище, три ночи над северными широтами были светлы, как днем. Утренние иностранные газеты тогда, еще не зная, что случилось в России, пестрили предположениями, что это Никола Тесла все же осуществил свой беспроводной перенос энергии, который не удался у него в восьмом году.

Господа участковые приставы загадками говорить изволят, а она теперь страдай! Хотя у неё своих забот хватало вместо того, чтобы ломать голову над загадкой Елизаветы. Пусть голова у Громова болит. Ей же нужно завтра, точнее уже сегодня, найти деньги для оплаты лечения баюши. Придется все же продать жемчуга — все, что осталось на память от прежней жизни. Другого выхода Светлана не видела. Утром выйдет на службу Смирнов, так что подставы с новым дежурством можно не опасаться. Богдан Семенович не чета Мишелю и на службу ходил исправно, не то, что княжич.

Волна озноба накатила на Светлану без предупреждения, и забившись с головой под плед, она старательно дышала, выдыхая через рот, чтобы хотя бы так согреться. Сон её все же сморил, и под утро пришли кошмары.

Ледяная волна, накрывшая с головой.

Боль в бедре, куда с силой воткнулся какой-то деревянный кол.

Удары со всех сторон от бешено крутящихся в воде бревен, бочек и какого-то совсем не определяемого мусора.

Чьи-то руки.

Дикий голод и год беспризорничания.

Теплая печка, мурчащая Машка под боком. Даже во сне Светлане помнилось, как осенью, с наступлением холодов они с сестрой передвигали свои кровати от окна подальше в комнату — к печке.

Отцова ладонь на лбу.

— Что же вы, душенька, себя не бережете…

Отец обращался к ней на «вы», но вряд ли когда-нибудь назвал бы «душенькой». Светлана с трудом открыла глаза и села на диване. Перед ней стоял Богдан Семенович собственной персоной и выговаривал ей:

— Ну-ка, ну-ка, просыпайтесь, красавица. Тяжело же вам вчера пришлось… — Он протянул ей стакан с водой, от которой горько пахло травами. — Давайте залпом!

— Доброе утро, — еле выдавила из себя Светлана и закашлялась. За окном уже было светло. Она проспала!

— Доброе, доброе. Только у кого-то весьма болезненное! — Богдан Семенович все же сунул ей в руки стакан и строго приказал: — Пейте!

Стуча зубами от вновь накатившего озноба, она принялась пить. Узнать зелье не удалось. Что-то тошнотворно горькое.

Богдан Семенович чуть подался назад, с горящим любопытством в глазах рассматривая Светлану. Той даже стыдно стало на миг: растрепанная, сонная, проспавшая приход начальства!

Он мягко продолжил выговаривать:

— Душенька, что же вы не слушаетесь меня… Вам говоришь, говоришь, а вы, молодежь, все не верите нам, старикам.

В свои пятьдесят лет Смирнов стариком не выглядел. Высокий, высохший от болезней, но еще сильный и целеустремленный.

— Богдан Семенович, — выпив все до дна, прошептала Светлана, — все хорошо. Это всего лишь простуда…

— Хорошо, конечно, — отвлекшись от Светланы и что-то доставая из сейфа, пробурчал Богдан Семенович. — Хорошо, что взяли-таки третий ранг магии. Мои поздравления, Светлана Алексеевна, но я же просил вас быть аккуратнее и в великие праздники посещать только обедни в храме. Да и от благости защищаться ограничителями просил! Ночка-то какая — за седьмой уровень эфирное напряжение перевалило. Неудивительно, что вы заболели: с вашего еле-еле натянутого четвертого уверенный третий ранг взять!

Светлана нахмурилась — вот только этого не хватало. Эфирные каналы снова гудели, сами во время сна наполнившись благостью.

Смирнов лихо захлопнул дверцу сейфа и, вернувшись к Светлане, протянул ей очередной пузырек.

— Так, молодежь! Сегодня только отдыхать, лежать в кровати и думать о том, что вы отныне титулярный советник. Документы о новом чине я вам выправлю.

Светлана грустно улыбнулась. Ей сегодня некогда будет лежать и наслаждаться «ломкой ранга» — так назывался у магов тяжелый переход на новый уровень. Надо же, а она на простуду грешила. Ничего, перенесет ломку на ногах, никуда не денется. Надо сходить и сдать в скупку остатки жемчуга, потом навестить баюшу и заплатить за её лечение, потом все же шикануть и купить себе новые сапоги! Заодно и новые петлицы на мундир. На шинель. На сюртук… Радоваться новому чину не удавалось — одни расходы пока от него. Да и… Последнее это её повышение, дальше ей не шагнуть.

Смирнов чуть наклонил голову на бок:

— Как-то вы, душенька, совсем не рады. Новый ранг, новый чин, а вы смурнее тучи. — Он по-своему понял её недовольный вид: — Ломает сильно?

Светлана вместо ответа лишь кивнула. Пусть думает, что хочет.

— Ничего, сейчас обезболивающее подействует, и легче станет. Так, душенька… — Он вышел из кабинета и зычно крикнул на лестнице: — Ивашка!

Наверное, тот отозвался с первого этажа, потому что Смирнов продолжил кричать:

— Поймай-ка барышне Богомиловой извозчика до Липовой! И оплати! И… — Смирнов сделал паузу, а потом закончил неожиданно: — И сам проводи барышню до квартиры!

Ответ Ивашки слышно не было, но вернулся Смирнов довольный собой. Он взял со стола очередной стакан, налил в него воды из стеклянного графина и из нового пузырька что-то накапал — запахло едко и снова гадко.

— Так, Светлана Алексеевна. Вы у нас непослушная егоза, так что пейте при мне. — Он сунул ей стакан. — Пейте, пейте! А то тут усыплю и оставлю на весь день под собственным присмотром.

Светлану такая участь ужаснула, и она залпом выпила очередную гадость. Пока она пила, Смирнов взял с её рабочего стола кристальник и что-то в нем нажал, возвращая его Светлане.

— Снотворное подействует через минут сорок, — радостно пояснил Богдан Семенович. — Как раз успеете добраться домой и даже приготовиться ко сну. Отдыхайте, Светлана Алексеевна. Ломка ранга — не фунт изюма, нечего её на ногах переносить. И учтите, у вас три дня внеочередного отдыха. Кристальник я вам заблокировал. Он включится теперь через трое суток. Ну, или я передумаю и включу его обратно. Но это маловероятный вариант. Я бы не советовал на него надеяться.

Светлана обожгла его недовольным взглядом, но удержалась, промолчала: начальство же. Да и снотворное сама, добровольно выпила. Теперь оставалось надеяться на помощь Ивашки.

— Я и княжич подежурим вместо вас. А вы пока думайте, как будете получать коллежского асессора — там нахрапом не возьмешь, но Михаил Константинович вам в помощь. И, Светлана Алексеевна, почему до сих пор сидим? Вы думаете, я шутил по поводу сорока минут?

Он, конечно же, не шутил и спорить с ним из-за Мишеля совсем не было времени — его только-только хватило, чтобы добраться до дома и подняться по скрипящим ступенькам на второй этаж до своей квартиры в доходном доме Боталовой, и то поднялась она не без помощи Ивашки — огромного, сильного парня, служившего у них в управе на все случаи жизни: доставить записку, растопить печь, натаскать угля, сбегать в трактир за едой и прочее… Светлана сонно прикинула: его в список берендеев тоже надо внести — аккурат рядом с Мишелем написать.

— Ивашка… Чуть обожди… — Язык у Светланы заплетался, но Ивашка послушно остался в квартире, подпирая дверь и дожидаясь распоряжений. — В скупку съезди и сдай…

Голова уже плыла, комната становилась то больше, то меньше прямо на глазах, пальцы, расстегивающие пуговицы на плаще, уже еле слушались. Светлана зевала, вспоминая недобрым словом свое начальство и кидая плащ, а за ним и надоевший мундир прямо на пол. Ей бы еще чуть-чуть продержаться.

Она достала из комода шкатулку с мелочевкой: серебряные серьги, браслеты, шпильки. На дне этой дешевой мишуры… На дне жемчужного ожерелья, окатывая Светлану ледяным холодом осознания, не было. Она даже перевернула шкатулку вверх дном. По комоду и по полу понеслись горохом ничего не стоящие безделушки.

Ивашка сглотнул:

— Светлана Алексеевна…

Она потрясенно обернулась на него:

— Ничего, я передумала. Иди, Ивашка.

Он ушел, а Светлана рухнула без сил на кровать. Ожерелье пропало. Не так. Его украли.

В её квартире бывали только Мишель, горничная Лариса, убиравшаяся раз в неделю и раз в две недели менявшая белье на кровати, хозяйка доходного дома — эта приходила проверять порядок когда хотела, и мужик по хозяйству — Герасим ставил недавно вторые, зимние рамы на окна. Все. Больше никто. Мишеля можно вычеркнуть из списка: сложно представить, чтобы богатый княжич посягнул на её жемчуг. Оставалась Лариса и Герасим. Хозяйка, госпожа Боталова, не могла позариться на жемчуга — не того полета птица, ей не с руки воровать… Впрочем, нет, её тоже нельзя вычеркивать из списка. Надо проверить их всех. Накатывающие волны дремоты не дали додумать — Светлана провалилась в сон, как была в одежде, только туфли снять и успела.

Кошмары решили её в этот раз оставить в покое. Ей снился дом. Перешитые матушкой платья от старшей сестры. Тепло печки. Туманное утро в лесу, когда они собирали грибы. Собственный крик: «Машка! Машка! Машка!» — так она звала свою кошку, до одури зля старшую сестру. Холод компресса на лбу, когда она подхватила тиф. Мурчание Машки, спавшей у неё на кровати. Кошка любила устраиваться на ночь в подмышечной впадине Светланы. Шаги отца, когда он ходил по комнате в беспокойстве. Яркий свет в дверном проеме… кухни!

Светлана открыла глаза и поняла, что мурчание, компресс на лбу и свет из кухоньки, где маячила чья-то явно мужская фигура, ей не снятся. На ладони сам собой сформировался огненный шар.

Машка… Не Машка — баюша подняла голову и перестала мурлыкать:

— Свои.

— Баюша? — Светлана оглядела кошку: та была побрита с одного бока, на котором мелкими узелками были зашиты раны от когтей берендея. — Что ты тут делаешь?

— Аюшки? — раздалось с кухни — в проеме двери стоял Громов собственной персоной. — Светлана Алексеевна, вы что-то говорили?

Светлана затушила эфирный огонь и спросила Громова:

— А вы что тут делаете? И кошка… И… Что тут происходит? — Она ничего не понимала.

— Дайте мне пару минут, Светлана Алексеевна, я все объясню. — Он подошел ближе и, подхватив баюшу под живот, понес её на кухню. Одет пристав был весьма по-домашнему: брюки и сорочка с закатанными по локоть рукавами. Светлана села в кровати, обнаруживая на себе фланелевую ночную рубашку. Засыпала она точно не в ней. В голове было пусто и гулко. Никаких воспоминаний. Она тихо выругалась и на слабых ногах направилась в уборную: раз уж Громову так нужна пара минут — ей эта пара минут тоже пригодится.

Приведя себя в порядок, она вернулась в кровать, юркая под теплое одеяло. В голове роилась куча вопросов к Громову, хотя больше хотелось орать, как базарной бабе: баюша должна быть в больнице! Она же сильно пострадала от когтей берендея. Мнение о Громове упало до нуля — он слишком много себе позволяет! Не даром его разжаловали.

С кухни раздавалось громкое, совершенно невоспитанное чавканье. Громов с большой кружкой в руках, исходящей паром, вышел из кухни и сел на стул перед Светланой, вальяжно закинув ногу на ногу.

— Вы… — она еле успела прикусить язык и не высказать все, что о нем думает.

Громов, передав кружку Светлане, мирно предложил:

— Давайте для начала я…

— Давайте!

— Во-первых, переодевала вас Лариса, горничная. Во-вторых, дверь в квартиру открыла госпожа Боталова. В-третьих, они все предупреждены, что я нахожусь тут по служебной надобности. И пейте, пейте, Светлана Алексеевна. В кружке отвар шиповника на меду.

Светлана нахмурилась: он и это знает. Шиповник нужен для восстановления от ранговой ломки. Кто он такой на самом деле?!

Громов мягко сказал:

— Прошу — пейте, не бойтесь. Богдан Семенович сказал, что это вам крайне необходимо.

— Богдан Семенович? А он тут причем?

Громов ответил в своей манере, вопросом на вопрос:

— А кто бы еще мне выписал разрешение на проникновение в вашу квартиру?

Светлана сделала глоток сладковатого отвара и попыталась успокоиться:

— Так… Александр Еремеевич, можно чуть-чуть поподробнее?

— Можно, — согласился он. — Просто я решил для сохранения ваших нервов выдать вам сразу самое главное.

Самое главное закончило на кухне чавкать и теперь на подкашивающихся ногах возникло в дверном проеме. Громов тут же встал, подхватывая баюшу на руки, и перенес её на кровать к Светлане.

Баюша довольно замурлыкала и подмигнула Светлане одним глазом. Может, не так она и больна, как прикидывается?

Громов, с явным удовольствием наблюдая, как Светлана пьет отвар, принялся рассказывать:

— Я вчера навещал Китти…

— Китти? — переспросила Светлана.

Баюша притворно закатила глаза. Громов пояснил:

— Так кошку зовут — на её ошейнике было написано. Я вчера навещал Китти в больничке и на всякий случай оставил свой номер кристальника…

А ей он вчера в доме Лапшиных ни слова об этом не сказал! Она даже думала, что судьба кошки его не интересует.

— А сегодня часов в семь мне телефонировала госпожа Ерш — ваш кристальник весь день был недоступен. Она попросила приехать и забрать Китти. Та три раза умудрялась сбежать из запертой клетки — еле успевали её ловить, и госпожа Ерш боялась, что Китти рано или поздно все же осуществит свой побег и возвращать вам будет некого. Я заехал и забрал Китти, чтобы завезти её вам.

— Вы мой адрес в адрес-календаре узнали?

— Нет, Светлана Алексеевна. Я для начала заехал в магуправу, выяснил, что вы дома и болеете. Богдан Семенович попросил меня завезти вам лекарства.

Светлана выдохнула: зря она подозревала Громова — отвар приготовил Смирнов. Нехорошие предчувствия кольнули её. Она принюхалась: кажется, Богдан Семенович и сонной травы туда напихал, и скоро Светлану сморит сон. Предприимчивое у неё начальство! Еще и отличный зельевар притом.

Она все же сделала очередной глоток. Самочувствие у неё было крайне паршивое: её опять морозило, каналы больно рубцевались, грозя обрушить с трудом взятый ранг. Хотя не с трудом, по глупости взятый ранг, так честнее. Она вспомнила главное — она же не заплатила за лечение баюши. Значит… Это сделал Громов?

— Александр Еремеевич, я вам крайне признательна…

— Не стоит, Светлана Алексеевна. У меня в этом деле свой интерес — мне важно сфотографировать Китти и начать поиски тех, кто её мог видеть. Она же явно принадлежала убитой в Сосновском.

И ни слова об оплате лечения. Хотя не с его жалованьем такое оплачивать, да и Светлана сама подписала долговую расписку в больничке. Ладно, как-нибудь выкрутится. В конце концов прижмет свою гордость и попросит Мишеля — тот вечно мечтает ей что-нибудь подарить непозволительное. Пусть хоть хорошее дело сделает. От Светланы не убудет от благодарности.

— А еще именно господин Смирнов дал ваш адрес и написал бумагу о содействии. Вашей репутации ничего не угрожает. Не стоит волноваться — все хорошо, Светлана Алексеевна. Отдыхайте.

Он забрал из её рук кружку и понес на кухню. Было слышно, как зажурчала вода в раковине. Только не говорите, что он еще и посуду моет!

Светлана без сил опустилась на подушку — сонные травы действовали коварно исподволь, погружая в сон. Баюша муркнула:

— Он лечение оплатил, кстати.

Светлана вздохнула — Лапшиной нельзя отдавать такого мужика!

— Зачем ты сбежала?

— Тебя спасать. — Баюша головой потерлась о щеку Светланы: — Спи…

Остальное она слышала через сон. Шаги Громова. Шорох поправляемого одеяла. Капли воды, падающие в таз — на лоб вернулся холодный компресс.

И голос отца:

— Присмотри за ней, Машка…

Странно. Отец погиб давным-давно от рук бомбистов, а Громову не зачем просить баюшу присмотреть за ней — для него Китти простая кошка.

Утро у Светланы началось с солнечного лучика, упершегося в лицо, аромата кофе и шкворчания яичницы на плите. Громов, судя по стоявшему в комнате яркому аромату бергамота и ваксы, уже сроднился с её кухней и квартирой. Настроение у Светланы, несмотря на пережитую ранговую ломку, было хорошим — даже капелька солнышка, почти сразу же исчезнувшего среди хмурых суходольских туч, была радостью, приветом далекой, но бесконечно любимой золотой осени. Эфир в каналах тек легко и свободно, благость больше не воспринималась инородной, и… Этого не могло быть, этого точно не могло быть, но Светлана чувствовала отклик всех стихий, словно «Катькиной истерики» не было, словно ей снова тринадцать. Да и в теле была необыкновенная легкость, даже горло не болело, а на правой кисти исчезли синяк и ранки от укусов. Светлана поискала глазами баюшу — её не было, зато Громов на кухне еле слышно бормотал что-то ласковое. Ответом ему было мурлыканье. Понятно — скоро раздастся незабываемое чавканье Китти. Это все с ней сделала баюша — вылечила ночью, хотя сама сильно изранена берендеем. И откуда она взялась в Сосновском?

Светлана, старательно тихо накидывая на себя шлафрок, висевший на спинке кровати в изножье, на цыпочках пошла в уборную, быстро приводя себя в порядок: умылась, почистила зубы, расчесалась и привычно ущипнула себя за щеки, вызывая румянец. Сегодня хотя бы было ради кого. Странно только, что Громов снова был тут. Неужели он остался ночевать в её квартире?

Светлана вышла из уборной, и тут в проеме кухонной двери появился пристав. Нет, домой он все же ходил этой ночью. Он был брит, свеж и одет вместо вчерашней сорочки в более дешевую рубашку. Слишком длинные рукава, чтобы не наползали на кисти, он поддернул под плечевые пружины. Наверное, сорочки у него остались от лучшей жизни до Суходольска, а рубашки — нынешняя тоскливая действительность. Вчерашние щегольские брюки он заменил на широкие, синего сукна полицейские штаны. На вешалке у входной двери висели его сюртук и шинель.

— Доброе утро, Светлана Алексеевна, — спокойно пожелал Громов.

— Доброе… А вы… — она не знала, как спросить, что же он опять делал в её доме, и Александр Еремеевич отчитался почти по-военному:

— Китти выгуляна во дворе и накормлена.

Баюша показалась за его спиной и принялась согласно махать своей серой, умной головой: все так. Светлана поморщилась — отвратительная она хозяйка. Баюшу не покормила, не напоила, даже про её естественные надобности не подумала.

— Спасибо вам, Александр Еремеевич. Что бы я делала без вас.

Он вместо гордости за признание его заслуг спросил:

— Завтракать будете? Кстати…

Он зашел на кухню — баюша тут же упала на пол без сил, изображая для Громова больную. Светлана пошла за ним, случайно сталкиваясь в дверях. Он протянул ей кружку с отваром, над которым еще шел пар.

Громов улыбнулся:

— Богдан Семенович просил вам утром это выпоить. Клятвенно заверял, что снотворного в этот раз не мешал.

Светлана старательно принюхалась — кроме аромата шиповника ничего уловить не удалось, но она и в прошлый раз не почувствовала сон-траву. Пришлось верить начальству на слово — сейчас её заставлять спать резонов не было. Она сделала первый осторожный глоток и прислушалась к себе. Вроде, все хорошо.

Громов напомнил о себе:

— Так… Завтракать будете? Я подумал, что покормить только Китти крайне несправедливо к вам и самому себе.

Светлана рассмеялась — его шутки были просты и незатейливы, но зато они все же были. Он не сухарь, каким сперва показался ей.

В дверь неожиданно постучали, и Громов тут же подобрался, словно ожидая атаки.

— Вы кого-то ждете, Светлана Алексеевна?

— Нет.

— Пустить или?..

За дверью раздался узнаваемый голос Мишеля:

— Светлана, душа моя, открой, пожалуйста!

Брови у Громова сошлись на переносице.

— Светлана Алексеевна, мне…

Он оглядел маленькую кухоньку, на которой были только печь-колдовка, небольшой кухонный стол, холодильный ларь и шкафчики для посуды. Прятаться тут было решительно негде.

Светлана успокоила пристава:

— Мишель маг, он уже знает о вашем присутствии. Не о чем беспокоиться. — Она подошла и открыла дверь. Первое, что она увидела — огромный букет белых роз. Просто ошеломительная охапка, иначе и не скажешь. Светлана надеялась, что Мишель не скупил ради неё весь цветочный магазин или не опустошил родовую оранжерею. — Доброе утро, Михаил Константинович.

Молодой мужчина, горой возвышавшийся над букетом, расплылся в притворной улыбке. Громова он уже заметил и его домашний вид оценил.

— И вам доброе утро, Светлана! И вам, пристав, тоже, — последняя фраза прозвучала холодно.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — отрешенно ответил Громов. Княжич уже отвернулся от него — Светлана его интересовала гораздо больше.

Охапка роз перекочевала из его рук к Светлане со словами: «Душа моя, с новым рангом, с новым чином! От всей широты души!» Душа, судя по количеству роз, была под стать его фигуре — огромная и широкая. Волков, вопреки своей фамилии, больше напоминал медведя или русского богатыря: высокий, на две головы выше Светланы, широкоплечий, притом не грузный, с тонкой, гибкой, почти девичьей талией — Светлана подозревала, что он тайком носит мужской корсет, как делали некоторые атлеты. Светлые, чуть длиннее, чем нужно по службе волосы завивались в крупные кудри, отчего Мишель больше напоминал бунтующего поэта, чем надворного советника магуправы Суходольска. Коллежского асессора он получил сразу, придя на службу, потому что у него за плечами были не только потомственное дворянство, деньги и влияние отца, но и Санкт-Петербургский императорский магический университет, не оконченный по причине «Катькиной истерики». Последний курс он сдавал экстерном в Москве из-за тяжелой болезни отца. Капельки дождя блестели драгоценными камнями на лепестках роз, на кудрях Мишеля и на его партикулярном платье, а ведь не отправь Богдан Семенович Светлану в неожиданный отпуск, то сегодня дежурить должна была она или, точнее, задолжавший ей Волков. Вот же балабол — он и начальство уговорил подежурить за него! Чем он подкупил Смирнова?!

Пока Светлана пристраивала букет на кровать — больше нигде эта охапка не умещалась в её маленькой квартире, мужчины уже как уличные коты померились взглядами. К разочарованию Светланы Громов сдался первым — опустил взгляд, вытягиваясь во фрунт. Еще чуть-чуть и каблуками сапог стукнет под громкое «Ваше высокоблагородие!». Может, он не разжалованный, а бывший военный? Вышел в чине поручика, тогда понятен и его возраст, и чин на полицейской службе.

Баюша за спиной Громова перестала «умирать» от ран и, подобравшись под защитой ног Александра Еремеевича поближе, принялась усиленно принюхиваться. Светлана вздрогнула: только не это. Пожалуйста, ради Бога, пусть княжич, при всех его недостатках, не окажется тем, кто принес в жертву девушку в Сосновском. Баюша чихнула и тут же упала «без сил» под тяжелым взглядом Громова. Княжич баюшу не заметил — он подался к Светлане.

— Свет моей души, прошу, не откажи мне… Будь столь любезна и прими мое приглашение: матушка тебя сегодня ожидает в гости.

Светлана в первый момент ничего не поняла: с княгиней Волковой она уже как-то сталкивалась в Суходольске — Мишель случайно или специально свел их в одном кафе. Тогда княгиня весьма холодно разговаривала со Светланой, давая понять, что та совсем не ровня им, «голубой крови» и «белой кости». Совсем не Светлану она видела в своих мечтах рядом с сыном. Светлана, между прочим, тоже не о Михаиле грезила. Приглашения от княгини, считавшей Светлану чуть большим, чем пустое место, она не ожидала.

— Мишель, ты о чем?

— Papa et mama* ждут тебя в гости, свет души моей!

(Papa et mama — с французского батюшка и матушка)

Громов кашлянул и тут же извинился. Баюша поддержала его, демонстративно чихнув — несколько раз для непонятливых.

— Пожалуй, я откажусь от такой чести.

Увидеть разочарование на лице Волкова было ожидаемо — не часто Светлана ему и отказывала, но почему при этом разочаровался Громов?!

Княжич упорно принялся уговаривать:

— Светлана Алексеевна, прошу… Я долго упрашивал матушку, я так многого жду от сегодняшнего дня… Для меня это вопрос счастья и смерти.

Именно такое неожиданное словосочетание сказал Волков. Даже Громов оценил. Про баюшу и говорить нечего — они раскашлялись в унисон.

— Но…

Княжич умоляюще сказал:

— Прошу. Последняя просьба. Самая важная в моей жизни. Светлана Алексеевна, клянусь, вы не пожалеете о решении приехать в Волчанск, — от волнения он даже о вежливости вспомнил. — Хотя бы пообещайте подумать — время есть.

— Я подумаю, — зная, что откажется, пообещала ему Светлана — так отделаться от княжича проще всего. Есть хотелось просто зверски, а не реверансы тут с Мишелем разводить.

Волков обрадовался, словно она сказала твердое «да!»:

— Благодарю! — Он впервые с момента прихода вновь «заметил» Громова: — Пожалуй, мы с приставом больше не будем докучать тебе, душа моя, и пойдем.

Тому удалось удивить и Светлану, и Мишеля. Он решительно сказал:

— Простите, ваше сиятельство, но я тут нахожусь по служебным делам, и пока их не выполню, уходить не собираюсь.

Волков нахмурился и раздосадовано посмотрел на Александра Еремеевича. Тот, к удовольствию Светланы, в этот раз взгляд не отвел. Она решила вмешаться, подслащая княжичу пилюлю поражения в борьбе с каким-то приставом:

— Мишель…

— Да, душа моя? — тут же расцвел в улыбке княжич, забывая об упрямом полицейском. — Я весь внимание.

— Мне нужно подумать о вещах для поездки…

Он поймал её руку и поцеловал, как победитель, в запястье:

— Хорошо, душа моя. Я заеду за тобой через три часа — тебе же хватит времени собраться?

— Мишель…

— Если не захочешь ехать — просто свяжись со мной по кристальнику… — Он склонил на прощание голову и вышел прочь.

Светлана не успела ему сказать, что кристальник у неё заблокирован Смирновым. Ничего. Мишель приедет, и Светлана без Громова ему все доходчиво объяснит. Ни в какой Волчанск к холодной, как селедка, княгине она не поедет, это уж точно. Еще бы понять, что так разочаровало Громова в отказе княжичу.

Александр Еремеевич кашлянул как-то неубедительно — близость к баюше сказывалась даже на нем, — и напомнил:

— Завтрак, Светлана Алексеевна? Правда, яичницу придется для вас жарить по новой.

— Не стоит.

Она прошла на кухню. Громов воспитанно выдвинул для неё стул и помог сесть за стол. Манеры ему, наверное, прививала матушка. Для купца они у него слишком изысканные.

Он принялся споро накрывать на стол. Перед Светланой появилась тарелка с пирожками, кружка с кофе — огромная, просто умопомрачительных размеров. Сам пристав встал к плите, деля яичницу с побелевшими от жара желтками на две части. Может, он в армии денщиком был? Или даже адъютантом? Откуда-то же у него есть эти навыки.

Громов поставил тарелку с яичницей перед Светланой, сел сам напротив неё и, поймав жалобный взгляд баюши, растаял перед ней — взял к себе на колени, придерживая её левой рукой. Китти довольно мурлыкнула и снова подмигнула Светлане.

Громов опустил глаза и беззвучно прочитал молитву. Светлана последовала его примеру, снова гадая, кто же он на самом деле? Точнее, кем он был до того, как появился в Суходольске? Слишком длинна была его молитва. От отца досталась набожность или… от службы у кромешников? Нельзя упускать из виду тот маленький, призрачный шанс, что он мог быть выгоревшим магом. Иногда эфирные каналы от перенапряжения полностью рубцевались, навсегда лишая возможности владеть эфиром.

Светлана, нарезая яичницу ножом, первой разбила тишину, возникшую после молитвы:

— Александр Еремеевич, могу я поинтересоваться ходом расследования?

Он поднял на неё глаза и серьезно сказал:

— Если это вам не испортит аппетит.

Светлана не сдержала смешка, вспоминая, как выживала первый год после «Катькиной истерики» и как быстро потеряла розовые очки, узнавая настоящую жизнь.

— Я родилась и росла в Санкт-Петербурге, и на момент «Катькиной истерики» была в городе. Мне аппетит ничем не перебить.

Громов прищурился, что-то явно прикидывая в голове. Светлана подсказала:

— Мне было тринадцать, как и княжне Елизавете, если вы пытаетесь высчитать мой возраст. Так вам удалось узнать что-то новое? Сутки прошли.

— К сожалению, тело княжны пришлось отправить в Москву без вскрытия. Его запретили — императорская же особа. Карл Модестович только и успел сделать заключение об орудии убийства — короткий обоюдоострый нож или кинжал. Больше ничего узнать не удалось. Синица не вылезает из Сосновского — ищет там следы берендея, Петров и я тут обходим всех, кого можно подозревать в оворотничестве. Пока особых результатов нет. Кстати, спасибо за список с магами и возможными берендеями.

— Внесите в него Ивана Сидорова — он служит у нас в управе.

— Уже внес, Светлана Алексеевна. Сегодня планирую с ним поговорить.

Про княжича он ничего не сказал — уткнулся мрачным взглядом в тарелку и принялся есть яичницу. О Волкове Светлана сама завела разговор:

— Михаил Константинович тоже похож на берендея.

— Похож, — согласился пристав. — В его случае придется поверить на слово, что он находился в поместье.

— А ведь оттуда легко добраться до Сосновского, Александр Еремеевич.

Он поднял на неё глаза.

— В любом случае, я его допросить не могу — он княжич. Я же мелкая сошка. Потребуется разрешение из столицы, чтобы его допросить, да и не мне это делать. Кромешники сами решат.

Светлана решилась, внезапно поняв его разочарование и оценив тактичность — он не стал настаивать на ненавистной поездке:

— Хотите, я все же съезжу в Волчанск и сама все разузнаю?

— Хочу, — честно признался Громов, — но не имею права уговаривать вас.

— Я очень люблю золотую осень, так что… Переживу ради неё и княжича, и княгиню.

Громов ел жадно и быстро. Он отодвинул в сторону пустую тарелку и подался вперед, забывая о баюше на коленях:

— Вы видели князя Волкова?

Китти напомнила о себе яростным мяуканьем — Громов тут же послушно выпрямился, еще и почесал её за ухом.

— Видела. Он точно не может быть нашим преступником — он десять лет прикован к инвалидному креслу.

— Значит, одним подозреваемым меньше.

Светлана не удержалась:

— Можно вопрос?

— Конечно, — разрешил Громов, принимаясь за кофе. Его он пил медленно, смакуя каждый глоток.

— Все же почему вы решили, что убитая — Великая княжна? Она не слишком походила на портреты императорской семьи. — Она признала то, что заметил даже Синица: — Скорее, она похожа на меня.

Громов кивнул:

— Это меня очень тревожит, если честно.

— Поверьте, я много раз проходила проверку на истинное имя. Я Светлана. Быть Великой княжной я не могу — княжны с таким именем не существовало. И на императорские портреты я совсем не похожа. Все же… Почему Елизавета?

Он задумчиво отставил кружку с кофе. Баюша провокационно муркнула, и Светлана подумала, что пора бы допрос устраивать Китти.

Громов решился:

— Дело в жемчужном ожерелье на убитой. Оно точно подтверждает, что это Елизавета.

Светлана не сдержала удивления:

— Жемчужное ожерелье? Из-за этого вы решили, что это Елизавета?

— Да. Есть еще один убедительный довод за это, но это не мой секрет — о нем я вам пока поведать не могу. — Смотрел при этом пристав на баюшу. Он же не подозревает её в том, что она баюн? Она же молчала при нем. Точно молчала.

— С ожерельем, Александр Еремеевич, какая штука… — Светлана замерла, подбирая слова — сейчас о своем ожерелье, точнее о его краже, проболтаться нельзя. Да и не её ожерелье у убитой. У Светланы только тринадцать жемчужин было, когда как у предполагаемой княжны не меньше двадцати шести Громов должен был насчитать. Этот обычай пришел из Великобритании и немного трансформировался на русской земле. Прижимистая королева Виктория дарила своей племяннице по одной жемчужине на день рождения, российские императоры же были куда как богаче: своим дочерям они дарили по жемчужине на день рождения и на именины.

— Слушаю вас, Светлана Алексеевна, — чуть подтолкнул её Громов.

Светлана сухо сказала:

— О бриттском обычае многие знали. Одно время было очень популярно дарить своим дочерям жемчуга, а кто попроще — полудрагоценные камни, — на дни рождения, как княжнам. Даже мой отец, который всегда ласково меня называл «моя царевна», так поступал. Он был инженером на заводе «Руссо-Балта» и покупать каждый год жемчужины, как императрица, не мог — матушка разобрала свое ожерелье для этого. Каждый день рождения я получала жемчужину, как Великая княжна. Потом эта мода пошла на спад — когда в газетах разразился скандал: кто-то из репортеров узнал настоящие траты «экономной» Катьки на жемчуга. Оказалось, что покупать каждый год жемчужины, подбирая их по размеру, цвету и блеску куда как дороже, чем сразу купить готовое. Мнимая экономия императрицы тогда сильно ударила по её репутации. Мода на подарки, как у княжон, сразу пошла на спад. Но я все же получала каждый год свою жемчужину, до самой «Катькиной истерики». Поверьте, таких недособранных ожерелий в России много. Это не гарантия того, что обнаруженная убитая — Елизавета.

— Есть и второе доказательство, Светлана Алексеевна. На одно ожерелье я бы не стал ориентироваться, но второе доказательство его подкрепило.

— Хорошо, как скажете. Буду ждать, когда вы сможете и о нем поведать. — Она задержала взгляд на баюше, понимая, что сама не лучше Громова — утаивает от него правду о Китти, а ведь та видела берендея. Она главная свидетельница, о которой Светлана не может рассказать приставу по ровно той же причине, что и у него — это не её секрет, что Китти баюн. Понять бы еще, как Громову солгать, рассказывая то, что видела баюша. Молчать о таком Светлана не будет.

— Расскажу, конечно, расскажу, Светлана Алексеевна. — Громов тоже посмотрел на баюшу: — Вы Китти в Волчанск с собой возьмете? Ей надо обрабатывать раны дважды в день — госпожа Ерш дала какую-то болтушку. Я сегодня утром уже обработал.

Баюша мурлыкнула и благодарно стукнула его своей лобастой головой в грудь.

— Я, конечно, возьму её с собой.

Баюша повернулась к Светлане и качнула головой. Громов этого не заметил.

Светлана осторожно спросила, обращаясь к приставу, но ожидая ответа от баюши:

— Или вы можете забрать Китти к себе?

Он почесал баюшу, явно недовольную своим именем, за ушком:

— Я бы взял, мне несложно, но у меня двери казенной квартиры не закрываются. Боюсь, Китти может уйти и потеряться.

Баюша оскорбилась и цапнула его за случайно подставленный палец. Светлана предложила:

— Я с княжичем обсужу этот вопрос. Если будет невместно взять Китти с собой… — За «Китти» вновь пострадал Громов — его снова укусили за палец, еще и лапой оцарапали ладонь. — …то я завезу её вам. Она ослаблена и не будет сбегать.

Баюша тут же перестала царапать лапами Громова и обмякла, всем своим видом подтверждая слова Светланы.

— Хорошо, я предупрежу парней в участке. Если меня не будет, то они сами занесут Китти ко мне в квартиру.

Он посмотрел на наручные часы, которые, между прочим, только военные и любили, осторожно освободился от когтей баюши и, встав, отнес её на кровать в комнату, говоря на ходу:

— Простите, Светлана Алексеевна, я засиделся у вас — у вас хорошо, но служба не ждет. Спасибо за завтрак и хорошую компанию.

— Вам спасибо… — растерянно проводила его Светлана.

Умиравшая на кровати в окружении роз баюша, стоило двери за Громовым закрыться, умирание отменила. Она села, обвила хвостом лапы и уставилась на Светлану:

— Поговорим?

— Поговорим, — согласилась та. Давно была пора поговорить с ней — если бы не снотворное Богдана Семеновича, то о берендее они бы с Громовым узнали гораздо раньше.

Пока Светлана собиралась с мыслями, баюша сама начала докладывать все четко и ясно:

— Я не Китти. Ты моя хозяйка. Называй меня как хочешь.

Светлана все правильно поняла — та ей не доверяет, и истинное имя ей не скажет. Впрочем, для баюши так безопаснее. Тут она права.

— Я местный баюн. Убитую никогда не видела. Ей не служила. Я почувствовала неправильность в мире и пришла на поляну. Берендея, убившего девушку, видела. Опознать смогу. Только в медвежьем виде.

Светлана вспомнила, как та принюхивалась к княжичу:

— Ты уже встречалась с Михаилом Константиновичем? Он не мог быть тем… Берендеем? — Вот она это и сказала, мелочно подозревая коллегу по службе в язычничестве и убийстве.

— Его запах мне почему-то знаком. Только медведь и человек пахнут по-разному. Будет медведем — я его узнаю. В Волчанск я не еду — я должна найти берендея. Никто не имеет права проливать невинную кровь в моих владениях. — Это была самая длинная фраза, которую баюша сказала. Говорить она предпочитала короткими, рубленными предложениями. — Буду жить у пристава. Не волнуйся за меня. Я здорова благодаря твоей крови.

Она встала на лапы и отряхнулась, скидывая с себя болезненный вид — даже шерсть на побритом боку снова появилась.

— Видишь? Я благодарна тебе за кровь и спасение. Я отслужу. Но найти убийцу важно сейчас. Следы исчезнут.

«Еще один Громов!» — машинально подумала Светлана.

Баюша продолжила её поучать:

— Со своим княжичем будь осторожна. Его запах мне знаком. Я выясню, почему это так. С убитой вы непохожи. Тут Громов неправ. Кровь у вас разная. Это не твоя сестра. — И без какого-либо перехода баюша огорошила Светлану: — Громов ночью своровал твои ботинки.

Та резко развернулась к двери, где на обувной полке, рядом с галошами стояли её ботинки. Баюша продолжила, пока Светлана осторожно эфиром, не доверяя Громову, проверяла свою обувь:

— Вернул те, да не те ботинки.

Светлана принялась рассматривать их со всех сторон. Нечистой магией домовых от ботинок несло за версту. Она перевернула обувь и увидела новые, подбитые гвоздиками подметки с наложенной неснашиваемостью. Вот же Громов…

Баюша мурлыкнула, ложась обратно на кровать и принимая свой недобритый облик.

— Хороший мужик, зря ты нос воротишь.

— Я не ворочу, — машинально ответила Светлана, поставив обувь на полку.

— Хор-р-рошо… Котятки в доме — это хорошо. Буду воспитывать, пока вы будете зло гонять.

— Какие котятки? — с подозрением глядя на баюшу, уточнила Светлана. Вдруг та приплод ждет.

— Ваши с Сашенькой, — зевнула баюша.

— А Сашенька у нас?..

— Громов же. Иль ты его иначе звать будешь? Он просил меня ему помочь в поисках берендея. Просил поговорить. Я молчала.

— И почему же с «Сашенькой» ты молчала? — Светлана ядовито произнесла его имя — не заметить, как баюша сохла по Громову, было сложно.

— Ты мне жизнь спасла. Ты моя хозяйка. Тебе решать, с кем мне говорить.

— Он тоже тебе жизнь спас.

Баюша открыла сонные глаза, глядя на Светлану:

— Перед ним долг жизни. Отслужу. Но хозяйка — ты. Эх, девица ты невинная. Долго придется от тебя котяток ждать. Я сплю. Не мешай. — Ей хватило совести вежливо добавить: — Пожалуйста.

Глава шестая, в которой Светлана узнает много нового об окружающих, о себе и о Волкове, оказавшегося простым лгуном

Светлана, моя посуду в раковине, задумалась. У неё всего пара часов до поездки в Волчанск, и их надо использовать с умом. Собраться в дорогу проще простого. У Светланы было всего три приличных платья — их-то все и придется с собой брать. Белое чайное в качестве домашнего у Волковых, вечернее, оно же бальное у экономной Светланы, для ужина в княжеской семье и одно закрытое на все случаи жизни: для прогулок, для утреннего времени, для визитов и прочего, что взбредет в голову Мишеля. Портплед у Светланы был, так что даже помощь Ларисы не понадобится. Пропавшее ожерелье — вот что волновало сейчас Светлану больше всего. Оно же не только единственное её богатство, не только память о семье, это прежде всего главная улика против неё. По нему можно навести на неё порчу. И не только на неё. Были бы силы, а у противостоящих ей и силы есть, и желание тоже. Она раздраженно всплеснула рукой, чуть не разбивая тарелку, которую мыла. Так… Спокойнее. Давно от ожерелья надо было избавиться. Светлана решила для себя: найдет и тогда же и продаст.

Надо только прилумать, как она будет искать ожерелье.

Обратиться в полицию — самый правильный вариант. Только для неё он неприемлем. Слишком много вопросов тот же Громов может задать.

Обратиться за помощью к Мишелю. Тот будет только рад, но быть обязанной ему не хотелось, да и он может надумать себе всяких глупостей. Он умеет, это точно.

Обратиться к Смирнову — сразу нет. Это тоже неприемлемо.

Светлана поставила на стол последнюю помытую кружку и принялась вытирать посуду полотенцем.

И почему в России нет частных сыщиков?! Светлана помнила ответ императорской канцелярии: «В России самая лучшая в мире полиция, и потому частные сыщики не нужны». Как же, не нужны… Придется искать самой.

Проклясть ожерелье и вместе с ним и вора? Поикает пару дней, и сам его вернет. Хороший способ, жаль, что запрещенный. Пока придется от него отказаться. Но только пока… Ладно, для начала надо составить список подозреваемых. Она снова перебирала в памяти: Герасим, Лариса, Боталова и Мишель. Начать, пожалуй, стоило с Герасима и Ларисы — у них больше соблазнов. Той же Боталовой и Мишелю эти жемчуга сильно много денег, по их меркам, не принесут — больше головной боли от ярлыка вора. Да и представить Мишеля крадущим ожерелье не получалось. Он, скорее, сам что-нибудь подбросит, как уже пытался не раз. Есть за ним такой грешок: все норовит что-нибудь вручить Светлане с барского плеча. Он называл это скромными подарками: алмазный браслет, эгрет с жемчугами, изумрудная брошь, норковое манто, соболья шубка... Светлане только славы княжеской содержанки не хватало! Суходольск не маленький город, но слухи в нем расходятся быстро. Прими она хоть что-то от княжича, её репутация будет безнадежно испорчена. Она же не его невеста, чтобы принимать подарки, и ею никогда стать не сможет. Это знают все в Суходольске.

Светлана вытерла руки и решительно вышла из квартиры: хватит думать, надо просто взять и поговорить для начала с той же Ларисой и Герасимом. Она не умела вести допросы — её готовили к совсем другой стезе. Что ж, она хотя бы попытается. Не получится, тогда попросит помощи. Хотя выбирать, к кому обратиться за помощью, сложно. Волков сам мог украсть, хотя это и маловероятно, у Громова возникнет много вопросов…

«Так, хватит, Светочка-Веточка, ты уже пошла по кругу в своих размышлениях!» — она спустилась по лестнице на первый этаж, где находились комнаты прислуги. Первым ей попался Герасим. Он как раз направлялся к своей каморке с ящиком для инструментов.

— Герасим! — позвала его Светлана.

— Ась? — развернулся к ней мужчина. Ему было уже за тридцать. Он был недалекого ума, даже школы в своем селе, откуда перебрался в город, не окончил. Неказистый, курносый, рябой, зато при этом он был рукаст, безотказен и спокоен. Главным его достоинством было абсолютное неприятие водки — он не пил даже по праздникам, когда тот же Васька, местный дворник, куролесил, как не в себя. — Вашбродие, случилось что?

Светлана подошла к нему.

— Мне нужна твоя помощь. Мне подарили большой… — Она вспомнила охапку роз, принесенную щедрым княжичем, и вздохнула: — Очень большой букет. В обычные вазы он не поместится. У тебя не найдется какого-нибудь большого ведра?

Герасим пожевал в задумчивости губу:

— Так ить… Найдется, но же ж любое-то не пойдет. У меня ж для угля, для золы, для мытья полов… Поганое еще…

— А ты подумай, голубчик, и принеси мне в квартиру чистое какое-нибудь, пожалуйста.

Он посветлел лицом и улыбнулся, словно решил сложную задачку:

— Я у Акулины возьму! У неё кастрюль много — они красивее ведра и всяко побольше его! Я скоренько, вашбродие!

Он понесся на кухню. Светлана же зашла в комнаты горничной, но Ларисы там не было — видимо, прибиралась где-то. Что ж, для начала хватит и Герасима. Он влетел в квартиру почти следом за Светланой, неся в руках отдраенную до блеска медную кастрюлю.

— Вашбродие, лучшую забрал! Акулина, правдыть, грозилась, что щей мне теперича не видать, а я сказал, что это для вашбродия! — Он посмотрел розы и деловито заметил: — У Акулинки ишшо есть… Воды набрать?

— Набери, голубчик, — попросила Светлана. Баюша на кровати чуть приоткрыла глаз, рассматривая Герасима, а потом зевнула и снова заснула.

Герасим притащил с кухни кастрюлю, полную воды, и поставил её на пол у комода.

— Вашбродие, что-то еще?

Светлана в лоб его спросила:

— Герасим, ты видел у меня ожерелье? Жемчужное такое.

Тот хекнул и почесал затылок, разлохмачивая свои светлые волосы:

— Жерелье… Ясно дело, вчерась все тут на ушах стояли. Жерелье искали. Правдыть, я его сам не видал никогда. Лариска токмо болтала. А вчерась да, туточки все на ушах стояли — думали, украли жерелье.

Светлана его не поняла — Громов ничего подобного не рассказывал:

— Герасим?

Тот, не зная, куда девать руки, принялся поправлять края длинного, в пол фартука, надетого поверх белой косоворотки и широких, полосатых штанов:

— Пристав-то, тот, который хвосто… Громов, значится, он квартирку вашу вскрыть велел. Он, значится, вашу кошечку привез. И бумагу каку-то из магуправы вашей. Бумагу ту Лариска читала, да спешно приехавшая из дома госпожа Боталова.

Светлана на миг прикрыла глаза — навел же шороха Громов! Как бы сплетни не пошли...

— Госпожа Боталова меня и Лариску в свидетели, значится, позвала. Я открыл дверь, а госпожа как увидела беспорядок у вас, сразу и говорит такая: «Убили! Ограбили!» Пристав рявкнул на неё, что живы вы… Так госпожа Боталова все равно побелела вся — это ж какой скандал! Кто ж будет жить в домах, где грабют. Пристав первым делом вас проверил, а потом к окнам шасть — проверять их на этот…

— Взлом, — подсказала Светлана.

— Агась. И замок на дверях давай смотреть. Сказал, что следов взломы нетути. Госпожа Боталова Лариске велела собрать ваши украшения. Вроде как, Лариска, смотри, ты лучше знаешь, что да как тут. Я тож Лариске помогал — светил под кроватью, да комод двигал. Все обыскали, все собрали. Лариска тут и шепчет госпоже, так мол и так, жерелья нет. Госпожа ей велела молчать: мол, вдруг вашбродие сами жерелье того-самого. Лариска и не сказала приставу про жерелью вашу. Он потом ушел, а мы с Лариской опять все обыскали — нету вашего жерелья. Христом Богом клянусь — все осмотрели, не было жерелья.

— Ты точно не брал его? — сухо спросила Светлана, всматриваясь в Герасима. Тот сбледнул с лица и еле выдавил из себя:

— Вашбродие, да я ж… Я ж… Я про него даже не знал! Как бы взял?

— Лариса не крала его? Не хвасталась тебе моим ожерельем? Или госпожа Боталова? Не видел у неё в кабинете? Ты же везде ходишь, помогаешь… Не бойся, отвечай — это останется только между нами.

— Вашбродие… — По лбу Герасима потекла капелька пота. Он размашисто перекрестился. — Не я это. И не Лариска… Она не могла, душой клянусь. Только не она…

Его глаза бегали, словно он не знал, как складнее солгать. Светлана чуть громче сказала:

— Герасим! Ты что-то знаешь про ожерелье и Ларису?

— Не могла она. Только не она! — Он внезапно рухнул на колени, пугая Светлану: — Вашбродь, скажите, сколько — я вам за жерелье сам буду платить, все верну, до грошика. Только не трогайте Лариску, прошу. Не она это!

Только этого не хватало: чтобы не вор за её ожерелье расплачивался. Однако, как Герасим за Ларису вступился, даже руки молитвенно сложил. Любит он её, что ли? Только не дело это — воровку покрывать.

— Герасим…

Он перебил её, жарко уверяя:

— Ваше благородие! Поверьте, я все возверну!

— Встань и объясни, — велела Светлана.

Он тяжело поднялся с колен, исподлобья глядя на неё:

— Не моя это тайна.

Такого Светлана не ожидала — вот тебе и недалекий человек.

— Герасим, в квартире бывали только ты, Лариса, госпожа Боталова и княжич. Последним двоим воровать без надобности. Следов взлома, ты сам сказал, пристав Громов не обнаружил.

— Не могла Лариска. Я сам вам все выплачу, у меня деньги на домик в деревеньке есть — я копил. Я вам отдам все, только не заявляйте на Лариску.

— Объясни толком. Я не собираюсь напраслину возводить. Я не чудовище.

Герасим набычился и молчал. Его пальцы то и дело сжимались и мяли край фартука.

— Я не выдам тайну Ларисы, если она не касается кражи моего ожерелья. Крест на сердце, Герасим.

Тот глянул на неё искоса и еле слышно выдавил из себя:

— Она… Она… Она желтобилетница бывшая.

— Прости? — Такого Светлана точно не ожидала. Герасим уже спокойнее повторил:

— Она желтобилетница. Не по своей воле, но кто будет разбираться. Молодая была, глупая, хотела устроиться на службу горничной — обратилась к одной… Твари… Якобы агентство по найму у неё было… Та Лариске и еще одной девке нашла службу в Ольгинске. Лариска и обрадовалась, отдала паспорт, чтобы та… Тварь… Билеты на поезду купила, и все… Привезли их, горемык, в Ольгинск и заставили работать в богатом доме… Не горничными. Без паспорту и денег не вырваться. — Он прямо посмотрел на Светлану — понимает ли?

Та кивнула ему, мол, продолжай. В горле стоял комок — такого Светлана не ожидала от быстрой, как ртуть, очень тихой, услужливой горничной.

— Тот дом не простой был. Собирались там господа всякие. Играли в карты, веселились, всякое страшное магическое творили. Лариска и так два раза сбегала — сперва до околоточного, потом до жандарма, да все бестолку. Возвернули её к хозяйке…

— Били? — все же спросила Светлана.

— А то ж… — скривился Герасим. — У неё места живого на спине нету…

Он вдруг замолчал и покраснел, как рак.

— Продолжай, — тихо сказала Светлана, сделав вид, что ничего не поняла.

Герасим уже осторожнее продолжил, чтобы не сболтнуть лишнего:

— Случайно повезло ей с кромешником — он там клиентом был, значится. Говорил, что другое расследовал, он и помог сбежать из того дома и дал денег на дорогу домой. Только кому она тут нужна была с такой-то славой. Никто таких на службу не берет. Никому они не нужны. Я её случайно в подворотне нашел, когда она уже совсем ослабла от голода... Притащил к себе в каморку, выходил, потом вдвоем стояли на коленях перед госпожой Боталовой. Она разрешила ей служить горничной, но до первого же замечания. Если скажете, что подозреваете Лариску в краже, то ей жизни больше не будет. Не губите, прошу! Я сам все выплачу.

Светлана напомнила его же слова:

— Но ты же говоришь, что украла не Лариса, так…

Герасим ухмыльнулся весьма нехорошо:

— Вашбродь, а вы пойдете против княжича? Или госпожи Боталовой? Всяко же ясно, что только я и Лариса виновны.

— Герасим, не говори ерунды. Я найду настоящего вора, но для начала мне все же надо переговорить с Ларисой. Позови её.

Он снова упал на колени:

— Вашбродь…

— Встань!

— Не губите, прошу… — Он попытался поймать руками край юбки Светланы.

Та не выдержала и прикрикнула:

— Встань!

Тот неохотно послушался и снова прошептал:

— Не губите…

Она осторожно прикоснулась к руке Герасима.

— Я не выдам Ларису. Она и так натерпелась, но найти вора мне нужно. Очень. Я найду его, даже если это княжич. Прошу, сходи и позови Ларису: мне нужно, чтобы она помогла с вещами и цветами.

Герасим в дверях снова остановился:

— Не губите…

— Иди.

Он осторожно закрыл дверь, только поверил ли. Светлана подошла к рабочему столу у окна и тяжело опустилась на стул — кровать была занята баюшей и розами. Словам Герасима о судьбе Ларисы она верила, как и знала, что украсть она все же могла. На собственном опыте знала такое.

Баюша приоткрыла один глаз:

— Он ни слова лжи не сказал. Он точно не крал. Про Ларису не скажу. Переполох тут ночью знатный был. Госпожа Боталова как призрак была. Все говорила, что сама все решит с тобой. Не крала Боталова, вот факт.

Светлана посмотрела на баюшу:

— Ты чуешь ложь?

Та зевнула:

— А то ж. Невелика наука. Вы потеете, когда лжете. Сердце скачет, как бешеное. Дыхание частым становится. Много всего, что выдает ложь. Она даже пахнет иначе. Герасим не лгал. Про Ларису скажу потом.

— Баюша… — Светлана вспомнила, что ей надо дать имя. Хотя для начала узнать бы, откуда взялось старое. — Как тебе имя Виктория?

— Пойдет, — снова зевнула баюша. Только что-то было в её голосе, что выдавало: имя ей не понравилось.

Светлана предложила новое:

— А Ника?

— Пойдет. — Имя снова не заинтересовало баюшу.

— Клубника?

— Пойдет… — снова отозвалась на все согласная кошка.

Светлана поняла, что той все равно:

— Клубень?

Баюша сверкнула глазами.

— Да хоть Бататой назови. Мне все равно.

— Главное, чтобы не Китти?

Кошка удобнее устроилась среди роз и прикрыла глаза, ничего не поясняя.

— А как ты Китти оказалась, баюшенька?

Та опять зевнула, показывая длинный розовый язык:

— Можешь так звать — мне нравится. Люли-люлюшеньки, баиньки-баюшеньки…. Хорошо! Китти… Зимой в лесу холодно, голодно, скучно. Никто не ходит, загадки не разгадывает, скукота… Я и привыкла зиму в Суходольске жить у одной старушки. Ей здоровье, мне сливки, мясо и тепло. Очень выгодно. Только она розовый до ужаса любит. И имечко вот дала… Китти. Но тепло зимой того стоит. Еще вопросы?

— Нет, Баюшенька.

Она довольно мурлыкнула, переворачиваясь через спину:

— Нр-р-р-равится! Хор-р-рошо! Будешь говорить, что я колыбельные хорошо пою.

В дверь постучали, и Светлана громко сказала:

— Войдите!

Горничная в строгом сером платье и белоснежном фартуке зашла в комнату осторожно. В руках она мяла зелененькую трешку. Не поверил Светлане Герасим. Не поверил.

Лариса была где-то возраста Светланы — больше двадцати пяти не дашь. Худая, тихая, услужливая, красивая — глаз не отвести. Они с Герасимом были странной парой. Вот не для курносого, недалекого Герасима Ларисина красота. А с другой стороны… Если бы не Герасим, то и красоты давно бы не было.

— Вот, вам… Герасим просил передать. — Лариса протянула чуть влажную от пота ассигнацию.

Светлана поднялась со стула и встала у кровати, чтобы хорошо видеть баюшу.

— Передай Герасиму, что я денег у него не возьму. Он не крал ожерелье, не ему и расплачиваться за него. Не возьмет денег или попытается мне опять сунуть — я прокляну его. Икать будет вплоть до Рождества! Передашь?

Лариса побелела, став цветом под кружевную наколку на волосах, которую носили все горничные.

— Передам…

Светлана решила, что незачем ходить вокруг да около. Она, смотря на баюшу, прямо спросила Ларису:

— Ответь честно: ты не брала мое ожерелье?

Лариса сжалась в комок и, глядя куда-то в пол, еле выдавила:

— Ваше благородие, зачем мне? Не брала его. Знала о нем — я же вас на балы в управе заплетала да на вечера званые. Видела не раз в шкатулке, но чтобы брать… Не мое же… Я не крала, душой клянусь. — Выглядела Лариса при этом виноватее не бывает.

Светлана посмотрела на баюшу. Та важно кивнула головой: не лгала Лариса.

— Хорошо, я тебе верю.

Лариса от удивления вскинулась, вглядываясь в Светлану и явно не понимая, что затеяла чиновница.

— Ваше благородие… Прошу, поверьте: Герасим вообще не знал об ожерелье. Не мог он. Он вчера помогал наводить порядок, но я смотрела за ним, чтобы не было искуса что-то припрятать. Ни единой шпилечки не взял!

Светлана старательно мягко, не желая пугать и так чуть ли не трясущуюся от страха Ларису, сказала:

— Я знаю, что это не Герасим. И не ты.

— Ваше благородие, тогда… Зачем звали? Не мы это, и не госпожа Боталова — я видела, что она делала и что клала обратно в шкатулку…

Светлана резко указала рукой на розы, заполонившие кровать:

— Видишь цветы?

— Д… Да!

— Для начала возьми себе половину — поставишь у себя в комнате. Можешь с кухаркой Акулиной поделиться.

— Но это же… — Лариса вновь растеряла все слова. Светлана откровенно сказала:

— Это значит лишь одно: у некоторых княжичей мозгов не хватает.

Лариса, собирая цветы, еле слышно пробормотала:

— Он любит вас… — Она глянула на Светлану, не заметила на её лице гнева и уже увереннее сказала: — Он так любит вас — он так смотрит на вас, когда вы не видите, что сердце в груди замирает.

Светлана опешила — как-то не говорил ей никто до этого про пылкие взгляды Мишеля на неё:

— Давай не будем об этом.

— Светлана Алексеевна… — Лариса, присев на корточки, часть цветов уже поставила в кастрюлю. — Княжич, видно, звезду с неба для вас достанет, попроси вы его.

«Пока ему нужные его дежурства», — горько подумала Светлана, а вслух сказала более очевидное:

— Между нами пропасть — мы никогда не сможем пожениться, а быть его любовницей я не могу. Так что про княжича и его любовь все. Больше об этом не говорим.

Лариса испуганно замерла:

— Простите… — Она умудрилась почти все розы запихать в кастрюлю, оставив себе и Акулине с десяток.

Светлана предпочла занять Ларису трудом — он отвлекает от обсуждения княжеских порывов.

— Как справишься с цветами, помоги мне собрать вещи — я уезжаю в поместье Волковых на день-два.

— Конечно, сейчас все сделаю…

— Спасибо, а когда соберешь вещи, сядешь у себя и напишешь все, что с тобой было в Ольгинске. От и до. От того, как попала в тот дом и до того, как выбралась. Все имена, все, что помнишь.

Роза в руках Ларисы сломалась пополам, и Светлана машинально махнула рукой, вновь сращивая стебель. Лариса этого не заметила. Она побелела, потом покраснела, потом резко выпрямилась и сказала совсем не то, что Светлана от неё ожидала:

— Ваше благородие, не стоит ворошить прошлое.

— Стоит, — Светлана не привыкла отступать, тем более в таком деле.

— Вы не знаете, против кого идете.

— Против мразей и тварей, — сказала очевидное Светлана. — Я чиновник губернского уровня. Ольгинск и то, что в нем творится, входит в мои обязанности. Не найду следов магических преступлений — отдам дело князю Волкову. Он до сих пор входит в Губернский Совет. Поверь, он не оставит это дело без внимания. А оставит — просто возьму и прокляну всех, кто замаран в Ольгинске. И вся недолга.

— Ваше благородие… Ведь… Вы… Зачем вам так рисковать ради меня? — Лариса старательно собирала розы, оставшиеся для неё и Акулины, не глядя на Светлану. Боялась поверить? Пальцы горничной при этом откровенно дрожали. Эх, сможет ли Герасим защитить Ларису? Сможет ли прогнать её страхи и тяжелые воспоминания? — Ваше благородие… Я того не стою…

Светлана замерла — делиться прошлым она не любила. Баюша приоткрыла один глаз и сейчас с явным любопытством ждала её ответа, как и Лариса, прижавшая розы к себе. Что ж… Осень. Перемены. Все равно скоро все станет далеким и её не касающимся.

— Знаешь, Лариса… — Голос Светланы уже не дрожал, как пять лет назад, когда она отчитывалась перед комиссией по благонадежности. — Я же из Санкт-Петербурга. После «Катькиной истерики» я год по лесам с шайкой таких же беспризорных детей бродила. Мы выживали, как могли. Люди тогда как обезумели, став зверьми. Меня от твоей участи защитило лишь одно. У меня был доступ к эфиру. Только и всего.

— Вы? — ахнула Лариса, теряя розы и прикладывая ладонь ко рту.

— Я крыс ловила и жрала вместе с другими сиротами, пока светлые князья и иже с ними власть делили. — Светлана специально грубо сказала, чтобы Лариса поняла и поверила. — Я огороды обносила, чтобы съесть хотя бы что-то. Я крала — у богатых, кто считал меня грязью, незаслуживающей помощи. Мне есть за что каяться, но, поверь, у тех, у кого я крала, причин для покаяния гораздо больше. И если они сами этого не понимают, то моя обязанность, как чиновника на страже закона, наказать их и заставить каяться принудительно.

Баюша встала на лапы, довольно потянулась, когтями впиваясь в одеяло, и неожиданно подалась к Ларисе. Та еле успела подставить руки, чтобы удержать кошку от падения на шипастые розы. Светлана видела, как тоненькие ниточки целебного эфира потянулись от баюши к Ларисе. Кошка муркнула, лизнула горничную в щеку и решила, что на этом ласки довольно — спрыгнула с её рук и гордо пошла на кухню. Оттуда донеслось громкое чавканье.

Светлана напомнила Ларисе:

— Вещи собери, пожалуйста! Но сперва отнеси розы к себе и на кухню Акулине. Предупреди её, что я два дня буду отсутствовать — пусть на меня не готовит.

Лариса споро кивнула и выскочила прочь — явно понеслась сперва к Герасиму рассказывать все, что странная чиновница велела. Светлана зашла на кухню, всматриваясь в баюшу:

— И что это было?

Баюша зевнула:

— Ты о чем?

— Ты Ларису лечила.

Баюша подобралась и чуть опустила голову, то ли готовясь виниться, то ли атаковать:

— Котятки здоровые должны родиться. А что?

Светлана ахнула:

— Вот же Герасим! Я его!!!

Баюша зашлась от смеха:

— Так его! Скажи, что котяток двое — дом должен быть большим!

Княжич никогда не отличался пунктуальностью, но Светлана все равно была готова к одиннадцати. Лариса надежно упаковала все платья в портплед и умчалась к себе или к Герасиму. Светлана подумала, что найдет ожерелье, и часть денег от его продажи отдаст Ларисе — той нужнее. Её «котяткам» уж точно, хотя рассказать о беременности Ларисе она не успела. К слову не пришлось. Это не то, что говорят мимоходом. Саквояж с мелочами Светлана собрала сама, а потом чистила и приводила в порядок дорожный костюм: юбку почти в пол, чтобы не шокировать княгиню, короткий жакет и вязанный жилет. Белоснежных блузок, положенных чиновницам, у неё было много. Вместо шляпки Светлана выбрала кепку — так привыкла за время бродяжничества и жизни в приюте. В карман плаща она предусмотрительно положила алые ленты — пригодятся в Волчанске. Она не питала иллюзий. В поместье Волковых слуги вышколены и правды о пребывании княжича в ночь убийства в Сосновском не скажут. Придется прибегать к помощи тех, кого Волковы не способны заставить молчать.

Баюша благополучно проспала всю эту суету со сборами, проснувшись только когда пришел княжич. Неожиданно он почти не опоздал. В руках, кроме зонта, Мишель держал огромную корзину с крышкой по типу пикниковых, и Светлана подобралась — сейчас опять придется доказывать недопустимость дорогих подарков. Как же она от этого устала! Мишель был какой-то особо непробиваемый. Кажется, от этого устала не только она. Княжич вздохнул, чуть помрачнел, а потом расплылся в притворной улыбке.

— Не хмурься, душа моя, я помню наш уговор.

Светлана все же напомнила:

— Подарки допустимы только по большим праздникам, как то: день рождения, именины и Рождество Христово.

Мишель в этот раз даже промолчал, не напоминая, что именин у Светланы нет и никогда не будет. Этот спор уже навяз у обоих в зубах. Княжич прошел через комнату к кровати, где баюша старательно готовилась к поездке: встала, потянулась, выгибаясь в спине и пробуя когти на остроту — Светланиному одеялу долго не продержаться против них. Баюны прежде всего воины, они цесаревичей охраняли.

Мишель присел на корточки у кровати, рассматривая кошку — та тоже присматривалась к нему, примерясь, куда бы укусить.

— Познакомишь нас, Светлана? — улыбнулся княжич, осторожно почесывая баюшу за ушком, и тут же получая всеми двадцатью только что проверенными когтями: передними лапами кошка вцепилась в руку Мишеля, задними, как водится, раздирала её даже через плотную ткань пиджака, а зубы при этом впились в его ладонь — до крови, естественно. Баюша же обещала узнать, откуда запах Мишеля ей знаком.

Светлана подалась вперед, спасать княжича, но Баюшенька уже сама его отпустила, облизываясь и недоуменно посматривая то на княжича, то на Светлану. И не поговорить при Мишеле! Придется ждать до полицейского участка — возможно там наедине удастся поговорить с баюшей.

Мишель, упрямо испытывая судьбу, вновь почесал баюшу, в этот раз под подбородком. Рука у него явно лишняя. Впрочем, он сильный маг: он уже залечил и ранки, и даже рукав партикулярного пиджака спас от затяжек.

— Какая она у тебя кровожадная, Светлана! Как назвала её?

— Баюшенька.

Продолжая почесывать баюшу уже за ухом, Мишель ласково сказал:

— Хорошая девочка, хорошая…

Баюше большего и не надо было, чтобы расплыться умильной лужицей, позволяя гладить самое сокровенное — живот. Вот тебе и грозный воин, сидящий на железном столбе и убивающий богатырей налево и направо.

Мишель перестал её гладить, открыл крышку у корзины, на дне которой была подушка и что-то вроде пледа. Баюша, все так и лежа на спине, от любопытства свесила голову, рассматривая корзину. Мишель достал плед и пояснил:

— Да, да, да, это тебе. Поедешь в Волчанск со всеми удобствами.

Баюша извернулась и плавно скатилась в корзину, с удовольствием проходясь когтями по подушке и по пледу, которым Мишель её укрыл. Княжич поднялся с пола и улыбнулся Светлане:

— Этот подарок для Баюшеньки. На улице уже холодно, я подумал, что так ей будет удобнее путешествовать до поместья. Ей там должно понравиться: воздух, солнце, у нас хороший ветеринар, который подлечит её. Правда, котов много — это может стать проблемой.

— Не станет, — сказала Светлана, сама беря с вешалки плащ и надевая его под грустным взглядом Мишеля. — Баюша не едет со мной. Я договорилась с приставом Громовым. Он присмотрит за ней.

Мишель скривился, приподнимая скептически одну бровь, но промолчал. Светлане только натужной ревности не хватало. Кажется, княжич понимал и это.

— Хорошо, — беря со стула портплед и саквояж, а второй рукой подхватывая корзину с баюшей, сказал он. — Тогда чуть изменим маршрут — завезем Баюшеньку хвос… Приставу Громову. Сейчас одиннадцать, пока в Уземонский участок заедем, пока доберемся до Волчанска… Papaet mama как раз встанут. Аккурат к завтраку подъедем.

Светлана промолчала, что остальная Россия уже несколько часов так не спит. Аристократы, что с них возьмешь. У них все, как не у людей. Когда вся страна обедала — они только садились завтракать. Когда все садились ужинать, у них приходило только время обеда. Говорили, что это связано с особым строением организма, только все это одна большая ложь. В Санкт-Петербурге после «Катькиной истерики» ничего подобного Светлана не наблюдала. Строение организма у всех одинаковое, за исключением разницы между мужчинами и женщинами. И умирали все одинаково. И выживали тоже.

Она открыла входную дверь и пропустила Мишеля вперед — у него обе руки были заняты. Дверь с грохотом захлопнулась за Светланой сама — замок был самозакрывающимся. Мишель тактично промолчал. Он понял, что настроение Светланы почему-то испортилось. Только ему все равно не понять, из-за чего именно — он воспитан в княжеской среде, там вера в голубую особую кровь въелась так, что не вытравить ничем. Даже бедность и безденежье от такого не лечат.

В холле первого этажа, почти у входных дверей Мишеля осенило:

— Душа моя, Светлана Алексеевна, я у вас свой зонт забыл, а погодка-то не шепчет…

Погодка не шептала — она кричала и шумела. На улице лило так, что даже через двойные зимние окна было слышно, как гудели водосточные трубы на стене дома, как били по земле, словно кнуты, тугие струи воды. Мишель поставил корзину с баюшей на стол, туда же пристроил вещи Светланы и покаянно сказал:

— Я быстро сбегаю, хорошо?

Светлана безропотно дала ему ключ. Неожиданно замечательно получилось: ей как раз надо было переговорить с баюшей. Мишель направился по лестнице вверх, а Светлана повернулась к корзине — оттуда, из-под крышки, уже торчала серая, любопытная голова.

— Вы с ним родственники? — прошептала баюша.

— Нет, конечно! — горячо возразила Светлана.

— Не возмущайся. Родство дальнее. Можете жениться. И котят даже заводить.

Вот дались ей котята! Светлана качнула головой:

— Ты ошибаешься, Баюшенька. Мишель не может быть моим родственником.

Волковы были старинным родом еще из легендарных времен, когда призвали Рюрика на царствие. Они были из тех, кто веками стоял подле трона Рюриковичей. Они же на сотню лет ушли в небытие, когда к власти пришли Романовы. Они же после Петровской Смуты, когда первый император России умер, не указав в завещании своего преемника, спровоцировав почти век Дворцовых переворотов, были теми, кто после свержения Екатерины II венчали на царство Ольговичей — выжившую ветвь Рюриковичей. Они были из тех, кто подвинул с трона Романовых, на полтора века надевших чужую корону. За столько лет распри между Рюриковичами и Романовыми забылись, утихли — и сами Рюриковичи брали в жены Романовых, примиряя две императорские династии, и Романовы не единожды женились на Рюриковичах. Только Волковы как стояли подле трона, так и стояли, на царских невест не претендуя. Княгиня Софья Николаевна, мать Мишеля, была из рода Вороновых, Мишель как-то говорил. Самой Светлане это было неинтересно, если честно.

Баюша зевнула, скрываясь в корзине, из глубины которой донеслось:

— Мне можно не лгать.

Светлана предпочла промолчать: по лестнице уже бодро спускался Мишель с зонтом в руках. Вид при этом у него был предовольный. В сердце у Светланы царапнуло дурное предчувствие: что его привело в такое хорошее расположение духа?

— Прости, свет моей души, — вновь притворно покаялся он. — Я иногда такой рассеянный.

Он протянул зонт Светлане, а сам вновь подхватил все вещи и вышел на улицу, воспитанно придерживая дверь. В доме Боталовой швейцара отродясь не было.

Пахнуло сыростью и неприятным, продирающим до костей холодом. Серая хмарь в небе. Серый, грязный, словно линялый воздух, перерезанный струями воды. Серые ручьи на дорогах. Серость в мире и душах.

— На крови началось! Кровью держится! Кровью умоется! — противно несся над городом и серостью охрипший голос юродивого, заставляя Светлану делать шаг назад, под защиту стен, но она лишь уперлась спиной в Мишеля. Тот в стены не годился.

Юродивый, одетый лишь в промокший до нитки мешок, устало брел, утопая по щиколотки в воде, и орал, как заведенный:

— На крови началось! Кровью держится! Кровью умоется!

Мокрые, неопрятные длинные космы облепили его лицо, лезли в рот, змеями вились по голой спине. Жидкая бороденка прилипла к груди. Он походил на Лихо, только был не одноглазым.

Мишель, создавая над Светланой щит от дождя, прошептал ей в ухо:

— Не обращай внимания. Садись в магомобиль.

Он открыл дверцу, быстро закидывая на заднее сиденье вещи и корзину с выглядывающей из-под крышки встревоженной баюшей. Только Светлана не успела скрыться в тепле огромного «Руссо-Балта» в модификации «фаэтон» — юродивый заметил её и кинулся в её сторону, падая, вставая, протягивая руку и снова падая:

— Кровь! Кровь. Кровь…

Светлана оцепенела: он был чуть старше Мишеля. Если юродивого отмыть, накормить, подстричь… Красавцем он бы не стал, но и Лихо бы не напоминал. И жил бы, как человек, если бы не его дар. Юродивый остановился перед Светланой. Мишель заступил ему дорогу и громко сказал:

— Уходи!

Тот наклонил голову на бок, глаза его закатились — стали видны только белки́ в красных прожилках воспаленных сосудов. Он не своим голосом захрипел:

— Василий Федорович Рюрикович-Романов. Убит ударом кинжала в область сердца. Тело лежит головой на север, ногами на юг. — Голос его надломился и изменился. Он явно пророчил: — Это же не Мария Павловна, исчезнувшая княжна?

Голос менялся с каждой фразой, заставляя Светлану дрожать — пророчество она видела впервые. Мишель замер, старательно прислушиваясь. Он по-прежнему стоял стеной между юродивым и Светланой.

— …Добегалась! Говорят, в Суходольске Елизавету Павловну убили, — юродивый говорил быстро, без пауз, резко меняя голоса. — Люди просто боятся повторения десятилетней трагедии. Дети не отвечают за мать! Мать продалась лжебогам, то дети причем? Мать продалась? Да будет вам известно, князь, с Рюрика все пошло! Ни одного православного царя на троне и не было. Только свергнутые Романовы — они с тьмой договор не заключали…

Юродивый застонал, падая на колени:

— Кровью все началось, на крови держится, кровью умоется!

Мишель прижал Светлану к себе и зашептал ей в макушку:

— Не слушай его, это не о тебе, это тебя не касается. Он так на всех орет. Он юродивый, но не блаженный. Матушка обратилась к епископу в Суходольскую епархию с просьбой отправить его на принудительное лечение. К её просьбе прислушаются. Он не святой. Он просто сошедший с ума человек.

Юродивый дернулся, словно очнулся от дурного сна, встал с коленей и побрел прочь, зажимая в кулаке брошенный Мишелем гривенник. Монетку у юродивого не отберут, но хватит ли у него ума купить на неё еды или одежды? А Мишель продолжал и продолжал шептать, гладя широкой, теплой ладонью по волосам, по плечам, по спине. Эфир струился из его руки, успокаивая и утешая.

— Не слушай. Не верь. Все хорошо, свет моей души…

Светлане хотелось на миг забыться в крепких мужских объятьях и ни о чем не думать. Просто побыть слабой, просто чуть-чуть поплакать. Только этого она себе позволить не могла. Она одна. Она привыкла выживать сама. И ни Волков, ни Громов ничего в её жизни не изменят. Все уже предопределено с самого рождения. Она отстранилась.

— Мишель, ты забываешься.

Он кончиком указательного пальца поймал все же прорвавшуюся слезинку.

— Светлана… Свет моей души, позволь мне защищать тебя. Позволь мне стать стеной между тобой и миром.

Она заставила себя улыбнуться.

— Прости, Мишель, но стена между миром и мной мне не нужна.

Хотя из Мишеля получилась хорошая стена между Светланой и дождем. Он сильный погодник, и легко удерживал противодождевой щит. И зачем ему зонт? Только для престижа?

— Громов, да? — почему-то хрипло спросил Мишель.

— Прости? Ты о чем?

Мишель дернул уголком губы:

— Ты позволила ему пересечь все красные флажки, в которые я загнан как волк.

— Не говори ерунды, — возмутилась она.

Вот не Мишелю о таком высказывать. Она уже два года выстраивала свои границы в попытке отстоять себя, свою репутацию, свою независимость, и именно Волков с упорством берсерка пер, ломал её правила и не замечал её просьб.

Дождь стучал голодными когтями по брусчатке. Ветер выл в узком проходе между домами. Было зябко и противно, хорошо еще, что Громов умудрился починить ботинки Светланы — её ноги хотя бы не промокли, как обычно.

Волков старательно отрешенно принялся выговаривать:

— Ты вывесила для меня флажки: то нельзя, это нельзя, то неприемлемо, на это косо посмотрят… Светлана, да забудь ты о мире и просто позволь себе быть самой собой.

Этого Светлана себе точно позволить не могла.

— Мишель…

— Хочешь, сейчас поедем и для поднятия настроения снимем кабинет в ресторане?

— Рестораны ещё закрыты, — сухо напомнила она.

— Для нас откроют! — он что-то все же заметил в глубине её глаз и предложил: — Не хочешь в ресторан — давай пойдем в магазин, в лавки, куда угодно. Купим тебе теплое пальто, ботинки, сапожки — что захочешь, на что глаза посмотрят, что душа попросит. Давай покуролесим, хоть чуть-чуть, хоть разок, потому что мне тоже плохо, Светлана.

Он так ничего и не понял за эти два года, что они общаются. Ничего. И ему плевать, как потом будут смотреть на Светлану. Ему плохо, и потому давайте нарушим все правила, которые вводила она, чтобы защитить себя.

Мишель набрал полную грудь воздуха. Замолчал. Потом выдохнул и бесстрастно улыбнулся:

— Прости. Забылся. Больше не повторится. Поедем? Надо завезти Баюшеньку Громову.

Он тут же сел за руль — не стал открывать перед Светланой дверцу магомобиля. Единственное, что он твердо усвоил за это время: она самостоятельная барышня и сама умеет пользоваться дверьми.

Дождавшись, когда Светлана устроится на сиденье и захлопнет дверцу, он мрачно сказал:

— Да… Кстати… Я забыл… Лен еще не дорос до кондиции…

Светлана не сдержала стон — иначе из неё бы вырвались ругательства. Она уже знала, к чему ведет Волков.

— Светлана, солнышко мое, свет моей души, мне понадобятся еще две недели в Волчанске. Подежуришь за меня?

От убийства Волкова на месте Светлану удержала только мысль о том, что ей нужны деньги. Надо вернуть долг Ерофею Степановичу, надо закупить еды для баюши и… на что-то съездить в Ольгинск — сама же вызвалась. Именно это и спасло княжескую жизнь. Некоторые совершенно неисправимы!

Дальше ехали молча. Стеклоочистители с противным визгом разгоняли капли воды по переднему стеклу. Вода фонтаном летела прочь из-под колес то и дело пытавшегося утопиться в лужах магомобиля. На заднем сиденье в корзине тихо «пела» баюша, успокаивая то ли себя, то ли Светлану.

Княжич был легко отходчив. Уже через пару минут «плавания» по затопленным улочкам Суходольска, он улыбался, то и дело поглядывая на Светлану. Пальцы на руле расслабились, и уже не пытались его сломать. В салоне стало теплее, и это несмотря на то, что дождь продолжал стучать по матерчатой крыше фаэтона.

В участок хвостомоек баюшу Волков занес сам — Светлана и не протестовала. Идти куда-то под дождем, даже ради Громова, не хотелось. Потом магомобиль снова и снова штурмовал городские улочки, вообразившие себя ручьями. Дорога шла все выше в холмы, Идольмень подбирался все ближе и ближе. Земли Волковых находились на его берегах.

Через полчаса магомобиль вырвался за город, и дождь остался далеко позади в магической аномалии. Мишель тут же остановил магомобиль у пустой обочины и принялся убирать складную крышу.

— Тебе понравится, Светлана, обещаю!

Видимо, он никогда до этого не возил в своем фаэтоне барышень — обычно они в шоке от ветра, беспощадно раздирающего прически. К счастью княжича, Светлана была не из таких. Она сама стащила с себя кепку и распустила волосы, стоило магомобилю набрать скорость. Ветер, уверенный во всеобщей любви к нему, принялся развевать рыжие пряди волос, и Светлана не сдержала улыбки — сейчас на чуть-чуть, на самую капельку, можно было побыть самой собой. Пока они едут в Волчанск. Пока ветер играет с ней. Пока солнце светит в глаза, обещая отсыпать последних отборных веснушек на лицо. Пока не надо задавать неприятные вопросы Мишелю о берендеях. Пока не надо думать, кто же украл её ожерелье: Боталова или Мишель. Пока еще все хорошо.

Княжич остановил магомобиль на краю земли. Справа простирались неубранные льняные поля Волковых, слева синее блюдце Идольменя. Золотой каемкой росли березки вдоль высокого обрыва над водой. Сейчас гладь Идольменя была девственно чиста — ни единой рыбацкой лодки вплоть до горизонта, ни русалок, ни водяных коней. И златочешуйчатое войско не было видно — богатыри уже спали в ледяной воде, в ожидании тепла или призыва.

Светлана вышла из магомобиля, скинула с себя плащ и даже жакет. Солнце жарило как летом. Сейчас даже жилет был лишним.

— Который час? — спросила она у Мишеля.

Тот улыбнулся.

— Не волнуйся. Не думай ни о чем. Наслаждайся теплом и осенью. Я же знаю — ты любишь золотую осень.

Такой наблюдательности от княжича Светлана не ожидала, если честно. Чаще всего он пропускал её слова мимо ушей.

— И все же, Мишель?

Он достал из кармана жилета часы, откинул крышку и вздохнул:

— Полдень. Но это ничего не значит. Приедем после завтрака, только и всего.

Он махнул рукой, и ветер шаловливо приподнял с земли золотые листья, заставляя их танцевать вокруг Светланы. Той тут же пришла в голову шальная мысль.

Полдень.

Жаркое, почти летнее солнце в зените.

Уходящее вдаль золотое льняное поле.

И алая лента в плаще. Светлана решилась:

— Мишель, я прогуляюсь?

Он скинул с себя пиджак, небрежно бросив его на сиденье:

— Мне с тобой?

— Вот уж нет, — возразила Светлана. — Это девичьи секреты.

— Как скажешь, — белозубо улыбнулся княжич. — Если что — кричи громко, я приду на помощь.

— Учту!

Она пошла прочь по кромке золотого поля, рукой ведя по твердому, чуть царапающему кожу льну. Он почти созрел, но ради длинной тресты можно и до первого снега подождать. К черту забывчивого Мишеля, но эти дежурства, и впрямь, подарок для Светланы. Лгать себе последнее дело. Ей нужны деньги, и хорошо, что княжич щедро платит за дежурства.

Хотелось разуться, снять тяжелые ненужные ботинки, шагая босиком по жирной, щедро накормленной к зиме, мягкой, как перина, земле. Чтобы стопы золотились от пыли, чтобы земные силы вошли в Светлану, помогая выстоять и выжить.

Далеко в небе плыл птичий прощальный крик. Улетали в теплые края стаи птиц. Отсюда не было видно, гуси это или утки. Лебеди давно уже улетели. Светлана приложила ко лбу ладонь, закрывая глаза от яркого солнца, и провожала птичий клин, пока он не исчез в прозрачном, как слеза, небе. И грустно на сердце, и в то же время тепло — земля и ветер не позволяли Светлане отчаяться. Эта осень чудо как хороша. И дальше, год за годом она будет такой же чудесной — сил на это хватит.

Светлана обернулась на княжича. Тот смотрел ей вслед, присев на длинный, далеко выступающий капот магомобиля. Шляпу Мишель озорно сбил на затылок, словно и не княжич. Солнце освещало его мощную фигуру со спины, превращая в золотое сокровище. Может, для кого-то он и станет сокровищем, но не для Светланы. Никогда и ни за что между ними ничего хорошего не получится. Ни в жизни до «Катькиной истерики» ему не было места рядом с ней, ни тем более сейчас.

Она отвернулась и пошла дальше куда глаза глядят.

То слева, то справа от Светланы мелькала призрачная фигура, слишком неуловимая, чтобы её разглядеть. Голову пекло от жара солнца, того и гляди, что удар хватит.

Светлана тихонько запела песенку без слов. Их она не помнила, слишком рано её забрали от нянюшки. Она принялась пританцовывать, что делать на полуденном, пыльном, пышущем жаром поле настоятельно не рекомендуется. Лен кололся, пытаясь воззвать к благоразумию Светланы. Золотые листья, покорные воле Мишеля, танцевали вместе с ней.

Полудница возникла прямо перед Светланой и подалась к ней — высокая дева в венке с алыми лентами. Только лента в руке Светланы была красивее.

— Потанцуем? — спросила полудницу Светлана.

— А выживешь? — ответила та.

— Перетанцуешь — ленту получишь. Я перетанцую — ответишь на вопрос о милом моем.

Полудница глянула за спину Светланы — прямо на княжича.

— О нем вопрос будет?

— О нем.

Полудница рассмеялась громким, грудным смехом.

— Меня еще никто не перетанцовывал! — Она радостно закружилась вокруг своей оси, подняв голову к солнцу. Алый сарафан вился, льнул к ладным ногам полудницы, белая расшитая рубашка обтянула высокую девичью грудь. Не дева, а сама красота и жизнь.

Светлана подхватила её танец. Алая лента в её руке трепетала на ветру, кружилась вместе с ней и золотыми листьями. Светлана добавила свой эфир, и затанцевали, зашумели вместе с ней и лен, и небо, и ветер, и, кажется, само солнце. Светлана замерла, переводя дыхание, а лента, лен и листья продолжали танцевать за неё:

— Перетанцуешь, полудница, мой танец? — Светлана не скрывала торжествующей улыбки. — Солнце скоро уйдет, и твои силы уйдут вместе с твоим временем — осень же. А мой танец будет продолжаться, пока я этого хочу.

Полудница остановилась и, хищно щелкнув острыми зубами, подалась к Светлане, но тут же с визгом отпрянула от пламени на алой ленте.

— Обмануть вздумала?! — все же прокричала полудница, растеряв свою красоту и став тем, чем и являлась: страшной нежитью, на чьей совести не одна загубленная жизнь забывшихся в полдень на поле.

— Так и ты обманываешь, — твердо сказала Светлана. — Ты же мертва, тебя не перетанцевать. Давай ленту в обмен на ответ и разойдемся, а то спалю вместе с полем. Милый простит. Он мне и не такое прощает.

Полудница прищурилась и вновь попыталась достать длинными, острыми когтями Светлану через горящую ленту, но только взвизгнула от боли — пламя не любит нежить.

— Лента и жизнь в обмен на ответ, — снова предложила Светлана, краем глаза наблюдая, чтобы огненный танец не прервался. Львиная доля внимания уходила на полудницу. Нежити нельзя верить. Никогда.

— Задавай! — пробурчала, сдаваясь, полудница. Исчез и венок, исчезла и расшитая рубашка, и сарафана не было — только какое-то старое тряпье, вонявшее могильным тленом.

— Третью ночь назад милый мой на каком поле был?

Полудница замерла от удивления, а потом громко расхохоталась, так что её налитая, как яблоки, грудь закачалась:

— На каком поле?! На каком поле… Да милый твой трутень — ни разу не был в полях, уж поверь, я земли волчьи знаю, давно тут живу. Не бывают волки в полях, и милый твой тоже ни разу не был. Дома он сидит. В тепле и уюте. А тут его маги пашут: гроном да погодник. Ответила я на твой вопрос?

— Ответила, — подтвердила Светлана, убирая пламя с ленты. — Забирай свой подарок — заслужила.

Полудница была нежитью, а с нежитью не заключают сделок. Получив ленту она тут же когтями рванула по груди Светланы. Только попала уже по Мишелю и завыла от боли, сгорая в огне.

Мишель, жаркий после бега, прижал к себе Светлану.

— Девочка моя… Кто же танцует в полдень на поле… Солнышко, любовь моя, жизнь моя… Напугала до чертиков!

Светлана промолчала, хоть в груди и кипела злость на Волкова. Два года… Два долгих года он водил её за нос и лгал, что работает не покладая рук, а сам наслаждался отдыхом дома, пока она дежурила вместо него в управе. Вот же тварь! Полуднице до него далеко — та хотя бы не лжет, не скрывает, что тварь. Волков лгал и ради чего?! Ради пары дней отдыха дома.

Глава седьмая, в которой делается предложение, от которого все же стоит отказаться

До поместья, расположенного за Волчанском, ехали почти в тишине.

Светлана молчала, потому что злилась на Волкова, но понимала: сейчас не время портить с ним отношения. То, что он не ночевал в полях, охраняя урожай, не значит, что он был в Сосновском, как и не значит, что его там не было. Стоит точно узнать, где же он провел ту ночь. Громову для его расследования это важно.

Почему молчал Волков, Светлана не знала, но так даже лучше — меньше шансов вспылить и все испортить.

Волчанск начался внезапно. Холмы чуть расступились долиной речки Перы́ницы, и среди полей выросли каменные двух- и трехэтажные дома. Когда-то Волчанск был небольшим селом, но об этом давно забыл. Княжич снизил скорость, и магомобиль еле-еле поплелся по залитым солнцем узким улочкам в узорчатых тенях от золотых берез и осин. Редкие тополя уже стояли голые, стыдливо прячась в глубинах дворов. По тротуарам медленно прогуливались нарядно одетые горожане — праздник еще продолжался.

Жизнь в городке кипела. Работали лавки и магазины, еще не убрали открытые террасы кафе на площади, в синематограф на первый сеанс спешили люди. Светлана заметила в толпе мальчишку с кипой газет и попросила Мишеля остановиться. Он проследил за её взглядом и с грустной улыбкой спросил:

— Ты уверена, свет души моей?

Она прямо его спросила:

— Лучше оставаться в неведении? Прятать голову в песок, как страус? Я хочу знать: пророчил юродивый или нет.

Светлана смутно помнила Великого князя Василия Федоровича Рюриковича-Романова. Он делал карьеру по военной части, и был весьма популярен в армии. Когда ему предложили участвовать в заговоре против императрицы, он лишь сказал: «Я ненавижу Катерину всей душой, но она моя кузина. Я не пойду против неё!» Заговор раскрыли кромешники, тогда ещё послушные императорской воле. Главных заговорщиков отправили в Сибирь, а самого князя лишь в ссылку в имение где-то под Рязанью. Ссылка, естественно, закончилась со смертью Екатерины III. От венчания на царство Великий князь снова отказался. Быть послушным болванчиком при Государственной думе он не захотел. Вот все, что Светлана помнила о князе.

Пальцы Мишеля побелели на руле, но магомобиль он все же припарковал у тротуара безропотно. Княжич громко свистнул, привлекая внимание мальчишки-газетчика и кучи лоточников с товарами, и вышел из, спрашивая напоследок:

— Разве в Сосновском Великую княжну Елизавету убили?

Пока Светлана думала, что же ему ответить, он сам все понял:

— Ясно. Громов хотя бы жандармам сообщил об этом?

— Он вызвал кромешников.

— Ясно, — вновь повторился Мишель и пошел прочь. Его узнавали, с ним здоровались и даже что-то спрашивали — он останавливался и о чем-то переговаривался. Его не потерять в толпе одинаково серых праздничных костюмов и шляп — он на полголовы, а то и на голову был выше всех на площади. Точно медведь. Волчья стать не такая. Светлана с болью в сердце подумала: а если это он в Сосновском убил? Если все же допустить такое? Алиби пока нет, на берендея похож, к тому же маг. При дворе Мишель бывал вместе с отцом, Великих княжон в лицо должен был знать. Светлана поморщилась: не сходится. Никак та убитая в Сосновском не походила на княжон, во всяком случае на старших. Да и зачем ему марать руки в крови? Для чего? Вспомнилась фраза юродивого: «Люди боятся повторения десятилетней трагедии». Дело в этом? Дело в страхе? И потому сейчас всяк искал императорскую кровь и готов был её проливать? Маги, в принципе своем, рациональные твари, и разделы с жертвоприношениями даже Светлана изучала на своих магических курсах, но… Воспроизводить неизвестный ритуал на языческом капище для предотвращения еще непонятно повторной ли трагедии как-то слишком для мага, особенно если попытаться представить на капище Мишеля. Таким только кромешники промышляют. Или все же… «Катькина истерика» так всех напугала, что любой готов пролить императорскую кровь, окажись она под рукой?

Мишель тем временем купил газету, потом еще и пару калачей у лоточников и какую-то мелочь. Светлана замерла: неужели небо обрушилось на землю, и оголодавший Мишель готов был есть простую уличную выпечку? Время уже перевалило за обеденное, и сейчас Светлана сама бы не отказалась от калача или даже сытной калитки. Мишель один из калачей вручил газетчику, второй какой-то маленькой девочке, гулявшей в сопровождении гувернантки, тут же раскрасневшейся от княжеского внимания, остальную мелочевку раздал споро окружившей его толпе мальчишек. Нет, небо не рухнуло на землю, Мишель привычно игнорировал уличную еду. Невместно. Живот Светланы заурчал, напоминая, что яичница была уже давно. Придется терпеть до вечера. До обеда.

Мишель все же умудрился затеряться в образовавшейся толпе — Светлана потеряла его из виду. Самой, что ли, купить калач? Пока она размышляла, вернулся Мишель. Он сел за руль, протянул свернутую газету Светлане и быстро отчитался:

— Никаких упоминаний о Великой княжне Марии Павловне нет. Великий князь Василий Федорович Рюрикович-Романов найден вчера мертвым в своем доме на Тверской. Предположительная причина смерти — проблемы с сердцем.

Светлана не сдержала нелепого смешка: так и у убитой в Сосновском тоже были проблемы с сердцем из-за встречи с ритуальным ножом.

— Расскажешь об убийстве в Сосновском? — спросил Мишель. Магомобиль окутала тишина — княжич возвел защищающий от прослушки щит.

— Я не могу, Мишель. — Последнее дело рассказывать что-то одному из подозреваемых. — Это дело ведет Громов.

Мишель криво улыбнулся:

— В обход судебного следователя и прокурора? Ничему его жизнь не учит.

— Поехали, Мишель… — попросила его Светлана, но тут к магомобилю подошел официант из кафе с подносом в руках. На подносе стояли две чашки с кофе и тарелочка с нежными профитролями.

Княжич поблагодарил официанта и перехватил поднос:

— Что по поводу второго завтрака, Светлана?

— Я не против, — согласилась она, беря невесомую чашечку с кофе. Мишель из тех, кто уверен, что барышни питаются исключительно нектаром и эфиром. И порхают, как бабочки…

Официант удалился прочь, чтобы не мешать. Жизнь на площади текла своим чередом. Светлану, как и княжича, рассматривали с любопытством, но любопытством скрытым и старательно ненавязчивым.

Мишель первым разбил тишину:

— Значит, все же в Сосновском убили Елизавету Павловну? Так думает Громов, да?

— Я ничего по этому поводу не знаю, — твердо сказала Светлана. Она поменяла тему разговора: — А ты знаешь, как Громов оказался в Суходольске?

— Случайно знаю. — Ради рассказа Мишель даже залпом выпил кофе и оставил все профитроли Светлане. — Нехорошая история. Весьма прогремевшая в узких кругах и замятая для всех остальных. Отец рассказывал — он как раз этой весной в Москве делами занимался… Громов служил в Московском сыске чиновником по поручениям в чине статского советника, если это важно для тебя, Светлана.

Она нахмурилась: всего одна ступенька до потомственного дворянства. Надо же. Пятый чин. Больно ему было падать.

— Ему поручили одно весьма гиблое расследование: на квартирах в разных районах были найдены убитыми, весьма жестоко причем, бланковые.

Бланковыми называли проституток, неприкрепленных к борделям, это Светлана знала.

— Свидетелей не было. До объединения дел в одно, расследования вели спустя рукава — кому интересны падшие? Громов в дело вцепился хватко, и уже через два месяца вышел на убийцу. Имя убийцы я не знаю. Знаю только, что это был весьма и весьма важный юноша, из подающих надежду, кого даже заподозрить в таком невозможно.

— Княжич или из купцов-миллионщиков? — все же уточнила Светлана.

Мишель не сдержал улыбки — он из тех, кто даже умирать будет улыбаясь. Хотя о таком думать не хотелось. Волкову еще жить и жить. Дай Бог, чтобы не он был убийцей из Сосновского. Машинально подумалось, какие они все же разные с Громовым. Там, где пристав хмурился, этот умудрялся улыбаться.

— Княжич, Светлана, княжич. Императорской крови. Купца все же бы сдали под суд. Этого только пожурили и ненадолго закрыли в одной из лечебниц в Германии.

— И?..

— И Громова это не устроило.

Светлана грустно улыбнулась — еще бы такое устроило хвостомойку. Мишель её улыбку заметил и как-то тоже погрустнел, мрачно запихнув в рот профитроль.

— И что же было дальше?

— А дальше Громов сильно подставил одну радиовещательную компанию, сдав репортерам все подробности дела. Радио чуть не закрыли — хорошо, что жандармы сработали четко и прервали эфир. Громова хотели разжаловать и отправить в политическую ссылку, чтобы думал, против кого идет — дело подвели под клевету на важного, очень важного, Светлана, сановника, но тут за Громова все же вступились и отправили в Суходольск. Вот как-то так.

Светлана задумчиво съела последний профитроль, понимая, что Громов не так прост, как кажется. За его спиной стоит могущественный ангел-хранитель, раз из такой передряги его вытащили пусть и с понижением чина, но все же живым, и даже служить оставили по своему профилю. Хотя и в Суходольске. Только эта история не объясняла шрамов на спине пристава, но не у Волкова о таком спрашивать — еще не так поймет.

— Только учти: все это может быть ложью. Громова могли сюда специально направить, а история с радио и ссылкой всего лишь легенда.

Светлана ничего не сказала Михаилу. И так ясно, что он сильно невзлюбил пристава. Городские звуки сутолоки обрушились на Светлану. Мишель свистом подозвал официанта, возвращая поднос и посуду. Магомобиль стронулся с места — их ждало поместье Волковых. Туда страстно не хотелось. Кажется, Мишель тоже не спешил — магомобиль еле плелся по пустым улочкам. Город закончился внезапно так же, как и начался: мост через Перыницу, и только леса вплоть до поместья.

Дом Волковых поражал своим великолепием. Трехэтажный, огромный, с лепниной и гранитными атлантами у входа, поддерживающими портик, с крыльями галерей, ведущих с открытой колоннадой к двум одинаковым флигелям, совсем чуть-чуть уступающим размахом основному дому. Про парк перед особняком можно было промолчать — ухоженный, во французском стиле, с фонтаном и статуями. Волковы даже после «Катькиной истерики» жили с размахом, о чем Светлана и не подозревала до этого момента. Она сглотнула, вспоминая, что ботинки в пыли, юбка вся в налипших листьях и веточках льна, а аккуратная прическа утеряна за Суходольском сразу.

Мишель, припарковавший магомобиль перед высоким крыльцом, ободряюще улыбнулся:

— Не волнуйся, свет моей души. Отец рад тебя видеть, честное слово, а матушка… Она сложный человек…

Так о княгине-«селедке» мог сказать только любящий сын. Светлана еще помнила её ледяной взгляд и еле выдавленные в сторону Светланы приветственные слова тогда в кафе при случайной встрече.

— …но она сама пригласила тебя, узнав о твоем повышении в чине. Не волнуйся, я буду рядом.

Он еще бы добавил: «…и не дам тебя в обиду!» — в качестве утешения. Ничего! Светлана вышла из магомобиля, опираясь на протянутую руку встречающего лакея. День-два ради расследования она выдержит и княгиню.

В доме их уже встречали. Нет, не князь и княгиня: Мишель лишь вернулся домой, как делал это всю неделю, а Светлана слишком мелкая сошка, чтобы её лично встречали Волковы. В гостиной Светлану и Мишеля ждали его многочисленные сестры — их было шестеро, мал-мала меньше, — кузины и племянники. Тон встрече попыталась задать самая младшая сестра, ей было лет десять. Она кинулась с порога обнимать Мишеля и расцеловывать по обычаю в щеки. Он, огромный медведище все же, подхватил её на руки и закрутил в восторге:

— Солнышко мое, Катерина Константиновна!

Остальные были не столь восторженны. Мишель представлял и представлял Светлане свой цветник, иначе этих княжон было и не назвать: все светленькие, чистенькие, в целомудренных платьях ценой в годовое жалованье Светланы. Она старательно запоминала все имена и присаживалась, присаживалась в реверансах. Княжны же. Комплименты, смешки, кутерьма резко прервались, когда из дальнего угла подошла старшая сестра Мишеля княжна Анастасия. Высокая, худая, с легкомысленными кудряшками вокруг симпатичного лица, с круглыми очками на переносице весьма и весьма хорошенького носа. За стеклами очков прятались умные, но холодные глаза.

— Добрый день, Фотиния Алексеевна.

Эта княжна была единственной, кто отказался называть её Светланой. Мишель подтянулся и поправил:

— Анастасия, прошу, называй правильно. Светлана Алексеевна наша гостья…

Княжна с вежливой улыбкой напомнила брату, игнорируя Светлану, словно она пустое место — вот же еще одна селедка в роду:

— Имени Светлана не существует. Есть только Фотиния.

Светлана заставила себя улыбнуться в ответ:

— Но я существую, ваше сиятельство. Я Светлана, и это не языческое имя. Я не язычница.

Княжна весьма поучительно сказала, рассматривая Светлану поверх очков:

— Громче всех, что они не язычники, кричат именно язычники. Громче всех, что они не лжецы, кричат именно лжецы.

— Громче всех, что они не ханжи, кричат именно ханжи, ваше сиятельство, — вежливо продолжила нравоучение Анастасии Светлана. — И лишь праведники молчат.

Мишель предпочел вмешаться, ловя Светлану за руку и демонстративно её целуя в запястье:

— Анастасия, прошу, не забывайся. Сегодня хороший день — не стоит начинать его с вражды.

Княжна прищурилась и сделала издевательски-притворный реверанс перед Мишелем:

— Как будет угодно вашему сиятельству, дорогой мой брат! Матушка ждет тебя в своем кабинете. И вас, конечно же, уважаемая Фотиния Алексеевна. — Сдаваться она не собиралась. Княжна резко развернулась и пошла прочь.

Выжить в этом семействе два дня будет проблематично. Мишель сжал в жесте ободрения ладонь Светланы и повел её прочь — здороваться с главной селедкой семейства. Или пора княгиню в змею переименовывать? Змейка-Анастасия только от змеи и могла появиться. Удивительно, что княжич иной.

По дороге через длинные анфилады весьма богато украшенных комнат Мишель тихо сказал:

— Не обращай внимания на Анастасию. Она весьма набож…

Светлана его оборвала:

— Не стоит оправдываться, Мишель.

Он с грустной улыбкой посмотрел на неё и признался:

— Не так я представлял себе этот день.

Светлана не сдержала улыбки — зато она чего-то подобного ждала от поездки. Она тут из-за расследования и Громова. Ради этого она выдержит княжеский яд. Яда, кстати, в скромно одетой в простое серое дневное платье княгине Софье Николаевне Волковой было много. Она не встала из кресла, в котором сидела и читала газету. Только протянула Мишелю руку, позволяя её поцеловать, и чуть наклонила голову в сторону Светланы, когда та присела в положенном реверансе. Княгиня выглядела молодо, окруженная многочисленными косметическими, омолаживающими и защитными заклинаниями, словно она даже в собственном доме боялась нападения. Анастасия лицом вся пошла в мать, а вот Мишель в отца.

— Рада вас видеть, Светлана, в нашем доме, — притворно ласково сказала княгиня. — Мишель уже год только о вас и говорит. Все же в удивительное время мы живем. Прогрессивное. Непредсказуемое. Как говорится в пословице? — она улыбнулась. Мишель при этом еще сильнее сжал руку Светланы. — Кто бы мог подумать, Светлана, душечка моя, что из грязи мещанства можно легко шагнуть в князи. Так вроде говорят. Из грязи в князи, — княгиня повторила последние слова с явным удовольствием.

Мишель вскинулся:

— Матушка… Я просил. Я настоятельно просил…

Что он просил, Светлана не узнала — раздался скрип колес, и высокий лакей вкатил в кабинет инвалидное кресло с князем. Голос Константина Львовича перекрыл возмущенные слова Мишеля:

— Добрый день, Светлана Алексеевна. Наконец-то вы нас почтили своим присутствием.

Светлана вновь склонилась в реверансе, проклиная этикет.

— Ваше сиятельство…

Кресло с князем остановилось рядом с княгиней, и Константин Львович, князь Волков, заставляя княгиню передернуть возмущенно острыми плечиками, сказал:

— Не стоит так обращаться. Зовите по имени-отчеству. Так будет проще всем, не так ли, София Николаевна?

— Как скажешь, душа моя, — скромно согласилась княгиня.

— Мишаня, — пророкотал князь. Он был огромен в своем инвалидном кресле, сковывающим его движения. Ног не было видно под пледом, и кто его знает, что с ними было на самом деле. Десять лет… Он мог и излечиться. А если он берендей, то в медвежьем обличии что происходит с его увечьем? — Оболтус ты мой великовозрастный… Светлана явно устала после дороги. Ей надо отдохнуть — её проводят в её комнаты. А ты мне нужен. Есть разговор. Агроном очень на тебя жаловался. Представляете, Светлана, Мишаня пол-оранжереи утром опустошил — его остановил только сорт «Царевна Елизавета». Он с желтой каемочкой — говорят в тон волос погибшей княжны, и пока Мишаня думал, уместно ли вам дарить желтые розы, его и заловили, и остановили. Запомни на будущее, оболтус, прекрасных барышень покоряют не количеством, а качеством подарка. Воспитывать его еще и воспитывать… Идите, Светлана, отдохните — силы вам понадобятся на обеде в честь вашего взятого третьего ранга. Мои поздравления!

Княгиня демонстративно приложила пальцы к вискам, словно у неё разболелась голова. Еще бы. Обед в честь какой-то грязной мещанки. Вот это Мишель учудил! И ему еще хватало наглости клясться, что это княгиня позвала Светлану. Приятно знать, что хотя бы князь не обольщается и трезво оценивает своего сына. Оболтус.

Дай Бог, чтобы они оба не были берендеями. Дай Бог, чтобы это не они убили девушку в Сосновском.

Комнаты ей выделили во флигеле. Светлана иного и не ждала от княгини Волковой. Во флигелях селили приживалок, слуг, неугодных гостей, а она как раз такая. Неугодная. И только Мишель этого не видит и не понимает.

В комнатах затхло пахло сыростью и пылью — к её приезду их даже проветрить не удосужились. Камин не растоплен. В вазах стояли щедро укутанные паутиной сухоцветы. Хорошо хоть, чехлы с кресел и дивана в гостиной сдернуть успели и окна расшторить. По виду запыхавшейся горничной это было сделано в последний момент. Светлана отпустила лакея, всю дорогу молча несшего её вещи, и пытавшуюся возражать горничную тоже отослала прочь. Разобрать вещи она в состоянии сама, точно так же как она сама найдет спальню, ванную и даже с ватерклозетом разберется — не велика та наука. В ванной, куда Светлана все же заглянула, чтобы умыться после пыльного танца на льняном поле, обнаружился бак для подогрева воды. Холодный, конечно — растопить печь для Светланы не удосужились. Даже интересно стало, что еще княгиня и княжна Анастасия придумали, чтобы показать всю неуместность пребывания Светланы в их доме? Она готова была поклясться, что обед превратится в очередное завуалированное унижение. Будь она на месте Волковых, обед бы изобиловал морскими блюдами с каким-нибудь гадами — в них проще всего ошибиться с приборами. А, может, они что-то китайское велели приготовить? Китай нынче в моде. И палочки, однако. Палочки не каждый сразу освоит. Эх, не выживали Волковы там, где выживала Светлана! Им никто не подбрасывал ужа в постель, не пихал жабу в ботинки, не совал иголок в конфеты, не подсовывал вкусно пахнущей морковкой водяной бешеницы, позарившись на ожерелье Светланы. Она тогда чуть Богу душу не отдала, боясь, что он её не примет и не простит… Даже жаль стало усилий княгини. Светлане совсем не до того, чтобы обращать внимание на пыль и ледяную воду. Времени до обеда может оказаться слишком мало. Светлана заметила: на всем доме стояли хорошие охранные артефакты, искать тут домового бесполезно, но переговорить с ним важно. Никто, кроме него, правды о Мишеле не скажет. Ни родные, ни слуги тем более. Она достала из саквояжа захваченную из дома, завернутую в бумагу горбушку хлеба, щедро присыпанную солью, и направилась прочь из флигеля.

Светлана вышла через черный ход на улицу. Артефакт, отгоняющий нечисть, тут уже ослаб, и Светлана лишь чуть-чуть помогла ему доломаться окончательно, надеясь, что за флигелем не особо и следят.

Одуряюще вкусно пахло летом, его прощальными днями — Осенины это и есть прощание с ним и поворот к зиме. Эта зима будет болючей для Светланы. Глупое, неправильное слово. Его говорил мелкий Айрат, которого родственники потом нашли и забрали из приюта. Она оглядела огромный задний двор и задумалась, куда же ей идти. Домового можно было найти в конюшнях, но они уже давно были переделаны под гараж. Нечисть же еще не научилась любить технику и ухаживать за ней. Хотя говорят, что у бриттов во время Великой войны появились некие гремлины, обожающие самолеты. До России и до Суходольска тем более эти гремлины еще не добрались. Конюшня отпадает. Баня тоже — баня тут была, но вряд ли кто-то из господ её посещал. Скорее она для слуг. Овинный дедушка мало что знает про хозяев, так что сараи тоже можно не заглядывать. В оранжерее, судя по рассказу князя, никто из нечисти не жил. Иначе Мишелю досталось бы не от агронома, а от домового. Светлана решила довериться случаю — иногда только он и спасал. Она тихонько позвала на всякий случай: «Дедушка… Приходи, погляди, у меня для тебя угощеньице есть…» — и пошла куда глаза глядят. А то, что снующие туда-сюда слуги на неё странно смотрят, так пусть смотрят. Она прогуливается. Имеет право: гостья! Пусть и нежеланная. Шепотки слуг она старалась не слушать. То, что она краля, она и так знала. То, что она зазноба княжья, тоже. А то, что два года не дает, так не их дело! Однако, как болтлив лакей у Мишеля.

Солнце уже не было жарким, оно тепло грело в спину. Пахло поздними цветами из полей, жужжали неутомимые пчелы. Одно время Светлану в прогулке сопровождал кудлатый рыжий пес, потом его сменила важная дворовая кошка, позволившая себя погладить, затем Светлана снова гуляла в одиночестве. Дворовые постройки закончились, дорожки, вымощенные плиткой, перешли в лесные песчаные тропинки, вьющиеся под сенью деревьев. Леса Светлана не боялась. Она шла, осторожно переступая через вылезшие из земли корни вековых сосен, и жмурилась от лучиков солнца, то и дело мелькавших среди зеленых, вкусно пахнущих смолой сосновых лап. Кудлатый пес снова мелькнул среди рыжих стволов и сел, задней лапой почесывая ухо. Живот у пса был впалый, весь в колтунах. Не любили тут дедушку, ой, не любили.

Светлана достала горбушку и присела у края тропинки:

— Дедушка, угощайся. Отощал совсем…

Пес диковато, боком, готовый бежать прочь при любом подозрительном движении Светланы, подошел и замер, долго принюхиваясь, словно боялся внезапного удара.

Светлана старалась не шевелиться, только приговаривала ласково:

— Не бойся, дедушка. Не обижу. Давно в дом-то не пускают?

Пес неуловимо перетек в невысокого, одетого в ветхую серую рубаху, подпоясанную веревкой, сухонького старичка со всклокоченной седой головой. Бороденька была жидкая, неухоженная. Видно, что домового прогнать прогнали, а уничтожить не смогли. Раньше за этим кромешники следили, теперь им не до того совсем. Из тысячного войска, преданного императорской власти, уцелело после «Катькиной истерики» не больше сотни — не прощает императорская кровь измен.

Домовой вздохнул и признался, садясь на теплую землю:

— Давно, милая. Давно. А там же печи не проверены, трубы не чищены перед зимой, там подвалы не смотрены… Эх… Что уж говорить… — Он взял подношение и вежливо склонил голову: — Благодарствую.

Он откусил полгорбушки за раз, а остальное предусмотрительно за пазуху спрятал. Светлана улыбнулась — хозяйственный какой.

— Звать к себе будешь? — деловито уточнил он. — Я не прожорлив, рукаст, домовит.

Он принюхался к Светлане и добавил важно, набивая себе цену:

— Кошек люблю. Вычесывать её буду.

Она честно созналась, тоже опускаясь на прогретую солнцем землю:

— Нет, дедушка, дома своего у меня нет и не предвидится. Звать тебя некуда.

— Ну… Тады… Спасибо за угощеньице. Уважила.

Светлана предложила ему:

— Я могу тебя вернуть домой. В твой настоящий дом. Но просьба у меня к тебе есть.

Дедушка резво увеличился в размере, отращивая острые, хищные зубы. Чтобы Светлана поняла глупость своих слов, он еще и щелкнул челюстями перед её носом:

— Предавать не обучен! Иди-ка ты, откуда шла!

— Не надо предавать, дедушка, я с такой просьбой не к тебе бы обратилась.

Изгнанный, но еще не одичавший домовой снова стал самим собой.

— И то верно. Дай-ка руку снова…

Она не колебалась ни минуты и протянула ему ладонь — домового она не боялась. Он наклонился к пальцам, шумно вдыхая носом. Его дыхание было холодным, как у любой нечисти. Он отклонился назад и почесал в затылке:

— Вот значится как… Тебе можно что угодно спрашивать и просить — честно отвечу.

Светлана не поняла его щедрости:

— Дедушка, с чего бы ты так переменился во мнении?

— А тож! Ежели сама сейчас не знаешь — потом сама поймешь. — Он важно подбоченился. Сразу видно, что не простой домовой, а княжеский. — Чего хотела-то?

— Я хотела узнать: где последние дни и ночи был молодой княжич Михаил и… — Она все же подумала, что нельзя упускать из виду князя Волкова: — И сам князь. А еще… Не видал ли кто тут девушку видом, как я, только со светлыми волосами? У неё еще ожерелье жемчужное числом не меньше двадцати шести бусин было при себе. Девушка эта пропала три дня назад.

Домовой пожевал задумчиво губу:

— Про княжича узнаю — это легко. Про князя… Попробую. А вот девушка, как ты… Это сложно. Не управлюсь за день-два, что ты тут гостить будешь, — показал он свою осведомленность. На половине слуг, что ли, прижился? Или их разговоры подслушивал по привычке. — Волчанск небольшой городок, но ходить придется шибко много по родне. Где тебя потом искать, ежели узнаю про девушку?

— Магуправа Суходольска.

— Это где Мишаня служит? — обрадовался домовой. — Найду. Надо будет — с ним скатаюся. Жуть как я люблю это дело — путешествовать… Я Суходольска страсть как давно не видал. Еще чего желаешь?

— Нет, дедушка, благодарю. Чужие секреты меня не интересуют.

— Ну да, тебе бы со своими разобраться… — Он снова почесал в затылке и сказал: — Ты молодую княжну Настасью не бойся. Она больно лает, но укусить тебя не сможет. Мишаня тебя в обиду не даст. Мишаня дурной, но хороший. Чужой он тут, потому и хороший…

Домовой исчез, не попрощавшись. Видно, соскучился по дому. Лаз в защите сам найдет, чай не маленький. Годов ему уже за четыре сотни, если не больше, перевалило. Надо будет поговорить с Мишелем: не дело обижать дедушку. Аукнется это больно. Домовые умеют мстить за свои обиды. Сама Светлана в дом не спешила. Успеет еще вернуться. Она пошла дальше, на близкий запах воды — где-то рядом в рогозе шумела Перыница. Говорят, она берет исток у Змеева дома, там всегда пышет огонь, потому и воды её даже зимой теплы. На берегу речки Светлана и просидела, опустив голые стопы в чуть тепловатую воду и слушая, как под песни берегинь тихо шелестел рогоз, почти до вечера. До обеда, то есть. Домовой за ней кошку прислал, чтобы Светлана все же не пропустила обед в свою честь, да чтобы не блуждала в быстро надвигающихся сумерках. Только сердце почему-то трепыхнулось странно, когда песня берегинь смолкла, словно не случилось что-то. Даже хотелось вернуться и… Светлана с трудом заставила себя пойти в дом к Волковым.

В гостиной выделенного ей флигеля довольная прогулкой Светлана с удивлением обнаружила Анастасию. Княжна удобно пристроилась в кресле и при свете маглампы читала книгу. Комната удивительно преобразилась: горел в камине огонь, пахло живыми цветами. Даже паутину кто-то с потолка собрал. Явно не по приказу княжны — наверное, домовой отблагодарил за хлеб.

Княжна была некстати. Светлана скорее Мишеля ожидала увидеть — с каким-нибудь новомодным платьем наперевес и мольбой в глазах принять его, чтобы не позорила за столом.

Анастасия захлопнула книгу, не запоминая страницу:

— Долго же ты бродишь. Уже оценивала будущие владения, Фотиния? Лиха! Лиха…

Светлана не стала её поправлять — бесполезно это. Она опустилась в кресло напротив и бесстрастно спросила:

— Что хотела?

Анастасия прищурилась за своими очками, явно с простыми стеклами.

— Во-первых, я не разрешала тебе садиться. Во-вторых, тыкать тебе не по статусу.

Светлана пожала плечами:

— Во-первых, я теперь тоже дворянка. Титулярный советник к вашим услугам… Во-вторых, — она предупредительно зажгла на ладони боевой шар: — А ты попробуй заставить меня уважать тебя.

Анастасия бесстрастно сказала:

— Мне тебя уважать не надо. Не заслужила. Ты же нагулянная. У тебя нет собственной фамилии и нет отчества. Я все про тебя знаю. Ты не Алексеевна и не Богомилова. Истинность ни отчества, ни фамилии артефакт в приюте не подтвердил. Ты нагулянная, безродная, мелкая нищенка. Попытаешься войти в наш род — унижу так, что больше никто тебе руки не подаст. Денег, влияния и желания испортить тебе жизнь, как ты портишь Мишелю, у меня хватит. Оставь его в покое! Хватит им играться. Хватит строить недотрогу. Два года морочишь ему голову. «Ах, я не такая, ах, мне не нужны подарки!» Тварь, набивающая себе цену! Хватит. — Княжна даже кулаки сжала от гнева. — Сегодня ему скажешь: «Нет!» Поняла? Иначе сильно пожалеешь. Я опасный враг.

Светлана потушила огонек на ладони и не сдержала смешок: из Анастасии грозный враг… Это было отчаянно смешно. Да и Мишель Светлане совсем не нужен. Вот не его она видела рядом с собой. Точнее даже не так — рядом с собой она никого не видела. Судьба у неё такая.

Княжна обиделась и встала, нависая над Светланой:

— Я все скажу Мишелю. Я скажу о твоей незаконнорожденности! — Она пошла прочь, уверенная, что оставила поле боя за собой.

Светлана сказала ей в спину:

— Если я скажу Мишелю «да!», то только по собственному желанию. И если скажу «нет!», то только сама. Никто меня не заставит. И незаконнорождённость — это немного иное.

Анастасия оглянулась в дверях:

— Ты скажешь: «Нет!»

Светлана лишь махнула рукой.

— Я не боюсь твоих угроз.

— Зря! Кстати, на обед омары. Ты когда-нибудь ела омаров? — Анастасия с грохотом закрыла за собой дверь.

Светлана поморщилась. Понять бы еще, с чего княжна решила, что Мишель сделает Светлане предложение, да еще и сегодня. Нет, он в разговоре по кристальнику намекал, что все-все изменится, но не до такой же степени. На таких, как Светлана, княжичи не женятся. Тут она была спокойна. Анастасия просто навыдумывала себе. Создала из Светланы врага на пустом месте.

Она посмотрела на часы — пора бы и одеваться к обеду. Или взять и забыть про него? Все же унижение. Омар-р-ры… Наверняка, приказали приготовить их, чтобы Светлана показала полное отсутствие манер. Какую еще гадость могут подать, чтобы она села в лужу? Сказать им, что ли, портя аппетит, что еще недавно эти омары, креветки, устрицы были едой бедняков?

Светлана закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Просто не ходить. Просто забыть. Это так легко. Только Громов не поймет. В конце концов она сама вызвалась помочь. Никто её за язык не тянул.

В дверь деликатно постучали. Светлана резко выпрямилась: а вот и княжич со спасительным платьем и каким-нибудь алмазным ожерельем, без которого неприлично появляться за столом.

За дверью привычно раздалось:

— Светлана, свет моей души… Открой, пожалуйста.

— Входи… — разрешила она. Не исчезнет же.

Удивительное дело… Нет, необычное, как сказал бы Громов: руки Мишеля были пусты. Ни платья. Ни парюры, чтобы сразу было видно, что Светлана его содержанка. Даже захудалой бархотки в его руках не было. Он, уже одетый в смокинг, белоснежную сорочку и безупречно повязанную бабочку, выглядел потерянным. Не часто такое бывало с княжичем. Даже улыбку где-то забыл, словно он не Волков.

— Мишель? — не выдержала Светлана. Может, Анастасия перешла в наступление заранее? — Что-то случилось?

Он рывком подошел к ней и почти рухнул на пол, садясь у её ног:

— Анастасия была здесь. — Он не спрашивал. Он утверждал.

— Была, — не стала отрицать очевидного Светлана.

Голос у княжича сел:

— Она сказала, что все знает про незаконнорожденность. — Он холодными пальцами поймал ладонь Светланы и осторожно сжал. — Она и тебе это сказала?

Светлана заставила себя улыбнуться — такого удара она ждала давно, правда, не от Мишеля.

— Не стоит говорить об этом.

— Тебе противно, да? — Его глаза что-то болезненно искали на её лице.

Она пожала плечами: говорить о том, что тот, кого ты всю жизнь называла отцом, совсем не твой отец, было не противно, но неуместно. Да и понимать, что матушка, которую ты всегда любила, просто нагуляла тебя с кем-то другим… Это не противно. Это больно.

Мишель, пугая Светлану своим порывом, ткнулся лбом ей в колени:

— Понимаю. Прости. Я не так представлял себе этот день. Я думал: приятный вечер в кругу семьи. Я думал: тепло общения. Я думал: прогулка под луной, цветы, звезды, твоя рука в моей руке…

Светлана улыбнулась и погладила его по голове: не каждый день узнаешь, что барышня, с которой ты дружил два года, имеет только имя. Все остальное в ней — ложь. Отчество, род — это все одна большая ложь.

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза:

— Но я все же скажу: выходи за меня замуж. Прошу. Я люблю тебя уже два года.

— Я вынуждена сказать нет. Мишель, увы, нет. Ты сам все понимаешь — тебе же Анастасия сказала.

К его чести, он не стал настаивать, хотя Светлана подспудно этого ждала: он любил добиваться всего, чего желал.

Мишель выпрямился и только спросил:

— На обед ты тоже не пойдешь?

Было бы забавно покуражиться на обеде, когда она еще поест омар-р-ров! Но Мишель этого не заслужил. Ему в этой семье дальше жить.

— Ответь честно, Мишель…

— Спрашивай, — отрывисто сказал он. Все же сильно по нему ударила её ложь. Точнее даже не ложь, а простое утаивание фактов.

— Где ты провел всю эту неделю, когда я дежурила вместо тебя?

Он такого вопроса не ожидал — побелел и все же честно признался:

— Дома в Суходольске. Это важно?

— Это очень важно, — встала с кресла Светлана. — Это меняет многое. И ты прав: на ужин я не пойду. Ты должен мне за дежурства на неделе. Будь великодушен: расплатись сейчас — я вызову такси и вернусь в Суходольск.

Мишель дернулся как от пощечины:

— Я не тварь. Я привез — я и увезу. Если я стал противен — тебя отвезет до дома шофер. Я распоряжусь. И не бойся, душа моя. Родным я сам все скажу. И еще… Я уйду из магуправы. Машину подадут к крыльцу через полчаса. Горничную сейчас позову — она поможет собрать вещи. Впрочем… — Его взгляд упал на портплед, так и не разобранный. — Вижу, горничная тебе не нужна.

Она лишь кивнула, подтверждая очевидное.

Домовой примчался во флигель, когда Светлана уже выносила свои вещи, быстро докладывая:

— В городе княжич жил эту неделю.

— А князь?

— Не знаю. Знаю только, что сейчас он орет на княгиню: «Как была ты, Сонька, дурой, так дурой и осталась!» Вот… Кстати, ты тоже того самого… Дура, стал быть. Прости за прямоту. — Он шустро исчез в тенях, боясь получить за «дуру».

На улице накрапывал неожиданный дождь. Бесстрастный лакей раскрыл над Светланой зонт и повел до магомобиля. В этот раз это был лимузин. Надо же.

Строгий, бледный Мишель все же вышел проводить Светлану. Молча. Без зонта.

На втором этаже все окна были заняты любопытствующими. Княжна Анастасия наслаждалась своей властью. Ей никогда не понять тот факт, что Мишель Светлане и не нужен.

— Позаботься о домовом, — попросила Мишеля Светлана.

— Как скажешь, свет моей души.

Она боялась, что он привычно поймает её руку и поцелует на прощание, но Мишель сдержался. Только дождь выдавал его чувства. Его дождь плавно перешел в холодный суходольский. Магомобиль на мокрой дороге ехал медленно, словно не спешил в унылый серый город. Впрочем, Светлане было все равно. Она никуда не торопилась. Ее никто не ждал. Если только Громов с отчетом о поездке.

На крыльце дома Боталовой сидела промокшая насквозь баюша. Она кинулась Светлане на руки с воплем:

— Громов в больнице — его насмерть порвал берендей!