Кровь не вода

Глава 1 «Благословение и проклятие»

Воздух в доме был густым, как мёд, и таким же сладким от запахов свечного воска и пирогов, что не успевали подносить. Приготовления к свадьбе Любы напоминали осаду города: суетливую, шумную и бесконечную.

Горничные с охапками тканей проносились по коридорам, словно испуганные ласточки, а из кухни доносился властный голос Марфы, повелевавший кухонными работниками.

Кажется, весь Ростов сговорился в этот день собраться в нашем доме. Громкие голоса, смех, звяканье посуды – всё это слилось в сплошной гул, от которого слегка звенело в ушах. И всё же сердце отзывалось на этот шум трепетом.

Я стояла у высокого зеркала в своей комнате, пока горничная закалывала последнюю непослушную прядь волос. Девушка в отражении мне решительно не нравилась, но так было правильно. Не подобает сестре, затмевать невесту! И потому, причёска моя была скромной, а платье – хоть и цвета спелой сливы, но оттенка, отнюдь не льстящего.

Закусив губу, я потянулась к баночке с румянами. Пуховка скользнула по щекам, окрашивая их в приятный персиковый оттенок, но даже он не мог скрыть нездоровую бледность лица.

В зеркале застыла моя испуганная копия. В глазах та самая оторопь, что накатывает, когда проспишь и не можешь сообразить, который сейчас час. Казалось бы, сегодняшний день должен был стать праздником, но вот уже около часа на душе скреблись кошки и зрело что-то недоброе.

– Агния, ты готова? Отец уже заждался! – в дверь просунулось встревоженное лицо матушки.

– Сейчас спущусь, – поспешно ответила я, позволяя Глаше водрузить на голову модную шляпку.

Обычно свадьбы справляли в тёплую пору, когда не слишком холодно, но уже и не жарко. Старинные поверья и простое удобство диктовали выбирать день погожий. Конечно, правильно подгадать удавалось не всегда, но со свадьбой в середине января, даже гадать не надо было. В этом месяце о ясном небе приходилось только мечтать.

За окном висели тяжёлые, свинцовые тучи, словно вытеснившие из мира саму возможность счастья. Но лицо невесты противоречило хмурому утру – оно светилось.

Я заглянула к ней на рассвете, надеясь разделить ночные страхи и тревоги перед таким важным днём. Однако её бессонница оказалась заразительной, и теперь мои веки ощущались жутко тяжёлыми, а мысли путались. Однако даже несмотря на усталость, я ясно разглядела в её глазах то, чего была лишена сама, – живой, праздничный блеск, сияние безраздельного довольства собственной судьбой.

Красивое имя – Любовь, не стало для сестры пророческим. Семью Панченко мы знали поверхностно, и когда отец объявил, что брак Любы с Семёном дело решённое, сестра приняла это с холодным достоинством.

Утешением ей служили не трепетные чувства, а осознание безупречно исполненного долга. Пусть она и была младшей, но прекрасно понимала, что этот союз стратегически верный шаг. А ещё удачный ход в большой игре под названием «Укрепим империю».

Сестра легко приняла свою судьбу ведь сердце её молчало, довольствуясь долгом. Порой казалось, что она куда рассудительнее и покорнее меня. А моя душа, всё ждала чего-то иного – непрактичного, несвоевременного. Отец, зная мой нрав, не спешил подыскивать жениха, опасаясь, что я испорчу всё своим упрямством. Вот так и вышло, что спокойная и рассудительная Люба первой встала под венец, избавив семью от лишних хлопот.

Но я не слишком-то надеялась долго ходить в девках – двадцать один год возраст солидный, пора бы и замуж. Однако в девятнадцать я тяжело заболела, потом долго восстанавливалась, потому и не искали мне жениха. А теперь уж точно не отвертеться, особенно после этой свадьбы.

– Агния, да где тебя черти носят? – донёсся снизу бархатный, но полный раздражения голос. Я без труда узнала Петю, братца, с которым не очень хорошо ладила.

– Сейчас, – я через силу улыбнулась собственному отражению.

Глупое суеверие, конечно. Но Марфа с детства твердила: нельзя отходить от зеркала с дурным настроением. Привычка против воли въелась, и теперь я всегда старалась даже нехотя улыбаться своему двойнику.

Сделав глубокий вдох, я поправила складки на платье и вышла из комнаты. Проходя через зал, где уже толпились приглашённые родственники, я поймала себя на мысли, что каждый шаг отдаётся в висках лёгким гулом. Внизу, в просторной прихожей, собралась вся семья.

Отец стоял прямо и важно, словно монумент самому себе. Его тёмный дорогой сюртук сидел безупречно, но в глазах, обычно холодных и расчётливых, я заметила непривычную мягкость и даже влажный блеск.

Рядом суетилась матушка, то и дело, поправляя то складки на его одежде, то причёску Пети, который уже скучал и явно мечтал о начале застолья. Николай же прислонился к дверному косяку с видом человека, наблюдающего за любопытным, но в конечном счёте бессмысленным ритуалом.

– Наконец-то! – обернулась матушка, и её лицо озарилось облегчённой улыбкой. – Иди к нам, скоро Панченко подъедут. Негоже заставлять их ждать.

Её красноречивый взгляд скользнул по фигуре Пети, словно предупреждая. Хотя будучи старшим, он уже давно не доставлял никому проблем.

– Не волнуйся, без невесты не уедут, – успокаивающе сказала я, занимая место рядом.

Вдруг с улицы донёсся нарастающий перезвон колокольчиков и радостные возгласы.

– Едут! – доложил Степан, распахивая парадную дверь.

Морозный воздух ворвался в прихожую, смешавшись с теплом и ароматами праздничных угощений. Но нам, подружкам невесты, полагалось встречать свадебный поезд на входе, а потому нельзя медлить.

– Агния, Настя, живо! – позвала из прихожей Ольга. – На улицу, встречать как положено! Невесту просто так не отдадим!

Мы бросились за ней, на ходу накидывая шали и пальто. Я едва успела вдеть руки в муфту, как Настя, уже закутанная в пушистый платок, схватила меня за локоть.

– Смотри, какой поезд! – воскликнула она, и в её голосе звучал неподдельный восторг.

Я шагнула на порог, и мороз тотчас обжёг щёки. Несмотря на хмурое небо, улица искрилась. У самого крыльца стояла нарядная повозка, украшенная резными коньками и яркими лентами.

Вся упряжь была подобрана в масть – белые лошади с гривами, заплетёнными в пышные косы с красными лентами. С дуг свисали бубенцы, чей весёлый перезвон наполнял морозный воздух. Рядом толпилась мужская половина свадебного поезда – друзья жениха и родственники. Все в нарядных шапках, добротных шубах и с украшенными корзинами в руках. В центре, порозовевший от мороза и смущения, стоял Семён. Рядом с ним – дружок Савелий, который с озорным видом окидывал взглядом наше крыльцо, словно прикидывая, как штурмовать эту «крепость».

Именно Савелий и сделал первый шаг. Сначала вразвалочку подошёл к крыльцу, а после бойко взлетел на первую ступеньку, чем заставил первую линию отшатнуться, заливаясь звонким смехом.

– Стой! Кто идёт? Куда путь держите? – преградила ему путь Настя, протискиваясь вперёд. Она так и не отпустив моей руки, из-за чего пришлось встать рядом.

– Жених едет за красной девицей, за свою суженую-ряженую выкуп давать! – звонко ответил парень, подхватив игру. – Впустите да благословите!

Но тут из-за спины выскочила Ольга, Галя, и другие девушки с нашей стороны, выстроившись в живой заслон. Настя как главная дружка сделала шаг вперёд, из-за чего Савелию пришлись отступить. Сложив руки на груди, она вскинула подбородок и театрально произнесла:

– А не слишком ли вы торопитесь?

– Впустить вас надо, благословить, а достоин ли жених? – подхватила я, чувствуя, как нарастает волнение.

– Так чего ж не достоин? – живо отозвался парень, так что каштановые пряди выбились из-под шапки. – Вон он, весь как на ладони: статный, видный, да и щедрость его вся округа знает. Кому ж, как не ему, доверить вашу красу?

Я оглянулась на скрип двери. На пороге стояли отец с матерью, и по одному лишь взгляду отца – спокойному, с едва заметной усмешкой в уголках губ было ясно: устроенный выкуп ему по душе.

– Ой-ли, – фыркнула Настя, что вызвало волну смеха, – Не бывать тому, чтобы свою судьбу кто-то задаром получил! Наша Любочка – невеста писаная, умная, мудрая, рукодельница отличная, домом управлять наученная. Не невеста, а сокровище! Давай-ка, показывай, чем сердце девичье смягчать собрался?

Девушка говорила громко и чётко, как учила сваха, но я видела, как дрожат её пальцы, сжимающие край шали. Я стояла рядом, пытаясь найти на лице жениха хоть что-то, кроме смущения и торопливости. Ведь этот брак и для него стал неожиданностью, но ежели отцы что-то решили, негоже тому противиться.

– Принято, – с лёгким поклоном ответил дружок и, отступив на шаг, достал из-за пазухи пакет с карамельными петушками в жёлтой обёртке. – Сердце смягчается лаской да верностью, а путь открывается честью да щедростью! – парировал он, и бархатный голос легко нёсся в морозном воздухе. – Но коли уж обычай требует, не с пустыми руками мы!

– Тьфу на тебя! Леденцами детей умасливать будешь, – не осталась в долгу Настя.

– Ты нам что-то позавиднее предложи. А не то на крыльцо и не взойдёшь! – поддержала я девушку под заливистый хохот гостей, которые, уже подсказывали парню, какие именно дары он может предложить.

– Хитрая лиса, – усмехнулся он, и под радостные возгласы уличной ребятни, он бросил петушков в толпу.

Малышня тут же бросилась их собирать. Многих я видела впервые, но то и не удивительно, что, прознав о свадьбе, сбежались, дабы получить что-то и для себя. Ещё и дорогу несколько раз перекроют, также сладостями откупаться придётся.

– Несите дары, – дал отмашку Савелий, и ему стали подносить ткани, бусы, и другие милые вещицы.

Увидев дары, наша ватага с притворной неохотой расступилась, пропуская жениха со свитой на крыльцо. Но уже в дверях мы снова встали стеной, и место Насти заняла Ольга.

– Ну уж нет, погодите! – возвысила она голос, перекрывая общий гул. – На порог-то вы ступили, а вот войти в дом ещё надо заслужить! Наша Любаша – девушка непростая, она за семью замками сидит, словно сокровище!

Мы с Настей, скинув верхнюю одежду, бросились вглубь дома, к спальне невесты, чтобы успеть занять свои позиции. Настя, запыхавшись, схватила меня за руку.

– Ну, как тебе жених? Кажется, сговорчивый, – прошептала она, поправляя выбившуюся прядь.

– Покажет себя в торге, – уклончиво ответила я, прислушиваясь к громким голосам в прихожей. – Главное, чтобы не скупился.

– Точно! – зелёные глаза снова блеснули азартом. – Испытай его как следует, коль дар предложит нестоящий!

– Не волнуйся, испытаю, – кивнула я, но мысленно усмехнулась.

«А ведь эта свадьба могла быть моей», – пронеслось в голове, но я тут же поспешила отогнать эту мысль.

Всё ж, брак без любви мне представить было сложно. У родителей то всё было как мне хотелось, а не только выгоды ради. Почему бы и мне не найти себе подходящую пару, но чтобы и с чувствами?

– Эй, чего ворон считаешь? – окликнула меня Настя.

– Прости, задумалась.

Мы встали перед дверью в спальню сестры, образовав новую, уже последнюю преграду на пути жениха. Воздух казалось, гудел от сдержанного волнения. Вот-вот должен был начаться самый важный этап выкупа – тот, где проверяли не только щедрость, но и ум, и характер будущего мужа. А я, приготовившись к роли строгой хранительницы, чувствуя, как тревога сжимается внутри в тугой, холодный комок.

Мне всегда было неловко привлекать к себе внимание, а сейчас вокруг собралась целая толпа. Я боялась перепутать слова или запнуться в самый ответственный момент. Разумом понимала, что вряд ли кто-то заметит оплошность или осудит, но волнение на то и волнение. Оно не слушает доводов рассудка.

Из прихожей доносились весёлые смех и песни нанятых отцом музыкантов, и вскоре в конце коридора показались Семён с дружком. Но их тут же обогнали другие подружки, встав рядом с нами и сомкнув ряды новой живой преградой.

Савелий с притворным вздохом обречённости мягко подтолкнул Семёна вперёд.

– Ну, что скажешь, жених? Готов за свою суженую побороться?

Семён, казалось, окончательно смутился под нашими взглядами. Молча, он достал из корзины небольшую шкатулку, окованную медью, и протянул её мне. Настя ловко подхватила её, приоткрыла крышку, и мы все ахнули: на сливочном бархате лежала нитка мелкого речного жемчуга нежного, розоватого оттенка, словно первый луч зари, а рядом, россыпь таких же жемчужин по числу подружек.

– Это для той, что ближе всех к моей невесте, на память о радостном дне, – пояснил он, и в голосе послышалась уверенная деловая нотка. – Тебе, Агния, чтобы добрым словом поминала!

Ольга попыталась сохранить строгость, но довольная улыбка выдавала всё. Заготовленные слова разом позабылись. Я должна была испытать жениха на щедрость, но его дар оказался так прекрасен, что обезоружил меня, оставив в немом замешательстве.

Почувствовав мою растерянность, все принялись уговаривать пропустить жениха. Под одобрительные возгласы толпы я сдалась, разрешив Семёну и его свите, войти в комнату.

– Жемчуг! Ты видела, какой прекрасный? – прошептала сияющая Настя. – Тебе так повезло, вот это поистине щедрость! Любе будет хорошо с таким мужем.

В её вздохе не было и тени зависти, как главная подружка, она уже получила два рулона превосходного шёлка и брошь с янтарём. Все дары были оговорены заранее, но даже так получить жемчуг оказалось для меня неожиданно и очень приятно.

– Главное, что всё идёт по плану, – ответила я, стараясь казаться равнодушной, хотя и сама была тронута этой игрой.

– Давай помогу застегнуть, – предложила она, бережно доставая жемчужную нитку. – Остался последний торг. Смотри, Марфа уже готова.

Действительно, в комнате, где прятали Любу, стояла наша нянька Марфа, принявшая на себя роль главной переговорщицы.

Свита жениха, ввалившись в спальню, замерла в недоумении: на резном стуле под белой фатой сидела не Люба, а одна из дальних родственниц – маленькая и худенькая девушка. И когда Семён откинул фату, раздались разочарованные возгласы и дружное улюлюканье.

– Ну что ж, жених, нашла коса на камень, – раздался властный голос Марфы. – Где твоя невеста? Ищи, коли глаза зрячие!

И начались шумные, весёлые «поиски». Осматривали каждую комнату, заглядывали за портьеры, залезали даже в сундуки. Наконец, Савелий с хитрым намёком ткнул пальцем в сторону гостиной, где всё это время сидели отец с матерью. Семён, набравшись смелости, подошёл к ним и заглянул за резную ширму. Когда он отодвинул её, раздался общий восхищённый вздох.

Люба сидела в дубовом кресле, застеленном вышитым рушником. В белом подвенечном платье, с уже откинутой фатой она была поразительно красива. Спокойная, величавая, с тем самым сиянием в глазах, что я заметила утром. Её взгляд встретился со взглядом жениха, и на губах дрогнула лёгкая, торжествующая улыбка. Она видела, как её искали, а значит, ценили.

Но Марфа тут же пресекла возникшую нежность, шагнув к невесте.

– Нашли? Ну и слава богу. А теперь давай, купец, поторгуйся! – женщина окинула Семёна испытующим взглядом. – Мы её, голубку, лелеяли, холили, шёлком-атласом одевали, уму-разуму учили! Неужто думаешь, такую жемчужину даром отдадим?

Начался настоящий, азартный торг. Савелий отбивался остротами, а Марфа стояла на своём, вздыхая и причитая. В конце концов, дружок вручил ей туго набитый кошелёк, а Семён добавил к нему ещё один футляр.

– Ну что ж, ладно. Умаслили меня, а родители-то что скажут? – сдалась наконец Марфа, и её лицо расплылось в доброй улыбке.

Отец, улыбаясь, поднялся с кресла и, подойдя к жениху, положил руку ему на плечо.

– Видно, судьба такая. Благословляю!

Выкуп был окончен. Путь к невесте открыт. Семён подошёл к Любе, и они вместе поклонились родителям, испрашивая окончательного благословения.

В этот миг что-то дрогнуло у меня внутри.

«Может, не всё так безнадёжно и в этом союзе будет любовь?»

По традиции молодые встали перед моими родителями на колени. Отец взял в руки большую, старинную икону Казанской Божьей Матери в тяжёлом окладе.

– Благословляем вас, чада наши возлюбленные, – голос отца прозвучал необычно громко и ясно, заполнив всё пространство комнаты. – На жизнь праведную, на союз крепкий, на семью благочестивую. Да хранит вас Господь и Пресвятая Богородица. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Он медленно, с чувством совершил крёстное знамение над склонёнными головами дочери и зятя. Матушка тихо плакала, украдкой утирая слёзы кружевным платком. Воздух казался наполненным чем-то вечным и незыблемым, словно само время на миг застыло.

Я стояла в стороне, и тёплые жемчужины в моих пальцах казались обманчивыми льдинками. Радость за сестру смешивалась с горечью, от которой першило в горле. Всё было так правильно, так торжественно. И от этой безупречности на душе становилось невыносимо тоскливо. Почему? Я и сама понять не могла, да только что-то скреблось внутри и вкручивалось спазмом в живот.

По дороге в храм ребятня не раз перегораживала путь свадебному поезду, требуя выкупа. За что и была награждена корзинами со сладкими пирожками и кувшином молока.

Венчание оказалось столь же пышным, сколь и духоподъёмным. Золото икон сияло в отсветах сотен свечей, отражаясь в серьёзных глазах священника. Дым ладана густыми клубами стелился к самым сводам, унося с собой общие молитвы.

Я стояла среди гостей, наблюдая, как свидетели держат тяжёлые венцы над головами Любы и Семёна. То были не лёгкие украшения, а тяжёлые царские венцы, знак того, что они отныне становятся царём и царицей своей семьи.

Певучий голос священника разносился под сводами. На душе, наконец, воцарилось спокойствие, утренняя тревога отступила. И в этот миг мне показалось, будто кто-то из гостей шагнул вперёд, к молодым.

Но нет. Мужчина стоял недвижимо в тени у массивной каменной колонны, почти сливаясь с ней. Высокий, суховатый, в поношенном чекмене старинного кроя, слишком тёмном и неуместном среди праздничного убранства. Лицо скрывала густая, неестественная тень, но я кожей ощущала его взгляд. Вязкий, тяжёлый, как смола, он был прикован к нашей семье.

Незнакомец застыл без движения, словно и дыхание его остановилось. Даже пылинки, танцевавшие в приглушённом свете свечей рядом с ним, повисли в воздухе.

Ледяная игла пронзила меня с макушки до пят. Кровь отхлынула от лица, а в ушах поднялся нарастающий звон, заглушающий церковное песнопение.

«Не он ли?» – пронеслось в голове обрывком давнего, полузабытого нянькиного рассказа о том, кто иногда является перед большим переломом. Кто приходит незваным на пир, чтобы увести кого-то с собой.

«Нет, нет, нет. Это просто гость. Из дальних станиц. Отец пригласил много народу. Он просто стоит и смотрит, ничего страшного», – попыталась успокоить себя, однако здравые мысли тонули в накатывающей волне ужаса.

В незнакомце было что-то чужеродное. Слишком застывшее. Древнее. Не принадлежащее этому миру.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Пламя свечей поплыло перед глазами, превращаясь в тёплые круги в полумраке. По спине пробежала ледяная испарина.

«Я не должна портить свадьбу. Ни звука. Ни жеста. Это её день! Люба заслуживает, чтобы всё прошло идеально», –отчаянно приказала себе, впиваясь ногтями в ладонь, пытаясь болью вернуться к реальности.

Но тень у колонны дрогнула. Не шагнула, а словно качнулась, приблизилась, не сходя с места, выдвинулась из мрака, и мне почудилось, что на миг блеснул тусклый, мертвенный отсвет.

Меня качнуло. Я сделала шаг назад, наступив кому-то на ногу, но не услышала даже возгласа. Весь мир сжался до фигуры в тени и силуэта сестры под венцом. Ещё мгновение, и я рухнула бы на каменные плиты.

Но чья-то сильная рука вовремя поддержала меня под локоть, не давая упасть. Я уткнулась лицом в шершавое сукно чьего-то сюртука.

– Что с тобой? – прошептал над ухом знакомый бархатный голос, в котором теперь слышалась тревога. Это был Пётр.

Я попыталась сглотнуть ком в горле, но не смогла. Губы онемели.

– Душно… – выдавила я едва слышным, прерывистым шёпотом. – Просто дышать нечем… от ладана… Всё пройдёт. Потерплю.

Брат пристально посмотрел на меня. Его взгляд, обычно насмешливый, стал сосредоточенным и мягким.

– Держись, – шёпот звучал ободряюще. – Сейчас не время для обмороков. Но если совсем невмоготу, лучше выйти.

Его слова подействовали как ушат ледяной воды. Стыд и страх смешались воедино. Я выпрямилась, отстранилась, но он не отпустил мою руку, продолжая держать с виду почти небрежно, а на деле – словно якорь, не дающий унестись в чёрную пучину.

Я снова посмотрела на колонну. Там никого не было. Лишь игра света и тени на шершавом камне. Пустота. Но ощущение того тяжёлого, прилипчивого взгляда не исчезло. Оно висело в воздухе, как прелый воздух в осеннем лесу. Я простояла так до самого конца, не слыша слов молитв, не видя лиц. Лишь впиваясь взглядом в спину сестры, мысленно повторяя, как заклинание: «Дотерпи. Не испорти всё. Это её день».

Когда обряд завершился и под сводами грянуло многоголосое «Многая лета!», я сжала руку брата, тихим знаком умоляя вывести меня на воздух.

Оказавшись на улице, я жадно вдохнула полной грудью морозный воздух, но это не принесло облегчения. Даже здесь, среди весёлого смеха и радостных поздравлений, тяжесть на сердце не отступала. Она лишь затаилась, как зверь в засаде, терпеливо выжидая своего часа.

После венчания мы вернулись в дом, где праздничное убранство поражало своим размахом: яства стояли в несколько ярусов, а от обилия гостей в залах яблоку негде было упасть.

Дубовые столы едва выдерживали тяжесть окороков, жареных кур, кулебяк с дюжиной начинок и сладостей. Воздух гудел от смеха, звона чарок и залихватских песен казачьего хора.

Я сидела на женской половине, зажатая между матерью и дальней родственницей со стороны жениха, которая усердно прикладывалась к абрикосовой настойке и настойчиво пыталась посвятить меня в премудрости коневодства.

Поначалу я сидела, скованная ледяными тисками, впиваясь взглядом в каждого входящего в надежде, или в страхе, увидеть знакомый силуэт в поношенном чекмене. Но его нигде не было. Лишь румяные, весёлые лица да сияющие глаза. Вино, которое я отпивала маленькими глотками, понемногу согревало изнутри, размягчая оцепенение.

«Должно быть, от духоты привиделось. Мало спала, много нервничала, вот от ладана и закружилась голова» – старательно убеждала себя, перебирая на груди прохладные жемчужины.

Люба танцевала с мужем уже без фаты, но с венком на голове, сияя, как тысяча свечей. Семён, в свою очередь, не отводил от неё восхищённого взгляда, и видя это, я понемногу оттаивала.

Утолив первый голод и провозгласив с десяток тостов, гости пустились в пляс. Под наигрыши гармони, скрипок и гитар, в вихре кадрили кружились цветные юбки. Смех Насти, хлопавшей меня по плечу, звучал искренне и заразительно. Даже Пётр, проходя мимо, кивнул с неожиданным одобрением, а дружок Савелий пригласил меня на танец, закрутив так, что после этого я едва отдышалась.

Мне почти удалось, убедить себя, что кошмар в храме – не более чем дурное видение, порождённое усталостью и тревогой.

И в этот миг всё смолкло.

Не постепенно, а разом, будто ножом обрезали.

Песня оборвалась на полуслове, смолкли гитары, застыли гости. Дверь в залу с грохотом распахнулась, и на пороге появился Архип, заведующий мельницей. Лицо его было искажено ужасом, а глаза светились паникой.

– Горит! – прохрипел он, и голос, сорванный до шёпота, прозвучал громче любого крика. – Мельница... батюшки, мельница горит!

На секунду воцарилась мёртвая тишина, а затем зал взорвался хаосом. Мужчины, опрокидывая скамьи, ринулись к выходу. Женщины заголосили, судорожно крестясь. Отец, бледный, но собранный, уже отдавал распоряжения слугам.

Мельница была не просто постройкой. Это была наша гордость и кормилица, символ благополучия.

Я, подхваченная общей волной, выбежала на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие, и, хотя ни дыма, ни огня в небе не было видно, казалось, будто пожар бушует где-то совсем рядом.

– По коням! – раздался отчаянный крик.

– Вернись к матери, – властно бросил отец, заметив меня на крыльце.

Подхватив юбки, я забежала в прихожую, где тоже царила неразбериха. Женщины причитали, крестились, прижимали к себе детей, словно огонь подбирался к самому дому, а не бушевал у реки.

– Господи, спаси и помилуй! – заломила руки матушка, лицо её побелело, как полотно. Люба, ещё недавно сиявшая от счастья, прижимала к груди венок, а глаза были полны слёз. – Да как же так… Всего два года как наша… что ж теперь будет…

В её голосе звучал такой ужас, что моя собственная паника отступила, уступив место жгучему чувству долга. Я не могла мчаться на пожар, как мужчины, но здесь, в доме, я была нужна.

– Матушка, давай помолимся! – я твёрдо взяла её за руку, заставив встретиться со мной взглядом. – Отец всё знает и сделает что может, нам остаётся только ждать и верить, что всё обойдётся малой кровью.

– Ой, не к добру это, – вздохнула одна из родственниц, но я тут же окинула её таким взглядом, что она тут же осеклась.

– Боже, да за что же нам такое наказание, – всхлипнула Люба, опускаясь на скамью.

Я обняла за плечи сестру, которая дрожала, как осиновый лист, и понимала её отчаяние. Свадьба – день, который должен был стать самым радостным, а обернулся огненным кошмаром. Дурное знамение, когда праздник прерывается бедой… И тут же вспомнился образ того странного гостя в церкви, его тяжёлый, прилипчивый, обвиняющий взгляд.

– Всё будет хорошо, – прошептала я гораздо твёрже, чем чувствовала сама.

Матушка оторвала испуганный взгляд от окна и уставилась на меня, будто видя впервые. В её глазах читалась полная растерянность.

– Агния... – её голос дрожал. – Надо... надо гостей... проводить... столы убрать... нельзя же так... – она бессмысленно окинула взглядом залу, где стояли яства, а перепуганные гости столпились, не зная, что делать.

Она сделала слабую попытку вернуться к роли хозяйки, но в этом не было ни сил, ни воли.

Я мягко, но твёрдо взяла её за руки. Они были ледяными.

– Не тревожься. Успокой Любу. Сядь с ней. О гостях я сама позабочусь.

– Но, дочка, столько хлопот... одна не управишься...

– Управлюсь, – мой голос прозвучал с неожиданной для меня самой твёрдостью.

Внутри всё сжималось от страха, но необходимость действовать давала странную, холодную ясность. Я направилась в сторону кухни, где обычно находилась прислуга, и, ещё не дойдя, заметила суматоху.

– Степан! – окликнула я старшего слугу, который в растерянности метался у дверей. – Помоги господам собраться, организуй подводы для тех, кто издалека. Анфиса! – обернулась я к экономке, уже стоявшей в дверях с озабоченным видом. – Распорядись насчёт угощений: что можно – раздай людям с собой, остальное убери.

Мои распоряжения, отданные чётким, низким голосом, подействовали как ушат холодной воды. Суета сразу обрела смысл и направление. В зал я вернулась уже со слугами. Матушка, глядя на это, наконец позволила себе отступить. Она кивнула и, обняв за плечи плачущую Любу, повела её из залы.

Когда самые острые минуты прошли и женщины, расселись по углам, шепча молитвы, мной снова овладело тревожное ожидание. Шум на улице стих – все, кто мог, умчались к реке. В доме воцарилась гнетущая, звенящая тишина, прерываемая лишь приглушёнными всхлипываниями.

Потребовалось время, чтобы выпроводить растерявшихся гостей. Каждый пытался что-то сказать для поддержки, но мне хотелось одного – поскорее остаться наедине с матерью и сестрой.

Когда последний гость покинул дом, я подошла к большому окну в гостиной и прижалась лбом к ледяному стеклу.

Мельницы из нашего дома видно не было – её скрывало приличное расстояние. Но небо… небо было не таким, каким должно быть ночью.

Оно было алым.

Не ярким заревом, каким его описывают в романах. Это было глухое, тёмно-багровое свечение, будто гигантская рана на теле ночи. Оно пульсировало, то разгораясь кровавым румянцем, то угасая до угрюмого пурпура. Отсюда, сквозь стекло, не доносилось ни треска, ни криков. Только это молчаливое, зловещее сияние, ползущее по кромке неба.

И в этой зловещей тишине мне снова почудился тот самый тяжёлый, вязкий взгляд, который преследовал меня в церкви. Он шёл не из комнаты, а оттуда, из этого багрового зарева. Он видел меня. Знал, что я смотрю.

Ледяная тяжесть на сердце не растаяла. Она превратилась в тугой, чёрный узел. Это было не видение, и не случайность. Это было начало чего-то большого и ужасного.

Глава 2 «Дурной глаз»

Ноги сами понесли меня к пожару. Шерстяное пальто почему-то совсем не грело, как и платок на плечах. Скрип снега под сапогами, сбивчивое дыхание – всё плыло как в тумане.

Я бежала через ночной город прямо к реке, туда, где стояла купленная отцом мельница. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. В ушах стоял гул, то ли от бега, то ли от того зловещего треска, что доносился с реки.

И я увидела.

Мельница пылала адским огнём. Хищные языки пламени лизали тёмное небо, отражаясь в воде зловещими бликами. Я различала фигуры людей – отца, братьев, наших работников. Люди метались с вёдрами, их крики доносились приглушённым ропотом, будто из-под толщи воды.

Даже пожарные с их конной линейкой уже были на месте. Они пытались наладить работу ручного насоса, а другие, выстроившись в цепь, черпали воду вёдрами, помогая рабочим. Но пламя лишь злее вздымалось навстречу небу, словно живой зверь, пожирая огромное здание. И чем сильнее люди старались усмирить огонь, тем сильнее подпитывали его ярость.

Я зажмурилась, протёрла глаза ледяной рукой, надеясь, что видение исчезнет.

Но картина не прояснилась – она стала лишь страшнее. Дым из серого превратился в лиловый, ядовитый. Он стелился по земле не клубами, а цепкими, живыми щупальцами. В то время как огонь… он начал двигаться не так, как должен был. Не просто пожирал дерево и камень, а извивался в адской пляске.

И когда я снова посмотрела, стало только хуже. Пламя складывалось в оскаленные морды. На мгновение я ясно увидела огромную, искажённую гримасу с пустыми глазницами, которая возникла в самом центре пожара и тут же рассыпалась снопом искр. Эти искры не гасли, падая в воду, а кружились над землёй, как стая огненных мошек, выписывая зловещие узоры.

Сквозь гул я стала различать звуки. Не только крики людей, но и словно кто-то скребёт ногтями по стеклу, и под этот скрежет кто-то хрипит песню. Ту самую, что матушка напевала, рассказывая о Духе Огня – Охне, который приходит не один, а с целой свитой бесов.

И тогда я увидела его. В самом пекле, там, где пламя было белым от жара, стояла высокая, сухая фигура в тёмном, потрёпанном чекмене. Он был обращён ко мне. И его лицо, ранее скрытое тенью, теперь было освещено этим адским светом.

Оно было нечеловеческим – высохшим, как печёное яблоко, с провалами вместо глаз и безгубым ртом, который растянулся в жуткой ухмылке.

Он поднял свою уродливую и костлявую руку, указывая на меня. И из огня, послушные его движению, хлынули твари. Существа из живого пламени, углей и искр. Одни прыгали на искривлённых ногах, другие катились, как огненные колёса. Они двигались прямо ко мне, оставляя за собой дымный следы.

Я хотела закричать, но горло сдавил ледяной обруч. Хотела бежать, но ноги вросли в землю. Я могла только смотреть, как эта огненная орда приближается, чувствовать невыносимый жар, обжигающий лицо, и видеть, как отец, ставший у них на пути, обращается пеплом и искрами, от случайного прикосновения твари.

– Агния!

Я дёрнулась и села на кровати. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди, а в горле стало так сухо, будто несколько дней не пила. Обведя взглядом комнату, я провела по покрытому испариной лбу.

Всё было на своих местах. Высокий шкаф, туалетный столик, зеркало, в котором отражался угол кровати, и окно. Тишина. Глубокая, нарушаемая лишь моим дыханием и мерным тиканьем часов в коридоре.

Никакого пожара. Никакого зарева. Только тяжёлое, сереющее небо за окном.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Сон. Это был всего лишь сон. Ужасно реальный, до каждой детали, но всего лишь сон.

Серый, безрадостный свет январского утра едва пробивался в окно, а воспоминания прошлого дня стремительно возвращались в памяти. Я не сомкнула глаз до поздней ночи, пока не убедилась, что матушка и сестра улеглись, а в гостиной было прибрано.

«Утро вечера мудренее», – ободряюще похлопав меня по руке, сказала Марфа, прежде, чем я отправилась к себе.

И если не считать тех коротких, тягучих провалов в кошмар, что были хуже любого бодрствования, можно сказать, что этой ночью я не спала вовсе.

Под веки будто насыпали песка, голова гудела тяжёлым, пустым гулом. Ждать, пока дом проснётся, сил уже не было, поэтому, накинув тёплый халат поверх ночной сорочки, я на цыпочках выскользнула из комнаты.

В доме стояла мёртвая тишина, которую нарушал лишь тихий скрип половиц под ногами. Воздух ещё хранил вчерашние ароматы праздника – воска, пирогов, дорогих духов, но теперь к ним примешивался едкий, неуловимый дух гари. Несмотря на пробуждение, он всё ещё чудился мне, то усиливаясь до нестерпимой вони, то становясь почти незаметным, словно дымок от только что затушенной свечи.

На кухне было тепло, от большой кухонной печи уже веяло сухим жаром – значит, кто-то из слуг недавно подбросил дров. Протянув к теплу озябшие руки, я зябко повела плечами, пытаясь стряхнуть остатки сна. Немного постояв так, я подошла к одному из дубовых шкафов, достала ручную мельничку и принялась молоть кофе.

Ритмичный скрежет жерновов успокаивал. Я насыпала свежемолотый кофе в медную турку, залила водой и поставила на плитку. Горький аромат зерна, медленно разливавшийся по кухне, наконец прогнал последние обрывки дурного сна. Он был настоящим, осязаемым – точной противоположностью тому призрачному ужасу, что преследовал меня ночью.

Сидя за кухонным столом, я обхватила чашку ладонями, согревая пальцы. Первый глоток обжёг губы, и я поморщилась. Горечь напитка вернула ощущение реальности. Вчерашний день проносился в памяти калейдоскопом ярких, но бессвязных картин: сияние Любы, перекошенное ужасом лицо Архипа, багровое зарево… И тяжёлый, неотступный взгляд из тени, который, казалось, до сих пор висит в воздухе.

Дверь скрипнула, нарушив моё уединение и заставив вздрогнуть.

– А кто это у нас так раненько? – раздался хриплый, знакомый голос.

В кухню вошла Марфа. Лицо её, испещрённое морщинами, как старинная карта, было суровым, а в умных, навыкате глазах читалась усталость.

– Не спалось, нянюшка, – просто ответила я, отпивая ещё один глоток.

– Оно и видно, – бросила она, деловито, подходя к стеллажу с грубой посудой и снимая чугунок. – Лицо-то серое, как погода за окном. Ну, раз уж явилась, поможешь мне завтрак приготовить. Промой пшено пока, а я дров подкину. С голоду пухнуть – невелика радость, даже в такое время.

Я молча встала и принялась за работу. Механические движения успокаивали: зачерпнула горсть пшена из ковша, промыла в миске с ледяной водой. Зёрнышки золотистыми струйками побежали сквозь пальцы. Быстро управившись, я вернулась к оставленной чашке.

Марфа тем временем молча вымешивала тесто, и тишина между нами густела, наполняясь невысказанным – тяжёлыми думами о произошедшем.

– Страшное дело, – наконец нарушила она молчание, не поднимая глаз, – Мельница… кормилица наша… и дотла. Кто бы мог подумать.

– Может быть, случайность? – осторожно предположила я, чувствуя, как сжимается сердце – От печи… али с мукой рядом кто закурил, может…

Марфа фыркнула, с силой ударяя кулаком по тесту.

– Случайность… как же. От печи горит закуток, а не каменное здание в шесть этажей с мощным низом. Нет, голубка моя, огонь такой – неспроста. Видела зарево? В ночи светло, как днём стало, недобрый то огонь, жадный.

Она умолкла, и это молчание было красноречивее любых слов. Мне вдруг резко захотелось рассказать ей о видении в церкви, о том казаке в поношенном чекмене. Ведь не может этот образ просто так являться, и наяву, и во сне. Что-то недоброе таилось в его глазах, скрытых тенью.

Но в следующий миг меня охватил жгучий стыд. Я же не ребёнок, чтобы верить в такие сказки. Прогресс шагнул далеко вперёд, и если бы на свете водились духи, способные вызывать пожары, их давно бы выявили и поставили на службу.

А раз их нет, значит, сие либо фантазия, либо дьявольщина.

«Все чудеса в руках Господа нашего, а остальное дело рук нечистого. Да только нет у него власти, потому только стращать да искушать и может», – неожиданно вспомнились слова батюшки, сказанные мне, малолетней, когда я поведала ему о своих страхах, перепуганная сказками Марфы.

– Как матушка? – сменила я тему, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– До утра не спала, плакала тихонько. Ты их, как по комнатам развела, так она тут же к Любаше пошла, не знаю уж о чём они говорили, да только поздно она вышла. Унялась, когда отец вернулся. Да и я сама лишь чуть покимарила. Не спала, а только время пережидала. А как начало всерьёз в сон клонить, поняла: пора вставать, людей кормить, – женщина тяжело вздохнула, вытирая руки о фартук. – Жизнь, она, милая, не останавливается. Как бы ни было тяжело.

Её простые, житейские слова вернули меня в суровую реальность. День действительно только начинался, и впереди были вопросы, утешения, бесконечные разговоры о том, что же делать.

Мои личные страхи и ночные кошмары нужно было срочно похоронить глубоко внутри. Надо быть сильной, хотя бы с виду.

Я допила остывший кофе, и горький осадок на языке казался теперь отголоском той горечи, что заполнила весь дом.

Выполнив для Марфы ещё пару поручений, отправилась будить домочадцев. Дверь в спальню Любы оставила на потом и вот застыла перед ней, не в силах решиться войти. За створками царила тишина, от которой становилось не по себе. Почему-то стало так неловко, будто моё появление совсем неуместно. Глупое чувство, но я всегда была подвержена эмоциям. Собрав волю в кулак, наконец постучала и, не дожидаясь ответа, осторожно приоткрыла дверь.

Сестра сидела на краю кровати, спиной ко мне, не отрывая взгляда от заиндевевшего окна. На ней было простое тёмное платье, но волосы оставались распущенными – что было красноречивее любых слов. Люба всегда выглядела опрятно, и даже наедине с собой аккуратно убирала волосы в косу.

На полу, прислонённый к стулу, стоял свадебный венок, его цветы за ночь пожухли, словно разделяя общее горе.

– Люба? – тихо окликнула я, переступая порог.

Она медленно обернулась. Её лицо, ещё вчера сиявшее, как тысяча свечей, было бледным и опустошённым. Но в глазах я не увидела и намёка на мистический ужас, который грыз меня. Там читалась более приземлённая, но оттого не менее пронзительная горечь и растерянность. День, который должен был стать началом новой жизни, обернулся трагедией. Не случись пожара, её бы с почестями проводили в дом жениха. А вместо этого – ни брачной ночи, ни утренней радости.

– Агния… – её голос звучал хрипло от бессонницы. – Не ожидала, что ты уже на ногах.

– Да вот не спалось, – призналась я, присаживаясь на стул. – Скоро завтрак подадут, выйдешь?

– Спасибо. Но мне ничего не хочется.

Хотелось сказать что-то ободряющее, подобрать нужные слова, но они застревали в горле, безнадёжно пустые и неуместные.

– Какой кошмар… – прошептала она, словно меня и не было рядом. – В самый счастливый день… Как такое могло случиться? Неужели мы чем-то прогневили Бога?

В её словах не было и тени нянькиных сказок о духах или нечистой силе. Для Любы всё было просто и страшно: либо божья кара, либо чудовищная случайность. Но оба объяснения пугали своей беспощадной прямотой.

Мне стало неловко от своих тёмных фантазий. Её страхи были осязаемыми, мои – призрачными. Всё ж неизвестно, как отразится эта трагедия на её отношениях с Панченко.

– Не мучай себя, – сказала я, садясь рядом. Рука её оказалась жутко холодной, будто неживой, что заставило меня сжать её сильнее. – Это ужасное происшествие, но твоей вины здесь нет, поэтому не кори себя. Отец обязательно разберётся, что же там произошло, да вскоре восстановит всё.

– А Семён? – она посмотрела на меня, и в её глазах блеснул новый страх. – Он всю ночь там, с мужчинами… Что он теперь подумает? Его семья… они, наверное, видят в этом дурной знак.

Сердце моё сжалось. Она думала не о призраках в огне, а о том, что подумает её молодой муж, о репутации, о будущем, которое едва началось и уже оказалось под угрозой.

– Семён всё поймёт, – я постаралась, чтобы мой голос звучал твёрдо. – Он человек умный и не станет искать дурные знаки там, где их нет. Беда ведь не выбирает день, когда прийти, и не предупреждает заранее. Так что выбрось из головы все эти тревоги. Всё будет хорошо!

Я сама не верила в свои слова, но они, казалось, немного успокоили её. Люба кивнула и даже слабо улыбнулась.

– Ты права. Надо быть сильной. Отцу сейчас тяжелее всех.

В её словах прозвучала знакомая нота под названием долг. Долг дочери, а теперь и жены. Это была её опора, её крепость. И сейчас эта крепость дала трещину, но не рухнула.

Мне стало ещё более не по себе. Я пришла подбодрить её, а она, раздавленная горем, всё равно думала о других. Мои попытки утешения показались жалкими и фальшивыми на фоне её тихой стойкости.

– Давай я тебе волосы заплету, – мягко предложила я, вставая. – Скоро подадут завтрак. Сейчас важно быть вместе.

Люба кивнула и с видимым усилием поднялась, чтобы подойти к зеркалу. Пока я медленно расчёсывала её русые волосы, внутри нарастало напряжение. Краем глаза то и дело улавливала смутное движение, но стоило присмотреться и ничего не было. И оттого в душе разгорался жгучий стыд: пока Люба держалась в мире долга и реальности, я всё глубже погружалась в пучину собственного страха. Внешне сохраняя спокойствие, внутри я сжималась от ужаса при мысли, что снова увижу того казака и его пугающих слуг.

Завтрак напоминал поминальную трапезу. Все сидели с опущенными глазами. Отец – во главе, прямой и жёсткий. Матушка – рядом с ним. Она уже не плакала, но веки были красными и опухшими. Пётр мрачно ковырял ложкой в каше, Николай, отстранённо крошил булку, а Люба задумчиво потягивала кофе.

Ели в гнетущей тишине. Звон ножа о тарелку казался оглушительным. Я чувствовала, как напряжение в воздухе сгущается, словно перед грозой.

Матушка не выдержала первой. С характерным звоном отставив чашку, она сложила дрожащие руки в замок и посмотрев на отца, спросила.

– Елпидифор, ну скажи хоть что-нибудь. Как там… что теперь будет? Удалось ли хоть что-то спасти?

Отец медленно поднял на неё взгляд. Глаза, запавшие и исчерченные красными прожилками, смотрели остро и холодно.

– Ничего не спасли. Сгорело дотла. Остались голые стены, да и те почернели, – его голос был ровным, без единой нотки тепла. – Теперь будем считать убытки и думать, как восстанавливать. Дело это небыстрое, а цены на хлеб взлетят. В общем, ничего хорошего.

– Господи, помилуй… – ахнула матушка, прижимая ладонь к губам. Её глаза забегали по нашим лицам, словно ища поддержки. – Да как же так… Кто же это мог… Может, подожгли? Или… – она понизила голос до суеверного шёпота. – Сглазил кто? Завидует благополучию нашему. Я же говорила, надо было по всем цехам с полынью пройтись, от дурного глаза…

Отец резко хлопнул ладонью по столу. Посуда звякнула, ложка соскочила на скатерть. Но после этого он лишь с шумом выдохнул – и не закричал. Его голос, наоборот, стал тише, но от этого в тысячу раз страшнее. Каждое слово падало, как удар камня.

– Молчи, Раиса! Не твоего ума дело! – его слова прозвучали как удар хлыстом. – Даже если и был поджог, то выявится со временем, а пока не смей пустословить. И чтобы я больше ни слова не слышал про твою полынь, сглазы и прочие бабьи глупости! В моём присутствии, чтобы и речи об этом не было, и детям голову не дури!

Он тяжело дышал, испепеляя матушку взглядом. Та съёжилась, будто от удара, её лицо побелело, и она беспомощно захлопала ресницами, пытаясь сдержать слёзы.

Наступила мёртвая тишина. Даже Пётр замер, широко раскрыв глаза. Я чувствовала, как по моей спине бегут мурашки. Эта вспышка ярости была страшнее любых причитаний. В ней была беспомощность сильного человека, столкнувшегося с бедой, которую нельзя отразить верным выстрелом или приказом.

Отец резко встал, швырнул на стул салфетку и вышел из столовой. Его шаги грохотали по коридору, заставляя вздрагивать.

Матушка всхлипнула, но не расплакалась. Она взяла в руки приборы и продолжила трапезу, будто ничего не произошло.

– Прекрасное начало дня, нечего сказать, – проворчал Пётр.

Я сидела, не в силах пошевелиться, сжимая окоченевшие пальцы. И сквозь горе матери и гнев отца ко мне снова прокрался ледяной червь сомнения. Почему он так яростно отвергал саму мысль о чём-то необъяснимом? Словно боялся её. Словно знал, что матушка, сама того не ведая, попала в самую точку.

И это молчание, эта злая беспомощность отца были куда страшнее криков о поджоге. Они означали лишь одно: он и сам не понимал, с чем столкнулся. А то, чего не понимает сильный отец, ужасало вдвойне.

Глава 3 «Затишье»

Март выдался на редкость колючим и ветреным. Снег почернел, покрылся жёсткой коркой, и даже редкое солнце не радовало, а лишь подчёркивало унылую грязь проталин.

За два месяца пепелище мельницы окончательно остыло и занеслось снегом, словно сама природа пыталась скрыть следы того чудовищного происшествия. Я однажды съездила туда, но не ощутила ничего при виде обгорелых развалин. Картина была ужасная, однако внутри у меня словно всё вымерзло.

Я уже и сама не знала, что надеялась там увидеть. С одной стороны, боялась получить подтверждение своему кошмару, но с другой – почувствовала странный укол разочарования, когда вместо призрачных видений столкнулась лишь с суровой реальностью. Эта поездка помогла, наконец, успокоиться и отбросить суеверные мысли.

Матушка держала быт как и прежде, Пётр всячески поддерживал мать, стараясь её развеселить и вытаскивая, то в театр, то в гости. Даже Николай, который после свадьбы Любы должен был вернуться в Москву на учёбу, не торопился покидать дом.

После недели, проведённой с нами, сестра, наконец, переехала к мужу. И пусть второго свадебного дня не случилось, их семейная жизнь, казалось, наладилась. По крайней мере, ни мне, ни матушке она ни на что не жаловалась.

Отца мы видели лишь за завтраком, после которого он сразу уезжал по делам и возвращался только к полуночи, а то и позже, когда все уже спали. Он с головой ушёл в расчёты, поиски новых поставщиков и бесконечные переговоры с городскими властями. Постоянное напряжение сделало его раздражительным, и любое неосторожное слово могло вызвать грубость.

И вроде бы все были при деле, но дом наш будто погрузился в странное оцепенение, где горечь утраты смешалась с тягостным ожиданием. Жизнь, как говорила Марфа, не остановилась, но двигалась теперь как-то неестественно, словно мёд, медленно стекающий с ложки.

Именно поэтому сегодняшний выезд показался мне событием почти что из другой жизни. Отец неожиданно объявил с утра, что берёт меня с собой на обед к Громовым.

– Тебе не помешает сменить обстановку, Агния, – коротко бросил он, и усталый, но острый взгляд скользнул по моему лицу. – Оденься празднично, во что-нибудь светлое, да щёки подрумянь. А то ходишь как немочь бледная, того и гляди примут за больную.

– Хорошо, – немного опешив от такого напора, согласилась я и отправилась готовиться.

Громовы были из тех, кого в Ростове с уважением называли «крепкими хозяевами». У нашей семьи, пожалуй, имелся больший размах: пароходы ходили по реке, амбары ломились от зерна, а отца называли «хлебный король». Но Громовы держались иначе.

Они не гнались за громкой славой, однако их состояние и влияние были столь же прочны, как и наши. Но в отличие от нас, их благополучие зиждилось не на торговле, а на близости к власти.

Отец как-то обмолвился за обедом: «Громовы – это вам не шальные коммерсанты. Они с государством на «вы». Имеют вес в Петербурге. Безупречная репутация».

Их глава, Аристарх Григорьевич, мужчина лет пятидесяти с седыми бакенбардами и строгим взглядом, был фигурой почти мифической. Видеть его мне довелось лишь однажды, на приёме в честь назначения нового градоначальника. Говорили, он запросто вхож в кабинеты многих столичных министров, а его слово на тендерах по казённым подрядам значило больше, чем иные протекции.

Он не торговал ни хлебом, ни железом – он торговал влиянием, и товар этот ценился дороже любого. Их дом стоял в самом центре города, окружённый ещё голым, но тщательно ухоженным садом.

Уж не знаю, зачем отцу понадобилось брать меня с собой на встречу, но ради него мы с Глашей постарались на славу. Модное розовое платье, шляпка в тон, я даже слегка подвела глаза и нарумянила щёки. Жемчужная нитка, полученная на свадьбе, заняла своё место на шее – это украшение я успела полюбить всей душой.

И вот снова я стою у зеркала, но уже с совсем другим настроением. Теперь мне хотелось улыбаться, ведь сегодня обязательно должно было произойти что-то хорошее.

В доме Громовых нас встретили с подчёркнутым, даже немного суетливым радушием. Сам Аристарх Григорьевич, полный, седобородый, хлопал отца по плечу, говорил с участием, но ловко избегал прямых соболезнований. Его супруга, Елизавета Карповна, женщина с румяным, как наливное яблоко, лицом и цепким, всё подмечающим взглядом, сразу же подхватила меня под руку.

– Агния, как же ты похорошела! Пойдём со мной, подальше от мужских разговоров, а то задурят голову, до вечера гудеть будет. Катенька моя недавно приехала от тётки и так хотела с тобой познакомиться. Всё спрашивала, когда вы прибудете.

Парадные комнаты, как и сам дом, были невероятно хороши. Я невольно заглядывалась на убранство, поражаясь достатку и порядку: одна гостиная сменяла другую, все высокие, светлые, с начищенным до блеска паркетом и потолками, украшенными лепниной. От всего веяло таким изяществом, что даже воздух, казалось, был пропитан лёгким ароматом дорогих духов. Всё здесь говорило о любви хозяев к дорогим вещам: тяжёлые портьеры, хрустальные подвески люстр, золочёные рамы картин. Всё здесь было как с картинки, из-за чего мне подумалось, что это сон.

– Моя Катенька, наверное, уже в музыкальной гостиной, – сказала Елизавета Карповна, приоткрывая дверь. – Она у нас всё свободное время за роялем проводит, хотя утром говорила, что планирует до обеда в библиотеке остаться.

Пока женщина оправдывалась, мы вошли в уютную комнату, где у чёрного инструмента сидела девушка лет восемнадцати. У неё были светлые, пушистые волосы и немного тоскливый взгляд, направленный на ноты. Услышав нас, она подняла голову и улыбнулась.

– Катюша, вот познакомься – это Агния, дочь Елпидифора Трофимовича, – представила меня Елизавета Карповна. – А это моя дочь, Екатерина.

Катя легко встала и сделала небольшой, грациозный поклон кивком головы.

– Очень приятно, познакомиться. Маменька много о вас рассказывала.

– И мне очень приятно, – ответила я, смутившись.

Обстановка комнаты и открытая улыбка девушки действовали умиротворяюще, но что такого её матушка могла про меня рассказать, если совсем не знала?

– Пожалуй, оставлю вас, мне нужно проверить, всё ли готово к обеду, а вы пока пообщайтесь.

Оставшись наедине с девушкой, я осмотрела комнату. Пара мягких диванов друг напротив друга, нежного, светло-зелёного оттенка, низкий столик, шкаф с книгами, инструменты, вот и всё нехитрое убранство, подходящее как для уроков музыки, так и для приёма гостей, чтобы похвастаться навыками.

– У вас прекрасная комната. Надеюсь, моё появление вам не помешало.

– Совсем нет, – скромно ответила Катя, проводя рукой по клавишам. – Как раз разучиваю новую сонату. Может, сыграю для вас позже?

– Было бы славно, – ответила ей.

Нужно было как-то разбавить эту неловкую паузу, и я начала говорить о музыке. Сама я не умела играть, но как любит говорить матушка: «лучше всего к беседе располагает живой интерес к увлечениям собеседника» и это помогло.

За светской беседой следующий час пролетел незаметно, и когда пришло время спускаться в столовую, Елизавета Карповна лично пришла напомнить об этом.

Она усадила меня рядом с собой, подкладывала на тарелку лучшие куски, а по другую руку от меня оказалась не Катя, как я ожидала, а её брат Алексей, которого я видела впервые.

Мой отец, сидевший напротив между Аристархом Григорьевичем и каким-то другим мужчиной с пышными рыжими усами, казался увлечённым беседой. Он говорил мало, ел медленно, но его спокойствие было обманчивым, как тонкий лёд на реке. Я хорошо знала этот цепкий взгляд – он внимательно слушал и умело направлял разговор в нужную ему сторону.

Стол ломился, казалось, от всего, что могла дать наша земля. В центре, на расписном блюде, возлежал огромный осётр в окружении варёных раков, алых, как июльское зарево. Были здесь и дымящиеся щи с грибами, пироги с капустой и рыбой, кулебяка в двенадцать ярусов, нарезанная тонкими ломтями, окорок под хреном, и много ещё чего, что мало походило на простой обед.

От этого изобилия рябило в глазах, а от аппетитных ароматов щекотало ноздри. Каждый кусок, который мне любезно подкладывала Елизавета Карповна, я пробовала с удовольствием.

Я не стремилась поддерживать беседу и, уткнувшись в тарелку, наслаждалась изысканными блюдами. Алексей, казалось, разделял моё настроение, но время от времени я ловила на себе его быстрые, украдкой брошенные взгляды. Отчего возникало странное ощущение, будто я – выставленное на всеобщее обозрение чучело на ярмарке, ну или на худой конец, тот самый осётр, которого уже наполовину раздербанили.

– Прекрасная погода сегодня, – наконец выдавил он, очевидно, следуя родительскому наказу «занять беседой». – Солнышко пригревает. Скоро, того и глядишь, зацветёт всё.

– Да, – кивнула я, отламывая крошечный кусочек пирога. – Уже сосульки капают.

На этом разговор иссяк. Алексей с шумом выдохнул и как-то обречённо набросился на окорок. Тишина между нами стала густой и неловкой. Я ловила обрывки разговоров: отец с Аристархом Григорьевичем обсуждали цены на муку, женщины – предстоящую Пасху. Их голоса сливались в живой, шумный фон, который лишь подчёркивал наше молчание.

– А вы, Агния Елпидифоровна, чем любите заниматься в свободное время? – спросил Алексей, видимо, перебрав в уме все подходящие темы.

– Вышиваю. Иногда, – нехотя ответила ему, не испытывая никакого желания развивать этот бессмысленный диалог.

Еда на столе занимала мои мысли куда больше, чем попытки Алексея завязать беседу, и дело было не столько в голоде, сколько в потребности чем-то занять руки и отвлечься. С самого утра, после кошмара я так и не позавтракала, ограничившись глотком кофе, а теперь инстинктивно пыталась заполнить внутреннюю пустоту.

– А театр любите? – Алексей вновь предпринял попытку расшевелить меня, и, не будь на столе этих нежных грибов, запечённых в сливках, я, пожалуй, бросила бы на него раздражённый взгляд. Но вкусная еда всегда обладала даром укрощать мой нрав.

– Я, признаться, не особо театр люблю, а вот мой брат Пётр, это другое дело. Вам бы с ним обсудить последнюю постановку. Кажется актриса Маргарита Черновая уж очень хороша, многим нравится.

– Спасибо, учту.

Мы снова погрузились в тягостное молчание. Я чувствовала на себе встревоженный взгляд Елизаветы Карповны, но не могла понять его причину. Может, я за столом сделала что-то не так или платье выбрала неподходящее к такому случаю? Хотя, если бы дело было в одежде, она заметила бы это сразу, а не во время трапезы. И эта неопределённость на несколько долгих секунд захватила меня, заставив застыть с занесённым над тарелкой ножом. Но потом я отбросила сомнения и вернулась к еде.

И в этот момент Алексей, видимо, решил сделать последний рывок. Он откашлялся и произнёс, глядя мне в плечо:

– Мне очень жаль, что случилось такое несчастье с вашей мельницей. Ужасное дело. Огонь – самый страшный враг.

В его словах была искренняя, простая жалость. Но она лишь растревожила ту самую рану, которую я пыталась прикрыть равнодушием.

– Спасибо, – сухо ответила ему, опуская глаза.

Рука сама потянулась к стакану с водой, но пальцы дрожали, и хрусталь звякнул о край тарелки.

Больше он не пытался заговорить. Мы досидели до конца обеда в полном молчании, разделённые неловкостью. Когда, наконец, подали сладкий чай, я почувствовала облегчение: скоро всё закончится, и мы сможем вернуться домой.

Однако едва я допила первую чашку, Елизавета Карповна наклонилась ко мне:

– Что-то ты побледнела, голубка. Душно тут. Давай-ка пройдёмся, я тебе свой сад покажу.

Предложение выглядело странным, в начале весны в саду было не на что смотреть, но я обрадовалась возможности вырваться из-за стола и подышать свежим воздухом. Накинув пальто, мы вышли через боковую дверь на крыльцо. Прохладный ветерок обжёг лицо, но был таким свежим и чистым после спёртой атмосферы столовой, насыщенной ароматами еды и духов.

– Вот, сюда, – Елизавета Карповна повела меня по аккуратно расчищенной дорожке.

Эта дорожка вела к беседке в сердце сада, и она оказалась очень уютной внутри. Там стояли деревянные лавки и чугунная печь-грибок, в которой уже потрескивали дрова, согревая пространство. За стеклянными стенами тянулись голые ветви яблонь и груш. Женщина опустилась на лавку, вздохнула и жестом пригласила меня сесть рядом.

– Ну, рассказывай, – сказала она мягко, но прямо. Её взгляд утратил светскую оживлённость и стал простым и внимательным. – Как вы? Как матушка? Как Люба? Два месяца – срок немалый. Люди разное поговаривают.

И в её тоне не было праздного любопытства. Была та самая житейская, грубоватая забота, которая иногда куда нужнее сочувствия.

– Держимся, Елизавета Карповна. Удар, конечно, страшный, но за чёрной полосой всегда следует белая. Люба живёт с мужем. Пётр отцу помогает, да и Николай не отлынивает. Матушка тоже особо не переживает. Всё у нас хорошо.

– А ты? – она положила свою тёплую, пухлую руку поверх моей холодной. – Ты-то как, Агния? Я смотрю – ты вся в себя ушла, не обидел ли тебя Алексей?

– Нет, что вы, – поспешила успокоить её.

Елизавета Карповна кивнула и, судя по взгляду, мысленно что-то отметила.

– А всё ж не сложился у вас разговор, – констатировала женщина, глядя на голые ветви ближайшей к нам яблони. В её голосе не было упрёка, лишь лёгкая грусть. – Он у меня, знаешь ли, всегда был живым, весёлым. Душа компании. А теперь... – с тяжёлым вздохом она перевела взгляд на меня, – Теперь будто тень по дому ходит.

Я молчала, не зная, что сказать. Мне и в голову не приходило, что его угрюмость и неловкость могут иметь какую-то причину, кроме обычной скуки или нежелания общаться.

Женщина обернулась ко мне, и в её умных, голубых глазах я прочла искреннюю боль.

– Год назад он овдовел, Агния. Аннушка, жена его, сгорела от чахотки за три месяца, вместе с ребёночком. Красавица была, умница. Они так любили друг друга... Алексей души в ней не чаял. А после этого в себе замкнулся, словно не двое ушли, а трое. Никого не видит, ни с кем не говорит по душам. Даже со мной... – она горько махнула рукой. – Мы уж и не знаем, как до него достучаться.

Во мне что-то ёкнуло. Словно лёд, сковавший сердце, дал маленькую трещину. Я вспомнила этого неуклюжего мужчину, который сидел рядом со мной за столом, не в состоянии поддержать простой светский разговор. Его угрюмость – это не высокомерие и не скука. Это следствие того же, что уже два месяца висело надо мной: мир перестал быть безопасным и предсказуемым.

– Мне жаль, – тихо выдохнула я, и на этот раз эти слова были наполнены настоящим, а не вежливым участием.

– Вот потому-то я и прошу тебя, – Елизавета Карповна снова положила свою руку на мою, и на этот раз её прикосновение было почти умоляющим. – Если несложно... будь к нему добрее. Он не дурной, не грубый, просто рана ещё свежа. А увидеть рядом молодое, милое лицо... кто знает, может, это хоть каплю света в его жизнь внесёт.

Она помолчала, давая мне осознать её слова.

– Твой отец, – продолжила она уже более лёгким тоном, – Пригласил нас к вам на ужин через неделю. Хочется, чтобы всё прошло хорошо. По-семейному. Аристарх Григорьевич и Елпидифор Трофимович будут говорить о делах, а мы, женщины, создадим уют. И... я буду надеяться, что вы с Алексеем найдёте общий язык. Хоть немного.

Я смотрела на её лицо, на котором читались и материнская тревога, и твёрдая решимость помочь сыну. И внезапно мои собственные страхи и замкнутость показались мелкими и эгоистичными. Кто-то нёс своё горе молча, ни на что не жалуясь, и его мать искала для него хоть какую-то соломинку. Пусть даже в лице бледной, неразговорчивой девушки из семьи, которую постигла своя беда.

– Я постараюсь, Елизавета Карповна, – пообещала ей, и в голосе прозвучала твёрдость, которой я сама от себя не ожидала.

Её лицо озарилось благодарной улыбкой.

– Спасибо тебе, родная. Я знала, что ты добрая душа. Ну, пойдём обратно, а то замёрзнешь совсем.

Вернувшись в столовую, я увидела, что обед подходит к концу. Отец поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул – пора. Прощаясь, Елизавета Карповна снова сжала мою руку.

– Крепись, красавица. Весна на носу. Всё наладится.

Дорога домой показалась менее тягостной, чем путь туда. Я сидела, глядя в окно кареты, но уже не на унылую грязь проталин, а куда-то в себя, обдумывая слова Елизаветы Карповны. Отец молчал, погружённый в свои мысли, но его молчание теперь было не таким напряжённым.

Когда карета, подпрыгивая на колдобинах раскисшей дороги, свернула к нашему дому, я увидела у крыльца знакомую фигуру. Возле конюшни, разговаривая с кучером, стоял высокий парень в дорожном пальто и студенческой фуражке. Сердце моё ёкнуло и забилось чаще. Неужели он?

– Василий? – вырвалось у меня, и я, не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу, сама распахнула её и легко спрыгнула с подножки, едва не поскользнувшись на мокрой земле.

Он обернулся. Да, это был он. Вася, сын старого друга отца, что работал у него секретарю. Вася пять лет назад уехал учиться в Москву и за это время сильно возмужал. Плечи стали шире, но улыбка осталась прежней – широкой, открытой.

– Агния! – парень снял фуражку и сделал шаг навстречу.

В тот миг я забыла и про приличия, и про усталость. Подбежала к нему, и он, смеясь, ловко подхватил меня за талию и закружил.

– Вася! Ты когда? Как? Мы не ждали! – радостно затараторила, когда он опустил меня на землю.

Из-за моей спины раздался спокойный голос отца, который неспешно вышел из кареты.

– Василий? Не ожидал увидеть так скоро. Как учёба? Уже успел с отцом увидеться?

Вася отпустил мои руки и выпрямился, его лицо стало серьёзным и почтительным.

– Елпидифор Трофимович, здравствуйте. Нет, с отцом пока не виделся. Я как только сдал последний экзамен, сразу выехал. Вещи вот домой завёз и к вам. Хотел поблагодарить.

– Ну ты парень смышлёный, грех такому не помочь, – с лёгкой улыбкой ответил он, похлопав парня по плечу.

– И всё же, без вашей помощи... – он запнулся, и я увидела, как горят его глаза. – Я ваш должник и готов хоть завтра приступить к работе, чтобы не только словом, но и делом доказать…

Отец махнул рукой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Пустое. Успеешь ещё наработаться, отдохни хоть немного, с семьёй время проведи. Семья – это главное. А сейчас иди в дом, отдохни с дороги и оставайся ужинать. Михаила я тоже пригласил, как раз домой вместе отправитесь.

– С удовольствием!

Не дав отцу передумать, я схватила парня за руку и потянула за собой к крыльцу.

– Идём быстрее! Ты должен мне всё рассказать! Про Москву, про университет, про всё!

На мгновение обернувшись, я увидела, как отец провожает нас взглядом, лишь покачав головой, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки. А я, таща друга за руку, чувствовала, как тяжёлый камень на душе наконец-то сдвинулся с места. Внутри поселилось что-то живое, настоящее, чего так не хватало все эти месяцы.