Кровь на эполетах

Глава 1

Пролог

«La Grande Armée»[1] покидала разграбленную и дымящуюся Москву. То, что уцелело после первого пожара, по приказу императора было взорвано. Под Церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи, храм Ивана Великого, многие другие здания, был свезен порох из московских арсеналов, но в суматохе внезапного выступления сделать все как следует не вышло. Взрывами была уничтожена до основания Водовзводная башня, частично Никольская, Безымянная и Петровская. Рухнула и часть кремлевской стены, а вот колокольня Ивана Великого устояла. Тогда Наполеон повелел предать огню все что не разрушилось при взрывах.

Старая столица вновь пылала, а из нее колоннами шагала старая и молодая гвардия, топала следом обычная пехота, не удостоившаяся чести именоваться гвардейской, рысью шла кавалерия: кирасиры, драгуны, уланы и гусары; катили в колясках генералы и маршалы. Наполеон и его армия покидали негостеприимную русскую столицу. Вместе с ними уезжали и штатские: французские купцы и рестораторы, владельцы модных магазинов, актеры и парикмахеры, гувернеры и модистки, коих в Москве до войны обреталось бесчисленное множество. Для них в свое время далекая Россия представлялась сказочным Эльдорадо, и они стремились в эту страну в надежде разбогатеть. Кому-то удалось сколотить капитал, кто-то разорился и опустился на самое дно, но большинство так или иначе пристроились и были довольны жизнью. Сейчас те из них, кто остался в Москве после бегства ее жителей и приветствовал приход французов, загорелись желанием вернуться на историческую Родину. Публика побогаче двигалась в экипажах – разномастных каретах, ландо, колясках, кативших по три-четыре в ряд. Те, кто победнее, тащились на реквизированных у местных крестьян телегах, а то и вовсе топали на своих двоих, навьюченные нажитым непосильным трудом, но чаще награбленным у москвичей скарбом.

Среди богатых экипажей выделялась роскошная карета знаменитой Мари-Роз Обер-Шальме. Французская эмигрантка, некогда сбежавшая из Франции от революции, сумела за двадцать лет сколотить в России огромный, полумиллионный капитал. Мари-Роз принадлежал самый модный (и самый дорогой) магазин престижных французских товаров в Глинищевском переулке[2]. Последние парижские наряды, ткани, севрский фарфор и другие предметы роскоши. Цены там были такие, что москвичи прозвали хозяйку «Обер-шельмой». С приходом в Москву «La Grande Armée» «Обер-шельма» окружила заботой Наполеона: следила за его питанием и бытом, давала советы, как вести себя с русскими. И вот теперь убегала, понимая, что в России за такое по головке не погладят.

Если колонны отступавшей гвардии Великой армии еще походили на войска, то остальные полки, бригады и дивизии напоминали орду, возвращающуюся из набега. Грабители тащили добычу. Тюки с награбленным заполняли телеги, вьюки лошадей, зарядные ящики артиллерии, из которых безжалостно выбросили ядра и картечь. Походные кузни лишились наковален, инструментов, гвоздей и подков. Их место заняли меха, которых в старой русской столице оказалось особенно много[3], одежда из дорогих тканей, серебряная и фарфоровая посуда. Мешки с награбленным висели даже на стволах пушек. Рядовые солдаты и унтер-офицеры несли добычу на плечах. Самые предусмотрительные использовали для этого ручные тележки, которые толкали русские, понужденные к тому угрозой расправы. Часть солдат, которым не досталось тележек, не мудрствуя лукаво, погрузили на плечи захваченных рабов поклажу и теперь просто шагали рядом, подгоняя носильщиков.

Добыча была столь богатой, что солдаты, тащившие ее сами, сгибались от тяжести. Многие понимали, что не донесут, но бросить награбленное было выше их сил. Поэтому кряхтели, стонали, но упорно шагали вперед.

Шли весело. Солдаты горланили песни, штатские улыбались. Некоторые семьи богатых купцов вырядились как на пикник: женщины надели шелковые капоры, роскошные платья и белые башмачки. Октябрь 1812 года выдался необычно теплым, и ландо ехали с открытым верхом, позволяя окружающим все это богатство разглядеть. Несмотря на отступление, никто не горевал. Сгоревшая на три четверти, оставленная населением, мрачная и негостеприимная Москва надоела всем. В ней было море выпивки – уехавшие дворяне оставили погреба, полные вином. Хватало сладостей, в частности, сахара. Но в погребах и кладовых было мало муки, а, следовательно, – и хлеба. Рядовые пехотинцы и кавалеристы видели его нечасто. Впрочем, не горевали: в Смоленске ждут магазины[4] с провиантом, где честно сражавшиеся солдаты получат хлеба сполна. Зато ранцы и мешки полны добычей, а с ней храброму французу сам черт не страшен. Тем более, что черта нет, как и бога – их отменила революция, и это подтвердили ученые Института Франции[5].

Никто из этих людей – певших, улыбавшихся, отпускавших задорные шутки, не представлял, что столь яростно отрицаемый ими Бог уже пометил большинство из них своей печатью. Что подавляющему большинству из этой орды жить осталось от силы месяц, многим – и того менее. Часть солдат и офицеров погибнет в боях, и этим, можно сказать, повезет. Другие попадут в плен. Счастливчики – к русской армии, у этих будет шанс выжить. Небольшой, но все же. А вот у тех, кого захватят партизаны… Крестьяне разобьют им головы дубинами и топорами, и это действо будет происходить на глазах ждущих своей очереди пленников под веселые крики и пляски победителей[6]. Однако большинство французов умрет от ран и болезней, голода и холода. Солдаты и офицеры, штатские – мужчины, женщины и дети – все они сгинут еще до зимы, в том числе и знаменитая «Обер-шельма». Богатство не спасет ее от тифа. Смерть пришельцев станет долгой и мучительной – на обочине дороги, на бивуаке у костров в открытом поле или в ледяных, ими же разоренных избах. Так веселившая их сердца добыча будет безжалостно брошена, а самым желанным сокровищем станет заплесневелый сухарь или похлебка из мерзлой конины.

Однако никто из отступавших французов и их союзников этого пока не знал. Орда весело шла навстречу своей гибели…

1.

Time to say goodbye

Paesi che non ho mai

Veduto e vissuto con te

Adesso si li vivrò

Con te partirò

Su navi per mari

Che io lo so

No no non esistono più

Con te io lì vivrò…[7]

Голоса Сары Брайтман[8] и Андреа Бочелли[9], слившись, зазвучали мощно и томительно сладко. Я отчетливо видел огромную сцену на открытом воздухе, оркестр и дирижера. Певцы умолкли, вступили струнные, а потом – и другие инструменты, Сара и Андреа вновь поднесли к губам микрофоны, и их чистые, сильные голоса завершили прекрасную, так любимую мной балладу. Все это было так чудесно, что я заплакал от умиления и… проснулся. Открыв глаза, некоторое время лежал, не понимая, где я, и почему вместо белого потолка моей комнаты в общежитии над головой колышется, какая-то парусина, да еще натянутая под углом. И только спустя несколько мгновений пришло осознание: я не дома, лежу в палатке на матрасе, набитом соломой, укрывшись подаренной мне казаками косматой буркой. И на дворе октябрь 1812-го, а не 2019 год. Нахожусь я не в Могилеве, Республика Беларусь, а в военном лагере Русской армии близь села Тарутино, Российская империя.

Однако только что завершившийся сон был настолько ярким и реалистичным, а музыка и голоса певцов столь живыми, что я поначалу прогнал эту мысль. Этого не могло быть! И все, что случилось ранее: смертельное ДТП с каретой скорой помощи на въезде в Могилев, мое перемещение в прошлое, отступление с русской армией, сражения под Смоленском и Бородино, поездка в Петербург, встречи и беседы с Александром I, последующее возвращение в Тарутинский лагерь – не больше чем видение. Бывают сны, в которых проживаешь иную жизнь, причем, настолько яркую и насыщенную событиями, что по пробуждению долго не можешь понять, кто ты, и где находишься на самом деле.

Я поднял руку и потрогал косой потолок. Пальцы ощутили грубую, толстую ткань. Словно подтверждая реальность осязания, снаружи пропела труба и послышались зычные голоса дежурных унтеров, проводивших побудку: «Всем вставать! Умываться, бриться, костры жечь, кашу готовить!» Пространство за палаткой наполнилось голосами, топотом ног и звяканьем амуниции. Разочарование было столь велико, что я едва не заплакал снова, но загнав этот порыв далеко внутрь, заставил себя собраться. Не время распускать сопли – слюнтяи на этой войне не выживают.

Отбросив бурку, я сел и натянул сапоги, затем, встав, накинул мундир. Октябрь 1812 года выдался необыкновенно теплым, но ночи стояли прохладные, так что спал я в рейтузах и шерстяных носках. Последние притащил денщик – купил у маркитанта сразу несколько пар. Кстати, о денщике…

– Пахом! – позвал я, выбравшись наружу.

– Здеся я, ваше благородие! – отозвался денщик, показываясь из-за палатки с котелком в руках. Одет в серый суконный мундир, на голове фуражная шапка. Нестроевым егерская форма не положена. – За водой ходил. Прикажете умываться?

– И бриться тоже, – кивнул я, наклоняясь и подставляя сложенные ковшиком ладони.

Ледяная ключевая вода прогнала остатки сна, как и сожаление о не воплотившейся надежде оказаться в своем мире. К черту! Я здесь, и должен быть тем, кем меня знают окружающие. Капитаном Руцким, командиром батальона егерей, лекарем, певцом и музыкантом. Кавалером ордена Святого Георгия четвертого класса и знака Военного ордена. Это вам не хухры-мухры.

После умывания Пахом сбегал к кострам за горячей водой и ловко побрил меня. Рука у него легкая, остро заточенное лезвие так и порхает, нежно соскребая щетину с моего лица. Денщик стер полотенцем остатки пены и освежил гладкую кожу одеколоном, плеснув его в ладонь из немаленькой бутылки. Откуда в Русской армии 1812 года одеколон? Оттуда, в смысле из Франции. Eau de Cologne называется. Трофей, купленный у казаков. В Тарутинском лагере чего только нет: от оружия до нижнего белья, причем, даже дамского. Многим торгуют маркитанты, но и казаки активно сбывают трофеи, надо только знать места. Пахом знает. После того, как французы, захватившие меня в плен под Москвой, приватизировали наш багаж, денщик активно восстанавливает хозяйство его благородия. Благо деньги есть, Пахом успел их спрятать от «мусью».

Одеколон приятно пах цитрусовыми. Хорошо. Русский офицер этого времени должен быть слегка пьян, выбрит до синевы и эрудирован от Баха до Оффенбаха. Последний, впрочем, еще не родился, а водочный перегар лучше заменить запахом одеколона. Я же аристократ, ну, типа. Назвался незаконным сыном князя Друцкого-Озерецкого, и все приняли. А поди проверь! Этих князей в белорусских землях как блох на Барбоске, а мой мифический папахен к тому же жил за границей, где и благополучно скончался, оставив безутешного сына сиротой. Несчастная сиротка против своей воли успел послужить у французов, где к европейским ценностям и приобщился. Это по легенде. Офицеры морщатся, когда я, благоухая одеколоном, захожу в штабную избу полка, но терпят. Дескать, что с него взять, аристократа хренова, набрался у «мусью» дурных привычек, нет бы по-нашему, по-русски, засадить с утра чарку водки и «закусить» рукавом. Шутка. Не пьют в армии с утра. Разве что отдельные личности, вроде атамана Платова, который даже перед Бородинской битвой ухитрился наклюкаться до изумления – да так, что не могли растолкать поутру. После сражения под Бородино Кутузов представил к наградам всех офицеров армии за исключением Платова и Уварова. Их фланговый кавалерийский рейд в тыл армии Наполеона не принес ожидаемого успеха, хотя и напугал французского императора, заставив того отказаться от намерения бросить в бой гвардию. Сделай это Наполеон, и Кутузов остался бы без армии, вернее, с ее жалкими остатками.

Я застегнул мундир и, поежившись от утреннего холода, присел на кавалерийское седло. Пахом принес в котелке кашу и ломоть хлеба. Обычный солдатский завтрак. Я зачерпнул ложкой горячую, пахнущую дымком гречку, приправленную салом, и бросил в рот. Прожевав, откусил от ломтя. Вкусно! «Как же так! – возмутятся мои современники. – Есть кашу с хлебом! Углеводы с углеводами!» А вот так! Углеводы дают организму много энергии, нужно ли объяснять, что для военного человека она лишней не бывает? Я в армии уже несколько месяцев, и еще не видел ни одного пузатого в мундире. Тут даже генералы стройные. Все постоянно в движении. Единственное исключение – Кутузов, ну, так ему 67 лет, и старик в силу возраста много спит, оттого тучен. Зато, когда бодрствует, мыслит энергично.

Главнокомандующему не позавидуешь. За оставление Москвы на него окрысилась вся Россия, сам царь выразил недовольство. А кому было ее защищать? Остаткам армии? Так это лучший способ ее угробить. А нет армии, подымай лапки перед захватчиком. Оставив Москву, Кутузов совершил фланговый марш к Тарутино, причем, сделал это так, что французы долго не могли отыскать исчезнувших русских. Сам Наполеон позже назвал этот маневр гениальным. Воспользовавшись передышкой, светлейший дал войскам возможность отдохнуть, пополнил их рекрутами и припасами. Теперь все рвутся в бой, дескать, мы сейчас – ого! Порвем Бонапарта, как Тузик грелку. Счас! Численность армии восстановлена, а вот боеспособность – нет. Опытных солдат и офицеров, павших под Бородино, заменили новобранцы, а от них толку мало. И с высшим командованием проблема. В Главном штабе – интриги и грызня. Бенигсен[10] пишет царю доносы на Кутузова, мечтая стать главнокомандующим, хотя как стратег – полная бездарь. В моем времени под Бородино он поставил войска русской армии слишком плотно, сделав по сути подарок французской артиллерии. Результат – огромные потери. Прямое вмешательство Бенигсена в управление войсками в Бородинской битве, кончилось утратой позиций на левом фланге. Идиотизм не лечится, и это показало сражение под Тарутино, случившееся на днях. Им опять командовал Бенигсен. И что? Из четырех колонн русских войск только одна успела к полю боя в назначенный срок. В результате удар по французскому лагерю вышел слабым и нескоординированным, из-за чего большая часть неприятеля успела отступить. В этот раз французами командовал Ней, а не павший под Бородино Мюрат, и он сумел быстро прекратить панику среди не ожидавших нападения солдат и офицеров, прикрылся огнем пушек и отвел войска к Москве. Французы потеряли около трех тысяч человек убитыми, ранеными и пленными и два десятка орудий. Результат получился скромнее, чем в моем мире, хотя и наши потери оказались вдвое меньше. Но даже такая победа воодушевила армию. Умный царедворец Кутузов использовал ее на все сто. Написал победную реляцию царю, представив к наградам всех участвовавших в сражении офицеров, приказал притащить в русский лагерь для всеобщего обозрения трофеи, в том числе пленных. Дескать, смотрите: бьем французов! Боевой дух русской армии воспарил на небывалую высоту. Только светлейший прекрасно понимает, что с неподготовленной армией и с таким начальником Главного штаба он французов не побьет. Если колонны в знакомых местах ухитрились заблудиться, чего ждать на других театрах действия? Оттого он и в моем времени не рвался давать сражение отступавшей армии Наполеона, справедливо полагая, что от голода и холода «La Grande Armée» вымрет скорее, чем от пуль и ядер. Хотя из Петербурга светлейшего торопят и шлют планы предстоящей кампании. Александр I предлагает навалиться на Бонапартия силами трех армий: Западной Кутузова, Южной Чичагова и Северной Витгенштейна. Скоординированным ударом двух последних перерезать супостату пути отступления из России, а затем навалиться всем троим и сделать узурпатору Сталинградский котел. На бумаге выглядит красиво, только как осуществить на практике? Средства связи в этом времени – курьеры на лошадях. Если с Витгенштейном Кутузов может снестись относительно быстро, то до Чичагова посыльным скакать и скакать. Пока привезут приказ, обстановка может кардинально измениться, и Кутузов это прекрасно понимает, хотя царю не возражает, туманно отвечая, что сделает все возможное. Так, по крайней мере, было в моем времени.

Ладно, то забота высокого начальства, не моего, капитанского, ума дело. Весть о том, что французы пойдут на Малоярославец, я до Кутузова довел, и он, вроде, поверил, а вот как поступит, не знаю. Надеюсь не придется, как в моем времени, биться за жалкий городишко с населением в полторы тысячи человек, заваливая улицы горами трупов. Мне бы со своими проблемами разобраться. По возвращению из Москвы мой полковой командир и друг Спешнев дал капитану Руцкому под начало батальон. Неплохой карьерный рост, если вспомнить, что в своем времени я был сержантом запаса, а здесь начал войну вольным стрелком в егерской роте. Но высокая должность предполагает такую же ответственность. Под моим началом полтысячи человек. Большинство из них – новобранцы из московского ополчения. Строй знают плохо, стреляют – того хуже. Русское егерское учение в этом времени довольно передовое, но требует долгой подготовки. Егерь должен уметь не только метко стрелять и быстро заряжать ружье, но и слаженно действовать в рассыпном строю, парами и в одиночку. И вот как обучить этому в короткий срок? Хотя новобранцы, нужно отдать им должное, стараются. Боевой дух на высоте. Они знают о сгоревшей Москве и том, что там вытворяли французы. Рвутся мстить. Только это нужно умеючи…

– Ваше благородие! Дозвольте обратиться!

Поднимаю глаза от котелка. Передо мной замер солдат в сером мундире и фуражной шапке – новобранцев не успели переодеть в зеленую егерскую форму. Мои тоже в сером ходят, и на пегий строй, когда ветераны и новобранцы стоят вместе, смотреть больно.

– Обращайся.

– Их высокоблагородие подполковник Спешнев приказывают прибыть к нему.

Ага, посыльный.

– Передай господину подполковнику, что непременно буду. Вот только кашу доем.

В глазах солдатика изумление и испуг. В его представлении полковой командир – нечто вроде живого бога, чьи повеления следует исполнять немедля, желательно бегом. А тут офицер младше чином позволяет себе… Отсылаю посыльного жестом руки. Это для него Спешнев бог, для меня же – друг и товарищ, хотя и командир, конечно. Ничего срочного у Семена быть не может. Откуда знаю? Так у его избы, которая хороша видна от моей палатки, царила бы суета. Но таковой не наблюдается, следовательно, и беспокоиться незачем.

Отставляю в сторону котелок. Каши осталось еще много, но я сыт. Остатки Пахом доест, это его порция. Пахом подносит второй котелок с заваренным прямо в нем чаем. Он успел отстояться, листочки осели на дно. Несколько глотков. Чай без сахара, но все равно вкусный. Это не пыль в пакетиках, которую я потреблял в своем времени. За чай маркитанты дерут безбожно, но я не экономлю. Ставлю теплый котелок рядом с тем, в котором каша, денщик допьет. Пахом подает кивер и перевязь с палашом. Мне, как пехотному офицеру, положена шпага, но я, вспомнив прочитанную в своем времени книгу о приключениях стрелка Шарпа, поручил денщику раздобыть палаш. Герой Корнуэлла[11] выбился в офицеры из рядовых, что, к слову, в Британии великая редкость в отличие от России, и не умел фехтовать, поэтому и выбрал такое оружие – простое и смертоносное. Из меня тоже фехтовальщик как из песка пуля, вот и озаботился. Пахом поручение выполнил, купив у казаков французский кирасирский палаш модели «XI», то есть с двумя долами на клинке. Сделали их для облегчения оружия, но все равно палаш в железных ножнах весит около трех килограммов. Наплевать – силой меня бог не обидел, да и передвигаюсь я большей часть верхом. Зато клинок перерубает деревцо толщиной с мое запястье, если, конечно, ударить наискось – проверял. В бою, если дойдет до рукопашной, придется к месту. Это не шпажонкой тыкать.

В полковой избе, кроме Спешнева, обнаружилось несколько незнакомых офицеров в новеньких мундирах, которые при моем появлении вытянулись в шеренгу. Скользнув взглядом по юным лицам – салажня, я бросил ладонь к киверу.

– Здравия желаю, господин подполковник! Командир батальона капитан Руцкий прибыл по вашему приказанию.

– Здравствуйте, господин капитан! – кивнул Семен. – Проходите, знакомьтесь. Командир дивизии прислал нам офицеров на вакантные места в полку общим числом шесть. Вам, как Георгиевскому кавалеру, предоставляю право выбрать первому. Разрешаю взять троих.

Ага, Паскевич внял нашим просьбам и похлопотал. Ротами в моем батальоне командуют офицеры из унтеров, двое из которых произведены в чин после Бородинской битвы. Службу знают хорошо, но не хватает знаний. Один и вовсе неграмотный. Наличие толкового субалтерна[12], хотя бы одного в роте, лишним не будет.

– Благодарю, господин подполковник, – отвечаю Спешневу и поворачиваюсь к офицерам. – Представьтесь, господа. Начнем с вас, – указываю на правофлангового.

– Прапорщик Козлов!

– Имя, отчество?

– Иван Викторович.

– Полных лет?

– Семнадцать.

М-да…

– Вы? – указываю на следующего.

– Прапорщик Плетнев Георгий Матвеевич, – и тише: – Шестнадцать лет.

Они б еще из детского сада прислали… В солдаты берут рекрутов возрастом от 18 до 35 лет, а вот офицером можно стать и в 12 – это если ваш папа вельможа и ухитрился записать сына в полк ребенком. Я, однако, не предполагал, что детей станут отправлять на войну. Дальнейший опрос подтверждает подозрения: самому старшему из офицеров 18 лет. Подбородки и щеки прапорщиков явно не видели бритвы, зато румянца полно. И вот как с такими воевать?

– Кто из вас, господа, бывал в бою?

Молчат. Ясно.

– Как давно произведены в чин?

– Месяц назад, – отвечает ломким баском Козлов.

– Все?

– Так точно. Мы из одного полка, были унтерами.

Понятно. Обычный путь дворянских сыновей из небогатых семей, Спешев тоже так начинал. Три месяца в унтер-офицерах, после чего первый офицерский чин. Строю и ружейным приемам их обучили – и на том спасибо.

– Кто умеет ездить верхом, поднимите руки!

Ага, все. Для помещичьих детей это норма.

– Кто знает французский?

Глаза в пол. Никто. Ясно: бедному дворянину, особенно в провинции, не за что нанять учителя детям.

– Кто стрелял из штуцера?

Двое. Козлов и Плетнев. После колебания руку тянет коренастый прапорщик с пушком на верхней губе. Тутолмин его фамилия, если не ошибаюсь. Имя, отчество, как у Брежнева – Леонид Ильич.

– Что так робко, господин прапорщик? Стреляли или нет?

– Пару раз, господин капитан. Батюшка штуцер сильно берег и не позволял мне брать. Обычно из ружья палил.

– И как?

– На пятьдесят шагов кабана валил одной пулей.

– Так вы у нас охотник?

– Так точно, господин капитан! Сызмальства.

– Кто еще?

Руки тянут Козлов и Плетнев. Ясно.

– Что ж, беру этих троих.

Это я Спешневу.

– Забирайте! – кивает он. – Сами определите, в какой роте кому служить. Подадите мне список.

– Слушаюсь! Разрешите идти?

– Идите.

Наедине мы с Семеном обходимся без официоза. Но сейчас нельзя – молодежь смотрит.

– За мной… – командую, чуть не сказав: «Малышня». – Господа.

В сенях прапорщики подхватывают с пола ранцы, привычно размещая их за спинами.

– Это все ваши вещи? – спрашиваю.

– Так точно, господин капитан! – отвечают нестройно.

Понятно. Беднота.

– Лошадей, как понимаю, нет?

В ответ смущенные улыбки. Глупый вопрос. Верховая лошадь стоит от ста рублей, и это самая неказистая. Вьючная подешевле, но у пацанов и столько нет. У прапорщика жалованье 125 рублей в год, да и эти деньги они увидят нескоро. Жалованье выдают трижды в год, я свое первое получил на днях.

– Дадим. Я не зря спрашивал об умении ездить верхом. У нас конный батальон.

– Как же так? – удивляется Козлов. Он, похоже, самый бойкий из троих. – Нам говорили, что служить будем в обычном егерском полку.

– Полк пехотный, но мой батальон конный. И артиллерия своя имеется. Пять пушек. Слыхали о таком?

Крутят головами. Да, учить их еще и учить.

– Голодны?

– Спасибо, нас накормили, – поспешил Козлов.

– Тогда идемте.

Отвожу пополнение к своей палатке, усаживаю на попону. Сам устраиваюсь на седле.

– Итак, господа. Вакансий у меня в батальоне много. Должности субалтерн-офицеров свободны все. Свободно место младшего офицера при командире батальона. Есть желающие его занять?

Молчат. Ясно: воевать рвутся.

– Что ж, пойдете субалтернами. Уведомляю, что ваши ротные командиры из унтеров. Один из солдатских детей, двое – из крепостных. Из последних один неграмотен. Вы, как понимаю, потомственные дворяне?

Кивают.

– Предупреждаю, что не потерплю пренебрежительного отношения, и, тем более, насмешек в отношении ротных командиров. Они стали дворянами, получив чин, но, в отличие от вас, выслужили его кровью. Прошли не одно сражение, бились под Салтановкой, Смоленском и Бородино. Все отмечены знаком Военного ордена. Вам у них еще учиться и учиться. Понятно?

– Так точно, господин капитан! – подскакивает Козлов. – Не сомневайтесь. Мне батюшка, отправляя на службу, говорил: «Унтера слушаться, как отца родного!»

– Мудрый у вас батюшка. Офицер?

– Штабс-капитан. Вышел в отставку, получив ранение под Фридландом. Ногу там потерял.

– Геройский у вас отец. Садитесь, прапорщик.

Козлов, довольно улыбаясь, опускается на попону. Приятно, что отца похвалили.

– Вопросы есть?

– Почему вы спрашивали про штуцера? – интересуется Тутолмин.

– Вы будете из них стрелять.

Парни переглядываются.

– Офицеру не положено, – басит Плетнев и добавляет смущенно: – Вроде.

– В линейной пехоте не положено, но вы прибыли в егерский полк, причем, особый батальон, – поднимаю к небу палец. – У нас все стреляют, и я в том числе. От ваших шпаг в бою толку мало. Пахом, подай штуцер! – командую денщику, который примостился в сторонке и греет уши. Любопытный.

Денщик ныряет в палатку и возвращается со штуцером в руках. Жестом показываю отдать его прапорам. Штуцер идет по рукам. Пацаны во все глаза разглядывают оружие: взводят курок, открывают полку, заглядывают в дуло. Оружие, впрочем, держат правильно, не направляя ствол на людей. Обучили.

– Красивый, – заключает Тутолмин, возвращая мне штуцер. – И легкий. На заказ делали?

– Трофей. Принадлежал польскому шеволежеру. Кавалерийская модель, у французов карабином называется. Обратили внимание, что крепления для штыка нет? Получите такие же. Офицеру штык ни чему.

– Жаль, что заряжать долго, – вздыхает Козлов. – Пока забьешь молотком пулю…

– Мы не забиваем, – улыбаюсь. – Пули у нас особенные, продолговатые. При выстреле ее распирает пороховыми газами и вдавливает в нарезы. Одно плохо: те быстро забиваются свинцом. Но есть ершики из медной проволоки для очистки. Наловчитесь. Зато бросил пулю в ствол, прижал шомполом – и пали. А теперь идемте к батальону, господа. Видите, уже построили? Представлю вас офицерам и нижним чинам. Осталось только распределить по ротам.

– Можно мне к командиру, который неграмотен? – вскакивает Тутолмин.

– Почему к нему? – удивляюсь.

– Научу его читать и писать, – выпаливает прапорщик. – У меня это хорошо получается, господин капитан, младших братьев учил. Отец хвалил.

Он краснеет. Ну, да, похвастался. Однако молодец.

– Похвально, Леонид Ильич. Постарайтесь научить. Неграмотные офицеры в батальоне не нужны. Пойдете в третью роту. Козлов – в первую, Плетнев – во вторую.

– Слушаемся, господин капитан! – отвечает пара, вскакивая.

Встаю и сам.

– А вы расскажете нам, господин капитан, за что орден получили? – влезает Тутолмин.

– Расскажу, – киваю. – Как-нибудь потом.

***

Поздним вечером юные офицеры лежали на матрасах в выделенной для них палатке и тихо разговаривали, обсуждая события прошедшего дня.

– Ну, что, господа прапорщики, – поинтересовался Козлов, – как вам показался полк и командиры?

– Ты о Спешневе или Руцком? – уточнил Тутолмин.

– Обоих. О ротных тоже.

– По-моему нам повезло, – сказал Тутолмин.

– Объясни, – потребовал Козлов.

– Когда в штабе дивизии сказали, что пойдем в номерной[13] егерский полк, я, признаться, расстроился, – продолжил Тутолмин. – Чего хорошего там ждать, думал. А здесь поговорил с ротным, унтерами и понял, что ошибался. Геройский полк, и офицеры такие же. Полковой командир эту кампанию ротным начинал в чине штабс-капитана. Под Салтановкой храбро бился, две трети людей потерял и отбился от полка, оказавшись в тылу неприятеля. Выводил роту к Смоленску. По пути егеря подобрали Руцкого, найдя того при дороге с разрубленной головой и совсем голым.

– Да, ну! – приподнялся на локтях Козлов. – Это кто ж его так?

– Французские гусары. Рубанули саблей по голове и обобрали до нитки.

– Вот нехристи! Офицера!

– Он тогда статским был. Наш батальонный командир – лекарь по образованию, в Могилеве практиковал. С приходом французов убежал из города и направился к своим. Гусары догнали.

– Невероятно! – потрясенно сказал Козлов. – Как же он из лекарей в офицеры пробился, да еще в такие чины?

– Государь пожаловал за подвиги. Руцкий еще на пути к Смоленску показал себя знающим в военном деле. Не доходя до города, егеря Спешнева побили роту польских шеволежеров – да так, что почти никто не ушел. Штуцера, что нам выдали, с поляков взяты. А придумал, как их побить, Руцкий. Предложил заманить в засаду и покрошить. Так и вышло. Пушки видели? Трофейные, тоже Руцкий захватил. Егеря Спешнева славно бились под Смоленском и в самом городе, затем – на Семеновских флешах под Бородино. Орден нашему батальонному командиру за это дело пожаловали.

– А что ж остальных обошли? – удивился Козлов.

– Чинами взяли. Спешнев – ныне подполковник, хотя три месяца тому в штабс-капитанах ходил. Твой ротный – подпоручик, а перед Бородино был прапорщиком, до того – и вовсе фельдфебелем.

– Мне не говорил, – пожаловался Козлов.

– Он не больно речист, – улыбнулся Тутолмин. – Но мой ротный твоего Синицына очень хвалит. Говорит: такого толкового офицера поискать. И фельдфебелем был справным. Солдаты за ним горя не знали: всегда сыты, обуты и одеты. В бою смел, но на рожон не лезет и другим не позволяет.

– Где лекарь так научился воевать? – задумчиво спросил Козлов.

– У французов, – подключился Плетнев. – В армии Бонапарта служил.

– А каких чинах?

– Военным лекарем при маршале Викторе в Испании. Там и насмотрелся. Но не схотел нехристям служить и сбежал в Россию. Он ведь русский князь.

– Что-то не знаю я князей Руцких! – хмыкнул Козлов.

– Так он бастард, князя Друцкого-Озерского сын. Оттого фамилия сокращенная, и титул не наследовал. Однако солдаты в батальоне его княжичем зовут и очень любят. Говорят, кабы не Руцкий, до Смоленска не дошли бы. А так и там славно повоевали, и под Бородино уцелели. Не все, конечно, – Плетнев вздохнул. – Но на Семеновских флешах полки в одночасье сгорали, трупы горами высились. Мне это унтер рассказал, он до Бородино в Астраханском гренадерском числился. Так их полк во флешах, считай, весь лег во главе с командиром, а батальон Спешнева менее половины людей потерял, хотя сдерживал французов несколько часов, пока резервы не подоспели.

– Как им удалось? – удивился Козлов.

– Стреляли метко. Руцкий запрещает офицерам о штыках даже думать. Говорит: поражать врага следует только огневым боем.

– А коли подойдет близко?

– Отойти на дистанцию действенного огня и продолжить поражать неприятеля, – процитировал кого-то Тутолмин. – Штыки применять в крайнем случае, когда деваться некуда.

– Нас такому не учили.

– Не только этому, – вздохнул Тутолмин. – Посмотрел я на сегодняшнее учение батальона и понял, что придется, почитай, науку воинскую наново постигать.

Юные прапорщики замолчали, признавая справедливость этих слов.

– А вот я бы от ордена не отказался, – мечтательно сказал Плетнев. – Чин – ладно, его выслужить можно, но орден лучше. Хотя бы Анну третьего класса. Приехать бы в отпуск в имение с алым крестом на шпажной чашке…

– И все барышни твои! – засмеялся Козлов.

– Это точно! – поддержал Тутолмин. – Только я так думаю, ребята, орденов нам еще долго не видать. Чтобы так как Руцкий воевать, много пота пролить надобно.

Товарищи его в ответ только вздохнули. Никто из них не подозревал, насколько ошибаются.

[1] Великая армия (франц.).

[2] Этот дом сохранился. В нем, кстати, неоднократно бывал Пушкин.

[3] Москва в то время была центром меховой торговли в России.

[4] Магазинами в то время назывались склады.

[5] Институт Франции был создан после революции взамен Французской академии. Прекратил свое существование после реставрации Бурбонов.

[6] Реальный факт, писанный очевидцем.

[7] Время сказать прощай. С тобой ухожу.

В те страны, которые я никогда

Не видел, и где не был с тобой,

Но теперь я увижу их.

С тобой уплываю

На корабле по морям,

Которых, я знаю,

Не существуют больше,

С тобой побываю я там… (англ. и итал.)

[8] Популярная оперная певица.

[9] Итальянский певец, исполнитель классической и популярной музыки.

[10] Л.Л. Бенигсен, генерал от кавалерии, в ту пору начальник Главного штаба русской армии.

[11] Бернард Корнуэлл, популярный английский писатель, автор десятков исторических романов в том числе о приключениях стрелка Шарпа.

[12] Субалтерн – младший офицер, помощник командира роты, эскадрона, батареи в то время.

[13] Егерские полки в русской армии того времени за редким исключением не имели собственных имен, например, Финляндский, а числились под номерами в отличие от обычных пехотных. Служить в них было не престижно.

Глава 2

2.

История – вещь неповоротливая. Москва здесь сгорела, как и в моем времени, а теперь и выдвижение Наполеона к Малоярославцу прохлопали. Вернее, заметили, но слишком поздно. А ведь предупреждал! Целую сцену перед Кутузовым разыграл. Нет, зевнули…

Вечером меня со Спешневым срочно вызвали к командиру дивизии. Прибыв в штаб Паскевича, мы увидели там командиров полков и бригад. Из батальонных я был один, чему удивился. Но посыльный передал, что ждут Спешнева и Руцкого. Это к чему? Загадка разъяснилась скоро.

– Тревожная весть, господа, – объявил Паскевич, когда все собрались. – Наша разведка обнаружила неприятеля на Новой Калужской дороге. Удалось установить, что это не какой-то отвлекающий маневр, а основные силы Бонапарта. Нет сомнений, что он движется на Калугу, где сосредоточены магазины с провиантом нашей армии. Объяснять, что случится, если французы их захватят, излишне. Да и пускать неприятеля в глубь русских земель… Хватит с нас сожженной Москвы.

При этих словах лица офицеров посмурнели. О сгоревшей Москве в Тарутино знали хорошо.

– Где в последний раз видели французов? – спросил командир первой бригады полковник Липгард.

– В Боровске, – вздохнул Паскевич.

Кто-то за моей спиной удивленно присвистнул.

– Утром они будут в Малом Ярославце, – кивнул Паскевич. – А наших войск там нет, совсем. Оборонять некому. Сейчас туда спешно идет шестой корпус Дохтурова. Но он перед тем проделал длительный марш к Фоминскому, где намеревался дать бой, как тогда полагали, фуражирам французов. Однако на месте выяснилось, что силы неравны. Против корпуса Дохтурова – вся армия Бонапарта. К Малому Ярославцу выдвигаются колонны Бороздина и Лаврова в составе четырех пехотных корпусов и двух кирасирских дивизий. Но идти им долго. Прошедшие ливни размыли дороги, переправы плохие. Есть сомнения, что успеем. В Ярославец уже ушли казаки Платова, но, сами понимаете, господа, город им не удержать. Казаки хороши в набеге, против пехоты не устоят. Если враг захватит Малый Ярославец, выбить его оттуда будет трудно.

– А куда пойдем мы? – спросил командир второй бригады Ладыженский.

– Седьмой корпус получил приказ выступать первым, наша дивизия пойдет во главе колонн. Поднимайте людей, господа, выступаем через час. Все, что замедляет движение, оставить в лагере. Я лично поведу дивизию. Не задерживаю вас более. Подполковник Спешнев и капитан Руцкий, останьтесь.

– Вот что, господа, – сказал генерал, когда остальные офицеры ушли. – Главнокомандующий просил нас поспешать изо всех сил и, по возможности, не дать неприятелю захватить Малый Ярославец. Если таковое случится, Бонапарт может не дать возможности преградить ему путь на Калугу. Нужная для сражения позиция расположена в двух верстах за городом. Там возвышенность, которую удобно оборонять, ее заранее разведал генерал-квартирмейстер светлейшего. Если позицию займут французы, придется атаковать их снизу. Потери встанут огромные, да и исход дела неясен. Дивизия будет идти так скоро, насколько возможно, но пеший солдат не сравнится с всадником. А у нас есть конный батальон, – Паскевич посмотрел на меня. – Приказываю вам, капитан Руцкий, выступить первым и к рассвету занять Малый Ярославец. Делайте что хотите, но неприятель не должен вступить в город. Для подкрепления возьмите все пушки, что есть в полку.

– Они не смогут двигаться наравне со всадниками, да еще по раскисшей дороге, – возразил я.

Не вру: пушки в этом времени не способны ехать быстро – не выдержат оси и колеса.

– Они у вас легкие, – не согласился Паскевич. – Можете взять запасных лошадей для упряжек, таковые имеются. Давеча целый табун пригнали. Я уже распорядился оказать в этом полное содействие. Будете выпрягать уставших коней и заменять их свежими.

– Все равно отстанут, – вздохнул я.

– Значит, остановите неприятеля без орудий, – жестко сказал генерал. – Понадобится – костьми ляжете, но враг войдет в город только по вашим трупам. Это ясно, капитан?!

– Так точно! – вытянулся я.

– Не задерживаю. Подполковник, – Паскевич посмотрел на Спешнева. – Проследите.

– Слушаюсь! – отрапортовал Семен.

– С чего тебе вздумалось спорить с генералом? – спросил Спешнев, когда мы вышли наружу.

– Потому что этот Малый Ярославец нахрен никому не встал, – раздраженно отозвался я. – За ним хватает холмов для хороших позиций. Дело не в нем. Я ведь говорил светлейшему по возвращению из плена, что Наполеон пойдет по Новой Калужской дороге на Малый Ярославец – своими ушами в штабе Даву слышал. И что теперь? Класть людей из-за чьей-то глупости?

– С приказом не спорят, – вздохнул Семен. – Ты уж постарайся, Платон! Удача тебя любит. Вон как из плена ловко вывернулся! В конце концов ты должен быть благодарен: Паскевич дает возможность отличиться. Орден получишь.

«Посмертно», – едва не сказал я, но вовремя удержался. Не поймут. Здесь возможность погеройствовать ценится чрезвычайно высоко. Офицеры рвутся в бой, нередко гибнут зря, но других это не останавливает. Время такое. Для меня, человека двадцать первого века, это кажется дикостью. В моем времени воюют иначе. С помощью беспилотников выявили расположение войск противника, выдвинули системы залпового огня и накрыли ракетами. Остатки добили фронтовой авиацией и вертолетами, а пехота на БТР зачистила территорию. Только где ж хоть один «Смерч»[1] взять? Да что «Смерч»! Я бы от простейшего ПКМ[2] с десятком банок по 250 патронов не отказался. Врезать бы по плотным колоннам французов… Мечты, мечты.

В батальоне я собрал офицеров и быстро объяснил задачу. Потому, как загорелись глаза субалтернов, понял, что мальчишки в восторге. Им предстоит сражение! Ну, ну. Посмотрим, что запоете после ночного марша! А вот лица ротных были серьезны – понимают, что предстоит.

– Обязательно прикажите солдатам надеть на замки нагалища[3], – предупредил я. – Ружья держать разряженными. Ночью возможен дождь, а нам, скорее всего, придется сходу вступить в бой. Если у кого в ружье отсыреет порох, и оно не будет стрелять, виновный получит шпицрутенов[4].

– Будет сделано, господин капитан! – ответил за всех командир первой роты Синицын.

Ну, Антип Потапович не подведет, хотя предупредить стоило. Егеря из ветеранов сами догадаются с нагалищами, а вот новобранцы – вряд ли.

Отправив офицеров командовать сбором, я направился к артиллеристам. Наш егерский полк, вопреки обычным штатам, имеет в своем составе две артиллерийские роты из пяти и четырех пушек соответственно – по одной на батальон. Орудия – трофейные шестифунтовки. Одни взяли еще под Смоленском, другие – не доходя Бородино. Там, кстати, попал к нам в плен командир одной из батарей капитан фон Бок – пруссак на службе Вестфальского короля. Еще в первый день плена он выразил желание перейти на русскую службу, и эту просьбу удовлетворили, позволив пруссаку сформировать артиллерийскую роту из таких пленных немцев. Несколько дней назад это необычное подразделение определили к нам в полк. Я, признаться, думал, немец не найдет общего языка с моим командиром батареи Ефимом Кухаревым, с которым познакомился по пути в Смоленск в имении графини Хрениной, где отставной фейерверкер с искалеченной ногой доживал свой век на попечении вдовы генерала. После боя с польскими шеволежерами, в котором Ефим точно положил картечь в толпу поляков, он захотел вернуться на службу и увязался с нами. Проявил себя так, что дослужился до подпоручика. Фон Бок старше Кухарева чином, почти не говорит по-русски, а Ефим не знает немецкого – как они поладят? – думал я и ошибся. Когда через день после прибытия немецкой роты, я спросил Ефима, как ему фон Бок, то услышал в ответ:

– Хороший человек! Душевный.

Меня это изумило. Я попросил денщика, разузнать, как наш хромец общается с немцем, и вот что услышал. Оба артиллериста сошлись на почве любви к русской водке. Она здесь, к слову, не такая, как в моем времени. Во-первых, некрепкая – где-то градусов двадцать. Точнее не скажешь – спиртометров-то нет. Во-вторых, у нее сладковатый вкус и сильный аромат хлеба. Пить можно, не закусывая, чем фон Бок с Кухаревым и занимались. Сидели за столом, напротив друг друга, опрокидывали в рот жидкость из кружек, закусывая это дело дымом из трубок. После чего расходились, не сказав друг другу за весь вечер ни единого слова. Душевно сидели[5].

Артиллеристы выслушали меня, не перебивая.

– Ваша задача – доставить артиллерию к городу как можно скорее, – сказал я сначала по-русски, а затем повторил по-немецки. – Если пушка застрянет в грязи или у лафета отвалится колесо, бросайте без жалости. Потом подберем. Скорость, скорость и еще раз скорость. Приведите к Ярославцу хотя бы половину орудий, без них батальону конец. Ясно?

Оба офицера кивнули.

– Вопросы?

– Ядра брать? – спросил фон Бок.

– А у вас есть? – удивился я.

– Были в зарядных ящиках, когда ваш подполковник Давыдов, захватил в плен вестфальскую артиллерийскую роту. Там и лежат. Здесь такого калибра не найти. А вот картечи мало – не успели получить у интендантов.

– Берите! – сказал. – Пригодятся

– О чем это он? – спросил Кухарев.

Я перевел.

– Пусть поделится со мной ядрами, а я ему дам картечи, – предложил Кухарев.

– Яволь! – кивнул фон Бок, когда ему перевели просьбу коллеги. На том и расстались.

А потом был марш… Не буду описывать его подробно – слов нет, один мат. Темнота, грязь, сыплющая с неба морось, бегущие по лицу холодные струи воды, запаленные хрипы лошадей… К полуночи все промокли до нитки – от дождя и пота. Мне в бурке было легче, чем солдатам и офицерам в шинелях, но все равно ругался подобно алкоголику, у которого отобрали недопитую бутылку. Два десятка солдат – все из новобранцев, запалили лошадей, а запасных мы не брали, чтобы не увеличивать сутолоку. И без того ее хватало – часть-то не кавалерийская. Трое коней сломали ноги и их пришлось пристрелить. Но, безжалостно бросая на дороге отставших, мы двигались вперед. Тяжело далась переправа через Протву – именно там сломали ноги лошади. Реку переходили по броду, а посреди его оказались ямы. Днем бы увидели, а вот ночью как? Хорошо, что с нами были проводники из казаков, без них бы заплутали, и ни за что не вышли бы к Малоярославцу в срок. А так сумели.

В город вошли с южной стороны и пересекли его по пустынным улицам, освещаемым тусклым светом утренней зари. Солнце пряталось за облаками, отчего все вокруг казалось серым, как и состояние моей души. Город… Деревянные домишки, крытые дранкой и соломой, покосившиеся заборы, подслеповатые окна. Лишь на окраине нашлось каменное здание монастыря. Батальон миновал Малоярославец и по моей команде встал за северной околицей. Я достал из сумки подзорную трубу и оглядел противоположный берег Лужи. Противника не видать, успели.

– Офицеры ко мне! – приказал, спрятав трубу.

Спустя несколько секунд шесть всадников встали передо мной. Я окинул их быстрым взглядом. Ротные выглядят прилично, хотя по посеревшим лицам видно, что марш дался им тяжело, а вот субалтерны с трудом держатся в седлах. Но не отстали, молодцы.

– Позицию займем здесь, – сказал я, указав на берег перед городом. – Прикажите солдатам спешиться и расседлать лошадей. Коноводы пусть напоят их и обиходят, а затем перегонят на другой конец города. Солдатам привести себя и оружие в порядок, перекусить и отдыхать. Субалтернам – тоже, – я глянул на юных прапорщиков – станут ли ерепениться, но те даже не пикнули. Вымотались. – К вам просьба, Антип Потапович, – повернулся я к Синицыну и указал рукой. – Видите мост? Его нужно сжечь.

– Дожди шли, – задумчиво сказал Синицын. – Бревна сверху наверняка мокрые. Не загорится.

– Тогда развалите его!

– Инструмента нет. Все лишнее в лагере оставили, а тесаком бревно не сковырнуть.

М-да, не подумал. Ладно.

– Видите монастырь? – указал я рукой. – У монахов наверняка есть лампадное масло. Заберите все запасы, полейте бревна и подожгите. Разгорятся.

– А коли не дадут? – засомневался Синицын. – Не забирать же силой.

– Объясните, что сюда идут антихристы. Они разорят обитель, устроят в храме конюшню, а то и отхожее место, как то делали в Москве. Если настоятель не хочет поругания, пусть помогает.

– Слушаюсь, господин капитан! – козырнул Синицын и ускакал.

Я отпустил офицеров и подъехал к проводникам-казакам. Они стояли неподалеку, спешившись, но не расседлывая коней. Ждали.

– Спасибо, братцы! – сказал я и протянул старшему десятирублевую ассигнацию. Обещал перед маршем, если выведут батальон к городу до рассвета, заплатить. Слово надо держать.

– Благодарствуем, ваше благородие! – сказал казак, и банкнота исчезла за пазухой его форменного кафтана.

– Где тут ваши стоят? – поинтересовался я.

– Там! – он указал рукой на восток.

– Передай своему командиру мою просьбу. Скоро здесь будет француз. Нужно поговорить насчет предстоящего сражения.

– Сделаю, ваше благородие, – кивнул казак и заскочил в седло. Его примеру последовали спутники, и через минуту все трое скрылись за домами. Я занялся собой. С помощью денщика умылся, пожевал хлеба с салом, запил водой. Бриться не стал. Двух, трехдневная щетина здесь считается нормой и не вызывает неприязни да в Петербурге, если ты, конечно, не на званый вечер или не на аудиенцию к царю пришел. А я на войне.

После ночной скачки ломило тело и тянуло в сон, но усилием воли я прогнал желание отдохнуть. Не время. Осмотрел штуцер, протер его ветошью от влаги. Заряжу позже, противника пока нет. Поручив оружие Пахому, прошелся берегом, определяя вероятные направления атаки противника. Перед Лужей со стороны города – обширный луг, за ней – тоже. Трава скошена, кое-где торчат копны сена. Такое пространство батальону не удержать, тут и полка мало. Река не широкая, но, судя по виду, не мелкая. Берега густо поросли деревьями и кустарником. Их не вырубают, видимо, запрещает местная власть, иначе давно бы растащили на дрова. Брода явно нет, иначе зачем мост? Насколько помню, в авангарде у французов идет корпус Богарне, а в его составе есть итальянская дивизия, которая наводила через Лужу переправы. Если хлынут по ним на всем протяжении перед городом, не устоим. Сомнут и раздавят. Обойти нас с флангов – как два пальца об асфальт. Куда ни кинь – жопа. Необходимо задержать противника хотя бы до полудня. К тому времени Кухарев и фон Бок подтянут пушки – с артиллерией точно отобьемся. А если не подтянут? Думать об этом не хотелось. Когда подойдут Дохтуров с Раевским, сказать трудно. Сведений об этом я не помнил, да и обстоятельства поменялись. В моем времени Дохтуров вышел к Малоярославцу в ночь на 12 октября по старому стилю и обнаружил город занятым итальянцами. Сегодня 16-е, а противника не видать. Даты сместились. Наполеон занял Москву позже, чем в моем времени, и покинул аналогично. Хорошо это или плохо? Это смотря кому. Для французов однозначно катастрофа – под морозы угодят раньше. В моем времени ад для них начался после Смоленска. Но и нам придется нелегко – морозы не делят людей на своих и чужих. Хотя, как говорили в лагере, интенданты активно завозят в магазины полушубки и валенки – армия готовится воевать зимой. Для Европы такое непривычно, а вот русским вполне…

Показавшаяся от города процессия отрешила меня от этих размышлений. Во главе цепочки людей, направлявшихся к бивуаку батальона, шел Синицын, ведя на поводу лошадь. Рядом вышагивал высокий, худой монах с крестом на груди поверх епитрахили[6]. Иеромонах[7], возможно сам настоятель. Следом поспешали молодцы в рясах без крестов. В руках они несли кирки, ломы и какие-то бутыли. Я немедленно выдвинулся навстречу.

– Здравствуйте, отче! – поприветствовал монаха первым и снял с головы кивер. – Благословите.

– Здравствуй, чадо! – густым басом ответил монах и перекрестил меня щепотью: – Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, – после чего продолжил: – Твой офицер, – он указал на Синицына, – поведал, что сюда идут полчища антихристов. Это так?

– Верно, отче, – подтвердил я, возвращая кивер на голову.

– Чтобы их остановить, нужно разрушить мост?

– Непременно.

– Займитесь, дети! – велел монах сопровождавшим его послушникам. Те поклонились и поспешили к мосту. Остался один, с серебряной чашей в правой руке. В ней плескалась вода и торчала деревянная рукоять метелки из мочала. В левой послушник сжимал кадило на цепочке, из которого струился ароматный дымок. – Я же, сын мой, хочу дать напутствие твоим воинам битвой, отпустить им грехи и благословить на бой. Вели всем встать и подготовиться.

Будить задремавших солдат мне не хотелось, но куда денешься? Вера в этом времени – дело серьезное. Именно вера, а не религия. Нет, где-то в Петербурге заседает Святейший правительствующий синод, иерархи церкви делят посты и интригуют, но здесь, в глубинке, люди верят истово, с душой. Для них христианство – образ жизни. Оттого и нет у крестьян и солдат страха смерти, для них она лишь порог перед жизнью вечной. Я приказал Синицину поднимать людей.

Пока батальон выстраивался, наблюдал, как послушники ломают мост. Мосты в этом времени делают просто. Вбивают в дно реки опоры из толстых бревен, на них укладывают балки, поверх настилают бревенчатый помост. И вот сейчас послушники курочили помост кирками и ломами, а бревна сбрасывали в реку. Закончив, полили балки маслом и подожгли. Огонь занялся споро, и вскоре остатки моста пылали. Замечательно! Если французы захотят восстановить, не выйдет.

Тем временем батальон выстроился, и я поспешил занять место на правом фланге. По моей команде солдаты и офицеры стащили с голов кивера. Монах двинулся вдоль строя, помахивая кадилом и творя молитву. Пройдя до конца, передал кадило послушнику и взял чашу. Шагая обратно, махал метелкой, щедро окропляя егерей святой водой. В этот момент к строю подскакал казачий есаул с тремя офицерами. Торопливо спешившись, они стащили с голов шапки с султанами и встали с краю от меня. Получив свою порцию святой воды, широко перекрестились и поклонились монаху. А тот, отдав опустевшую чашу послушнику, подошел ко мне.

– Идем, чадо!

Я послушно последовал за монахом. Он привел меня к середине строя, где мы встали.

– Не могу опросить каждого, будешь отвечать за всех, – сказал монах. – Говори громко, чтобы все слышали. Как имя твое?

– Платон.

– Грешен ли ты, раб Божий Платон?

– Грешен, – подтвердил я.

– Каешься ли в грехах своих?

– Каюсь, – я склонил голову.

Монах накинул на нее епитрахиль.

– Отпускаю тебе, раб Божий, грехи твои, а также всем воинам твоим. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Монах снял епитрахиль и протянул мне крест. Я приложился к нему, после чего выпрямился и надел на голову кивер.

– Слушайте меня, дети мои! – сказал монах, обращаясь к егерям. – Тяжкое дело вам предстоит – смертная битва с ворогом. Антихрист идет сюда, чтобы поругать наши святыни, жечь, грабить и убивать. Не попустите этого. А коли доведется скончать живот свой, то чистые души ваши угодят сразу на небо, минуя мытарства. Ибо сказано в писании: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Благословляю вас, дети мои!

Монах перекрестил батальон и пошел вдоль строя. При его приближении, солдаты крестились и кланялись. По их посветлевшим лицам я видел, что не зря приказал всех разбудить. Теперь они не отступят и не побегут. Да и я с ними.

Я проводил монаха до конца строя, а затем осторожно тронул его за рукав рясы.

– Чего тебе, чадо? – повернулся он ко мне.

– Такое дело, отче. Если мы все тут ляжем, неприятель ворвется в город… Надо, чтобы жители ушли, да и вам бы советовал. Не к чему попусту умирать. Дома, коли сожгут, отстроить можно, а вот людей не вернешь. Город превратится в пустошь.

– Ладно, коли так, – ответил монах. – Озабочусь.

Он кивнул и побрел к монастырю. Следом устремились послушники. А ко мне подошел есаул с казаками.

– Справный ты командир, капитан, – сказал, разгладив усы. – Первым делом на молитву людей поставил, грехи им отпустили. И мы с вами, стало быть, сподобились. Это по-нашему, православному. А то я, на тебя глядючи, было подумал, что немец какой. Мундир щегольский, сапоги блистючие – не полковые сапожники тачали. Кресты за что получил?

– Смоленск и Бородино, – ответил я.

– А я не сподобился, – вздохнул есаул, – хотя от самого Гродно с Багратионом шел. До Москвы добегли в черных рубахах, поменять было никак. Ладно, капитан, давай знакомиться. Есаул Кружилин Егор Кузьмич, командир полка. А это мои сотники: Атарщиков, Заикин и Шебуняев.

– Капитан Руцкий Платон Сергеевич, командир первого батальона 42-го егерского полка.

– Атаман прислал меня к тебе в помощь. Поведай, Платон Сергеевич, как думаешь французов бить?

– Итальянцев тоже, – уточнил я. – На нас идет корпус Богарне, вице-короля италийского. Под его началом французы и итальянцы.

– Нам без разницы, – сплюнул казак. – Что тех рубить и колоть, что этих.

– Сейчас своих офицеров позову, – предложил я. – Вместе обсудим. Значит так, господа, – продолжил, когда все собрались. – Неприятель придет с той стороны реки. Мост мы сожгли, брода нет. Итальянцы начнут ладить переправы, без того город им не взять, батальон будет им мешать в этом насколько возможно. Но пятью сотнями егерей весь фронт не прикроешь. Мало нас. Неприятель непременно обойдет с флангов. И вот тут задача для вас, Егор Кузьмич, – повернулся я к есаулу. – Помешать итальянцам построить переправу вы не сможете, для этого ружья нужны. Так что пусть ладят. А вот когда начнут выбираться на берег, берите их в пики и сабли. Удастся после того переправу разрушить – честь и хвала, не получится – отскочили и спрятались за домами. Полезут опять – снова ударили.

– В первый раз, может, и выйдет, – почесал заросший подбородок есаул, – а вот во второй – вряд ли. Подтянут пушки и ударят картечью.

– Не будет у них пушек, отстали в грязи, как и наши.

– Точно знаешь? – Кружилин впился в меня взглядом.

– Сам увидишь, – хмыкнул я. А что? Так было в моем времени. Французы их не сразу подтащили, оттого Малоярославец и переходил из рук в руки в течение дня. – Хочешь отличиться, Егор Кузьмич? Вот тебе случай. Не позволим итальянцам перейти на этот берег, будет тебе слава, крест и дуван.

– А дуван откуда? – удивился казак.

– Они из Москвы идут, которую перед тем долго грабили. Смекаешь, чем у солдат ранцы забиты?

Кружилин переглянулся с сотниками и кивнул.

– Сделаем, Сергеич!

– Рекомендую расставить сотни в разных частях города.

– Не учи отца яйца чесать! – хмыкнул казак и взлетел в седло. Следом – его сотники. – Прощай, капитан! Даст Бог свидимся.

Четверо всадников сорвались с места и скрылись за домами. Я проводил их взглядом. Надеюсь, есаул сдержит слово.

– Господин капитан, – вернул меня к действительности Синицын. – Про дуван вы верно знаете?

– Не сомневайтесь, Антип Потапович! – кивнул я. – Полно у них в ранцах добра.

Губы Синицына тронула улыбка. Знаю, что подумал бывший фельдфебель. Потапович заведует неофициальной батальонной кассой, которая пополняется за счет продажи трофеев. После Бородино касса опустела, а тут возможность пополнить. Синицын теперь офицер, его доля в добыче возросла. Есть шанс по окончанию войны выйти в отставку с кое-каким капиталом. Вот и пусть думает об этом. Лучше, чем о том, что придется лечь костьми.

– А теперь, господа, – сказал я. – Обсудим тактику наших действий…

***

Офицер подскакал к группе генералов в шитых золотом мундирах, восседавших на красивых, чистокровных лошадях, и бросил ладонь к киверу:

– Ваше королевское высочество! Русских войск на этом и противоположном берегу реки не обнаружено. Жителей в городе не наблюдается, похоже, ушли. Точнее выяснить не удалось – мост через реку сожжен, причем, недавно, опоры еще дымятся. Посылать людей на другой берег посчитал излишним – армию в кустах не спрячешь.

– Вы правы, капитан, – кивнул Богарне[8]. – Благодарю.

Разведчик вновь козырнул и, завернув лошадь, ускакал. Вице-король повернулся к одному из окружавших его генералов.

– Честь занять первым этот русский городишко отдаю вам, Дельзон[9]. Вы отличились в Московской битве, захватив Бородино, повторите этот успех.

– Благодарю, ваше величество, – поклонился генерал.

– Два часа хватит? – спросил Богарне. – Успеете, генерал? – спросил Богарне, пряча часы в карман жилета. – Неплохо было бы пообедать под крышей. Надоели бивуаки.

Генералы улыбнулись немудреной шутке.

– Не сомневайтесь, ваше высочество! – заверил Дельзон и, козырнув, умчался к себе в дивизию. Отдав нужные распоряжения, он вместе с братом Жан-Батистом, служившем при генерале адъютантом, направился к берегу реки. Там Дельзон, спешившись, первым делом осмотрел мост, вернее, его остатки. Разведчик не соврал: сожгли недавно. Балки прогорели и упали в реку, опоры обуглились и еще тлели – восстановить быстро не получится. Это подтвердил и подъехавший к нему майор-сапер.

– Наведем временную, наплавную переправу, господин генерал, – сообщил он, осмотрев остатки моста. – Свяжем плоты, прикрепим их к опорам, для устойчивости вобьем по сторонам в дно бревна. Даже пушки пройдут.

– Действуйте, – кивнул Дельзон.

Майор повернулся к своим саперам и прокричал команду. Бородатые солдаты в белых парусиновых фартуках, являвшихся составной частью их мундиров, скинули ранцы с плеч, взяли пилы и топоры, и направились к густо растущим вдоль реки деревьям. Их было много, как и кустов – обычное дело для России. Дельзон видел это не раз. Осень стояла теплая, и листья на деревьях и кустарниках пожелтели частично. Последних было много – настоящие заросли. И вот почему этим русским не очистить берега реки хотя бы перед городом? А так срубили деревья и кустарники на десять шагов в каждую сторону от моста, чем и ограничились. Дикость! «Хотя нам это к лучшему, – подумал Дельзон. – Не придется посылать саперов в лес за бревнами. Повозок в дивизии мало, как и лошадей».

По обеим сторонам от генерала дружно стучали топоры и визжали пилы. Саперы ловко валили деревья, обрубали с них сучья, затем, распилив получавшиеся бревна под нужный размер, тащили их к остаткам моста. Здесь другие солдаты ловко вязали плоты после чего, орудуя вырубленными жердями, спускали их на воду и крепили к остаткам опор. Третьи, взбежав на плот, вбивали по другому его краю в топкое дно тонкие бревна, заостренные с одного конца. Сначала – обухом топора, а затем – деревянной бабой с прибитыми к ней ручками. Наплавной мост рост на глазах и скоро приблизился к мосткам на противоположной стороне. Сюда, видимо, ходили стирать белье из города русские бабы. Один из саперов взобрался на мостки, один из товарищей бросил ему конец веревки. Сапер ловко поймал его и побежал к берегу. Там он, зажав веревку в зубах, стал вбивать в берег кол, который перед этим держал под мышкой. Закончив, привязал к нему веревку. Бросив топор, вернулся на мостки, где товарищ подал ему еще один кол и конец веревки. С ними бородатый сапер поступил аналогично. Затем с присоединившимся к нему товарищем, упираясь ногами в землю, стал подтягивать ближний к нему плот. Когда тот коснулся берега, саперы привязали веревки к кольям, закрепив переправу. Делали они это настолько ловко, что Дельзон залюбовался.

– Алексис! – внезапно раздался крик брата.

Дельзон повернул голову. Брат указывал рукой на противоположный берег в стороне от наведенного моста. Генерал глянул туда и похолодел – над кустами и среди деревьев вырос строй солдат в зеленых и серых мундирах. В руках они держали ружья, из которых целились в генерала и саперов.

«Дьявол!» – еще успел подумать генерал, и это стало последней его мыслью. Сразу две пули пробили ему грудь, третья угодила в лоб. Дельзон умер мгновенно. Обливаясь кровью рухнул его брат, падали и не вставали более с земли саперы. Те что находились на переправе, сиганули в воду, но намокшие мундиры разом утащили их на дно. Тем временем выскочившие из-за кустов русские егеря перебежали по мосту на занятый французами берег, где дружными залпами отогнали всполошившуюся было пехоту неприятеля. Их товарищи собрали инструмент и ранцы убитых саперов. Не забыли про убитого генерала и офицера, прихватив их шпаги, пистолеты и двууголку Дельзона. Сбежавших лошадей ловить не стали – торопились. Покончив со сбором трофеев, русские ушли на свой берег, перерубив перед тем трофейными топорами связывавшие плоты веревки. Освободившиеся плоты поплыли по реке мимо ее заросших берегов. Переправа перестала существовать.

Вице-король с генералами согревался подогретым вином, когда от реки донеслась заполошная стрельба. Стреляли много и часто. Лица генералов вытянулись. Богарне отставил бокал и жестом подозвал адъютанта.

– Узнайте, что там! – приказал хмуро.

Адъютант вскочил на коня и ускакал. Пока он отсутствовал, вице-король молча ходил возле походного столика, заложив руки за спину. В этом он невольно подражал своему знаменитому отчиму. Отошедшие в сторонку генералы наблюдали за командиром корпуса, не решаясь завести разговор. Слуги и вовсе превратились в соляные столбы. Так продолжалось минут десять. Наконец со стороны реки показался всадник. Подскакав, адъютант спрыгнул на землю и подбежал к Богарне.

– Ваше королевское высочество, – доложил, бросив ладонь к киверу. – Засада. Русские прятались в кустах и за деревьями, а когда саперы навели мост, открыли пальбу. Перебив саперов, разрушили мост. Погиб генерал Дельзон и его адъютант Жан-Батист, – добавил офицер, понизив голос.

– Как?!

Богарне уставился на адъютанта.

– Генерал с братом наблюдали за строительством моста и угодили под залп, – ответил тот, поежившись.

– Черт! – выругался Богарне и повернулся к генералам. – Офицера, проводившего разведку – под военно-полевой трибунал! И… – он обвел взглядом подчиненных. – Пино[10]! Вы замените Дельзона.

– Слушаюсь, ваше высочество! – поклонился генерал.

– Перед тем, как наводить переправы, проведите тщательную разведку местности. Отгоните русских от берега реки и не позволяйте им приблизиться. Можете взять в помощь 12-ю бригаду кавалерии. Лишней не будет. И не повторяйте ошибки Дельзона – у меня не так много хороших генералов.

– Понял, ваше высочество, – сказал генерал и, откозыряв, ушел.

Богарне извлек из жилетного кармана часы. Без четверти двенадцать. Его корпус заночевал в двух с половиной лье[11] от этого жалкого русского городишки. Выступил с рассветом. К десяти часам они были у реки, а в полдень вице-король собирался захватить город и доложить об этом императору. Великая армия сейчас движется сюда. Бонапарт будет недоволен пасынком, узнав, что тот возится с какой-то жалкой кучкой русских. Тех не могло быть много – в кустах дивизию не спрячешь. Плохо. Остается надеяться, что Пино не подведет. Он отличный генерал, будет стараться.

Вице-король вернулся к столу и приложился к бокалу. Сморщился – вино остыло. Это ухудшило его и без того не радужное настроение.

[1] «Смерч» – советская и российская система залпового огня.

[2] ПКМ – пулемет Калашникова модернизированный.

[3] Нагалище – ружейный чехол, закрывавший замок от влаги и пыли.

[4] Шпицрутен – длинный, гибкий, толстый прут из лозы, применявшийся для телесных наказаний в армии того времени.

[5] Именно так пьянствовал русский атаман Платов с прусским фельдмаршалом Блюхером. Немецкого Платов не знал, а Блюхер не говорил по-русски. Поэтому пили молча. «Душевный человек!» – так отзывался о пруссаке казачий атаман. J

[6] Епитрахиль – церковное облачение в виде длинной ленты вокруг шеи и на груди священника.

[7] Иеромонах – монах, имеющий сан священника.

[8] Эжен (Евгений) де Богарне, пасынок Наполеона, один из лучших генералов Бонапарта. Был вице-королем Италии (сам король – Наполеон), потому титуловался как принц.

[9] Алексис Жозеф Дельзон, дивизионный генерал. Его стрелки первыми начали Бородинскую битву, выбив русских егерей из Бородино. Погиб под Малоярославцем.

[10] Доменико Пино, итальянский и французский генерал, командир 15-й итальянской дивизии в 4-м корпусе Богарне.

[11] То есть в 10 км.

Глава 3

3.

Тактику боя мне подсказало послезнание. В той Отечественной войне был эпизод, когда русский егерь, спрятавшись в зарослях на берегу Днепра в течение дня не позволял французам наладить переправу. Чего только лягушатники не предпринимали: палили из ружей по кустам, стреляли по ним из пушек, но оставшийся неизвестным егерь, прячась, метким огнем отгонял саперов, пока его, наконец, не достали пулей. Французов это так впечатлило, что они похоронили героя с воинскими почестями. Вот я и решил… Несмотря на октябрь, листьев на кустах и деревьях на берегу Лужи хватало, чтобы укрыть батальон. Почему я в отличие от егеря на Днепре дал возможность французам построить переправу? Время. Его следовало тянуть как можно дольше. Мой батальон в сравнении с подошедшим корпусом Богарне – мошка, смахнут и не заметят. Рисковал, конечно, на войне риск – обычное дело. Получилось. Перестреляв не ждавших такой подлянки саперов и их начальство, егеря собрали трофеи и разрушили мост. Первый тайм за нами. Я радовался этому, наблюдая за суетой егерей у разрушенного моста. От них отделился Синицын и пошел ко мне. За ним устремились другие офицеры.

– Вот, господин капитан, – улыбнулся Синицын, протянув мне шпагу с эфесом, богато украшенным золотом. – Генеральская, с француза сняли. Это в подтверждение, – он показал зажатую в другой руке шитую золотом двууголку с перьями поверху.

– Спрячь, – сказал я. – Пригодится.

– Зачем? – удивился ротный.

– Это наши с вами ордена, Антип Потапович, – ответил я, повысив голос. – Не каждый день удается отбросить неприятеля, убив при этом вражеского генерала. После боя буду хлопотать о наградах для офицеров и нижних чинов. Думаю, не откажут.

Глаза юных прапорщиков, слышавших этот разговор, вспыхнули восторгом. А вот ротные не обрадовались. Получение любого ордена Российской империи, за исключением Святого Георгия, требует от награжденного единовременного взноса в Орденский Капитул. Причем, не маленького. Например, за Анну самого низшего, 3-го класса – 20 рублей. Большие деньги для вчерашних унтеров. Потому после Бородино они просили чины вместо орденов. Со взносом можно не спешить, его не требуют немедленно, но Орденский Капитул не отстанет. И неважно, что со временем кавалеру ордена можно рассчитывать на пенсион. Во-первых, не всем его дают, во-вторых, дожить нужно.

– А что в ранцах французов, Антип Потапович? – спросил я, уловил настроение ротных.

– Вы были правы, Платон Сергеевич, – кивнул он. – Есть дуван. Толком не смотрели еще, но в некоторые заглянули. Дорогие ткани, посуда, попадается и серебряная. Топоры и пилы заодно прибрали. Справный струмент, сгодится. Какие будут приказания?

– Забирайте все и отходим к монастырю, – велел я.

– Почему? – удивился Синицын. – Так славно повоевали! У нас даже раненых нет, а французов много побили.

– Потому что во второй раз не выгорит, – вздохнул я. – Отходим.

Офицеры козырнули и ушли распоряжаться. Я хмуро смотрел, как роты строятся. Настроение изменилось, на душе стало сумрачно. Да, нам повезло, но повторять один и тот же прием дважды… Это одинокого стрелка на Днепре французы не могли долго достать. Попробуй выцели его в густых кустах! А у меня сотни солдат, за зарослями стояли плотно. Река узкая, дистанция для стрельбы плевая, кусты для пуль не преграда. Покрошат в фарш.

В том, что я прав, убедился еще на подходе к холму. За рекой зарокотали барабаны и послышался мерный топот тысяч ног. Вскоре противоположный берег заполонили солдаты в белых мундирах с цветными лацканами и в черных киверах с султанами. По команде они вскинули ружья и прицелились в прибрежные заросли на нашей стороне. В следующий миг будто кто-то разом разодрал над лугом огромный и толстый брезент. Противоположный берег заволокло дымом. А по кустам на нашей стороне будто ударили дубиной – полетели ветки, листья, различимые даже с расстояния в несколько сот метров.

– Ну, что убедился? – спросил я Синицина.

Тот мрачно кивнул. Не прошло минуты, как итальянцы, а это были они, повторили залп. Потом еще и еще. Дошло даже до юных прапорщиков, на чьих лицах поначалу читалось недовольство отступлением. Тревожно оглядываясь, они ускорили шаг, да и солдат подгонять не было нужды. Мы едва встали на верхнем склоне холма, как итальянская пехота на противоположном берегу расступилась, и в образовавшийся проход хлынули всадники. Поднимая фонтаны брызг, кони прыгали в реку, и плыли к нашему берегу. Блядь! Мать вашу за ногу! Из книг историков моего времени я знал, что у Наполеона в Москве почти не осталось кавалерии – менее четырех тысяч всадников на всю Великую армию, из-за чего, к слову, и не вышел стремительный бросок к Калуге. Императору даже пришлось формировать из гусаров и уланов пехотные полки. Но у вице-короля Италии кавалерия нашлась. Писец. Это пехотинцу преодолеть глубокую, пусть и не широкую реку проблема, для кавалериста – ерунда. Кони переплывут ее вмиг.

– Батальон, в кучу сбейся! – завопил я, надсаживая глотку. – Живо, бабы беременные, мать вашу! Урою!

Ругаться, конечно, нехорошо, тем более, интеллигентному человеку с медицинским образованием. Но тот, кто так скажет, никогда не воевал. Мат в бою позволяет преодолеть цепенящий тело страх и побуждает к действию. Закричали ротные, щедро раздавая новобранцам затрещины. Бывшие унтера знали дело: через несколько минут каре, больше походившее на овал, ощетинилось штыками. В наружных рядах – новобранцы в серых мундирах, во второй шеренге – ветераны в зеленых. Все правильно: стрелки из новичков никакие, так пусть хоть штыками тычут. Офицеры – внутри, каждый возле своей роты, я – в центре. За спиной – верный Пахом. Остался, хотя перед боем я отсылал его к коноводам. В руках денщик сжимал трофейный топор на длинной ручке с окованным медью концом топорища. Ну, ну…

– Ружья зарядить! – скомандовал я.

Защелкали крышки огнив, замелькали над штыками руки с шомполами. Забивая заряд, солдат держит шомпол тремя пальцами. Почему не всей ладонью? Потому что, если при зарядке воспламенится порох (такое случается), то ружье выстрелит, и шомпол улетит в небо, ободрав с пальцев кожу, в крайнем случае сломав их. Но пальцы заживут, а вот если оторвет руку… Сосредоточенно забивали заряды в свои штуцера юные прапорщики. У них, как и у меня, штыков нет – кавалерийские карабины. Я зарядил свой штуцер и взвел курок.

Пока мы возились, кавалерия выбралась на берег, сбилась в строй и огромной массой потекла к нам. Бля! Сколько же вас? Не отобьемся. Надо было не спешить и встретить всадников залпом всего батальона. Упустил момент. Теперь смогут стрелять только обращенные к полю шеренги. Эта мысль мелькнула и исчезла – не помогло бы. Новобранцы не успели бы после залпа перестроиться в каре – выучки нет. Кавалерия обошла бы нас с флангов, и случилась бы резня. Пехотинец, если он не в каре, для всадника не противник, а лоза для рубки. Я побежал к обращенному к полю краю строя, но Синицын опередил меня.

– Рота! Первая шеренга – на колено. Не стрелять. Вторая – целься! – рявкнул он во весь голос.

Правильно: Синицин сражений побольше меня видел и знает, что делать. Новобранцы с такого расстояния все равно не попадут, а егеря со штуцерами успеют перезарядиться. Я вскинул свой к плечу. Далековато, но не для штуцера. Прицельная дальность гладкоствольного ружья до двухсот метров. Но с такой дистанции никто не стреляет – попасть практически невозможно. Палят на сотню шагов, да и то по плотному строю. Здесь другая война, тратить тысячи патронов, чтобы убить одного врага, возможности нет. Порох и свинец стоят дорого, последний вообще морем из Англии возят. Нужно наверняка. Я взял на мушку слегка вырвавшегося вперед всадника. Осадим бойкого

– Пли!

Шеренгу окутал серый пороховой дым. Набежавший с запада ветерок снес его к монастырю. В катящейся к нам лаве образовалась проплешина, исчезла и моя цель. То ли я попал, то ли кто другой – не разберешь. Но проплешина тут же затянулась – как ряска на болоте после брошенного в нее камня. Наш залп французов не испугал.

– Заряжай!

Егеря торопливо заработали шомполами – и я с ними. Готово! Я вскинул штуцер к плечу. До всадников совсем близко – не больше сотни метров. Отчетливо видны лица под киверами, расшитые шнурами доломаны. Гусары. Хорошо, что не уланы, у тех – пики, с ними каре прорвать проще. Вообще прорывать каре – функция тяжелой конницы, тех же кирасиров. Но нам с необученными новобранцами и гусаров хватит. Всадники выхватили сабли, их отполированные клинки сверкнули в лучах выглянувшего из-за облаков солнца.

– Первая шеренга – встать! Вторая – шаг назад! Целься!

Молодец Потапович! Мы стоим на склоне, и, если отступить, егеря выстрелят поверх голов новобранцев. В противном случае пришлось бы между голов. Такие выстрелы оглушают солдат первой шеренги, искры несгоревшего пороха с полок и стволов могут ожечь щеки. Опытному егерю не привыкать, но у нас неуки.

– Пли!

Грохот, запах тухлого яйца от сгоревшего пороха, крики людей и жалобное ржание коней. Когда дым снесло, перед строем обнаружилась куча мала. Убитые и раненые лошади, неподвижные тела всадников между ними и под крупами лошадей. Залп полторы сотни ружей в плотную толпу с близкого расстояния – это страшно. Но французов это не смутило.

– En avant France! – прозвучало впереди. – Vive l'empereur![1]

Волна всадников накатила на каре. Первый ряд егерей выбросил вперед штыки. Гусары отхлынули и закружили вокруг. Стреляли из пистолетов, пытаясь сделать в строю проход и через него прорваться внутрь. Если выйдет, нам – хана. Егеря, стоявшие позади новобранцев, палили в ответ. Не было залпов – стрельбой уже никто не управлял. Выстрелы грохотали вразнобой, впрочем, без особого эффекта с обеих сторон, что было видно, когда дым сносило ветром. Попасть в движущуюся мишень из кремневого ружья можно лишь случайно. После нажатия на спуск и до выстрела проходит около секунды: пока вспыхнет порох на полке, затем подожжет заряд, цель убежит. Но из пистолета верхом на скачущей лошади прицелиться тоже непросто, хотя у французов в этом преимущество – палят по статичной цели. Время от времени солдаты в первой шеренге падали, и ротным приходилось уплотнять строй. Шло время, но никто из противоборствующих сторон не мог добиться успеха.

Первыми поняли это французы. Прозвучала команда, и карусель прекратилась. Всадники отхлынули от каре и рассредоточились на лугу. Многие стали перезаряжать пистолеты. Делали это гусары на удивление ловко. Мы продолжили стрелять, но этот огонь действенным не был, хотя время от времени гусары падали с седел. К сожалению, реже, чем хотелось. Всадник даже на стоящей лошади постоянно в движении, поэтому пули летели мимо. Французов наш огонь не сильно смущал: они спокойно орудовали короткими шомполами, и вскоре завершили перезарядку. Прозвучала команда, и гусары вновь сбились в строй. В этот раз он представлял собой не широкую лаву, а плотную колонну. Передние всадники взяли пистолеты в обе руки, и, управляя лошадьми только с помощью ног, помчались к нам.

– Целься в коней! – закричал Синицын. – Пли!

Ответом на это стали разрозненные выстрелы. Французы развели нас. Пока мы отстреливали их по одиночке, готовили атаку, скорее всего, хорошо им знакомую и не раз испытанную на практике. Остановить их сейчас мог только дружный залп из ружей, но они у большинства егерей разряжены. Сейчас передний ряд французов пробьет в строе брешь пистолетными выстрелами, остальные ворвутся внутрь и устроят резню. Батальон капитана Руцкого ляжет костьми, как и велело начальство.

Колонна атакующих приблизилась, стали видны оскаленные пасти лошадей, злые лица гусаров, пистолеты в их руках. В голове внезапно всплыл идиотский стишок, вычитанный в интернете. Воспаленный мозг мигом переделал в нем слова:

…Ну, здравствуй, кавалерия!

Сегодня в гости к вам пришел

Лаврентий Павлыч Берия!

– Дай! – я вырвал топор из рук денщика, сунув взамен бесполезный сейчас штуцер, после чего припустил к атакуемой шеренге, на бегу раскручивая топор над головой. Хороший инструмент у французских саперов. На длинной рукояти, острый, с квадратным бойком на обухе. Последний чтобы гвозди забивать, но и в лоб приложить можно. Для обычного человека тяжеловат, для меня – пушинка.

Я успел. Залп из пистолетов проделал в шеренге егерей брешь, и в нее уже заскакивал всадник с саблей, занесенной для удара. Врешь, сука, не пройдешь! Хрясь! Получив обухом в лоб, лошадь рухнула, как подкошенная. Всадник перелетел через ее голову и, выронив саблю, пропахал носом стерню от скошенной травы.

– Добейте! – крикнул я солдатам и устремился вперед. В брешь уже заскакивали другие гусары, причем, сразу парочка. А вот хрен вам! Хрясь! Поворот волчком – хрясь! Полетайте парни! Вернее, приземляйтесь. Засадив носком сапога в промежность француза, оказавшегося пошустрее и успевшего вскочить на ноги, я развернулся к следующим. Хрясь, разворот, хрясь… Мной овладела непонятная дикая ярость. Я бил и крушил, ловко уворачиваясь от ответных ударов сабель и даже выстрелов из пистолетов. Падали лошади, летели наземь всадники. Успевшие спрыгнуть с убитых коней гусары, не стали связываться с придурком с топором в руках и убежали к своим. Я запрыгнул на круп убитой лошади и вскинул топор над головой.

– Что, зассали, пидоры! – завопил во весь голос. – Ком цу мир! Я вам покажу кровавую гэбню!

Смельчаки среди пидоров нашлись, двое всадников рванулись вперед и напали на меня сразу с двух сторон. Хрясь! Конь рухнул, придавив всадника. Бам! От сильного удара кивер сел мне на уши. Подскочивший справа всадник угодил по нему саблей. Я, не глядя, отмахнулся лезвием топора. Хрусь! Густая теплая жидкость брызнула мне в лицо, залепив глаз. Блядь! Я повернул голову. Побелевший гусар с ужасом смотрел на свое правое плечо. Руки с саблей у него более не было, а из короткого обрубка фонтаном прыскала кровь. Не боец. Остальные всадники почему-то нападать не спешили и, натянув поводья, встали в десятке метров от меня, почему-то глядя в сторону. Впечатлились, петушки гальские.

– Капитан! – раздалось позади, и я узнал голос Синицына. – Сигай долу!

Мгновенно сообразив, я спрыгнул с крупа и ничком рухнул на вытоптанную копытами траву, уронив при этом топор. За спиной грохнул залп, и все вокруг затянуло серым дымом. Я встал и, волоча ноги, побрел к своим. Идти было тяжело – из меня будто выпустили воздух. Из дыма выскочили Синицын с Пахомом и, подхватив меня под руки, затащили в глубь каре, где усадили на траву.

– Сейчас, сейчас, – забормотал денщик, пытаясь снять с меня кивер. Руки у него дрожали, подбородочный ремень никак не поддавался.

– Отстань! – прикрикнул я. – С чего тебе вздумалось?

– У вас кивер разрублен, лицо и мундир в крови, – сообщил стоявший рядом Синицын. – Нужно осмотреть рану.

– Это не моя кровь, – сказал я и, подумав, стащил кивер. Осмотрел. М-да, приложили знатно: лезвие сабли, миновав репеек[2], разрубило верх, дойдя до латунной гренады[3], однако не затронув ее. Дубленая кожа выдержала, крови внутри не наблюдалось. Я на всякий случай ощупал голову – цела. Вот и ладно. Я нахлобучил кивер обратно на голову. Пахом с Синицыным стояли впереди, странно на меня глядя.

– Антип Потапович! – нахмурился я. – Почему вы здесь? Там же бой!

– Нет больше боя, – ответил он. – Наши подошли. Бегут французы. Спасла Царица Небесная.

Он размашисто перекрестился. Я вскочил на ноги. Гусары улепетывали на другой берег, часть их уже успела перебраться через реку. Вслед скакали всадники в блестящих кирасах и, догнав отставших, наотмашь рубили палашами. Вот почему гусары смотрели в сторону – пришла, значит, подмога. Где ж ее носило?

– Вот что, Потапович, – сказал я подпоручику. – Несите раненых сюда, мне нужно их осмотреть, а вы трофеями озаботьтесь, не то другие желающие найдутся. И еще, – указал я рукой. – Кони битые лежат, видите? Это свежина. Разделывайте и варите. Люди голодны.

– Слушаюсь, ваше благородие! – вытянулся Синицын, повернулся и убежал. Это с чего он «благородствует»? Офицер ведь, а не нижний чин.

– Ваше благородие! – подскочил Пахом. – Вам бы умыться и мундир постирать.

– Потом! – отмахнулся я.

Протерев тыльной стороной ладони глаз и убедившись, что тот видит, я занялся ранеными. К моему удивлению их оказалось немного – шестнадцать человек. Погибло одиннадцать егерей – все новобранцы. Но об этом я узнал чуть позже. Пока же занимался сортировкой раненых. Итог оказался грустным: половина не выживет. Пулевые раны в грудь и живот… Не со здешней медициной. Я приказал отнести безнадежных в монастырь, как и павших. Монахи их соборуют, а после отпоют и похоронят на кладбище. Редкий случай для солдата на войне. В следующий час я чистил раны, зашивал их и бинтовал. Мне помогали санитары из нестроевых. За спиной шла какая-то суета, раздавались команды, топали сапоги – я не обращал на это внимания. Внезапно все стихло. Закрепив бинт на руке раненого унтера, я выпрямился и обернулся. Ага, начальство пожаловало. В нескольких шагах от меня верхом на гнедом жеребце сидел Паскевич в окружении командиров бригад и полков. Спешнев тоже здесь. Все молча смотрели на меня. Напротив застыл батальон – ротные успели построить людей. Правда, стоят – как бык поссал, да и выглядят солдатики не орлами. Амуниция перекошена, некоторые без головных уборов. Рожи черные от порохового дыма. Но что есть, то есть. Я направился к начальству и, не доходя пары шагов, остановился и бросил ладонь к киверу.

– Ваше превосходительство! Первый батальон 42-го егерского полка, выполняя ваше приказание, вступил в сражение с неприятелем и не позволил тому захватить Малый Ярославец. Отбиты две атаки противника, разрушена наведенная им переправа. Наши потери – 27 человек. У французов убитых не менее сотни. Командир батальона капитан Руцкий.

– Что у вас за вид, господин капитан? – нахмурился Паскевич. – Весь в крови, кивер разрублен. Вы ранены?

– Никак нет, ваше превосходительство! Это не моя кровь.

– Тогда займитесь собой. Офицеру надлежит выглядеть, как подобает даже на поле боя, а вы с ранеными возитесь. На то военные медики есть. И за подчиненными приглядите, а то не батальон, а партизанский отряд какой-то. Слоняются по полю, мертвых французов обдирают. Другие убитых коней потрошат. Мародеры, а не егеря. Господин подполковник, – повернулся он к Спешневу. – Приглядите.

Паскевич завернул жеребца и поскакал к городу. Следом устремилась свита, оставив Спешнева. Семен спешился и подошел ко мне.

– С чего генерал на меня напустился? – спросил я.

– Выговор от Раевского получил, – объяснил Семен. – Опоздали мы к городу, Дохтуров раньше успел. Кирасиры тоже. Ладно, плюнь! – махнул он рукой. – Иван Федорович – человек справедливый, погорячится и отойдет. Рад видеть тебя живым. Но собой займись, а то вид, как у вурдалака, – он хохотнул. – Тяжко пришлось? – спросил сочувственно.

– Не сладко, – вздохнул я. – Не чаял уцелеть.

– Позвольте я расскажу, – подключился к разговору подошедший к нам Синицын. – А господин капитан пусть займется собой.

Спешнев кивнул, и они с подпоручиком отошли в сторону. Ко мне подбежал Пахом с ведром воды и ковшом в другой руке.

– Сымайте мундир, ваше благородие! – запричитал, ставя его у моих ног. – Умойтесь, а я с мундиром к колодцу сбегаю, пока воду не вычерпали. Постираю, а то глянуть боязно. Даже эполеты кровищей залило. Присохнет – не отчистишь.

Я подчинился. Пахом слил мне на ладони, и я, фыркая, смыл кровь с лица, головы и шеи. Красная вода стекала на зеленую траву. Хорошо, что плотное сукно не пустило кровь к рубашке, и та осталась белой. Запасной-то с собой нет. Утершись поданным денщиком полотенцем, я накинул на плечи поднесенную кем-то из солдат бурку и надел кивер. Пахом, подхватив опустевшее ведро и повесив на руку мундир, убежал с ними к монастырю. Повернувшись к реке, я смотрел, как на обширный пойменный луг вытекают с улиц Малоярославца и в обход его колонны наших войск. Шла пехота, рысью спешила кавалерия, упряжки тянули пушки. Артиллеристы устанавливали их вдоль околицы. Явились – не запылились! Одно хорошо: французы могут побояться наводить переправы в виду такой силы, и до боев на улицах города дело не дойдет. Их не завалят трупами, как в моем времени. Хотя кто знает?

Семен закончил разговаривать с Синицыным и направился ко мне. Подойдя, встал и покрутил головой.

– Ну, ты и ухарь, Платон! С топором на гусар… С чего тебе вздумалось?

– Прорвись французы внутрь каре, порубили бы всех! Нам хотя бы пару пушек… Где, кстати, Кухарев с фон Боком?

– Там! – Спешнев указал на околицу. – Дохтуров с Раевским собрали все орудия вместе. Будут бить по французам, чтобы через реку не лезли.

Словно подтверждая его слова, батареи на околице дружно выпалили. Черные мячики ядер устремились через реку к невидимым мне целям. Луг заволокло пороховым дымом. Началось.

– Ты вот что, – сказал Семен. – Забирай батальон и уводи за город. Паскевич сказал вас сменить. Приводи людей в порядок, а то в самом деле выглядят непотребно. Сюда светлейший с армией и штабом прибывают. Увидят – позору не оберешься. Знаешь, ведь, штабных.

Он хлопнул меня по плечу и направился к лошади. Подобрав перекинутый через ее голову повод, вскочил в седло и ускакал. А я стал распоряжаться. К тому времени, как батальон встал в походные колонны, вернулся Пахом с застиранным мундиром. Сукно его было волглым и холодным. Я надел мундир поверх рубашки и застегнул пуговицы – на теле высохнет. Чай, не баре. Накинул на плечи бурку.

– Батальон, марш!..

Город мы обошли с востока. Улицы Малоярославца были забиты войсками – не пробиться, а вот луг за городом оказался свободным. Наши лошади обнаружились там: мирно щипали осеннюю травку. Ко мне подбежал командовавший коноводами унтер.

– Ваше благородие! Исполняем приказание. Кони и люди – все на месте.

– Что лошади не расседланы? – спросил я.

– Ждали: вдруг понадобятся, – смутился он. – Только подпруги ослабили.

– Расседлать! – велел я. – Напоить и накормить. И пусть каждый егерь обиходит своего коня. Лошадьми убитых и раненых займитесь сами.

– И много таких? – спросил унтер.

– Двадцать семь, – вздохнул я.

– Слава тебе, Пресвятая Богородица! – перекрестился унтер. – Мы тут, стрельбу слыша, гадали: вернется ли кто? Зело крепко палили. А все тута.

Можно считать и так. Унтер убежал, ко мне подошел Синицын.

– Тут в овине соломы немного нашлось, – сказал, указав на недалекий сарай. – Отдохните, Платон Сергеевич! За людьми сам пригляжу.

Я ощутил, как скользят вниз тяжелые веки. Синицын прав: что-то я вымотался. Бессонная ночь, бой…

– Спасибо, Антип Потапович, – кивнул я. – В самом деле. Люди пусть тоже отдыхают. Часовых только выставьте.

Сопровождаемым Пахомом, я добрел до сарая, где, расстелив бурку на охапку соломы, повалился на нее и укрылся полой. Уснул сразу, несмотря на недалекий грохот орудий.

Растолкал меня Пахом. Казалось, только смежил веки, как уже трясут.

– Вставайте, ваше благородие, – причитал денщик. – Вечереет уже. Вам поесть надо.

Я сел на расстеленной бурке и осмотрелся. За растворенными воротами овина серел полумрак. Сколько я спал? Часов пять. Точней не скажу – забыл глянуть на часы. Тихо, не стреляют. То ли французы не решились атаковать, то ли их отбили. Малоярославец наш. Будь иначе, меня подняли бы раньше.

Я встал и вышел наружу. На лугу возле овина горели костры – много. В их свете мелькали тени, и доносился шум, который производит большое число людей. Понятно: на лугу не только мы.

– Армия подошла, – подтвердил Пахом. – Кто-то возле нас встал, а так все там, – указал он на юг.

Я повернул голову. Окружавшие Малоярославец холмы все были в желтых точках костров – как будто кто-разбросал горящие свечи.

– Идемте, ваше благородие, – позвал Пахом.

Мы подошли к костру. Я сел на притащенный кем-то чурбак. Денщик подал мне котелок и ложку. Я зачерпнул горячее варево и поднес ко глазам. Щи?

– Так, точно ваше благородие! – подтвердил Пахом.

– Капусту где взяли?

– У местных обывателей. Не подумайте, ваше благородие, – заторопился денщик. – Все по чести. На трофеи сменяли. За топор хранцузский целый воз насыпали.

Я бросил ложку в рот, прожевал. Вкусно! Но…

– Это не конина.

– Поросенка у обывателей купили, – подтвердил Пахом. – Их благородие поручик Синицын велели. Надо, говорит, нашего капитана как след накормить. Не будь его, легли бы на лугу. Офицеры денег собрали. Поросенок – сеголеток, пуда четыре был. Всем хватило: офицерам, унтерам, даже егерям перепало. Новобранцы конину ели, но она тоже мясо. Животы набили аж трещат.

Слушая его, я работал ложкой, заедая горячие щи хлебом – слегка черствым, но все равно вкусным. Кстати, знаете, как здесь готовят щи, по-армейски «приварок»? Сначала в котел бросают предварительно взвешенные большие куски мяса. Когда сварятся, достают и снова взвешивают – не сжульничал ли повар? Затем в горячий бульон бросают капусту, картошку или репу и варят до готовности. И только потом в щи закладывают мелко нарезанное мясо. Это варево готовили также, разве что мясо не взвешивали – котелке его полно. Вкусно и сытно.

Из темноты шагнул Синицын. Встав, вытянулся.

– Приятного аппетиту, господин капитан!

– Спасибо, Антип Потапович! – поблагодарил я. – Присаживайтесь. Есть будете?

– Благодарю, сыт, – отказался подпоручик, опускаясь на поднесенный Пахомом второй чурбак. Гадом буду – натащили из города. Дрова для костров явно оттуда.

– И меня накормили до отвала, – сказал я, отставляя котелок. Денщик подхватил его и скользнул в темноту. – Как дела в батальоне?

– Люди накормлены и приведены в порядок, – доложил Синицын. – Отдыхают.

– Меня никто не искал?

– Никак нет.

– Французы через реку лезли?

– Побоялись – наши крепко из пушек палили. Кухарев с немцем все заряды расстреляли. К нам вернулись, там стоят, – он указал рукой.

– Накормили?

– Само собой, – кивнул Синицын, – хотя тут некоторые ворчали, что не заслужили. Худо нам без пушек пришлось. Едва отбились.

– А с чего запоздали, ведомо?

– На мосту застряли – гнилой оказался. Пришлось заново ладить. Там все стояли. Нас казаки через брод провели, а им он неведом был. Зато пушки все доставили.

Обычный армейский бардак: правая рука не знает, что делает левая.

– Платон Сергеевич, – внезапно спросил Синицын. – Что вы французам кричали? Кто такие пидоры?

– Ну… – смутился я. Надо же, запомнил. – Это содомиты по-французски.

– Ага, – кивнул подпоручик. – То-то они взъярились. А кровавая гэбня?

Блин! И вот что ему ответить? С чего меня понесло? Надо быть осторожным в словах, хотя в тот миг об этом меньше всего думалось. От мучительного поиска ответа меня спас близкий топот копыт. Из темноты появился всадник. В свете костра блеснули золотой горжет на груди и аксельбант на плече.

– Господа! – объявил офицер. – Мне нужен капитан Руцкий.

– Это я, – встал я с чурбака. Следом вскочил Синицын.

– Уф! Насилу разыскал, – пожаловался офицер, спешившись. – Темно, войска перемешались. Считай, час брожу. Позвольте представиться, адъютант главнокомандующего, князь Тенишев.

– Присаживайтесь, ваше сиятельство! – предложил Синицын, указывая на чурбак.

– Некогда, – отмахнулся Тенишев, но, подумав, все же сел. Я – следом. – Светлейший послал меня за вами, господин капитан. Хочет видеть.

Это с чего? Да еще целого князя на поиски отрядил? Хотя тех в ставке – как собак нерезаных.

– Я распоряжусь, чтобы господину капитану подготовили лошадь, – сообщил Синицын.

– Шпагу и шляпу генеральские не забудь, – сказал я, подмигнув. Подпоручик кивнул и исчез в темноте.

– Пахом! – позвал я.

Денщик выступил в свет костра.

– Кивер и палаш!

Пахом исчез. Обратно явился почти сразу с обеими предметами в руках. Я надел перевязь, пропустив ремень под эполетом, затем нахлобучил на голову кивер.

– Он у вас испорчен, – заметил Тенишев.

– Француз разрубил саблей сегодня днем, – сказал я. – Другого нет.

– Одолжите у кого-нибудь из офицеров.

– Не стоит, – отказался я.

Князь нахмурился, но возражать не стал, только с неодобрением посмотрел на мой не соответствующий уставу палаш. Плевать. Не объяснять же штабному, что мне нужно явиться перед начальством в самом что ни на есть геройском виде. Хорошо б еще продранный штыком мундир и черное от порохового дыма лицо. Хотя последнее – перебор. Пахом щеткой смахнул с моего мундира приставшие соломинки.

Появился Синицын с оседланной кобылкой на поводу. В другой руке он нес трофейные шпагу и шляпу. Тенишев на них покосился, но ничего не сказал. Мы с князем вскочили в седла, я принял у подпоручика шляпу со шпагой, и отправился вслед за адъютантом.

[1] Вперед, Франция! Да здравствует император.

[2] Репеек – овальная кокарда на верхнем краю кивера в форме половинки яйца. Гренадеры место него носили султаны. По цвету репейка можно было определить род войск и не только.

[3] Латунная кокарда на тулье кивера. Обычно представляла собой изображение факела.

Глава 4

4.

Походная штаб-квартира Кутузова располагалась в Малоярославце. Меня это удивило: ожидал, что Тенишев отведет меня на холмы к какому-нибудь походному шатру, однако мы повернули к городу. Значит, светлейший чувствует себя уверенно и не опасается внезапного нападения французов. Мы подъехали к дому, окруженному забором из досок, одноэтажному и деревянному, но большому и солидному, даже колонны у крыльца имелись. В окнах – свет, разглядеть можно. Наверняка особняк какого-то местного помещика или городского головы. У ворот дома стоял караул из гвардейцев. Нас он пропустил беспрепятственно, мы въехали во двор, где спешились и, поручив коней подскочившим солдатам, поднялись по ступенькам крыльца.

– Ожидайте, – сказал князь, заведя меня в просторную прихожую. – Я доложу.

Он скрылся за высокой дверью, крашенной белой краской, а я остался стоять. В прихожей было довольно светло: горели свечи в напольных канделябрах из бронзы. Вдоль стен стояли стулья, которые занимали незнакомые мне офицеры. Нас они встретили любопытными взглядами, но тут же вернулись к прежнему занятию, продолжив какой-то свой разговор. Свободного стула для меня не нашлось, уступать никто не собирался, да и с чего бы? Как успел заметить, я здесь младший по чину. Приняв независимый вид, как писали классики, поправил перевязь и одернул, насколько это можно было сделать одной рукой мундир, после чего стал ждать. Впрочем, недолго.

– Заходите, господин капитан! – сообщил выскользнувший из двери адъютант, и я последовал его приглашению, успев заметить недоуменные, а то и сердитые взгляды обитателей прихожей. Видимо, их обидело такое внимание к какому-то обер-офицеру. Не успел явиться, а уже получил доступ к телу.

Свечей в комнате за дверью горело гораздо больше, и за порогом я моргнул, привыкая к их свету. А когда открыл глаза… Приехали! Комната буквально сияла золотым шитьем генеральских мундиров и украшавших их орденов. Похоже, у главнокомандующего собрались командиры корпусов и дивизий, и вот сейчас все они, кто с любопытством, а кто и с недоумением, смотрели на меня. Среди генералов я разглядел Паскевича. Собравшись с духом, отыскал взглядом Кутузова и бросил ладонь к киверу.

– Ваша светлость! Командир первого батальона 42-го егерского полка 26-й дивизии капитан Руцкий по вашему приказанию прибыл. Здравия желаю!

– И тебе здравствовать, голубчик! – улыбнулся Кутузов. – Подойди ближе, что встал в дверях?

Я подчинился.

– Что у тебя там? – поинтересовался светлейший, уставившись единственным видящим глазом на трофеи в моей левой руке.

– Вот, – я выложил их на покрытый картой стол. – Как изволите видеть, шпага и шляпа. Принадлежали французскому генералу, убитому сегодня моими егерями при попытке неприятеля навести переправу через реку. Из показаний пленных французов следует, что генерала звали Дельзон и командовал он 13-й дивизией 4-го корпуса Богарне.

Никаких пленных я, конечно, не опрашивал, а про Дельзона знал по историческим источникам своего времени. Да и какая разница? Генерал был? Был. Шпага и шляпа – вот они. Пожалуйте награду! Краем глаза я заметил, как вытянулось лицо Паскевича. Ну, да, трофеи мог принести он и получить за это плюшек, Руцкий же потянул одеяло на себя. А вот нефиг было строить меня на лугу!

– Гляньте на него, господа! – повернулся к генералам Кутузов. – Вот он, герой сегодняшнего дня. С одним батальоном сумел остановить корпус неприятеля, не позволив тому захватить Малый Ярославец. Да еще генерала французского подстрелил. Как сумел? – спросил, глянув на меня.

– Укрыв батальон в прибрежных зарослях, дав возможность французам навести переправу через реку, после чего мы их перестреляли, а переправу разрушили. Неприятель обозлился и бросил на нас кавалерию. Мы встали в каре и отбивались, пока не подоспела подмога.

– Правду говорят, что французов топором рубил? – сощурил свой единственный видящий глаз Кутузов.

Надо же! И об этом донесли.

– Пришлось, ваша светлость, – признался я. – Гусары фронт каре прорвали. Могли взять нас в сабли. Нам от французских саперов трофей перепал – топор на длинной рукояти. Я схватил его и стал бить обухом лошадей передовых гусар. Силой меня бог не обидел, хрясь по лбу коня – и тот лежит.

Генералы засмеялись.

– И много набил? – поинтересовался Кутузов, улыбнувшись.

– Не считал, ваша светлость, но с полдесятка голов точно.

Генералы уже хохотали. Ага, весело им! Самих бы туда!

– А далее? – спросил Кутузов.

– Егеря дали залп и отогнали неприятеля, а я вернулся в строй.

– Хочу заметить, ваша светлость, – подключился к разговору Паскевич, – что, когда я прибыл в батальон, то нашел капитана Руцкого всего в крови и в разрубленном кивере. Последний и сейчас на нем. Поначалу подумал, что это кровь наших солдат. Капитан в прошлом лекарь, и, когда выдается время, пользует раненых в бою. Однако позже мне довели, что кровь та французская. Руцкий не только лошадей бил, гусарам тоже перепало. Они настолько испугались капитана с топором, что отпрянули от каре и более не атаковали.

Ага, это он так извиняется. Ладно, я не злопамятный.

– Молодец! – кивнул головой светлейший. – Непременно отпишу о сем подвиге государю. Всякое случалось в эту компанию, многие офицеры славно сражались, но чтоб так… И вам благодарность, Иван Федорович! Мало того, что под вашим началом служат такие орлы, как Руцкий, так еще сумели выслать конный батальон к Малому Ярославцу, и тот поспел как нельзя вовремя. В результате неприятель не смог переправиться через реку, и город остался за нами.

Паскевич приосанился. Все-таки ухватил плюшку.

– По результатам сего дня к наградам представлю Матвея Ивановича и его офицеров, – объявил Кутузов, указав на генерала с саблей вместо шпаги на боку. – Его казаки, воспользовавшись заминкой неприятеля на том берегу, атаковали французов во фланг, разбили обоз и захватили пушки. Которые не смогли увезти с собой, испортили. Вследствие чего противник не смог по нам стрелять и отошел от реки.

Генерал довольно улыбнулся и поклонился. Ага, это Платов. В моем времени он точно также нанес фланговый удар и лишил французов части артиллерии. Завязал, значит, с водочкой атаман, за ум взялся.

– А еще представлю капитана Руцкого и офицеров его батальона, – добавил светлейший. – Чего тебе попросить? – он задумчиво посмотрел на меня. – Георгий четвертой степени есть, чин недавно получил. Святого Владимира с бантом? Маловато для такого дела будет. Людей много потерял?

– Более половины батальона, – сходу соврал я, увидев, как поползли на лоб брови Паскевича. Ему-то я другую цифру назвал. Генерал покачал головой, но промолчал. Правильно. Здесь подход к наградам простой: чем больше людей потерял, тем выше героизм. Приходилось в свое время читать об одном случае. Примерно в это же время Россия вела войну с персами у Каспийского моря. Там один грамотный русский офицер сумел с двумя тысячами солдат вдрызг разбить десятитысячный персидский корпус, потеряв при этом всего 28 человек убитыми. Однако в Петербург написал, что потерял 1200, и не прогадал. Его буквально осыпали наградами.

– Попрошу Георгия третьей степени, – решил Кутузов. – Все по статуту. С малыми силами отбросил много превосходящего неприятеля, не позволив тому захватить Малый Ярославец, и нанеся при этом противнику значительный урон. Далее, как государь соизволит. А теперь, господа, прошу нас оставить, – сказал генералам. – Мне нужно перемолвиться с капитаном с глазу на глаз. Ты тоже задержись, Карл Федорович, – светлейший кивнул Толю[1].

Недоуменно глядя на меня, генералы потянулись к выходу. Генерал-фельдмаршал пожелал побеседовать наедине с каким-то капитанишкой? Это с чего? Я-то знал ответ, но вид принял лихой и придурковатый: дескать, наше дело телячье: приказали – стою.

– Обижаешься? – спросил Кутузов, когда за последним из генералов закрылась дверь.

– За что? – удивился я.

– За то, что не послушал тебя и не привел армию к Малому Ярославцу загодя, – пояснил Кутузов. – В результате пришлось гнать ее ночным маршем, а тебя с твоим батальоном бросить на растерзание французам. Если б не справился… – он помолчал. – Знаешь, почему не послушал? – продолжил светлейший. – Они, – указал в сторону двери, – хором убеждали, что такое невозможно. Неприятель непременно пойдет по Старой Калужской дороге. Нельзя верить какому-то капитану, бежавшему из французского плена. И что вышло? Хорошо, что Карл Федорович заранее разведал позицию за Малым Ярославцем и составил роспись войск для спешного марша из Тарутино в случае выдвижения неприятеля к городу. Он же по получению сведений, что неприятель замечен на Новой Калужской дороге, посоветовал перебросить сюда егерей на лошадях дабы воспрепятствовать противнику возвести переправы и предложил твою персону, как имеющую опыт в таких делах. Как видишь, не ошибся.

А я-то думал, что это инициатива Паскевича. Кутузов его похвалил, видимо, из каких-то своих соображений. Светлейший – дипломат, умеет раздавать плюшки.

– Сколько на самом деле людей потерял? – внезапно спросил Кутузов. – Только не лги!

– Двадцать семь, – признался я.

– Молодец! – одобрил он. – Так и нужно воевать. А что прихвастнул потерями, так это, как водится. В Петербург отпишу, как нужно. Задержал же по понятному делу. Если у тебя славно выходит предсказывать действия неприятеля, то поведай, собирается ли Буонапартий атаковать нас завтра?

– Полагаю, не решится, – ответил я.

– Почему? – сощурился Кутузов.

– Он наверняка выслал лазутчиков разузнать, какие силы ему противостоят. Убедится, что здесь вся наша армия, и не станет воевать. У Наполеона почти нет кавалерии – лошади пали в большом числе от бескормицы. Еще в Москве я слышал, что французы формируют из гусар и улан пехотные полки. А без кавалерии в большом сражении не победить. По той же причине неприятель не пойдет по Старой Калужской дороге на Медынь и далее на Юхнов. Быстрого марша не получится, а пехоту мы догоним. Хотя изобразить отвлекающий маневр в сторону Медыни, чтобы нас запутать, противник может. Это любимая тактика Наполеона. Но главная причина, ваша светлость, состоит в том, что француз уже не тот, каким был летом. Армия неприятеля отягощена награбленным в Москве добром, она не хочет воевать, а стремится унести добычу домой.

– Почем знаешь?

– Заглянули в ранцы убитых французов. Там ткани, посуда, меха. Они выбросили все необходимое солдату лишь бы унести награбленное. Да и действовали против нас вяло. Скажу честно: встань мы, как сегодня, против французов летом, от батальона только перья полетели бы. Вспомните Бородино.

– Ты только никому другому этого не скажи! – погрозил пальцем Кутузов. – Не то я твой подвиг государю распишу, а ему донесут, что Руцкий легко побил французов от того, что те воевать не хотели. Недоброжелателей у тебя после сегодняшнего дня много найдется. Но вернемся к Буонапартию. Если не станет сражаться, куда пойдет?

– Вернется в Боровск, оттуда двинется на Верею и Можайск.

– То есть на Смоленскую дорогу?

– А ему больше некуда.

– Пожалуй, – согласился Кутузов. – Ладно, голубчик, ты иди, а мы Карлом Федоровичем вдвоем покумекаем.

Я отдал честь, повернулся кругом и вышел.

***

– Что скажешь, Карл Федорович? – спросил Кутузов после того как капитан скрылся за дверью.

– Не ожидал, – признался полковник. – Странно слышать о таких маневрах неприятеля. Но и не верить Руцкому после того как он точно предсказал поход узурпатора на Малый Ярославец, причины нет.

– Таится капитан, – задумчиво произнес светлейший. – Нам сказал, что у французов лекарем служил, но, полагаю, врет. Хотя лекарь он добрый, – «Государя пользовал, – добавил мысленно, – и тот его отметил». – Мню, что офицером он у французов был, да еще в немалых чинах. Похоже, что при штабе. Вон как лихо расписал, как и куда Буонапартий пойдет – и все по памяти. В карту даже для отвода глаз не глянул.

– А зачем ему таиться? – удивился Толь.

– Дабы шпионом не сочли. Когда кампания с французом началась, их чуть ли в не каждом иностранце видели. А тут бывший офицер узурпатора. Повесили бы Руцкого на ближайшем дереве, глазом не моргнув. Он, думаю, из плена так скоро сбежал, потому что понимал: узнают французы, кто таков, расстреляют немедля. Сегодня дрался насмерть по той же причине – нельзя ему в плен попадать. Даже за топор схватился. Однако нам он человек полезный, бери его на заметку. Ежели все, сказанное им, сбудется, не брезгуй и впредь совета спросить.

– Слушаюсь, ваша светлость! – поклонился Толь.

– Иди, голубчик! Генералам скажи, что совещание окончено, приказ объявлю завтра. А я отдохну, устал, – Кутузов зевнул, прикрыв рот ладонью. – Составь список офицеров, отличившихся сегодня, но до поры придержи. Ежели неприятель отойдет, как Руцкий говорил, завтра напишу государю и приложу тот список, а вот ежели Буонапартий сражение зачнет, дополнять придется.

Кутузов на время смолк и задумался. Если Наполеон решится атаковать, устоит ли армия? Не повторится ли Бородино, когда, несмотря на отвагу и героизм русских солдат и офицеров, пришлось отступать и, в конечном счете, сдать Москву? Теперь за спиной Калуга, а армия хуже прежней – потери обескровили ее. Много едва обученных солдат, никуда на годятся генералы. Наступать они умеют плохо – это показало сражение под Тарутино. Хотя светлейший в письме царю подал его как решительную и бесспорную победу, сам прекрасно понимал: это не так. Не будь французы столь беспечны, дело могло кончиться поражением русских войск. «Устоят, – решил Кутузов после размышлений. – Позиция у нас хорошая, пушек много – отобьемся».

– О нижних чинах не забудь, – сказал генерал-квартирмейстеру. – Прикинь, сколько кому крестов выделить. Они славно бились, заслужили. Скажи Платову: пусть его казаки глаз с французов не спускают. Наши летучие отряды – также. Они первыми выход Буонапартия из Москвы приметили, пусть и далее стараются.

Светлейший жестом отослал полковника и прошел в комнату, где ему уже была приготовлена постель. Там слуга помог ему снять мундир и стащить сапоги. Князь тяжело повалился на перину, укрылся пуховым одеялом и забылся беспокойным старческим сном.

***

В батальон я возвращался в приподнятом настроении. Как там у Пушкина? «Старик Державин нас отметил и, в гроб сходя, благословил…» Приятно. Только в гроб Кутузову пока рано, ему еще французов из России выгонять, хотя выглядит главнокомандующий неважно. Помочь бы, но как? Старость не лечится. Кутузову – 67, это даже по меркам моего времени немало, добавим походную жизнь, два огнестрельных ранения в голову… У старика наверняка гипертензия – с его возрастом и весом это как пить дать. Потому и спит много – инстинктивно чувствует, что организм требует. Во сне у человека артериальное давление снижается – так называемый «диппинг», это уменьшает вероятность инфаркта и инсульта. Последний здесь называют «ударом»: дескать с господином N случился удар, вследствие чего несчастного парализовало полностью или частично. Это в лучшем случае. В худшем N везут на кладбище… Гипертензия опасна не только инсультом. Высокое артериальное давление досрочно изнашивает внутренние органы, прежде всего сердце. Потому в моем времени гипертоникам рекомендуют ежедневно принимать препараты, снижающие давление. Только где ж их взять? Я даже давление измерить Кутузову не могу – тонометры изобретут только в конце века. Однако помочь хочется: Михаил Илларионович этого заслужил как никто другой. Посоветовать народное средство, например, свеклу? Варить ее в кожуре, а полученный отвар пить с медом. Не панацея, конечно, таблетки не заменит, но хоть что-то. Надо будет попробовать протолкнуть идею. Я царя лечил, так что светлейший прислушается.

Получить похвалу от главнокомандующего в присутствии сонма генералов дорогого стоит. Это я понял, выйдя из кабинета Кутузова. В приемной ко мне подошли Неверовский с Паскевичем, пожали руку, а мой комдив вдобавок громко поблагодарил за отвагу, проявленную батальоном сегодня, тем самым давая окружающим понять, что и он при делах. Неверовский в свою очередь вспомнил, как наша рота егерей помогла ему отбиться от Мюрата под Красным. Другие генералы благодарить не спешили, хотя поглядывали с любопытством, отдельные – с неприязнью. Вышедший из кабинета Кутузова Толь объявил, что совещание окончено. Генералы потянулись к выходу. Воспользовавшись моментом, Паскевич отвел меня в сторону и укорил вполголоса:

– Врать светлейшему все же не стоило.

– Главнокомандующий меня за это отругал, – сообщил я.

– Его не проведешь, – кивнул Паскевич. – Но награда будет?

– Обещал, – заверил я.

– Отдыхайте! – сказал генерал и пошел к выходу. Я – следом.

В расположении батальона меня встретили офицеры и Спешнев. На их лицах читался жгучий вопрос: с чего Руцкого потащили к Кутузову? Я не стал томить и рассказал, добавив от себя, что светлейший поблагодарил батальон за проявленную отвагу.

Субалтерны заулыбались. Ротные такого восторга не проявили, но по их лицам было видно, что похвала светлейшего им приятна. Любят в армии Кутузова. Спешнев выразительно посмотрел на меня, я в ответ пожал плечами: не знаю, включат ли в список представленных к наградам и командира полка. По идее должны, но как выйдет? Если Наполеон завтра уйдет, скупиться не станут. У победы много отцов, а тут, как ни крути, она есть. В ответ Спешнев вздохнул.

– Предлагаю, господа, это отметить, – предложил Синицын. – Есть чем. В трофеях нашлось.

Господа проявили полное понимание. Мы расселись у костра на принесенных денщиками чурбаках, Синицын достал из ранца несколько бутылок, и они тут же пошли по рукам. Вино, ликеры… В Москве награбили. Некоторые из бутылок початы, наверняка покойные французы из них хлебали, но присутствующих это не смутило. Напитки полились в жестяные стаканы от манерок, из которых переместились в желудки. Хорошо!

Внезапно в стороне послышался топот копыт, и в освещенный костром круг вступили четверо коней. Всадники ловко спешились и пошли к нам. Ба, знакомые лица! Есаул Кружилин и его сотники.

– Добрый вечер честной кампании! – поприветствовал нас Кружилин и поинтересовался: – Что празднуем?

– Капитан Руцкий от светлейшего князя вернулся, – ответил за всех Спешнев, с любопытством глядя на казаков. – Сам Кутузов его благодарил, награды офицерам батальона обещал. Вот и празднуем, – добавил с гордостью. – Присаживайтесь, господа, разделите с нами радость! Есть вино, ликеры.

– У нас лучше, – улыбнулся Кружилин и протянул руку назад. Один из сотников вложил в нее тяжелую бутылку. – Вот! – есаул показал ее нам. – Французская водка, «бренди» называется. Крепкая, но мягкая.

Кружилин присел на поднесенный денщиком чурбак. Его спутники разместились рядом прямо на траве. Есаул сильными ударами ладони по дну бутылки выбил из нее пробку, плеснул в поданный денщиком жестяной стакан, а затем пустил бутылку по рукам. Все, в том числе сотники, последовали его примеру.

– Хочу выпить, – сказал есаул, поднимая стакан, – за капитана, – он указал на меня. – Хоть и не казак, но командир справный. Сам французов крепко бил, и нам добре подсказал. Переняли мы нехристей у мельничной запруды. Они ее нашли и наладили переправу. Мы дали им перейти на наш берег, после чего вдарили нежданно, покололи и посекли всех в песи. Никто живой обратно не ушел. После чего на тот берег заскочили и обоз ихний разбили, – есаул ухмыльнулся.

Кому – что, а казакам – дуван. Пока они обоз потрошили, из нас могли рагу нашинковать. Послал же Бог помощничков! Хотя, как сказал бы товарищ Сталин в этой ситуации: «Других казаков у меня для вас нэт!»

– Местные обыватели тем временем запруду сломали, – продолжил Кружилин. – Повытчик земского суда люд для того собрал[2]. Хотели сразу рушить, но мы попросили погодить. Побили супостатов, на тот берег перешли, за нами и поломали. Вода по реке волной пошла, и переправу, которую супостаты ниже по течению ладили, смыло.

Он захохотал. Сотники его поддержали. А вот за это хвалю, сам не додумался. Не знал я про запруду, хотя мог и сообразить. Мельница у города – обычное дело.

– Как же вы ушли? – поинтересовался Спешнев.

– Через речку, – пожал плечами есаул. – Там выше, – он указал левой рукой, – место удобное есть, с низкими берегами, а кони казацкие плавать умеют. Ладно, господа! Что все про нас? За капитана пьем. Твое здоровье, Сергеич!

Кружилин опрокинул содержимое стакана в рот, крякнул и разгладил усы. Мы последовали его примеру, разве что не крякали. И усов у нас нет – не положены пехоте. Бренди оказался хорош, хотя отдавал сивухой. Не умеют еще здесь делать хороший коньяк.

– Вот, – продолжил есаул, отставляя пустой стакан. – А чтоб не думал ты, Сергеич, что казаки добра не помнят, у нас для тебя подарок. Матвей, неси! – велел сотнику, сидевшему справа.

Тот вскочил, подбежал к лошадям и вернулся, держа в руках… гитару.

– Думали мы, что тебе подарить, – сказал Кружилин, приняв инструмент, – как тут Матвей и говорит: «А не тот ли это Руцкий, который песню про казаков сочинил? Тогда ему гитара в самый раз будет». Прав он?

– Да, – подтвердил я.

– Вот и держи! – есаул протянул мне гитару.

Я бережно взял ее за гриф и рассмотрел. Богатый инструмент, явно заграничной работы. Инкрустация перламутром на верхней деке и на голове грифа, колки и нижний порожек из дорогого дерева, ладовые порожки латунные.

– У французов взяли?

– Не мы, – пояснил Кружилин. – Браты обоз разбили, там нашлась. Я ее на часы выменял. Угодил?

– Еще как, Егор Кузьмич! – сказал я, поклонившись. – Спасибо.

– Тогда спой! – сказал есаул. – Про казаков.

Я опустился на чурбак, примостил гитару на бедре и пробежался пальцами по струнам. Боже, как звучит! Даже подстраивать не нужно. Явно концертный инструмент. Как он оказался в обозе? Скорее всего украден в Москве, сомневаюсь, что французы везли его из Парижа. Ну, Кружилин, ну, умница! Так угодить! Он хотел песен? Их есть у меня. И я спел. Сначала «Только пуля казака в поле остановит», затем «Чернобровую казачку». После второй песни есаул встал, следом вскочили казаки.

– Посидел бы еще, да служба, – сказал Кружилин. – Прощевайте, господа! Даст бог, свидимся.

Через минуту топот копыт затих в ночи.

– Спойте еще, Платон Сергеевич! – попросил Тутолмин.

– Пожалуйста! – подключились другие субалтерны.

На мгновение я задумался. Что им спеть? «Ваше благородие, госпожа удача»? Как-то не хочется. Про егерей – тоже. Настроение не то. День сегодня выдался суматошный. Кровь, смерть, затем вызов к Кутузову… Не хочу про это. Внезапно вспомнился монах и его напутствие перед боем. А что если? Эту песню мы разучивали в детстве и пели в школьном хоре. В 90-е было модно все заграничное, хотя текст здесь русский. Я пробежался пальцами по струнам, подбирая мелодию.

Спасибо, Бог, за лунный свет,

За дивный мир других планет,

За каждый миг, который проживу я.

За радость, грусть, за свет и тень,

За самый лучший в жизни день,

За каждый новый вздох мой – Аллилуйя!..[3]

Я увидел, как стали большими глаза у юных субалтернов. Да и Семен с ротными смотрели, не отрываясь.

Спасибо, Бог, что ты со мной,

За каждый новый день земной,

За все, что в этом мире так люблю я.

За шум листвы, за дождь и снег,

Минут неумолимый бег,

За свет в моем окошке – Аллилуйя!..

Ну, и в завершение:

Прости, что эти люди злы,

Что в мире сумрака и мглы

Живут всем вопреки, с собой воюя.

Позволь забыть, простить, любить

И жить добром и просто быть

Во благо этой жизни – Аллилуйя!

Я закончил петь и отложил гитару.

– Ну, что, господа, – спросил. – В бутылках еще что-то осталось?

– Так точно! – доложил Тутолмин.

– Тогда разливайте, прапорщик!

Взяв жестяной стакан с плескавшейся в нем жидкостью, я встал.

– Предлагаю, господа офицеры, выпить за наших нижних чинов: рядовых и унтеров – тех, кто сегодня скончал живот свой, положив его за други своя, и тех, кто остался в строю. Пусть Господь упокоит в Царствие Своем души павших и укрепит силы живых. Великое дело сегодня совершили наши солдаты. Благодаря им, мы радуемся жизни. Их отвагой и самопожертвованием спасен русский город и его обитатели. Цел Малый Ярославец, не сгорел, как Москва и Смоленск, не оставлен, как те, жителями. Отныне побегут отсюда врази, расточатся, яко дым, и исчезнут, яко тает воск от лица огня[4]. До дна!

Все дружно выпили. Прапорщики с изумленным выражением лиц – не привыкли еще к моим закидонам. За солдат здесь тост толкать не принято – для господ офицеров они серая скотинка. Спешнев и ротные встретили мой спич спокойно – не в первый подобное слышат.

– Ну, что, господа, – произнес Спешнев. – День выдался тяжелый, время позднее, завтра возможно сражение. Следует отдохнуть.

Ну, и выпивка кончилась…

– Спокойной ночи! – сказал полковой командир и, получив ответное пожелание, скрылся в темноте. Мы побрели к овину. Там разлеглись на соломе, укрылись, кто чем. Мои спутники скоро уснули, а я лежал, размышляя над событиями сегодняшнего дня. До чего же ты дошел, фельдшер Руцкий, а? Людей, как палач, топором рубил. Кровавый маньяк. А еще представитель самой гуманной профессии. Я хмыкнул. А врач, когда отключает безнадежного больного от поддерживающей жизнь аппаратуры, не совершает убийство? Хорошо еще, что в двадцать первом веке это можно сделать, нажав кнопки. Мне как-то старый доктор рассказывал, что во времена СССР в таких ситуациях была вообще жесть. Когда усилия реаниматологов не приносили результата, и исход борьбы за жизнь человека становился ясным, старший бригады выгонял коллег из палаты, брал шприц с длинной иглой и прекращал мучения человека уколом в сердце. И вот как это считать? «Так то безнадежные больные!» – возразите вы. «Французы – хуже! – отвечу я. – Больные хотя бы умирают сами, а вот эти гады убивают других. И пока они топчут нашу землю, я буду прекращать их существование всеми доступными способами. Это и есть моя гуманная миссия, как бы кто не убеждал в обратном. Точка!» С этой мыслью я и уснул.

[1] Карл Федорович Толь, в ту пору генерал-квартирмейстер Кутузова в чине полковника. В реальности исполнял обязанности начальника штаба главнокомандующего, поскольку с официальным начштаба Бенигсеном Кутузов находился в неприязненных отношениях.

[2] Реальный факт. Повытчика звали Савва Иванович Беляев. В 1889 году в Малоярославце ему установили памятник. Повытчик – должностное лицо, ведавшее делопроизводством.

[3] Русский текст Леонида Агутина.

[4] Перефраз молитвы Честному Кресту.

Глава 5

5.

– Хочу услышать от вас, вице-король, почему не удалось захватить это убогое русское селение, по недоразумению названное городом? – спросил Наполеон, сурово глянув на пасынка. – У вас был корпус, в то время как у противника, как мне донесли, не более батальона, да еще без артиллерии. Эту жалкую кучку егерей можно было раздавить, не заметив. Однако вы протоптались у реки четыре часа, позволив русским подтянуть подкрепление, в том числе пушки. Неуспехом сегодняшнего дня и, возможно, будущего сражения мы обязаны вам. Отвечайте!

– Прошу простить меня, сир! – вытянулся Богарне. – Это действительно моя вина. В оправдание могу сказать, что русские действовали совершенно неожиданно. Мы еще никогда не сталкивались с подобной тактикой.

– В этой дикой стране все возможно, – желчно заметил Наполеон. – Офицеры русской армии возглавляют шайки разбойников, которые нападают на наших фуражиров и перехватывают курьеров. Крестьяне прячутся в лесах, сжигают свои жилища и запасы продовольствия, чтобы лишить нас крова и провианта. Я писал об этом Кутузову[1], на что старый лис ответил, что такова воля народа в отношении к захватчикам их земель. Пора привыкнуть, генерал. Чем вас удивили русские?

– Они сожгли мост, затем спрятались в зарослях на противоположном берегу реки. Разведка их не обнаружила. Русские позволили нам построить переправу, после чего перестреляли саперов и разрушили наплавной мост. При этом погиб генерал Дельзон, наблюдавший за строительством.

– Действительно странно, – согласился Наполеон. – Я понимаю не позволить переправу навести. Это правильно и является обычной тактикой. Но дать возможность навести мост и напасть после?

– Они хотели выиграть время до подхода подкреплений, – сказал Даву. – И им это удалось.

– Рискованно, но смело, – кивнул Наполеон. – Русскими егерями командовал отважный офицер. Но почему после неудачи с первой переправой, другая не была наведена в ином месте? Берег у Малого Ярославца протяженный, у противника не хватило бы сил перекрыть его целиком. Следовало связать русских боем, построить наплавной мост выше или ниже по течению, а то в двух местах сразу, после чего без труда уничтожить этот жалкий батальон и захватить город.

– Я так и сделал, сир! – поклонился Богарне. – Бросил против русских егерей кавалерию. Пока те сражались, встав в каре, мы нашли мельничную плотину на левом фланге, и дивизия генерала Пино приступила к переправе. Одновременно стали возводить наплавной мост ниже по течению. Но как только первая рота возле мельницы оказалась на занятом русскими берегу, на нее напали казаки. Их было много. Они перебили храбрых итальянцев, перебрались на занятый нами берег, где атаковали дивизионный обоз. Тем временем местные жители разрушили плотину. По реке прошла волна, которая разметала почти готовый наплавной мост на левом фланге.

– Почему Пино это позволил?

– Русские действовали непредсказуемо. Никто не ждал, что казаки, уничтожив передовой отряд пойдут к нам в тыл. Это противно воинской науке. Пока разбирались с казаками, к русским подоспела кавалерия и пехота с артиллерией. Стало ясно: без серьезного боя переправиться через реку не получится. К тому же другие казаки нанесли по корпусу удар с фланга, разгромив обоз корпуса и захватив часть пушек.

– Казаки, казаки, – пробурчал император. – Только и слышу о них. Это всего лишь иррегулярная кавалерия[2], не способная прорвать правильный строй.

– У нас и такой нет, сир, – заметил Ней. – Кавалеристов сводим в пехотные полки, а они без коней воевать не умеют. Нужны лошади, много.

– Знаю! – отмахнулся Наполеон, после чего сел за стол и задумался. Маршалы застыли напротив, не спуская глаз с императора. Что он решит? Будут ли они атаковать русских завтра, или император отдаст иной приказ? Никто из присутствующих, кроме Даву, не сомневался в гениальности Наполеона. Армия под его началом не раз попадала в трудные ситуации, но император всегда находил выход.

– Сколько войск у русских? – внезапно спросил Наполеон. – Здесь вся их армия или часть?

– Вся, – поспешил с ответом Даву. – С Кутузовым во главе.

– Даже так… – Наполеон забарабанил пальцами по столу.Императору не хотелось верить, что марш на Калугу провалился, и что он зря напустился на пасынка. Ведь возьми Богарне этот жалкий городишко, ничего бы не изменилось. Этот старый хитрый лис Кутузов успел перекрыть дорогу. – Вы уверены?

– У моего начальника разведки отменные лазутчики. Двое из них – поляки, хорошо говорящие по-русски. С наступлением темноты они переоделись в русские мундиры, переправились на другой берег и в течение нескольких часов изучали расположение русских войск, одновременно слушая разговоры солдат и офицеров. По их оценке, у противника не менее ста тысяч человек при шестистах орудиях.

– Не ошибаются? Вдруг русские развели много костров, чтобы ввести нас в заблуждение, а сами тихо ушли? Подобное они проделывали не раз.

– Нет, сир! – покачал головой маршал. – Оба лазутчика – опытные офицеры, и не первый год служат Франции, исполняя подобные миссии. Еще ни разу не подвели. На лошадях они проехали по расположению русских войск. У костров сидят солдаты, для офицеров поставлены палатки. Обычный русский лагерь, только очень большой. Похоже, они настроены на сражение.

– Благодарю вас, герцог, – Наполеон встал. – Слушайте мой приказ, господа. На рассвете возвращаемся в Боровск, откуда пойдем к Смоленской дороге. Без кавалерии я не могу атаковать превосходящие силы русских, это неоправданный риск. В Вязьме и Смоленске нас ждут полные провианта магазины, табуны лошадей. Мы приведем армию в порядок, после чего покажем этим варварам, как нужно воевать. Ней! – повернулся он к маршалу. – Утром нанесете отвлекающий удар на Медынь. Пусть русские думают, что мы идем на Калугу другой дорогой. Но не увлекайтесь, встретив противодействие, отходите. Не задерживаю вас, господа.

Маршалы и генералы поклонились и вышли из избы, где Наполеон устроил свою штаб-квартиру. Снаружи их встретили адъютанты и солдаты с лошадьми на поводу. Командиры вскочили в седла и разъехались каждый в свою часть. Ближе всего ехать было Даву: он квартировал в той же Городне, что и император. Спешившись, он зашел в избу, где его ждал начальник разведки. Увидев маршала, он вскочил с лавки.

– Бонсуар, Маре, – сказал Даву и прошел к столу с разложенной на нем картой. – Я только что от императора. Сражения завтра не будет – мы отступаем к Смоленску. Его величество высоко оценил сведения, доставленные вашими агентами, и поблагодарил меня за них. Я, в свою очередь, благодарю вас.

Полковник поклонился.

– Не забудьте поощрить ваших лазутчиков. Они храбрые офицеры и хорошо послужили империи.

– Непременно, – пообещал Маре.

– Что вы обо этом думаете? – спросил Даву, снимая перчатки и бросая их на стол. – Я об отступлении.

– Император принял верное решение – русских слишком много.

– И у них в достатке кавалерии и пушек в отличие от нас, – сморщился маршал. – Это было ясно еще в Москве. Почему бы сразу не идти к Смоленску? Провианта у нас и без того мало, а сейчас мы впустую потратили значительную его часть. К Смоленску солдаты придут голодными, это если дойдут.

Даву сел, облокотился локтями о стол и подпер щеки ладонями.

– Считаете, что русский посланец был прав, и нас ждут голод, холод и болезни? – спросил Маре.

– Сейчас это очевидно, – вздохнул маршал. – Жаль, что ему удалось сбежать. Если бы он повторил императору то, что сказал нам, возможно, получилось бы отговорить его величество от этого бесполезного маневра.

– Русский знал, что мы пойдем к Малому Ярославцу, и сумел убедить в том Кутузова, – сказал полковник. – Потому здесь вся их армия во главе с главнокомандующим.

– Уверены? – посмотрел на него Даву.

– Да, ваша светлость. РуцкИ здесь. Как доложили лазутчики, именно его батальон сорвал переправу корпуса Богарне, действуя при этом совершенно неожиданно для вице-короля. Гусары, атаковавшее каре русских под началом РуцкИ, сообщили, что многие из них одеты в необычные серые мундиры. Полагаю, это некий особый род войск, подготовленный по неизвестной нам методике, которой владеет посланец из будущего[3]. Если это так, то неуспех вице-короля Италии у Малого Ярославца становится понятным.

– Не говорите об этом никому! – торопливо сказал маршал. – Пусть это останется нашей с вами тайной.

– Слушаюсь, ваша светлость! – поклонился Маре.

– Отдыхайте, полковник, – кивнул Даву. – Нас ждет много дел. Некогда я обещал вам чин генерала. Считайте, что он у вас уже есть. Если нам удастся выбраться живыми из этой дикой страны, вас ждет блестящая карьера. Главное условие: уметь держать язык за зубами и беспрекословно выполнять мои приказы – любые. Вы меня поняли?

– Да, ваша светлость! – вытянулся полковник. – В моей преданности лично вам, – Маре выделил интонацией слово «лично», – можете не сомневаться.

– Не задерживаю.

«Этот будет стараться, – подумал Даву после ухода подчиненного. – Итак, все идет, как предсказал посланец. Великую армию ждет крах, у нее нет выбора. А вот у нас есть. Только мы с Маре знаем, чем завершится поход в Россию, и какая судьба ждет императора и Францию. Это серьезное преимущество и великая возможность. Главное, распорядиться ею с умом».

***

– Здравия желаю, ваше императорское величество! – поздоровался Аракчеев, переступив порог кабинета Александра I.

– Здравствуйте, Александр Андреевич, – кивнул император. – Проходите, присаживайтесь поближе. И давайте без чинов.

– Слушаюсь, государь! – поклонился военный министр[4], прошел к столу царя, где устроился на стуле напротив.

– Светлейший князь Кутузов прислал мне реляцию о сражении под Малым Ярославцем, – продолжил царь, протягивая генералу несколько листов бумаги. – Прошу вас прочесть и высказать свое суждение.

Аракчеев, привстав, взял листы и, опустившись снова на стул, углубился в чтение. Александр наблюдал за ним с выражением легкой скуки на лице. Наконец, министр закончил и положил листы обратно на стол.

– Что скажете, Александр Андреевич? – спросил царь.

– Великая победа, государь! Узурпатор не сумел пробиться к Калуге и теперь отступает к Смоленску. Слава тебе, Царица Небесная!

Аракчеев размашисто перекрестился.

– Вы уверены, что Кутузов не выдает желаемое за действительное? – спросил Александр. – После сражения у Бородино он писал нам, что положит все силы, чтобы отстоять Москву. А как вышло на деле?

– Не похоже на такое, государь. Если узурпатор уже в Гжатске, как доносит генерал-фельдмаршал, то намерения Буонапартия очевидны – марш к Смоленску. А это разоренная войной местность без фуража и провианта. Светлейший совершенно прав, утверждая, что на этом пути французы понесут существенные потери даже без сражения.

– Хорошо бы так! – вздохнул Александр, но развивать тему дальше не стал. Спросил о другом: – Что скажете о самом бое у Малого Ярославца? Как-то невероятно. Батальон егерей и полк казаков остановили корпус французов, потеряв при этом всего несколько сот человек.

– Еще был удар Платова во фланг корпуса Богарне, – напомнил Аракчеев. – Атаман сумел разбить обоз французов и захватить их пушки. Противник лишился части артиллерии и не смог своевременно прикрыть ею переправы через реку. А там и наша армия подошла. Узнав о сем, узурпатор не решился атаковать. Светлейший князь пишет, что у французов почти не осталось кавалерии вследствие падежа лошадей от бескормицы, а без кавалерии сражения не выиграть.

– Было бы лучше, если бы узурпатор его зачал и был разбит на поле боя, – вздохнул Александр. – Русская армия покрыла бы себя славой. А так что? Небольшая стычка.

Аракчеев промолчал. Он знал о жажде царя стать великим полководцем, о том, что тот грезит битвами, но, как многие здравомыслящие люди в окружении Александра, понимал, что военного дарования император лишен начисто. Однако говорить это царю не собирался.

– Что скажете по поводу описания подвига егерей капитана Руцкого? – продолжил царь. – Как-то сомнительно все. Ладно, они сумели сорвать переправу неприятеля и разрушить наплавной мост. Не велик подвиг спрятаться в кустах и встретить неприятеля залпом в упор. Но отбиться от бригады кавалерии, имея в составе батальона половину новобранцев? Кутузов пишет, что французы сумели прорвать фронт каре, тогда Руцкий схватил топор и принялся крушить им заскочивших в строй гусар, положив их не менее десятка, чем дал возможность егерям закрыть брешь и в конечном счете отбиться от неприятеля. При этом капитан не получил даже царапины, отделавшись разрубленным кивером. Разве такое возможно?

Будучи опытным царедворцем, Аракчеев знал, когда царю можно возражать, а когда – лучше не пытаться. Сейчас он видел, что Александр настроен благодушно. Ну, а что сомневается… Нужно попытаться убедить – нельзя лишать Россию такого подвига.

– Бывает, – кивнул Аракчеев. – Я знаком с капитаном – имел с ним беседу перед отправкой в Действующую армию. Меня тогда удивило желание Руцкого обменять пожалованный ему вами, государь, чин гвардейского поручика на армейского капитана. Редкий случай, обычно бывает наоборот. Заодно прочел формуляр офицера. Руцкий рассказал мне про бой, который принял, еще не будучи военным. В одиночку он убил троих неприятельских гусар, кои напали на него по дороге к биваку. Сначала ударом приклада ружья в голову лошади свалил ее, после чего приколол первого гусара штыком. Выстрелом из ружья снял из седла следующего, а последнего из французов прикончил из трофейного пистолета. Этот офицер чрезвычайно ловок и необыкновенно силен, так что вполне мог остановить неприятельских гусар подобным способом. Хотя, как полагаю, число убитых им врагов преувеличено. Трое, четверо, вряд ли больше. Но все равно подвиг несомненный.

– Вам лучше судить, Александр Андреевич, – тут же согласился царь, подтвердив предположение Аракчеева. – Ваш опыт в военных делах нечета моему. Хотя дворянин с топором – это несколько эпатажно, не мужик все-таки. Но я рад, что вы заступились за капитана. Я несколько предвзят к нему. Руцкий оказал мне большую услугу, я предлагал ему остаться при моей особе, но он попросился в армию, чем, признаюсь, вызвал мое недовольство. Но ему покровительствует государыня, а я не могу ей отказать. Знаете, почему? – улыбнулся Александр.

– Нет, – ответил Аракчеев.

– Вы мой верный слуга и сподвижник, потому первым узнаете новость, до сих пор неизвестную никому при дворе. Государыня непраздна, и лейб-акушер это подтвердил.

– Поздравляю, ваше императорское величество! – вскочил министр. – Это действительно великая весть. У вас будет наследник!

– Сидите, Александр Андреевич, – император указал на стул, и Аракчеев послушно занял его. – С наследником пока неизвестно – кого бог даст. Буду рад и дочери, хотя мечтаю о сыне. Остается молить Господа даровать его нам с супругой. Чтобы она успешно выносила дитя и благополучно разрешилась от бремени. Сами понимаете: мы не молоды.

– Никак нет, ваше величество! – возразил военный министр. – Вы мужчина хоть куда, да и государыня свежа как роза. «Родила двоих детей, родит и третьего», – едва не добавил Аракчеев, но вовремя спохватился, вспомнив от кого императрица рожала.

– Ах, оставьте, Александр Андреевич! – делано рассердился император, погрозив военному министру пальцем. Но по лицу царя было видно, что комплимент он воспринял благосклонно. – Нам с супругой за тридцать. Не старики, конечно, но молодые годы уже за спиной. В таких летах обзавестись наследником непросто, я уже и не чаял, потому теперь всячески угождаю государыне, не желая ее огорчать. Она просит за капитана – ну, что ж? Каприз беременной женщины… Я спрашивал у нее: чем Руцкий заслужил такое благоволение? Ответила, что по совету фрейлины приглашала его как лекаря дабы разобрался в ее женских хворях. Лечить Руцкий умеет, я и сам пользовался его услугами. Супруга осталась довольна, и ее беременность тому подтверждение.

Последние слова Александра прозвучали двусмысленно, но военный министр сделал вид, что не заметил. Руцкий был амантом[5] Елизаветы Алексеевны? Сомнительно: при дворе такое не скроешь. Когда у государыни имелся фаворит, о том знал весь Петербург. Не такой человек капитан, чтобы к нему воспылала страстью императрица. Ни титула, ни светского лоска, да и собой не слишком хорош.

– Полагаю, государь, следует объявить новость народу и велеть ударить в колокола, – предложил Аракчеев. – Из-за войны у людей много горя, пусть порадуются.

– О беременности государыни объявлять пока рано, – не согласился царь. – Сделаем это позже, когда сомнений не останется. А вот победу под Малым Ярославцем колокольным звоном отметить стоит. Я распоряжусь. А к вам, Александр Андреевич просьба. Посмотрите список представленных светлейшим князем офицеров – кого из них стоит награждать и как. Например, для Руцкого Кутузов просит орден Святого Георгия третьей степени, поелику крест четвертой степени у капитана уже есть. Не много ли будет обер-офицеру? Не припомню, чтобы мы награждали кого-либо таким орденом в столь невеликом чине.

– Никак нет! – возразил военный министр, отчетливо понимая, что царь хочет, чтобы его убедили. – Будь Руцкий генералом, ему бы и Андрея Первозванного[6] не жалко. Капитан не позволил французам захватить Малый Ярославец, тем самым преградив неприятелю дорогу на Калугу. Следствием этого стал поворот армии узурпатора к Смоленску, то есть вон из русских земель.

– Как скажете, Александр Андреевич, – не стал возражать царь. – Полностью доверяю вашему суждению. Подготовьте указ, я подпишу. Не скупитесь на награды раз такая радость.

– Сделаю, государь, – поклонился Аракчеев, – а еще предлагаю о подвиге Руцкого и казаков не только в газетах прописать, но и афишки для простонародья выпустить, разослав их по губерниям. Газеты только высший свет читает, а так вся империя узнает и вознесет молитвы за императора и его славное воинство.

– Да будет так! – сказал император. – Ступайте, Александр Андреевич! У меня еще много дел.

Аракчеев встал, поклонился и вышел. Александр проводил его довольным взглядом. Никаких дел у царя не имелось, он и канитель с наградами свалил на военного министра, чему радовался. Трудиться император, льстиво прозванный современниками Благословенным, не любил.

***

– МамА! МамА!

Груша вбежала в комнату графини с листком в руках.

– Чего тебе, егоза? – проворчала Хренина, откладывая газету, которую перед этим читала. – Что врываешься заполошно?

– Вот! – Груша показала листок. – Про Платона Сергеевича пишут.

– Откуда это у тебя? – спросила графиня, забирая у дочери лист серой бумаги с крупным текстом.

– Начальник лазарета, Карл Фридрихович, принес. По пути на службу увидел, как афишки на столбы клеят, подошел, прочел и попросил одну для меня.

– Дав при этом служителю на водку, – усмехнулась Хренина. – Ладно, глянем.

Она поднесла к глазам лорнет.

«Подвиг русских егерей.

Курьер, отправленный в Петербург главнокомандующим русскими армиями, привез известие, что 16 числа сего месяца октября у города Малый Ярославец, что на Новой Калужской дороге, состоялось жаркое и кровопролитное сражение. Неприятель попытался захватить город, дабы беспрепятственно идти к Калуге. Однако на его пути нерушимой стеной встала русская армия. Особо отличились егеря под началом капитана Руцкого. Всего одним батальоном они сорвали попытку корпуса неприятеля навести мост через реку Лужа. Обозленный француз бросил на храбрецов бригаду кавалерии, но егеря во главе с отважным капитаном сбились в каре и зачали отгонять неприятелей штыками и ружейным огнем. Обозлившись, французы разом ринулись на строй русских и в одном месте сумели его прорвать. Тогда капитан Руцкий схватил топор и стал бить им коней и всадников неприятеля. Получив такой отпор, французы испугались и бежали. На помощь храбрым егерям подоспели кирасиры и другие войска армий светлейшего князя. Устрашенный неприятель повернул от Малого Ярославца и сейчас бежит к Смоленску – вон из Отечественных пределов. Бог укрепит наши силы, и злодей положит кости свои в земле Русской».

– Ведаю о сем, – сказала графиня, положив афишку на стол.

– Откуда? – удивилась Груша.

– В «Санкт-Петербургских ведомостях» прописано, – ответила графиня, указав на газету. – Сообщается, что за сей подвиг государь изволил пожаловать капитану Руцкому орден Святого Георгия третьей степени. Теперь твой Платон на любой церемонии будет входить вместе с полковниками[7].

– Ничего он не мой! – насупилась Груша. – Почему ты не сказала про газету?

– Не успела, – улыбнулась графиня. – Ты ворвалась, как козюлей[8] укушенная. А что твой он или нет, время покажет. Пока Платон Сергеевич успешно делает карьер. В чине капитана получить такой орден – это, милая моя, великая редкость, такое при Екатерине Алексеевне было возможно, а по теперешним временам даже не слыхала. Да еще в газету и афишку попал. Широко шагает мОлодец!

– Его могли убить! – вздохнула Груша.

– Этот вывернется, – покрутила головой Хренина. – Умен, сведущ в военном деле. Без нужды в драку не полезет, проявлять браваду не станет. Не знаю, как там было под Малым Ярославцем, но, мню, Платон все рассчитал, даже за топор схватился не случайно.

– Почему так думаешь? – удивилась дочь.

– Помнишь, в имении рассказывал, как побил вюртембергских гусар? Платона Сергеевича Господь наделил недюжинной силой. По пути в Смоленск видела, как он поднял край потерявшей колесо повозки и держал ее один, пока фурлейт не надел колесо обратно на ось и не вставил чеку. А повозка та с грузом была. Если такой мОлодец ударит коня обухом по лбу, животине конец придет. А на земле гусар пехотинцу не противник. Не беспокойся о Платоне, уцелеет. Майором ему теперь точно быть, а там, глядишь, и в полковники проберется. Ты не против стать полковницей?

– Ах, мамА! – зарделась Груша. – Вам бы только шутить.

– Не шучу, – пожала плечами графиня. – Ты присядь, милая.

Дочь подчинилась, заняв свободное кресло.

– Как твои дела в лазарете? – поинтересовалась Хренина.

– Замечательно! – с жаром откликнулась дочь. – Карл Фридрихович очень хвалит. Говорит: у меня талант к лекарскому делу. Раненые, коих опекаю, выздоравливают скорее, чем другие. И офицеры довольны: много благодарят, просят посещать чаще.

– Еще бы им не благодарить! – хмыкнула графиня. – Вместо фельдшеров с их грязными лапами барышня пальчиками касается. Ох, дочка! Разрешила я тебе за ранеными ходить, да не думала, что далеко зайдет. Ожидала, что быстро надоест, а тут вон как повернулось. Ты, поди, лекарем стать мечтаешь?

– Да, маменька, – потупилась Груша.

– Небывалое дело – женщина-лекарь, да еще из дворянской семьи. Не поймут. Ладно еще домашних лечить, но прочих пользовать… Замуж не возьмут.

– Это с чего? – обиделась Груша.

– Кому понравится, что его жена посторонних мужчин щупает?

– А я за дурака замуж не пойду! – с вызовом ответила дочь.

– После войны многие и за дурака будут рады, – вздохнула графиня. – Столько блестящих женихов головы сложили! А сколько еще сложат? И не только военные гибнут, статские – тоже.

– Сама говорила, что Платон Сергеевич уцелеет!

– Этот – да, – согласилась графиня. – Значит, все же на него нацелилась?

Груша потупилась.

– Этот не дурак и вполне может разрешить жене врачевать, – продолжила графиня. – Набрался в своей Франции революционных идей, всех этих либерте и эгалите[9]. Только здесь Россия, не поймут.

– Обойдемся! – хмыкнула дочь.

– Ты, гляжу, тоже набралась, – покачала головой графиня. – Вот что скажу, милая. Я не против выдать тебя за Платона, но захочет ли он?

– Вы что-то знаете, мамА? – встрепенулась Груша.

– Да вот думала, – ответила графиня. – Мне тут подруга из Петербурга письмо прислала, сплетни тамошние пересказывает. Про Платона в столице шепчутся, что он государя лечил. От какой болезни – неведомо, но посещал Александра Павловича каждый день. Вылечил, за что и был пожалован поручиком по гвардии. Еще пишут, что государь предлагал ему остаться при своей особе, но Руцкий отказался и вернулся в Действующую армию.

– Почему? – удивилась Груша. – Отказаться от такой чести?

– Вот и я удивилась, – вздохнула графиня. – Ведь такой случай для безродного! Что-то тут не так. Или врут сплетники, или у Платона какой-то свой умысел. По здравому размышлению пришла к мысли, что второе. Не прост наш княжич, ох, как не прост. Если он полковником у Буонапартия обретался, то что ему поручиком, тем более, в Петербурге? Там генералов больше, чем в Твери дворников.

– Но ведь при государе! – возразила Груша.

– При дворе поручиком быть хуже, чем в полку, – покачала головой графиня. – Там высоких чинов в разы больше, всякий помыкать станет. А у Платона твоего гордость как у принца. Уж, не знаю, отчего, но что есть, то есть. Его бы мигом сожрали – при дворе такие волки, что не княжичу чета. Видимо, он это понял – разумом его Господь не обделил. Вот и решил делать карьер в армии, и это получается, – Хренина указала на афишку. – После войны офицеры с орденами в гору пойдут, Платон – тоже. Ежели ко двору призовут, а такое может случиться, то уже не поручик, а майор. Повезет – и полковника выслужит. А это другой коленкор. На статскую службу позовут – так и чин выше могут предложить. А это статский советник[10], пятый класс, ваше высокородие. Глядишь и титул воспоследует. Кутайсов графом стал, будучи брадобреем у Павла Петровича, а тут лекарь при государе, да еще боевой офицер в прошлом. Даже самые злые языки примолкнут.

– Это ведь хорошо, мамА! – воскликнула Груша.

– Для Платона хорошо, – кивнула графиня, – а вот нам… Насчет женихов после войны я тебе говорила. А теперь представь: блестящий полковник или статский советник при дворе, государь ему благоволит… Желающих породниться с ним в Петербурге найдется много. Не только графы, но и князья согласятся отдать за него дочерей, и с приданым не поскупятся. А кто мы? Провинциальные дворяне. Не бедные, но и не сказать, чтоб сильно богатые. Роду не великого – жалованные графы в первом поколении. В высшем свете Петербурга таковых не больно привечают. Отсюда вопрос: захочет ли Руцкий, вознесясь, с нами знаться?

– Зачем ты говоришь так, маменька? – шмыгнула носом Груша.

– Затем, чтобы не питала великих надежд, – жестко сказала графиня.

– Платон Сергеевич мне стихи прислал, – возразила дочь. – Ждать его просил.

– А вот руки – нет, – буркнула Хренина. – Хитрый шельмец!

– Он честный и порядочный человек! – возразила дочь.

– Дай Бог, чтобы так, – вздохнула графиня. – Думаешь, я не хочу тебе счастья? Я Платону еще в Смоленске объявила, что отдам за него дочь, если выбьется в дворяне. Ожидала, что он это сделает, но чтоб так быстро и так далеко шагнуть… Знаешь, сколько людей, пробившись ко двору, забывали прежних знакомых? Уж мне-то ведомо. Вот и решила с тобой побеседовать. Как бы не стал Платон для нас журавлем в небе. Тут синицу бы поймать. Сама говорила, что офицеры в лазарете тебе предложения делали. Думаю, среди них есть приличные люди.

– Об этом не может быть речи! – вспыхнула Груша. – Даже не хочу слышать.

– Разбаловала я тебя, – покачала головой Хренина. – Родительской воли слушать не хочешь.

– Я лучше в монастырь пойду!

– Хорошо, – не стала спорить графиня. – Может, я не права и зря возвела напраслину на Платона. Смутило меня его быстрое возвышение. Поговорим о другом. Зять собирается послать людей в Москву глянуть, что там с домом. Даст Бог, уцелел. Если так, намерен вернуться. Он же при губернаторе обретался, его в службу непременно призовут. Москва сгорела, дел там найдется много. А я о нашем Залесье подумала. Уцелело ли оно? Может, разграбили и пожгли, а, может, и обошло лихо имение. Наши гонят французов и, глядишь, скоро освободят Залесье. Желала бы вернуться. Поедешь со мной или здесь останешься?

– Поеду! – кивнула Груша.

– Даже раненых своих бросишь?

– Никто их не бросает! – возразила дочь. – Это поначалу медиков в лазарете не хватало, каждая пара рук в цене была. Сейчас же недоучившихся лекарей из Императорской медико-хирургической академии прислали, стало легче. На меня стали коситься, – Груша вздохнула. – Дескать, что эта барышня в лазарете делает? Прихоть свою тешит? Карл Фридрихович меня понимает, раненые довольны, но других-то не убедить.

«Вот и славно!» – едва не воскликнула графиня, но вовремя сдержалась.

– Значит, едем! – сказала дочери. – Как только французов прогонят к русской границе, и это станет известно, двинемся в путь. Готовься. Думаю, это случится скоро.

[1] Наполеон действительно писал Кутузову жалобу на действия партизан. Письмо привозил его адъютант. Историки считают, что это было хитростью со стороны французского императора с целью разузнать, находится ли русская армия по-прежнему в Тарутино.

[2] Помимо строевых казаков, носивших мундиры, в Отечественной войне 1812 года участвовало многочисленное ополчение с Дона, одетое и вооруженное не по уставам. Именно оно задавало тон в действиях казаков во второй половине войны.

[3] Смешно, но именно так думали французы и в реальной истории, столкнувшись после отступления из Москвы с ополченцами, которых не успели переобмундировать. Их сочли особым родом войск.

[4] В этой реальности Аракчеев стал военным министром после смерти Барклая де Толли.

[5] Амант (устаревшее) – любовник.

[6] Орден Святого апостола Андрея Первозванного, высшая награда Российской империи того времени.

[7] Согласно Статуту ордена.

[8] Козюля – гадюка.

[9] Свобода и равенство (искаженное франц.)

[10] Статский чин в Табели о рангах, занимавший промежуточное место между полковником и генералом в армии.

Глава 6

6.

Отступающая армия – зрелище невеселое. Нет, если она отходит в полном порядке, стройными колоннами, да еще под командованием толковых офицеров, смотреть можно, хотя все равно грустно. Пережил, когда тащились от Могилева к Смоленску и далее – к Бородино. Но сейчас по дороге текла не армия, а толпа. Одетая в шинели, крестьянские тулупы или полушубки (кому-то повезло раздобыть), женские салопы[1], а то и вовсе в дамские платья до пят. Головы замотаны платками, некоторые в меховых шапках – это опять-таки у везучих, и только торчащие к небу штыки ружей выдают в этих оборванцах солдат. Ну, типа. Что, хлебнули, мусью, русского морозца? Он ударил, как и в моем времени, в ночь на 6-е ноября и одномоментно унес жизни тысяч солдат Великой армии – они просто не проснулись поутру. Офицеры из тех, кто ночевал в относительном тепле, на рассвете увидели их – сидящих и лежащих у потухших костров и всех мертвых. Мы проезжали мимо этих кладбищ под открытым небом – впечатление жуткое. Возле трупов уже копошились стаи волков, растаскивая покойников на куски. Мерзкое зрелище – егеря плевались и крестились. Потом французы и прочие немцы догадаются, что костер нужно жечь всю ночь и сидеть у него, не отходя, иначе – песец. Потом они будут набиваться в дома и сараи, как сельди в бочки, и гибнуть от давки, угарного газа или в огне пожаров – это если какой-то «умник» догадается для сугрева разжечь в сарае костер или жарко натопить крестьянскую печь. Последнюю делают из глины на деревянном каркасе. От неумеренной топки каркас загорается – получи фашист красного петуха и братскую огненную могилу. Звиняйте, мсье, но это вам не в Париже.

Я сложил подзорную трубу и спрятал ее в сумку – ничего интересного, нужной нам цели не наблюдается. Подождем.

– Чаю, ваше благородие? – подскочил Пахом, правильно поняв ситуацию. – Горячий.

– Давай!

Денщик подал исходящий паром котелок. Я стянул перчатки и обхватил теплую медь голыми руками – так приятнее. Не замерз, нет, но тело все равно хочет тепла. Особенно, если ты ночевал в лесу и сейчас торчишь на морозе. Англичане говорят: нет плохой погоды, есть плохая одежда. На последнюю нам грех жаловаться: у каждого солдата и офицера овчинный полушубок (у меня – бурка), меховые шапки казацкого образца, толстые зимние панталоны из сукна и такие же портянки. У офицеров – вязаные шерстяные чулки. Есть и валенки, но пока обходимся без них – приторочены к седлам. Все новенькое, выданное интендантами. На лошадях – зимние попоны, хотя русские лошади морозов не боятся – косматые. Корми их вдоволь, не позволяй застояться – и не пропадут. А еще костры у нас горят – из сушняка, бездымные. Хотя дыма можно не опасаться – хвойный лес его рассеивает, а французам не до нас. Если и заметят – пройдут мимо, не обратив внимания. Может, какая-то их часть в лесу отдыхает, может, дезертиры. Последних полно. По пути сюда мы натолкнулись на одну группу. Первым делом мусью попытались сдаться в плен, а когда не вышло, стали клянчить еду. В ответ были посланы лесом, то есть получили указание, каким путем двигаться к русской армии. Повезет – выбредут, нет – я их сюда не звал.

– Сурово вы с ними, Платон Сергеевич, – заметил Синицин, когда дезертиры потянулись прочь. – Хоть бы по сухарю дать. Христианские души все же.

– Нет среди них христиан! – отрезал я. – Они отринули бога еще в свою революцию. Разрушали храмы, убивали священников, разоряли могилы, чтобы обобрать покойников. Ладно бы у себя, но они принесли голод и разорение на русскую землю. Сколько сожженных деревень и сел мы по пути встретили? А ведь там жили люди, которые французам ничего дурного не сделали. Это первый резон, Антип Потапович. И второй: у нас под началом две сотни человек. Им предстоит идти вражескими тылами не один день. Провианта немного, и никто снабжать им не собирается, поскольку интендантств в лесу нет. Может статься: последний сухарь будем делить. И вы хотите, чтобы я отдал его этим оборванцам?

– Извините, Платон Сергеевич! – смутился Синицын. – Просто жалко стало.

Мне тоже жалко, я ведь не фашист и не олигарх. Это для них люди – мусор. Когда видишь эти чумазые рожи, с побелевшими от мороза щеками и носами и понимаешь, что все они гарантированные покойники или добыча волков, на душе щемит. Но я задавил в душе это чувство – не к месту и не вовремя.

Как я оказался с егерями в лесу, и чего жду у дороги? Расскажу. Началось с того, что я все же измерил артериальное давление Кутузову. Как? Простым способом. Наутро после битвы у Малоярославца всплыло в памяти. После окончания медицинского колледжа меня направили по распределению в сельский ФАП[2] в помощь работавшему там фельдшеру. Было ему за 80, дедушка давно просил прислать смену. Поначалу он вводил меня в курс дел, учил и наставлял. Лекарем Иван Севостьянович был от бога, знал невероятно много, плюс громадный опыт, в том числе военный. 1941–1944 года Севостьянович провел в оккупации под немцами, где лечил партизан и мирное население.

– Ничего, считай, не было, – рассказывал мне, – ни инструментов, ни медикаментов. Ампутации ножовкой делал, мне на ней кузнец разве что зубья помельче высек. Обезболивающее – стакан самогона. И ведь выздоравливали!

Иван Севостьянович и научил меня, как измерить давление без тонометра. Все просто, как мычание. Берем обыкновенную деревянную школьную линейку длиной 20-25 см, золотое кольцо обручального типа и шерстяную нить. Просим пациента обнажить левое предплечье от запястья до локтя и уложить его на стол внутренней стороной к верху. Кладем на руку линейку так, чтобы ноль оказался на запястье или ладони – у кого как получится по длине. Затем цепляем кольцо на нить, вывешиваем, чтобы расстояние от него до сжимающих нить пальцев составляло те же 20-25 см и аккуратно ведем над линейкой от локтя к запястью. Над какой цифрой кольцо качнется вначале – таково у человека систолическое («верхнее») давление в миллиметрах ртутного столба. Ведем дальше. Вновь качнулось – диастолическое («нижнее») давление.

Я признаться не поверил и пожелал испытать метод. Севостьянович даже выделил для этого свое обручальное кольцо. И что же? Оказалось, как тонометром. Плюс-минус 5-10 мм, но для такого способа точность невероятная[3].

– Никто не знает, почему так происходит – ни ученые, ни врачи, – сказал мне старый фельдшер. – Но работает.

Золотое кольцо нашлось в трофеях, я даже не стал спрашивать, как оно туда попало – обручальное. Наверняка с пальца стащили. С шерстяной ниткой проблем не возникло – взял у Пахома. Здесь многие офицеры носят вязаные чулки, а их периодически нужно чинить, чем и занимаются денщики. Дощечку для линейки мне выстругали солдаты, получилась тонкая и относительно ровная. Сойдет, мне из нее не стрелять. Готовую сантиметровую линейку взять негде – не существует в нынешней России таких девайсов. Разметку на дощечку нанесли артиллеристы – у тех нашелся измерительный инструмент. Не в сантиметрах, конечно – в дюймах, но это не проблема. Четыре дюйма – это 10 сантиметров, если кто не знает. Я просто подписал в нужных местах необходимые цифры, а умелец-артиллерист выжег их по дереву раскаленным на огне шильцем.

– Зачем это вам, Платон Сергеевич? – полюбопытствовал Кухарев, вручая мне готовую линейку.

– Кровяное давление измерять, – не стал скрывать я.

– Для чего? – удивился некогда отставной фейерверкер, а ныне артиллерийский подпоручик.

– Что бы знать здоровы ли кровяные жилы у человека.

– Да? – задумался Кухарев и попросил: – А мне можно… померить?

– Обнажи левую руку по локоть и садись к столу, – ответил я.

А что? Прибор нужно испытать. Кольцо показало у Кухарева повышенное давление – 160 на 100. Чистоты эксперимента ради, я измерил давление у себя – 120 на 80. Нормально, у меня такое и в своем времени было.

– Испорченные у тебя жилы, Ефим Игнатьевич, – сказал я Кухареву. – Не налегал бы ты на водочку и табак.

– А то что? – насупился подпоручик.

– Чревато ударом. А от него или сразу помрешь, или паралич разобьет. Будешь лежать как колода. Тебе это нужно?

– Совсем что ли нельзя? – дрогнувшим голосом спросил Кухарев.

– Разве что изредка для сугреву, – смилостивился я. – Но не каждый день как сейчас.

Разговор имел последствия. Тем же вечером ко мне заявился фон Бок.

– Мой труг Ефим сказать, что вы запрещать ему пить вотка, – сообщил недовольно. – Warum[4]?

– У него порченные кровяные жилы, – ответил я по-немецки. – При такой болезни нельзя. Может разбить паралич.

– Меня проверять, – сказал немец, подумав, и стал стаскивать с левой руки мундир.

Замер показал 140 на 90. Плюс-минус лапоть, конечно, на таком приборе, но результат понятен.

– У вас тоже повышенное давление, – «обрадовал» я капитана.

– Вотка пить найн? – огорчился фон Бок.

– Одну чарку в день можно, – разрешил я.

– Айн чарка? – огорчился пруссак.

– Можно две, но тогда в следующий день ни одной.

– Цвай чарка айне ден, – кивнул капитан. – Нул на цвайте ден. Ефим?

– Тоже так, – махнул я рукой. Все равно Кухарев не удержится. Пусть хотя бы умерит аппетит.

– Гут, – улыбнулся пруссак. – Данке.

Следующим пришел Семен – у него с давлением оказалось в порядке, чему друг обрадовался. Лишать себя удовольствия опрокинуть чарку-другую – наказание. Затем за мной приехали от Паскевича. Слух о странном капитане, который был лекарем во Франции, где научился определять порченые жилы у человека, со скоростью молнии распространился по лагерю. Была ли тому причиной скука или отсутствие развлечений – армия два дня простояла у Малого Ярославца без движения, но я внезапно стал необыкновенно популярен у высшего командования. За день измерил давление у полутора десятка генералов – некоторых огорчил, а других, наоборот, обрадовал. Заработал больше ста рублей – генералы не скупились. Я пытался отказываться от денег, но меня не слушали. Будь я военным лекарем – понятно, ему по службе положено. А так строевой офицер, да еще не в прямом подчинении, одолжение делает. Извольте получить за визит, и не менее пяти рублей, реноме генерала нужно блюсти. В конце концов я махнул рукой, и стал принимать деньги. С генерала шибко не убудет, а мне пригодятся.

Вечером меня потащили к Кутузову.

– Говорят, голубчик, что ты лечишь людей по французской методе? – встретил меня вопросом светлейший.

– Не лечу, а ставлю диагноз, ваше светлость, – возразил я. – То есть выявляю хворь, в частности, порченые жилы.

– Меня посмотреть можешь?

– Разумеется, ваша светлость! – поклонился я. – Обнажите левую руку до локтя и сядьте к столу.

Денщик помог Кутузову стащить сюртук[5] – главнокомандующий обычно ходил в нем, надевая мундир только по особым случаям, и закатал ему рукав на руке. Я положил на нее линейку и провел над ней кольцом. 180 на 100. Плохо, но я ожидал худшего.

– У вас повышенное давление крови в жилах, ваша светлость, – сообщил я Кутузову.

– А теперь ему проверь! – указал светлейший на денщика.

Сомневается… Я подчинился. Кольцо показало у денщика нормальное давление, о чем я и объявил. Кутузов пристально наблюдал за моими манипуляциями.

– Прошка, конечно, здоров, как бык, – заключил светлейший по завершению процедуры. – Молодой же. А как быть мне, старому? Готовиться к параличу?

Ага, кто-то уже рассказал. Здесь, кстати, паралича боятся. Он и в моем времени не подарок. Внезапная смерть от инсульта по здешним представлениям – тоже плохо. Одно дело в бою, перед которым ты исповедовался и причастился у полкового батюшки: тогда – сразу на небо, минуя мытарства. Умереть же без покаяния – обречь душу на муки.

– Паралич вам не грозит, ваше светлость, – успокоил я Кутузова, использовав послезнание. – А вот на сердце эта хворь влияет. Рано или поздно скажется.

– Это я понимаю, – кивнул светлейший. – Лет-то мне сколько? Старость не лечится. Или ты умеешь? – он глянул на меня единственным видящим глазом.

– Нет, – покрутил головой я. – Но вот облегчить ваше состояние попытаюсь. Прикажите варить вам свеклу в кожуре, и пейте тот отвар натощак и перед потреблением пищи три раза в день по кружке с ложкой меда.

– И все? – удивился Кутузов. – Считаешь, поможет?

– Непременно, – заверил я. – Легче станет. Одновременно исключите из рациона жирное мясо. Тощее есть можно, но вареное. Жирную рыбу употреблять можно и даже нужно. Еще кашу на постном масле, постные щи и борщ, свежие овощи и фрукты. Все это помогает при хвори.

– Запомнил, Прошка? – повернулся светлейший к денщику.

– Так точно, ваша светлость, – поклонился тот.

– Иди.

– Считаешь, доживу до конца кампании? – спросил меня Кутузов, после того как денщик вышел.

– Ручаюсь! – ответил я.

– Это хорошо, – кивнул главнокомандующий. – Молил Господа позволить увидеть, как последний француз покинет русскую землю, но не чаял. Сердце истрепалось, ноет каждый день. Обрадовал ты меня, капитан. Верю, ибо предсказания твои сбываются. Повернул Буонапартий к Смоленской дороге, бежит от нас. Будем гнать, пока не покинет пределы Отечества. А теперь проси. За подвиг твой под Малым Ярославцем я государю написал, к ордену представил. С этим кончено. Чего хочешь за предсказание и лечение?

– Позвольте мне образовать из моего батальона летучий отряд и отправиться в тыл к французам.

– Тебе мало наград? – поднял бровь Кутузов. – Знаешь, сколько офицеров просится в вольные охотники, и сколько такое позволение уже получили? Давыдов, Сеславин, Фигнер… Все тщатся бить неприятеля, перехватывать его обозы и курьеров, брать в плен отставших. Нужное и полезное дело, но таких отрядов у меня много. К чему еще один, да еще из егерей? Тут кавалерия нужна.

– Мы не станем делать то, чем заняты другие.

– Чем займетесь?

– Будем лишать неприятеля артиллерии.

– Это как? – заинтересовался Кутузов.

Я рассказал.

– Любопытно, – хмыкнул светлейший. – А ведь прав ты, капитан! И почему более никто до этого не додумался? Умен, умен, – он шутливо погрозил мне пальцем.

Я принял скромный вид – дескать, не нужно оваций. Мы ради Отечества.

– Дозволяю! – сказал Кутузов. – Чего тебе для таких диверсий нужно?

– Вот! – я достал из-за обшлага мундира заранее заготовленный листок, развернул его и протянул светлейшему. К начальству нужно ходить подготовленным.

– Полушубки, валенки, теплые портянки и шапки для солдат, – стал читать он. – К морозам готовишься?

– Не сегодня-завтра грянут, – пожал плечами я.

– Пожалуй, – согласился светлейший и вернулся к списку. – Сани? Они-то зачем?

– Для перевозки провианта и припасов, а еще пушек.

– Пушек? – удивился Кутузов. – На санях?

– По снегу их тащить легче. Доставили орудия на позицию, скатили с саней – и стреляй. Завершили пальбу, закатили обратно и скрылись.

– О таком не слыхал, – почесал щеку светлейший. – Хотя резон есть. По толстому снегу колеса тяжко идут, на санях и вправду легче. Надо будет Кутайсову[6] подсказать. Хотя для тяжелых пушек и единорогов придется специальные сани ладить, обычные развалятся.

– У нас трофейные шестифунтовки, – сказал я. – Они легкие. Упряжка из четырех коней потянет легко. Да и брать с собой пушек много не будем – пары хватит. Это чтобы кавалерию отогнать, если вдруг насядет.

– Толково, – согласился Кутузов.

Подойдя к столу, он взял перо, обмакнул его в чернильницу и вывел сверху моего списка: «Выдать подателю сего» и расписался.

– Держи! – подал мне бумагу. – О дозволении тебе создать летучий отряд скажи адъютанту. Он подготовит приказ. Ступай, голубчик! Буду ждать вестей о твоих подвигах.

Я поклонился и вышел. Несколько дней ушло на формирование отряда. Заниматься этим пришлось на ходу – армия выступила вслед убегавшему Наполеону. Впечатленные резолюцией Кутузова интенданты выдали все потребное. Проблема возникла только в полку. Все офицеры, кроме Спешнева и Рюмина, высказали желание присоединиться к отряду. Дождь наград, который, как ожидалось, прольется на батальон после дела у Малоярославца, впечатлил многих. На совещании у командира полка едва не случился скандал. Пришлось пообещать, что дам возможность повоевать всем. Сходили в рейд, пощипали французов, вернулись за огневым и провиантским припасом, и делаем ротацию офицеров – за исключением командира, конечно. А вот рядовой и унтер-офицерский остается прежним. Поелику состоит из лучших стрелков полка, вооруженных штуцерами. Плюс коноводы, фурлейты и прочие нужные нестроевые.

– Почему всего две сотни? – спросил меня Семен наедине. – Не батальон?

– Во-первых, столько не нужно, – ответил я. – Во-вторых, чем меньше людей, тем лучше подвижность. Помнишь, дело под Красным? Как быстро пришли, а затем оторвались от неприятеля?

– Пожалуй, – согласился Семен.

В первый рейд мы отправились 25 октября. Бродили по тылам неделю и вернулись без результата – по моему разумению. Французы отступали еще в полном порядке, в арьергарде Великой армии шел корпус Даву, у этого не забалуешь. Колонны лягушатников двигались слаженно, да еще прикрытые артиллерией – ощетинившийся штыками еж, которого в зад не укусишь. Я, впрочем, подобного ожидал, поэтому не печалился, а вот другие офицеры ворчали. Но на обратном пути нам повезло: наткнулись близ села в отдалении от главной дороги на отряд фуражиров – две сотни всадников и три десятка повозок. Французы как раз везли награбленное к своим. Дозор заметил их своевременно, и мы успели встать в засаду. Залп из пушек, следом – из штуцеров, и уцелевшие лягушатники сдались. Обоз мы отвели обратно в село, где вернули крестьянам большую часть отобранных у них продуктов и фуража. Заодно отдали ненужные нам повозки, часть оружия и коней – тех, у которых стерты спины. Взамен нас помыли в бане и накормили до отвала. Я попросил крестьян позаботиться о раненых французах, которых мы привезли с собой, и похоронить павших.

– Не сумлевайтесь, ваше благородие! – пообещал староста села. – Все исполним.

После чего ухмыльнулся в бороду. Судьба раненых французов стала кристально ясна.

– Ты вот что, Фрол! – нахмурился я. – Не вздумай французов порешить. Они же у вас никого не убили, так?

Староста кивнул.

– Вот и ты не замай. Выходишь – сдашь исправнику, а, может, кто и у вас захочет остаться. Мужики молодые, здоровые, только пораненые. Поправятся – отработают за заботу.

– Исполню, ваше благородие! – поклонился Фрол. – Мужики и вправду злы на хранцузов – пограбили сильно, но коли отобранное вернули, да еще коней, повозок и ружей дали, то так тому и быть. Выходим. Лишние руки не помешают.

То-то. В моем времени после войны в России обнаружились тысячи отставших от Великой армии французов. Не все из них захотели вернуться на Родину, а кого-то, возможно, не пустили. Таких принимали в подданство и сажали на землю, освобождая от податей на 10 лет – главным образом в малозаселенных западных губерниях, где военное лихолетье ополовинило население. В деревне, где я рос, была семья с типичной «белорусской» фамилией Савар – потомки тех самых солдат. Односельчане, к слову, о своих корнях прекрасно знали.

В расположение дивизии мы пригнали табун в сотню голов, привезли оружие, амуницию и мешок с церковной утварью: серебряные и золотые потиры[7], дароносицы, содранные с икон оклады из драгоценных металлов и камней. То ли фуражиры ограбили церковь, то ли выменяли ценности у других. Все это сдали в казну. Утаить – грех и тяжкое преступление, даже мыслей таких не возникало. А вот с остальным были, как говорится варианты. Офицеры, не имевшие лошадей и часов, обзавелись ими, кое-кто разжился пистолетами или поменял казенную шпагу на более красивую французскую. Часть коней, прочих ценностей и трофейных денег пошли в общий котел. Их сбыли маркитантам, а выручку поделили среди участников рейда. Вышло не сказать, чтоб много, но хорошее подспорье для офицеров. Солдат кормит казна, офицеры питаются за свои деньги, а те не всегда есть. Жалованье выплачивают три раза в год, бедному офицеру дотянуть до следующей выдачи порою сложно. Можно подсесть к солдатскому котлу – не откажут, даже поблагодарят за оказанную честь, но в офицерской среде это не приветствуется. А тут дал денщику денег, и пусть старается. На ордена стычка с фуражирами не тянула, тем более, что мы обошлись без потерь, но в офицерский формуляр бой впишут. Плюс к карьере.

Излишне объяснять, что результат похода воодушевил его участников и с новой силой пробудил у остальных офицеров желание сходить в рейд. К их чести следует сказать, что влекли не столько трофеи, сколько желание бить врага. За право в следующей партии тянули жребий. Возник даже спор: по каким штатам считать отряд – ротой или батальоном. В батальоне офицерских должностей, ясень пень, в разы больше. Спор прекратил я.

– Война кончится не завтра, – сказал недовольным. – На всех хватит. В отряде и без того взводами командуют офицеры вместо унтеров. Не ставить же их еще на отделения? Поэтому пойдут трое вытянувших жребий, а также капитан фон Бок с артиллеристами и подпоручик Синицын как субалтерн отряда и товарищ[8] командира. Последний, как и я, постоянный состав, остальные – переменный. Вернемся, произведем замену.

На том и порешили. И вот теперь мы торчим в лесу, наблюдая за отступающей французской армией. Второй день, к слову.

– Платон Сергеевич!

Поворачиваюсь – Синицын. Спешит ко мне, разгребая пушистый снег сапогами.

– Дозорный прискакал, – докладывает, подойдя ближе. – На дороге показался артиллерийский парк. Прикрытие небольшое. Через четверть часа будет здесь.

Дождались, значит. Хорошо, что я приказал выставить дозоры. Казаков в этот раз с нами нет, приходится самим. Сработало.

– Поднимайте отряд, Антип Потапович! Взводам занять позиции на опушке, пушки оттащите на фланги. Изготовиться к бою. Штуцера и орудия зарядить. Коноводам подтянуть подпруги на конях, фурлейтам – проверить упряжных. Стрелять по сигналу трубы, цели – как условлено.

– Слушаюсь! – козырнул Синицын и убежал распоряжаться.

Я молча смотрел на воцарившуюся в лагере суету. Офицеры строили егерей и вели их к заранее намеченным позициям. По протоптанным в снегу дорожкам коноводы гнали лошадей, вслед им поспешали упряжки обоза. Взрывая снег, потянулись на фланги сани с пушками и зарядами. Все, как было оговорено заранее и дважды отрепетировано. Можно было и не отдавать детальную команду. Предбоевой мандраж.

– Пахом – штуцер!

Подскочивший денщик подал сумку с патронами и оружие. Я, не спеша, стал его заряжать. Успокаивает. Спустя несколько минут с заряженным штуцером на плече я стоял за кустом на опушке. За спиной – мальчишка-музыкант с трубой. Каждому полку в русской армии полагается свой оркестр, вот и я озаботился. Как еще подать сигнал растянутому по фронту на несколько сот метров отряду? Да еще в бою, когда палят ружья и грохочут пушки. Раций-то нет.

На дорогу тем временем выкатывались из-за поворота артиллерийские упряжки, уже хорошо различимые даже без подзорной трубы. Серьезно идут. Впереди конное охранение, примерно рота, гадом буду, что позади колонны еще такая же – как бы не больше. Судя по пикам, торчащим к небу, и киверам – уланы. Это хорошо, с драгунами пришлось бы хуже – они обучены воевать пешими. Но все равно многовато их, кентавров. Впрочем, если б за пушками шел конный полк или пехотная часть, дозорный сообщил бы. Насчет этого его очень жестко проинструктировали. Дозорный у нас на дереве сидит, видно ему далеко, будем надеяться, что не лопухнулся. В противном случае нас здесь размажут.

Всадники проскакали мимо моего наблюдательного пункта, потянулись пушки. Каждую тащит восьмерка коней – двенадцатифунтовки. Одно, второе, третье… Скрип колес и ржание лошадей доносится аж до леса. Сколько ж вас? Если слишком много, бой придется отменить – рискованно. Пока будем бить одних, другие развернут орудия, и отряду придется кисло. Тяжелая картечь скосит егерей, как коса крапиву. Будем драпать, не чуя ног…

Ага, показалось тыловое охранение. Итого 8 пушек, стандартная французская батарея. 120 человек прислуги под командованием капитана, плюс охранение из двух конных рот. Нормально, то, что доктор прописал. Справимся.

– Сигнал! – повернулся я к музыканту.

Мальчишка вскинул трубу вверх и прижал мундштук к губам. Звонкий, густой напев меди прокатился над опушкой и стих. Вслед ему защелкали взводимые курки.

– Пли!

Грохот залпов, пороховой дым. С флангов басовито тявкнули пушки. Молодец фон Бок, догадался, что до первой и последней упряжки егерям далековато, ударил картечью. На дороге ад. Очумело носятся люди, бьются в постромках раненые лошади – первый залп пришелся по ним. Так было уговорено. Лошадей жалко, они не виноваты, но в этой войне тягловые и верховые животные – стратегический ресурс. А неплохо попали – упряжек у французов, считай нет.

Так… Охранение батареи развернулось и, выставив пики, скачет к лесу в горячем желании наказать гадких стрелков. Кони увязают в снегу по бабки. Безумству храбрых поем мы песню… И куда ж вы с зубочистками против картечи и пуль? Пруссаки фон Бока наверняка уже перезарядили пушки, егеря фланговых взводов – ружья, угрозу они видят хорошо. Бах! Бах! Тр-р-р-бум! Тр-р-р-бум! Вот и все. Никто более к лесу не скачет. Всадники, усеяв снег трупами коней и людей, развернулись и, отчаянно погоняя лошадей, спешат к дороге. Выскочив на нее, несутся прочь от засады. Вот и правильно, вас тут не нужно.

А это что? На дороге прямо передо мной, офицер в седле машет шпагой и что-то кричит. Не попавшие под пули артиллеристы, отцепили два орудия от зарядных ящиков и ворочают их стволами к лесу. Сейчас зарядят да как вжарят картечью!

– Потапович! – ору, надсаживая голос. – Огонь по прислуге! Живо!

Сам сдергиваю с плеча штуцер, взвожу курок, прицеливаюсь. Бах. Французский офицер роняет шпагу, клюет головой вперед и сползает с седла. Готов. Словно раздираемая плотная ткань звучит нестройный залп штуцеров. Дым на миг заволакивает обзор, а когда рассеивается, вижу бегущих в противоположную сторону от дороги артиллеристов. Летите, голуби, летите! Нам вы нахрен не сдались. Пора. Поворачиваюсь к музыканту.

– Атака!

И вновь пение меди плывет над опушкой. Вскакиваю в седло подведенной Пахомом казацкой кобылки. Я оставил ее себе, а немецкого Мыша подарил Рюмину. Штабс-капитан предлагал заплатить, но я отказался. Со своих деньги брать грех, тем более, что Рюмин не из богатых, на жалованье живет. А моя «казачка», окрещенная Пахомом Кауркой за характерную масть, вынослива и неприхотлива.

– А-а-а! – несется над полем.

Егеря на конях несутся к дороге, размахивая, кто тесаком, а кто и штуцером. У офицеров в руках шпаги. Поддавшись общему настроению, выхватываю из ножен палаш. Теперь главное – не отрубить кобылке уши.

– А-а-а!..

Каурка выносит меня на дорогу. Раненые и убитые лошади, трупы людей, брошенная прислугой развернутая к лесу пушка… Внезапно из-за зарядного ящика выскакивает француз и пытается сбить меня с седла ганшпугом. Отшатываюсь. Ганшпуг прошел мимо, всего лишь задрав полу бурки. Наугад тычу палашом в ответ. Сталь скрежещет по кости. Француз роняет ганшпуг и закрывает ладонями лицо. Сквозь пальцы брызжет кровь. За спиной гулко бахает выстрел, француз падает ничком в снежную кашу на дороге.

– Вы б поосторожнее, Платон Сергеевич! – осуждающе говорит Синицын, пряча в седельную кобуру пистолет.

Прав подпоручик. И с чего в эту кашу полез? Без меня справятся.

– Исправлюсь, Антип Потапович, – говорю и прячу палаш в ножны. – Пушки заклепать. Пять минут вам на сбор трофеев и уходим. Не забудьте заглянуть в зарядные ящики – там могут прятать награбленное. Объявите это всем. Постарайтесь найти живого или не слишком подраненного офицера. Не получится – так хотя бы унтера.

Подпоручик козыряет и пускает коня вдоль дороги, на ходу выкрикивая команды. Я медленно еду вдоль брошенных орудий, останавливаясь у каждого. Достаю из сумки листок и, свернув его в трубочку, сую по одному в ствол. Это послание нашим или французам – как получится. К пушкам подскакивают егеря и забивают в запальные отверстия специальные гвозди без шляпок. Вытащить их – тот еще геморрой, в полевых условиях невозможно. Батареи у французов теперь нет. Лошадей для упряжек они, может, и найдут, хотя вряд ли, а вот починить пушки – фиг вам.

Солдаты потрошат повозки, волокут все ценное к выстроившимся у дороги саням. Сваливают на них какие-то тюки и мешки. Что-то они увлеклись. Ладно, не беда. На привале пересмотрим добычу, и все ненужное выбросим. Или отдадим крестьянам. Для них даже веревочка – ценность.

Возвращается Синицын. Перед ним двое егерей ведут молодого французского офицерика. Тот потерял кивер и дрожит то ли от холода, то ли от страха. Черные, засаленные волосы, бледное лицо.

– Вот, господин капитан, – докладывает Синицын. – Сыскали. Пытался убежать, только куда ему по снегу от верховых.

– Представьтесь, мсье, – говорю по-французски.

– Су-лейтенант[9] Жак Легран. Третья дивизия первого армейского корпуса маршала Даву.

Так вот кого мы пощипали… Привет тебе, маршал, от посланца!

– Что будет со мной, мсье? – спрашивает пленник дрогнувшим голосом. – Меня убьют?

– Нет, су-лейтенант, – отвечаю, улыбнувшись. – Считайте, что вытащили у судьбы счастливый билет. Поедете с нами. Вас будут сытно кормить и не станут обижать. В штабе русской армии подтвердите, что вашу батарею захватил и вывел из строя орудия мой отряд, после чего будете ожидать окончания войны в плену. Потапович! – поворачиваюсь к Синицину. – Найдите французику шапку и какую-нибудь одежку потеплее, не то замерзнет, сердечный. Нам его к своим живым и невредимым доставить нужно.

Этот су-лейтенант – наша квитанция, подтверждающая успех операции. Мой дед любил говорить: «Социализм – это прежде всего учет». Монархизм – аналогично. Думаете, зря бумажки в стволы пушек совал? То-то.

– Слушаюсь, господин капитан! – кивает подпоручик.

Тем временем шмон завершился, сани с добычей тянутся к лесу. Следом рысят егеря. Отправляюсь за ними. Возле бивуака притормаживаем, забираем нестроевых и вытягиваемся в колонну на лесной дороге. Еду в середине. Меня нагоняет Синицын.

– Гляньте, Платон Сергеевич! – протягивает холщовый мешочек с чем-то тяжелым. Беру (увесистый, блин!), распускаю тесемки – монеты! Извлекаю одну – серебряный франк с профилем Наполеона в лавровом венке. Интересно. Для чего французам серебро? Они, как и мы, предпочитают ассигнации. Ладно, нам же лучше.

– В одном из зарядных ящиков были, – улыбается Потапович. – Хорошо, что велели заглянуть.

– Много нашли?

– Не считали еще, но не менее двух десятков таких мешочков. Сколько это будет на наши?

– Посчитаем. Вот это, – показываю франк, – один русский рубль на ассигнации.

Примерно так выходит. Франк весит пять граммов, российский серебряный рубль предвоенной чеканки – 18. Соотношения серебряных денег к бумажным где-то один к четырем.

– Неплохо разжились, – кивает Синицын. – А еще меха, посуда. Какие будут приказания, Платон Сергеевич? Возвращаемся в полк или продолжим воевать?

– А что думают господа офицеры?

– Воевать рвутся, – улыбается Потапович. – Понравилось. Французов вон сколько побили, а у нас потерь нет. Двое раненых, да и те легко. Трофеи богатые взяли. Это они еще о серебре не знают. Как быть с ним?

– Оставим себе. Половину денег внесем в полковую кассу, остальные раздадим тем, кто ходил в рейд – офицерам и рядовым. Надо будет посчитать по сколько выйдет.

– Офицерам не менее, чем по двести рублей, – на ходу прикидывает Синицын. – Это вместе с другими трофеями. Унтерам – по четверному билету, рядовым – по десять рублей, а то и пятнадцать. Больше годового жалованья. Это мы хорошо сходили.

– Бонапарт любит говорить: «Война должна кормить сама себя». По пути к Москве они грабили нас, теперь роли поменялись. Обдерем их как липку! С каждого француза по рублю – русскому солдату изба по выходу в отставку.

– А офицеру – дом о двух этажах, – смеется Потапович.

Почему бы и нет? Если Родина не заботится о своих защитниках, они сделают это сами. После войны солдат станут загонять в военные поселения с их регламентированным до мелочей бытом и телесными наказаниями. Даже крепостных так не били. Они же имущество, зачем портить? А вот солдат – казенный, значит, ничей. Офицеры, ставшие инвалидами в боях, получат мизерные пенсии и будут влачить жалкое существование. Поменять ситуацию в целом не смогу, но сослуживцам помочь стоит.

– Продолжаем рейд! – кивнул я.

[1] Салоп – женская верхняя одежда в виде накидки с прорезами для рук или короткими рукавами обычно из дорогой ткани. Часто отделывался мехом или шился полностью из меха.

[2] ФАП – фельдшерско-акушерский пункт.

[3] Этот способ подсказал мой давний бета-ридер Вячеслав, он же Котыч, за что ему большое спасибо. Желающие могут посмотреть в интернете. Демонстрирует актер Леонид Каневский. https://youtu.be/gukI_4tAj50

[4] Почему? (нем.)

[5] Военный сюртук – повседневная форма русского офицера, носился вне строя.

[6] Кутайсов Александр Иванович, командующий артиллерией 1-й Западной армии, а затем – и всей у Кутузова. В реальной истории погиб в битве под Бородино, тело его не было найдено. В этой АИ жив.

[7] Потир – сосуд для христианского богослужения, применяемый при освящении вина и принятия Святого Причастия. Представляет собой чашу на ножке.

[8] Товарищем в то время называли заместителей.

[9] Су-лейтенант – младший офицерский чин во французской армии эквивалентный подпоручику.

Глава 7

7.

Даву сидел за столом, мрачно кутаясь в шубу. В особняке, который он занял под свой штаб в Смоленске, стоял лютый холод. Сейчас солдаты пытаются растопить печи, но для того, чтобы прогреть дом, нужно время. К тому же маршал приказал действовать осторожно – не хватало еще сгореть или задохнуться в дыму. Печи у русских не такие, как во Франции или других странах – Даву имел возможность в этом убедиться на пути из Москвы. Немало солдат и офицеров Великой армии погибли в огне или не проснулись поутру, пытаясь согреться в уцелевших крестьянских избах после дневного ледяного похода. Проклятая страна! Здесь все не как в Европе – и дома, и печи, и население. И зачем император потащился сюда?

Для подобных мыслей у Даву были основания. Смоленск, в который стремилась армия, который представал в мечтах солдат и офицеров если не землей обетованной, то уютным местом, где можно отогреться, сытно поесть, выпить водки и, наконец, встать зимние квартиры, встретил французов неласково. Все как-то забыли, что город сгорел еще летом, и пригодных для постоя домов в нем совсем немного. Их не хватало и в Москве после пожара, а Смоленск в несколько раз меньше. Не все ладно оказалось и с провиантом. Магазины с ним в городе имелись, как и скот, предназначенный для забоя, но запасов было маловато даже для значительно поредевшей армии. Первой в Смоленск вступила гвардия императора и первым делом взяла под охрану магазины. Она же стала опустошать запасы, не отказывая себе ни в чем. Когда представили других частей прибыли за провиантом, им выделили его не слишком щедро, хотя достаточно, если поделить по справедливости, чтобы досталось каждому. Однако так не получилось. Когда в расположение части прибывали повозки с провиантом, солдаты набрасывались на них, как голодные волки на добычу. У бочек выбивали дно и вычерпали из них водку кружками и котелками. Охмелев, нередко опрокидывали еще не пустые емкости. Рис и муку больше рассыпали, чем брали по норме, набивали сухарями ранцы, оставляя других без крошки. Пытавшихся навести порядок офицеров в лучшем случае не слушали, в худшем могли убить, заколов штыком. Так случалось даже в корпусе Даву, известном некогда своей дисциплиной. Маршалу пришлось применить жесткие меры, дошло до расстрелов, но это лишь притушило страсти, не убрав их причину. Сейчас Даву с горечью понимал, что ускользнувший от него русский посланец оказался прав – армия превратилась в толпу мародеров, для которой понятия чести и долга уже не значили ничего. Свобода, равенство, братство? Ха-ха! Право сильного!..

Провиант из магазинов отпускали только полкам и дивизиям, прибывшим в город организованно. Но вместе с ними к городу пришли тысячи дезертиров и просто отставших от своих подразделений солдат. Им еды не давали. Освирепев, дезертиры стали сбиваться в шайки и нападать на обозы с провиантом, выделенным для сохранивших порядок частей. На улицах Смоленска опять лилась кровь, французы убивали французов[1]…

В дверь комнаты осторожно постучали.

– Войдите! – сказал маршал, прогнав невеселые мысли.

В кабинет скользнул начальник разведки. Затворив за собой дверь, он вытянулся у порога.

– Бонжур, ваша светлость.

– Бонжур, Маре, – откликнулся Даву. – Подойдите ближе.

Полковник подчинился.

– Чем обрадуете?

– Удалось установить, кто стоит за потерей половины орудийного парка корпуса.

Маре смолк. Маршал жестом велел ему продолжать.

– Как вы знаете, при отступлении к Смоленску, наши артиллерийские обозы постоянно подвергались нападению русских. Как удалось выяснить, такое происходило не только с нашим корпусом. Во всех случаях тактика русских была одинаковой. Первым делом они, стреляли из ружей и пушек в лошадей запряженных в упряжки, затем залпами прогоняли прикрытие орудий, если таковое имелось, а прислугу, которая пыталась развернуть пушки и дать отпор, заставляли отказаться от этого намерения, просто убивая ее выстрелами издалека. Бежавших не преследовали. Все уцелевшие в нападениях солдаты и офицеры утверждают, что русские стреляли необыкновенно метко, из чего следует, что это не обычная армейская часть и, тем более, не казаки, хотя русские были на лошадях и одеты не в шинели, а в бараньи шубы. Вооружены штуцерами. Согнав с дороги наших солдат, русские заклепывали пушки и собирали трофеи, после чего тут же исчезали. Пару раз их пыталась преследовать наша кавалерия, но из этого ничего не вышло. Лошади у русских оказались резвее наших, и они явно не испытывают недостатка в фураже. Однажды их почти нагнали, тогда русские остановились и спокойно встретили улан картечью из пушек и залпами из ружей. Стреляли опять-таки необыкновенно метко. Заснеженное поле не позволило уланам развернуться в правильный строй, они понесли существенные потери, после чего сочли правильным отступить. Применяемая русскими тактика оказалась чрезвычайно действенной. Однажды они не справились с охранением орудий – вовремя подошла наша пехота. Русские отступили, но это не сказалось на итоге боя. Тащить пушки оказалось нечем – лошади перебиты, и нам пришлось заклепать их самим. А теперь смотрите!

Маре вытащил из кармана шинели сложенный лист бумаги, развернул его и положил на стол перед маршалом. Даву, не желая доставать из-под шубы озябшие руки, наклонился: на листке оказалась одна строчка. Чернила местами расплылись от влаги, буквы не латинские.

– Это по-русски? Что здесь написано?

– Сии орудия отбил у неприятеля и заклепал летучий отряд капитана РуцкИ.

– Посланец?

– Он. Эти листки неоднократно находили в стволах заклепанных орудий.

– Наш бывший пленник любит похвалиться?

– Скорее отчитывался перед начальством. Представьте, брошенные пушки находит следующая за нами часть русских. Заклепать и бросить орудия могли и мы сами, а так им дают понять – это дело рук РуцкИ. Не сомневаюсь, что именно он предложил Кутузову способ ослаблять нашу армию, лишая ее артиллерии. Ведь она главная забота императора. Он приказал бросать все, но приложить максимум усилий для сохранения пушек. Посланец это наверняка знает.

– Понятно, – кивнул Даву.

Некоторое время он молчал, затем все же вытащил руки в тонких перчатках из-под шубы, открыл ящик стола и достал из него пару эполет и пышной бахромой.

– Это вам, Маре, – сказал, протягивая их начальнику разведки. – Император утвердил мое представление. Я обещал вам чин генерала и, как видите, держу слово. Полагающуюся вам по чину шляпу раздобудете сами.

– Благодарю, ваша светлость!

Бывший полковник, а теперь генерал схватил эполеты и прижал к груди.

– А теперь берите стул и подсаживайтесь поближе.

Маре подчинился.

– Итак, я сдержал слово, – начал Даву, глядя на подчиненного. – Пришло время ответить тем же. Вы обещали выполнить любой мой приказ. Подтверждаете?

– Да, ваша светлость. Клянусь!

– Для начала вопрос. Вы видели спектакль на приборе посланца и лучше меня знаете, чем кончится эта кампания для императора и Франции. Теперь нет сомнений, что так все и случится. Вы хотите этого, генерал?

– Нет, ваша светлость!

– Тогда нужно принять меры – изменить ход событий.

– Но как, ваша светлость? Что могут сделать вы и я? Император никого не слушает, он уверен, что нужно продолжить эту кампанию.

Маре внезапно умолк, сообразив, что сболтнул лишнее. Это не его дело – обсуждать намерения императора с маршалом. Но Даву к его удивлению не рассердился.

– Вы абсолютно правы, Маре, – сказал спокойно. – Император ведет Францию к гибели. Будет так, как сказал посланец. Из России выйдут жалкие остатки некогда Великой армии, император уедет в Париж, где сформирует новую. Под ружье придется ставить мальчишек, поскольку предыдущие призывы забрали у Франции молодых мужчин, которые уже погибли и еще погибнут в России. Русский царь заключит союз с другими государями Европы, их объединенные армии перебьют мальчишек, неприятель войдет в Париж и низложит императора, после чего на трон призовут Бурбонов. Они станут править так, что страна восстанет. Узнав о том, Бонапарт вернется с Эльбы, но лишь затем, чтобы вновь пустить Франции кровь. Потерпев поражение под Ватерлоо, он сдастся нашим злейшим врагам – англичанам. Не знаю, как вы, генерал, но я не хочу такой судьбы моей Родине и ее императору.

– Что нужно сделать? – подобрался Маре.

– Бонапарт не должен выйти из России живым. Тогда мы сможем заключить с русскими мир, и отвести Францию от края пропасти.

Сказав это, Даву впился взглядом в подчиненного, следя за его реакцией. Но Маре даже глазом не моргнул, что маршала порадовало. Значит, не ошибся в подчиненном.

– Боюсь, что у меня не достанет возможностей провернуть такое, – сказал Маре после недолгого размышления. – Императора охраняет гвардия. После предыдущих покушений подобраться к нему невозможно.

– А вам и не нужно, – буркнул маршал. – Не хватало, чтобы Бонапарта убил кто-то из французов. Это всколыхнет империю и может вылиться в очередную революцию. Пусть это сделают русские. Император, погибший в бою, что может быть понятнее и естественнее? Тем более, что Бонапарт любит гулять под пулями и ядрами, считая себя от них заговоренным. Мюрат тоже так думал. Помните, чем это кончилось?

– Да, – кивнул Маре, – но не представляю, как подобное сделать.

– Подскажу. Эти лазутчики из поляков по-прежнему служат вам?

– Да.

– Они преданы и умеют молчать?

– Зависит от суммы вознаграждения.

– Обещайте, сколько хотите. Заплатите щедрый аванс. Золото у нас есть – в Москве взяли его много. Однако по завершению дела полякам лучше исчезнуть навсегда. Вы поняли?

– Да, ваша светлость, – кивнул начальник разведки.

– Поручите им найти РуцкИ и установить с ним связь. Это возможно?

– Трудно, но осуществимо, – ответил Маре, подумав. – Отряд РуцкИ наверняка заходит в уцелевшие селения русских. Его солдаты тоже люди и хотят ночевать в тепле под крышей. Поляки лучше всех знают о нетронутых нами селениях и умеют говорить с русскими. В отличие от нас они не голодали при отступлении, а их кони не испытывали недостатка в фураже[2]. Насколько знаю, они не прибегали к реквизициям, предпочитая договариваться с пейзанами.

– Тогда отправляйте своих людей в поиск. Для чего нам понадобился русский офицер, знать им не нужно, это тайна. После того, как с РуцкИ установят связь, вы дадите ему знать о маршруте движения императора, передав сообщение. Я, в свою очередь, постараюсь этот маршрут узнать или направить императора по нужной дороге. Как вам такое?

– Блестяще! – воскликнул новоиспеченный генерал. – Я бы не додумался.

– Это потому, что не вхожи в ближний круг императора и не допущены к государственным тайнам, – сказал Даву. – Но, если у нас выйдет, положение изменится. У императора есть сын, который наследует трон, но, поскольку он еще дитя, Францией станет править регент или их совет. Полагаю, он будет состоять из тех, кто долгие годы был рядом с Бонапартом. Смекаете?

– Да, ваша светлость! – подтвердил начальник разведки.

– Если я войду в регентский совет, вас ждет блестящая карьера. Мне понадобится умный и деятельный человек вроде вас. Поэтому старайтесь.

– Приложу все усилия! – заверил Маре.

– В ближайшее время армия выйдет из Смоленска. Оставаться в нем бессмысленно. Император еще не решил, куда двигаться, но выбор у него невелик. В Полоцке русские, Вильно прикрыто их армией, придется пробиваться с боями. Сомневаюсь, что император на это пойдет – армия слаба. Остается Минск, где нас ждут магазины с провиантом, но на юге литовских земель действует Чичагов. У него большая, не расстроенная сражениями армия, не испытывающая к тому же недостатка в провианте и фураже. Адмирал, командующий ею, конечно, не Кутузов, но Минск захватить он сможет. В этом случае нам останется щель, через которую надо проскользнуть к границам империи. Это трудно. Русские, судя по всему, горят желанием уничтожить нас до последнего человека. Надо бросить этой стае кость, и вы понимаете какую. Поспешите, генерал. Времени у нас мало.

– Разрешите действовать? – вскочил Маре.

– Идите, – кивнул маршал. – И знайте. Все, что мы обсудили здесь, делается во благо Франции. Она, а не наши чины и место у трона, должна стоять на первом месте. Хотя чины лишними не будут.

Начальник разведки кивнул и вышел. А Даву, откинувшись на спинку кресла, еще некоторое время размышлял. Не просчитался ли он, доверившись Маре? Но, с другой стороны, кому? Кто еще способен выполнить столь щекотливое поручение? Маре умен и прекрасно понимает, что с отрешением от трона Бонапартов такие, как он, окажутся не у дел. Если аристократа Даву, если верить посланцу, после реставрации Бурбонов отправили в отставку, чего ждать сыну стряпчего? «Все сделано верно, – пришел к выводу маршал. – Остается надеяться, что Маре не оплошает».

***

На пути к Смоленску я в полной мере осознал смысл выражения «боевая работа». Именно ею мы и занимались. Вышли к дороге, встали в засаду, дождались артиллерийского обоза и приступили к делу. Перебили лошадей в упряжках, отогнали обслугу и охранение, выскочили, «пограбили корован», пардон, собрали трофеи, заклепали пушки и отошли, чтобы через день-два все это повторить. Егеря и командовавшие ими офицеры наловчились и уже практически не нуждались в руководстве – занимались делом привычно и спокойно. Но не все шло гладко. Однажды дозорный прозевал подход колонны французов. Вернее, увидел, но смог предупредить вовремя – пехота вышла из леса уже после начала боя. Нас спасло то, что французы поспешили и начали стрелять издалека. Над головами егерей засвистели пули, и они мигом сообразили, что делать. Отряд покинул дорогу и отступил. Французы не преследовали, но эта замятня стоила нам двоих убитых и пятерых раненых, которых, к счастью, удалось увезти с собой. После этого случая с дозорным стал дежурить второй музыкант с трубой – в полку их хватало. Повторится подобное – подаст сигнал. В другой раз по нашим следам пошла кавалерия – несколько сот улан, горевшим желанием пустить кровь нехорошим русским, которые по их разумению воевали неправильно. Ишь, чего вздумали – из засады нападать! Мы как раз встали на опушке рощи, чтобы отдохнуть и перекусить. Преследователей заметили издалека: флажки на пиках улан были хорошо видны поверх заснеженных придорожных кустов. Получив команду, отряд развернулся фронтом к дороге и приготовился к бою. Пушкари сняли орудия с саней и зарядили их картечью. Выскочивших к нам французов встретил картечный залп, а затем огонь штуцеров. Кентаврам с пиками этого хватило. Они развернулись и пустились в драп, который начальники в донесениях стыдливо именуют «тактическим отступлением». Меня в этой стычке порадовало поведение подчиненных. Никто из них не нервничал и не суетился, на лицах солдат не наблюдалось страха или волнения. Появление французов они восприняли как досадную помеху отдыху, вроде тараканов, выбежавших на стол во время обеда. Неприятно, но не беда. Тараканов прихлопнули тряпкой и продолжили трапезу. Вот, что значит обстрелянное подразделение, познавшее вкус побед.

Случались и приятные встречи. Как-то раз, на обратном пути к своим мы зашли в большое село. Оно оказалось занятым каким-то партизанским отрядом. На околице нас встретил караул из казаков. Опознались без проблем: егеря и офицеры были в полушубках, французы их не носили. Ну, и гренадки на шапках.

– Звиняйте, ваше благородие, – сказал старший из казаков, когда я объяснил, кто мы и куда следуем, – но пустить вас в село не могу – не велено. Спросите у командира, он вон в той избе квартирует, – казак указал рукой на стоявший на пригорке деревянный дом с крыльцом, выделявшийся на фоне других изб. Скорей всего обиталище местного помещика. – Я вам дам казака в сопровождение – не заблудитесь.

Заодно присмотрит за чужаком. Неплохо у них караульная служба поставлена. По пути к дому, я с любопытством смотрел по сторонам. По улицам села взад-вперед сновали всадники – гусары и казаки, попадались и пешие. На нас они не обращали внимания. У большого сарая за домами я заметил толпу пленных французов, их стерег с десяток казаков. Но более всего меня поразили оседланные верблюды, которые кормились в поле за домами. Люди в полушубках и желтых шапках с меховыми околышами носили им охапками сено из ближней копны. Это кто ж такие?

Возле дома казак попросил меня подождать, а сам спешился и забежал внутрь. Я слез с кобылки и накинул повод на столб забора, после чего развязал ворот бурки. На шее у меня крест Святого Георгия, многих впечатляет. Редкая награда в моем чине. Возвратившись в полк после первого рейда, я узнал, что за Малоярославец царь пожаловал мне 3-ю степень ордена. Искать новый знак было негде и некогда, я взял прежний и нацепил на черно-оранжевую ленту, купленную у маркитанта. Кресты 4-й и 3-й степеней отличаются только размером, а, если их несколько, носится только высшая, так что и придумывать ничего не надо.

Ждал недолго. Из дома на крыльцо в сопровождении того же казака вышел невысокий человек, одетый в крестьянский кафтан и меховую шапку. Черная густая борода… Только кавалерийские сапоги с рейтузами выдавали в нем военного. Несмотря на густую черную бороду, лицо офицера показалось знакомым. Курносый нос, карие глаза, высокий лоб. Неужели Давыдов?

– Здравия желаю, господин подполковник! – вытянулся я.

– Руцкий? – изумился Давыдов, опознав меня. – Какими судьбами?

– Возвращаюсь из рейда по неприятельским тылам. Со мной двести конных егерей и артиллерийская батарея. Хотел заночевать в селе, но ваши казаки не пускают.

– Пустят, – махнул он рукой. – Слышал? – повернулся к казаку. – Скачи и передай мой приказ.

Казак немедленно побежал к лошади и вскочил в седло. Гикнув, унесся к околице. Давыдов сбежал с крыльца и подошел ко мне.

– Рад видеть вас, Платон Сергеевич! Ого! – воскликнул, заметив орден на шее. – Георгий третьей степени! Такого даже у меня нет. И в чине вырос, – он перевел взгляд на офицерский горжет, – уже капитан! За что орден пожалован?

– За Малый Ярославец.

– Погоди, – он потер лоб. – Слышал я, что там батальон наших егерей несколько часов сдерживал корпус Богарне. Так это были вы?

– Так точно, господин подполковник.

– Без чинов, Платон Сергеевич, – сморщился он. – Мы не на смотре. Горю желанием расспросить, как было дело, а то я после Бородино все по неприятельским тылам шастаю, – Давыдов улыбнулся. – Гляжу и вы к сему подтянулись. Надо бы поговорить. Давайте так, – он вытащил из кармана часы и бросил взгляд на циферблат. – Через пару часов освобожусь от дел, берите своих офицеров и приходите на обед. Разносолов не обещаю, но мяса и водки хватит всем. Вы тем временем размещайтесь. Свободных изб не сыскать, но я прикажу потесниться. Крестьян не обижать, за провиант и фураж платить. Деньги есть?

– Даже серебро, – ответил я, продемонстрировав извлеченный из сумки трофейный франк. – Крестьяне их с охотой берут.

– У нас – тоже! – хохотнул Давыдов. – Кого война разорила, а кому-то на пользу пошла. Будут крестьяне после войны платить подати французским серебром[3]. Условились, Платон Сергеевич. Жду!

Он повернулся и пошел к крыльцу, а я занялся размещением отряда. Спустя два часа вместе с офицерами вошли в штабную избу. Нас ждали. За накрытом столом сидели офицеры с Давыдовым во главе. Завидев нас, они встали.

– Добрый вечер, Платон Сергеевич и вы, господа! – улыбнулся подполковник. Сейчас на нем не было кафтана, зато красовался гусарский мундир с орденами. В комплекте с бородой смотрелся Денис Васильевич комично. – На правах хозяина представляю своих офицеров. Штаб-ротмистр Николай Григорьевич Бедряга, поручик Дмитрий Алексеевич Бекетов, поручик Петр Иванович Макаров. Хорунжий Астахов… А это, – он указал на невысокого мужчину в синем казачьем мундире с типично азиатской внешностью, – хорунжий Мекля Сахалов, командир сотни калмыцкой верблюжьей конницы.

– Взяли все же? – не удержался я.

– Последовал вашему совету, Платон Сергеевич, – подтвердил Давыдов. – И не пожалел. Отличные воины – храбрые и умелые. Вы были правы: кони боятся верблюдов. Стоит калмыкам понестись в атаку, как лошади французов пугаются и встают на дыбы. Строй кавалерии расстраивается, а уж тут мы… – он ударил кулаком в ладонь. – А знаете, что еще наши калмыки удумали? Подстрелит кто-то из них француза из ружья, подъезжает, спешивается, достает нож и изображает, что будто потрошит труп. А у самого в рукаве кусок сырой бараньей печенки. Он его незаметно достает и начинает есть на виду у неприятелей. Те думают, что это он человечью печень пожирает и приходят в ужас[4]. После чего бери их голыми руками.

Давыдов захохотал, его офицеры присоединились. Сахалов улыбнулся, показав мелкие, острые зубы.

– Простите, Платон Сергеевич, отвлекся, – извинился Давыдов. – Познакомьте нас со своими офицерами.

После представления мы расселись за столом, на который перед этим выставили несколько бутылок из своих запасов.

– Богато живете, господа! – хмыкнул Бедряга, повертев в руках одну из них. – Бренди! А это ликер? – спросил, указав на соседнюю бутылку.

– Да, – подтвердил я. – Не удивляйтесь, Николай Григорьевич. У французских артиллеристов в зарядных ящиках и не такое найдется. Встречались даже дамские нижние рубахи. Правда мы их не брали – фасон не наш и кружева не по уставу.

Ответом был громовой хохот. Шутка гусарам понравилась. Атмосфера за столом установилась душевная, и некоторое время все дружно пили и ели. У Давыдова нашлись столовые приборы и серебряные блюда, судя по их виду, трофейные, так что все бодро орудовали вилками и ножами, даже Сахалов. Я-то ожидал, что калмык будет брать мясо руками, отрезая от него куски кинжалом. Ничего подобного – приборный нож в правой руке, вилка в левой...

Угощение было небогатым: вареная говядина с картошкой, квашеная капуста, хлеб и моченые яблоки. Зато в большом количестве. Самое то, под бренди, водку и ликер.

– А теперь, Платон Сергеевич, – сказал Давыдов, когда сытые офицеры достали трубки и задымили, – расскажите про дело под Малым Ярославцем.

Я подчинился. В особые подробности не вдавался, но даже краткий рассказ хозяев впечатлил.

– Умеете же вы воевать, Платон Сергеевич! – сказал Давыдов после того как я смолк. – Встать батальоном против корпуса и суметь сорвать тому переправу… Не слыхал о подобном.

– Капитан наш поскромничал и не рассказал, как бил французских гусар, – внезапно подключился Синицын. – Они наше каре прорвали. Тогда Платон Сергеевич схватил трофейный топор на длинной ручке – и шмяк им! Лошадь с копыт, намертво. Шмяк – и вторая. Где-то с десяток набил, пока мы строй стянули и отогнали неприятеля залпом. Если б не командир, смяли бы нас. Я уже Богородице молился.

И вот зачем Синицын влез? Гусары нахмурились. Неприятно им, что таких орлов как они пехотный капитан уделал. И неважно, что французов.

– Воля ваша, Антип Потапович, – покрутил головой Бедряга, – но верится с трудом. Одним ударом свалить с ног лошадь?

– У вас найдется ненужная подкова, Денис Васильевич? – повернулся Синицын к Давыдову.

– Поищем, – заинтересовался тот и сделал знак денщику. Тот выбежал из комнаты и скоро вернулся с подковой в руке. Синицын взял и вручил ее Бедряге. – Сможете разогнуть, Николай Григорьевич?

Тот взял, схватился за края, натужился… Ага, счас!

– Не получается, – штаб-ротмистр протянул подкову Синицыну.

– Может, кто другой сможет? – не стал брать ее подпоручик.

Гусары переглянулись, подкова пошла по рукам – с тем же результатом. Предсказуемо.

– А теперь попрошу Платона Сергеевича, – Синицын протянул мне подкову.

Я послушно взял. Сколько раз уже показывал этот фокус! Но народу нравится. Раз – и подкова стала полоской металла. Я бросил ее на стол.

– Впечатляет, Платон Сергеевич, – покачал головой Давыдов. – Господь не обидел вас силушкой, хотя по виду не скажешь.

– Французы тоже так думали, пока не попробовали, – пожал я плечами.

Офицеры засмеялись.

– А сейчас как воюете? – продолжил Давыдов.

– Партизаним понемногу. Правда, нам до вас далеко, – перевел стрелки я. – Слава о подвигах отряда Давыдова гремит. Говорят, Бонапарт приказал расстрелять вас на месте, если получится пленить. Только где им! Это вы их в плен берете. Видел в селе очередную партию.

– Было дело, – довольно улыбнулся Давыдов. – Захватили обоз вестфальского полка. Пленили полтысячи солдат при семи офицерах, среди которых полковник и три майора.

– У вас, вроде, тоже пленные есть, Платон Сергеевич? – ехидно поинтересовался Бедряга. – Целых два.

Вот ведь глазастый! И когда только разглядел?

– Мы обычно пленных не берем, Николай Григорьевич, – ответил я. – Эти двое – квитанции.

– То есть? – удивился гусар.

– Пленные подтвердят в штабе, что мы разгромили их артиллерийские парки, – пояснил я. – Потому и зову их квитанциями.

– Оригинально! – засмеялся Давыдов. – А с остальными французами что делаете?

– Кого не убили, прогоняем от дороги. Нам они без нужды – сами сдохнут от голода и мороза. Сами тем временем заклепываем пушки, берем квитанцию и отходим. Так и воюем.

– И много заклепали? – снова влез Бедряга.

– Если общим числом считать, то сорок восемь пушек и четыре гаубицы.

– Сколько? – изумился Давыдов.

– Вы не ослышались, Денис Васильевич, – подтвердил Синицын. – Столько и будет. У нас все учтено и подтверждено взятыми в плен французами.

– Это ж вы целый корпус артиллерии лишили! – покачал головой Давыдов.

– На корпус не наберется, но две дивизии – точно, – поправил я. – А теперь представьте, господа! Испорченные нами пушки никогда не выстрелят по русским войскам. Это ж сколько жизней спасем!

– Почему не берете пушки в трофеи? – спросил Бедряга.

– Во-первых, тащить долго, – стал перечислять я. – Во-вторых, зачем? У русской армии калибры другие. Все равно отправят в переплавку. Мы же, пользуясь тем, что отряд не отягощен трофеями, больше выведем из строя орудий неприятеля.

– Расскажите подробней, Платон Сергеевич! – попросил Давыдов. – Как вы это делаете?

– Господи, как просто! – вздохнул он, после того как я смолк. – Мы вот не додумались.

– Каждый по-своему полезен Отечеству, – утешил его я. – Кто вражеские обозы перехватывает и отставшие части неприятеля громит, кто его пушки портит. Будете писать книгу о партизанской войне, упомяните об этом способе.

– А с чего взяли, что я буду ее писать? – удивился Давыдов.

М-да, прокол. За свои записки знаменитый партизан засядет после войны.

– А кому еще, Денис Васильевич? Во-первых, вы самый успешный командир летучего отряда, – стал перечислять я. – Во-вторых, много лет служили адъютантом Багратиона. Значит, разумеете в тактике и стратегии. Ну, и, в-третьих, пиит, словом владеете как саблей.

– Это точно, – поддержал Бедряга. – Денис Васильевич, спойте нам из новенького. Давно не слыхали.

Ломаться Давыдов не стал. Денщик принес ему гитару. Надо же, с собой возит! Моя-то в полковом обозе на сохранении. Давыдов пробежался пальцами по струнам и запел. Слушали его с восторгом. Немудреные гусарские стихи под аккомпанемент гитарных струн в крестьянской избе посреди войны и смерти звучали проникновенно и заходили глубоко в душу. Офицеры аплодировали с восторгом.

– Теперь вы, Платон Сергеевич! – сказал Давыдов, закончив последнюю песню, и протянул мне гитару. – Порадуете чем-нибудь новеньким? Ваши прежние песни хорошо знаю, их списки по рукам ходят.

Я кивнул и взял инструмент. Что им спеть? Про войну не хочется – надоела. Про любовь? Не та аудитория. А что если? Я пробежался пальцами по струнам.

Как упоительны в России вечера,

Любовь, шампанское, закаты, переулки.

Ах, лето красное, забавы и прогулки,

Как упоительны в России вечера.

Балы, красавицы, мундиры, кивера,

И звуки музыки, и хруст румяной булки...

Любовь, шампанское, закаты, переулки.

Как упоительны в России вечера…

Слова пришлось переделать на ходу. Нет в России еще юнкеров – учащихся военных заведений, только кадеты. Есть унтер-офицерский чин с приставкой «юнкер» для дворян, но их на балы не зовут. Вальсы Шуберт сочинит позже, ему сейчас 15 лет, и он не известен в России. Ну, а французскую булку упоминать не патриотично, мы и свои неплохо печем.

Аудитория внимала пению с широко открытыми глазами, а когда я смолк, разразилась аплодисментами.

– Удивляюсь я вам, Платон Сергеевич, – покачал головой Давыдов после того как хлопки смолкли. – Родились и выросли за границей, России, считай, не видели. А поете о ней так, что сердце щемит. Да, балы… – вздохнул он. – Уже не помню, когда в последний раз бывал. А вы, Платон Сергеевич?

– Вообще ни разу, – признался я и пояснил в ответ на его удивленный взгляд. – За границей на балы меня не звали, а в Петербурге не довелось – их не давали по причине войны.

– А что ж про балы поете?

– Почему б не помечтать?

Офицеры захохотали.

– Спойте, еще, Платон Сергеевич! – внезапно попросил Бедряга. – Про Россию. У вас душевно выходит.

Ну, если и этого проняло…

Я люблю тебя, Россия,

Дорогая наша Русь,

Нерастраченная сила,

Неразгаданная грусть.

Ты размахом необъятна,

Нет ни в чем тебе конца,

Ты веками непонятна

Чужеземным мудрецам.[5]

А теперь жестко:

Много раз тебя пытали,

Быть России иль не быть,

Много раз в тебе пытались

Душу русскую убить.

Но нельзя тебя, я знаю,

Ни сломить, ни запугать,

Ты мне, Родина родная,

Вольной волей дорога…

Разошлись мы за полночь. Гусары вышли нас провожать. Прощались тепло: после задушевного вечера их изначальное пренебрежение к пехоте растворилось без осадка. Во дворе Давыдов отвел меня в сторонку.

– Хочу предупредить, Платон Сергеевич, – сказал вполголоса. – Ко мне на днях офицер из Главного штаба приезжал. Сказывал, что в армию приехал Багратион – поправился после ранения у Бородино. Государь прислал его в распоряжение Кутузова, а тот Петру Ивановичу назначения не дает, дескать, нет вакансий. Князь зол и что свет костерит лекаря, который опоил его после ранения и тем самым невольно отрешил от командования армией. Вас это касается?

– Самым прямым образом, – вздохнул я.

– Тогда берегитесь. Петр Иванович горяч, в гневе не знает меры.

Я поблагодарил Давыдова, и мы расстались. К своей избе я возвращался в мрачном настроении. Вмешался, называется, в историю, спас Багратиона. И что в итоге? Один из лучших полководцев России оказался не у дел, поскольку у него с Кутузовым контры, и светлейший не дает генералу командовать. Кстати, совершенно справедливо. Получи сейчас Багратион под начало армию, то немедленно бросит ее в бой – добивать французов. Зря положит тысячи людей. Лучше пусть французы дохнут от голода и морозов. Багратиону этого не объяснишь – не хватает князю стратегического мышления. Заодно и я под раздачу попал. Эх, жизнь моя, жестянка!..

[1] Так было и в реальной истории.

[2] Реальный факт.

[3] Таки да, платили. И серебро это у них охотно принимали.

[4] Реальный факт из истории Отечественной войны. Калмыки любили так пугать французов. Те воспринимали их как дикарей-людоедов, и приходили в ужас.

[5] Стихи Михаила Ножкина.

Глава 8

8.

Судьба повернулась к Сержу афедроном, проще говоря – задницей. Еще вчера блестящий офицер Свиты императора, майор гвардии, принятый в лучших домах Санкт-Петербурга, завсегдатай балов, званых вечеров и Английского «клоба», он в один миг превратился в рядового солдата, коим и прежде-то не бывал, поскольку покойный батюшка записал его в гвардейский полк трех лет от роду. При матушке Екатерине такое происходило сплошь и рядом, разумеется, не для всех. Однако старый князь Болхов некогда помог императрице взойти на престол, вследствие чего из поручиков скакнул сразу в генералы и получал в дар богатое поместье с тысячами крепостных. Служить более князь не пожелал и, выйдя в отставку, поселился в имении, где вел рассеянную жизнь, устраивая пышные охоты, лукулловы пиры, и теша похоть с дворовыми девками, коих содержал гарем. Благодетельницу он благоразумно не забывал, периодически наезжая в Петербург с богатыми дарами. Екатерина принимала его охотно: подарки она любила, как и самого князя. Генерал Болхов слыл приятным собеседником: не скупился на комплименты, умел поддержать разговор шуткой и составить любезную компанию за карточным столом. Излишне говорить, что после партии в «макао» из-за него князь вставал с несколько похудевшим кошельком, а императрица – наоборот. Отказать такому человеку в незначительной услуге – записать единственного наследника в гвардию? Смешно.

Государь Павел Петрович, сменив на престоле Екатерину, определять детей в полки запретил, более того, повелел вышедшим в отставку офицерам вернуться в службу. Строг был, а это не понравилось многим, в том числе Болхову. Князь не только примкнул к заговору против императора, но и принял в нем деятельное участие. Павел Петрович скончался от «апоплексического удара», а пришедший ему на смену Александр вернул прежние порядки. Молодой государь благоволил к сподвижникам бабушки. Старый князь вернулся к своим охотам и пирам, а его сын-отрок стал расти в чинах. К двадцати трем годам Серж, не участвовавший ни в одной из многочисленных войн, которые вела Россия, стал майором гвардии и занял место в Свите императора. К тому времени отец умер – рассеянная жизнь с бурными излишествами долголетию не способствует. Мать Серж потерял еще в детстве. Освободившись от отцовской опеки и унаследовав огромное состояние, Серж с наслаждением окунулся в забавы высшего света. От отца он перенял умение сходиться людьми, знал к кому и как подойти, успешно очаровывал дам, не скупясь на комплименты. «Легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно. Чего ж вам больше? Свет решил, что он умен и очень мил».[1]

Но, если старый князь Болхов находил отдохновение в охоте, вине и женщинах, то наследник полюбил карты. Для отца они были способом дать взятку нужному человеку, для сына стали главной и всепоглощающей страстью. Играл Серж много и несчастливо. В короткое время он спустил накопления Болхова-старшего, имения оказались в залоге, а сам Серж – в долгах. Поправить дела могла удачная женитьба, и князь быстро отыскал подходящую партию. Графиня Орлова-Чесменская была старше его годами и далеко не красавицей, зато обладала миллионным состоянием, которое оставил ей отец – знаменитый сподвижник императрицы Екатерины Алексеевны. Серж повел осаду по всем правилам и был близок к успеху, когда рядом с графиней появился счастливый соперник. И был бы тот из высшего света – князь или граф, на худой конец – генерал или придворный, так нет. Орлову угораздило влюбиться в затрепанного подпоручика из егерей, коего она подобрала по пути в Петербург. Ждать, пока графине надоест тешиться с мизераблем[2], Серж не мог и велел камердинеру устранить помеху с помощью наемных убийц. Не вышло. Мизерабль оказался ловок, без труда уложил посланных по его душу каторжников, при этом у одного, тяжко раненого, сумел выведать имя нанимателя – камердинера Болхова. Но на беду Сержа свидетелем откровений неудачливого убийцы стал лейб-медик государя Виллие, тот и поднял шум. Самого подпоручика и слушать бы не стали. Кто он? Мошка по сравнению с князем Болховым.

Делу дали ход. Камердинер запираться не стал и выдал хозяина. Серж все отрицал. Суда он не боялся: слова каторжника и камердинера против его, княжеского слова? Смешно. Но о случившемся доложили императору. Позже Сержу объяснили, что презираемый им подпоручик лечил Александра Павловича от какой-то хвори – и весьма удачно, но тут князя угораздило влезть со своими каторжниками. Только кто ж знал? Александр Павлович рассвирепел и повелел разжаловать Сержа в рядовые и направить его в Действующую армию.

Последнее было хреново. Самого разжалования Серж не слишком опасался – в Петербурге такое случалось сплошь и рядом. Аристократы в военных мундирах вели бурную жизнь – устраивали кутежи, стрелялись на дуэлях, задирали полицию. За такое их нередко и переводили в рядовые. Но, во-первых, временно – на полгода или год; во-вторых, наказание в большинстве случаев было условным. Командиры полков, куда аристократа отправляли тянуть солдатскую лямку, нередко оказывались его родственниками или родственниками знакомых. Потому входили в положение и не отягощали провинившегося фрунтом и караулами. Частенько бывший офицер появлялся в расположении полка больше для виду, а то вовсе присылал вместо себя дворового человека. Тот и тянул лямку, пока срок наказания не истекал. Но Сержа, во-первых, разжаловали бессрочно, во-вторых, отправили воевать. Крови и смерти Болхов не боялся – среди его многочисленных пороков трусости не числилось. Князь участвовал в дуэлях, был ранен сам, пролил кровь других, и имел репутацию храброго офицера. Но поменять сладкую жизнь в Петербурге на лагеря и походы? Фу!

К счастью, за него похлопотали. Болхов задолжал многим, и кредиторы не желали, чтобы князь сгинул, оставив их с носом. В Действующую армию Серж отправился не в составе воинской команды, а в коляске со слугами, да еще в статском платье, дабы не привлекать лишнего внимания. Ехал без спешки. Надеялся: вдруг покровителям удастся уговорить императора сменить гнев на милость, и его догонит курьер с предписанием вернуться в Петербург. Увы, не догнал.

Свой Лейб-гвардии гренадерский полк Серж застал уже на марше. Армия вышла из Тарутино и сейчас догоняла Бонапарта. Переодевшись в мундир, Болхов явился пред очи командира полка, вручив тому сопроводительные бумаги.

– А вы не больно торопились, князь, – сморщился генерал-лейтенант[3], прочитав их. – Чуть ли не месяц ехали.

– Виноват, ваше превосходительство! – вытянулся Серж.

– Сам знаю, что виноват! – буркнул Строганов. – Вы, князь, совершили мерзкий поступок. Добро бы дуэль или буйный кутеж – это еще можно понять. Но наемные убийцы… И на кого покушались? На героя войны? Капитан Руцкий хорошо известен в армии. Отважно сражался на Семеновских флешах под Бородино. У Малого Ярославца его батальон выстоял против корпуса французов, не позволив тому навести переправы и захватить город. Если вы рассчитывали, что ваш титул и прежняя служба в Свите государя дадут вам послабления в полку, то напрасно. Офицеры этого не поймут. Мне доложили, что вы приехали в коляске со слугами. Это так?

– Да, ваше превосходительство, – подтвердил Серж.

– Слуг и коляску отправьте обратно. Свой экипаж в армии дозволен офицерам в чине не ниже полковника, но никак не рядовым. Вьючную лошадь тоже запрещаю, она разрешена только офицерам. Это вам не Петербург! Поешьте каши из солдатского котла, помаршируйте вместе с гренадерами с ружьем и ранцем на плечах, возможно тогда осознаете глубину вашей вины. Искупите ее храбростью в боях, и тогда сможете рассчитывать на мое благоволение. А сейчас долой с глаз моих!

Серж повернулся и вышел. А что ему оставалось? Спорить с графом, одним из близких сподвижников государя? Да он его прожует и выплюнет. Несколько лет назад Строганов сложил с себя должности вице-министра иностранных дел и сенатора, попросившись на войну с Бонапартом. Начал ее фактически волонтером – командиром казачьего полка, отличился под Аустерлицем, в войне со шведами и турками, а теперь – и с французами. Отважный и решительный генерал. Просить у такого милости и снисхождения бесполезно – только разозлится. И вот сейчас, шагая в колонне гренадеров с тяжелым ранцем за спиной и ружьем на плече, Серж с ненавистью думал о Руцком, представляя, как расправится с этим мизераблем, если судьба предоставит ему такую возможность. Все из-за него! Болхов принадлежал к довольно многочисленной категории людей, которые в своих бедах и неудачах винят кого угодно, только не самих себя.

***

Давыдов как в воду глядел. Не успел я прибыть в полк и отчитаться по итогам рейда, как по мою душу явились. А конкретно: незнакомый майор с аксельбантами на мундире.

– Мне нужен капитан Руцкий, – объявил, поприветствовав Семена.

– Вот он! – Спешнев указал на меня.

– Генерал от инфатерии, князь Багратион желает видеть вас, господин капитан! – сообщил мне майор и добавил: – Незамедлительно.

– Поезжайте, Платон Сергеевич! – суетливо сказал Спешнев и опустил взор. – С донесением позже разберемся.

Эх, Семен, Семен! Сдал друга. Нет бы защитить, сказав, что Руцкий сейчас занят и предстанет пред очи князя позже. Я хоть бы побриться успел и привести себя в порядок. Пришлось ехать с недельной щетиной на щеках и в помятом мундире. Дополнительный повод для начальственного гнева, который не замедлил последовать.

Багратион квартировал в захудалой избе деревеньки, случившейся на пути наступавшей армии. Земляной пол, ни сеней, ни потолка. Свет из крохотного окошка, затянутого бычьем пузырем, не рассеивал стоявший внутри мрак, поэтому на столе горела свеча, а сам князь сидел на лавке, подперев голову ладонями. При нашем появлении он встал.

– Ваше сиятельство, – доложил адъютант. – Капитан Руцкий по вашему приказанию доставлен.

– Спасибо, Береснев, – кивнул генерал. – Можешь быть свободен.

Адъютант повернулся и вышел. Багратион подошел ко мне и встал, заложив руки за спину.

– Здравия желаю, ваше сиятельство! – поспешил я.

– Хорош! – процедил князь, не ответив на приветствие. – Мундир мятый, сам небрит, да еще бурка эта дурацкая. Это кто ж научил тебя являться к старшему чину в таком виде?

– Виноват, ваше сиятельство, но я только что вернулся из рейда по неприятельским тылам, где ночевал в лесу у костра. Привести себя в порядок не успел, поскольку ваш адъютант потребовал следовать за ним незамедлительно.

– Мог бы попросить подождать, – буркнул князь. – Не горело. Ладно, не за тем звал. Спросить хотел. Ты меня под Бородино нарочно опоил или так случайно вышло?

– Нарочно, – признался я.

Ноздри огромного носа Багратиона затрепетали.

– Зачем?

– В противном случае вы бы умерли.

– Вот, значит, как… – произнес князь зловеще. – А отдавал ли ты себе отчет, что беспамятного меня отрешат от командования армией?

– Так точно, ваше сиятельство!

– Тем не менее, опоил. Ты что о себе возомнил, выблядок французский? Что по своему разумению можешь снимать с должности командующего армией? А?

Он сжал кулак и поднес его к моему носу.

– Отвечай!

Меня затопил гнев. И вот за что, спрашивается? Я сжал кулак князя в своей руке и отвел от своего лица. Багратион попробовал не позволить, только где там! Не со мной ему тягаться.

– Ты что себе позволяешь, капитан! – вскричал князь, вырвав свой кулак и отступив на шаг. – Поднять руку на генерала?

– Это вы подняли на меня руку, – сказал я холодно. – Стыдно, ваше сиятельство!

– Что-о?! – изумился он.

– Угрожать расправой боевому офицеру, кавалеру орденов Святого Георгия третьей и четвертой степени? И, главное, за что? Под Бородино у меня был выбор: позволить вам умереть или попытаться спасти для Отечества? Я выбрал второе и, как видите, не прогадал. Вы живы и здоровы.

– Да что ты знаешь, щенок! – рявкнул князь. – Для Отечества он меня спасал! Плевать оно на меня хотело. Оправившись от раны, я поехал в Петербург просить назначения у государя. Неделю обивал пороги при дворе, пока соизволили принять. И что услышал? «У меня нет для вас места, князь, – передразнил он. – Поезжайте к Кутузову, может, тот что найдет». Я и поехал. Светлейший принял, но сказал тоже. Дескать, все должности заняты, жди, может, какая освободиться. Понимаешь, певун? Только где тебе, – он махнул рукой. – Я, генерал от инфатерии, прошедший десятки сражений, командовавший армиями, оказался не пришей кобыле хвост. Болтаюсь тут, как неизвестно что. А все из-за тебя!

Он прошел к столу, сел на лавку и подпер голову ладонями. Некоторое время я молча смотрел на генерала. Гнев ушел, мне стало жалко этого поистине незаурядного человека и полководца. Для таких, как он, командовать армией – единственная отрада в жизни. С семьей не сложилось – супруга укатила за границу, любимая вышла замуж за другого, от двора отставлен. Вот возьмет и пустит себе пулю в висок. Хотя нет, для православного это великий грех. Ну, тогда вылезет под пули в ближайшем сражении, что в принципе равнозначно. И никто ему не запретит – это Багратиону то? Получается, что спасал его зря. Влез в историю с сапогами.

– Ваше сиятельство, – начал я, – разрешите вопрос?

– Ну? – поднял он голову.

– Сколько вам лет?

– Сорок семь, – ответил Багратион удивленно.

– А Кутузову?

– Шестьдесят семь. Ты это к чему?

– Для светлейшего это последняя кампания. Возраст и болезни не позволят ему далее командовать армией. Кто придет на смену? У кого за плечами длинный список славных побед? Кого так любят офицеры и солдаты? Ответ один: Багратион.

– Это еще как государь решит – проворчал генерал. – Не жалует он меня.

– Кутузова – тоже, тем не менее, назначил главнокомандующим. Потому как выбора не было. Все желали видеть во главе армии русского, а не немца. (Забудем, что Багратион грузин. Он православный, значит, русский. Здесь так считают.) Император не всегда волен в своих поступках и вынужден прислушиваться к мнению общества.

– Сладко поешь! – хмыкнул князь. – Только я хочу бить французов! – он грохнул кулаком по столу. – Здесь и сейчас!

– Ну, так бейте, – пожал я плечами.

– Может, скажешь, как? – сощурился он.

– У вас есть карта?

– Найдется, – удивленно ответил он, после чего, пошарив в лежащей на лавке сумке, достал и разложил на столе карту. Я подошел ближе.

– Смотрите, – сказал, ткнув пальцем в неровное пятно в центре. – Это Смоленск. Мы от него в двух дневных переходах. Французы не станут защищать город – в этом нет смысла. Смоленск – пепелище, к тому же без провианта и военных припасов. Бонапарт уйдет из города. Возникает вопрос: куда? На север к Вильно? Там у него магазины с провиантом и снаряжением. Только рискованно. Витгенштейн уже взял Полоцк и Витебск и нависает над флангом Бонапарта. Может нанести сильный удар. Пойти на Минск? У французов там магазины. Однако с юга наперерез отступающему Бонапарту движется армия Чичагова. Не знаю взял ли адмирал Минск, или это случится позже, но в любом случае путь Бонапарту перекрыт. Остается дорога на Оршу и далее на Борисов.

– Ты, гляжу, прямо стратег! – хмыкнул Багратион.

– Я когда-нибудь обманул вас, ваше сиятельство? Вспомните Смоленск и Бородино!

– Продолжай! – махнул он рукой.

То-то!

– Неприятель двинется на Красный, где летом дивизия Неверовского отбивалась от Нея и Мюрата.

Багратион засопел. Неприятно вспоминать, что он тогда не поверил моему предсказанию, завив, что лекари генералов не учат. И что вышло? Лекарь оказался прав. Только благодаря роте егерей с двумя пушками, которую некто Руцкий, уговорив Спешнева, вывел к Красному, удалось уберечь дивизию Неверовского если не от разгрома, то от огромных потерь.

– Попросите у светлейшего корпус, лучше два пехоты – с кавалерией, само собой. И как можно больше пушек. Совершите быстрый марш к Красному, опередив неприятеля. Расставьте корпуса и артиллерию скрытно вдоль дороги, а когда французские колонны вытянутся на ней, выходите на позиции и бейте, бейте! – я стукнул кулаком в ладонь. – Не давайте им развернуться в боевые порядки. Преградите путь, пусть они втянутся в длительное сражение. Тем временем подойдет светлейший с остальной армией, и неприятель окажется между молотом и наковальней.

Именно таков был замысел Кутузова на сражение под Красным в моем времени. Французы потерпели там сокрушительный разгром, но частью сумели уйти. Командиры русских корпусов действовали не скоординировано, каждый сам по себе, оттого успех оказался не полным. Самая боеспособная часть Великой Армии – гвардия выскользнула, чтобы затем дать сражение у Березины. Из-за этого Наполеону удалось удрать. После чего были еще годы сражений и огромных потерь. Если Кутузов поверит Багратиону и даст ему корпуса, ситуация сложится иначе. Что, что, а бить врага князь умеет.

– Выглядит красиво, – вздохнул Багратион. – Только сомневаюсь, что светлейший согласится.

– Сошлитесь на меня.

– Что? – изумился князь. – Фельдмаршал прислушается к мнению какого-то капитана?

– До сих пор слушал.

Багратион уставился на меня. А вот не надо! Ко мне Толь уже два раза приезжал – интересовался, что и как будут делать французы. Я, естественно, рассказал – не жалко. Светлейший принял к сведению. Из-за этого удалось избежать бессмысленного сражения под Вязьмой. Верней, оно случилось, но проходило иначе. Русский корпус, скорым маршем опередив французов, захватил город, где и встал в оборону. Французы попытались отбить – у них в Вязьме имелись столь желанные магазины с провиантом и фуражом, но, положив несколько тысяч солдат, отошли, поскольку к городу уже подходил Кутузов с остальной армией. Еще я посоветовал генерал-квартирмейстеру не пытаться на пути к Смоленску навязывать французам сражение. Пусть бегут. От голода и холода их умрет больше, чем от русских пуль и ядер. Поскольку эта тактика полностью соответствовала взглядам Кутузова (о чем я, естественно, знал), ее претворили в жизнь, несмотря на ворчание генералов. Им хотелось сойтись с неприятелем в чистом поле, пострелять из ружей и пушек, положить тысячи солдат в обмен на славу и орденок. Хорошо, что армией командует Кутузов, а не какой-нибудь Бенигсен. Этому русской крови совершенно не жалко.

– Хорошо, – кивнул Багратион. – Скажу.

– Разрешите идти, ваше сиятельство? – вытянулся я.

– Иди, – кивнул князь.

Я развернулся к двери.

– Погоди! – окликнул Багратион.

Я повернулся обратно. Князь встал и подошел ко мне.

– В Петербурге я говорил с Виллие, – произнес смущенно. – Он сказал мне, что, если бы не подпоручик Руцкий, лежать бы вам, Петр Иванович в могилке. Так что радуйтесь жизни и не забудьте поблагодарить его при встрече. А я на тебя накричал. Ты… это… не держи зла.

– Не буду, – пообещал я.

– Пойдешь ко мне служить?

– Нет, ваше сиятельство.

– Обиделся?

– Нет. Вы намерены бить неприятеля в поле, с этим прекрасно справится линейная пехота. У меня же отряд конных егерей, двести человек. Все метко стреляют, вооружены штуцерами. С ними я уже лишил неприятеля полсотни пушек, чем нанес ему значительный урон. Убитых французов не считал, но по три-четыре на каждого из егерей выйдет. Бросать таких солдат на штыки в лобовом сражении – все равно, что забивать гвозди подзорной трубой. Так что не взыщите, ваше сиятельство.

– Ладно, – кивнул Багратион. – Спасибо и на том.

Он протянул мне руку, и я ее с удовольствием пожал.

***

– С чего вы взяли, князь, что французы из Смоленска пойдут на Красный? – спросил Кутузов, вперив в Багратиона единственный видящий глаз.

– Руцкий сказал, – ответил тот, помявшись.

– Вот как? – задумался генерал-фельдмаршал. На мгновение он ощутил обиду: почему Руцкий сообщил это Багратиону, а не ему, главнокомандующему? Но Кутузов прогнал это чувство – не к месту. – Капитан вам это сам довел или вы спросили?

– Я, – признался Багратион.

– Значит, два корпуса и артиллерию? – переспросил генерал-фельдмаршал и, получив подтверждение, заложил руки за спину и прошелся по избе, размышляя. Руцкому можно верить – в этом главнокомандующий не сомневался, капитан еще ни разу не подвел, но вот стоит ли давать Багратиону возможность отличиться? Князь о нем не лучшего мнения, и даже писал о фельдмаршале гадости царю, о чем Кутузов знал. Теплых чувств между ними нет, скорее наоборот, потому светлейший и не допускал Багратиона к командованию. С другой стороны, князь свое мнение высказывает открыто, исподтишка не гадит, как тот же Бенигсен. Вспомнив о бывшем начальнике Главного штаба, Кутузов едва сдержал улыбку. Как славно удалось поставить на место заносчивого немца! За Тарутинское сражение государь наградил Бенигсена золотой шпагой с бриллиантами и ста тысячью рублей. Заодно переслал Кутузову письмо немца, в котором тот вывалил на главнокомандующего ушат грязи. Генерал-фельдмаршал созвал генералов, в их присутствии вручил Бенигсену награды царя и, когда немец надулся от самодовольства, велел адъютанту зачитать вслух его письмо к царю. На Бенигсена было жалко смотреть – он то бледнел, то краснел[4]. В скором времени покинул армию, развязав Кутузову руки. И слава Богу! Пользы от немца не было никакой – один вред.

«Багратион, конечно, не Бенигсен, – размышлял главнокомандующий, – французов непременно потреплет. Но тогда успех дела припишут ему. С другой стороны, отказать будет неправильно. Государь в своих письмах требует не отпускать французов без боя. Хочет, чтобы они легли здесь костями. Оно бы хорошо, конечно, но перед нами Бонапарт с лучшей в мире армией. Она и сейчас – грозная сила. В отличие от нашей, состоящей наполовину из новобранцев. Генералы и офицеры рвутся в бой, но поручить такую операцию некому. Багратион справится. Пусть. А там и я подоспею. Кто командует армией – тот и победитель, ему честь и слава».

– Даю вам два корпуса: Раевского и Милорадовича, – сказал, встав перед Багратионом, – а также казаков Платова. Вы с ними воевали, хорошо знаете, понимание найдете. Пушек – сколько утащите.

– Благодарю, ваша светлость, – дрогнувшим голосом произнес Багратион. – Вы мне жизнь вернули. Признаться, не надеялся. Век не забуду.

– Одному Отечеству служим, Петр Иванович, – улыбнулся Кутузов. – Коли и было между нами худое, пора забыть. Россия от нас подвига ждет. Поспешайте, голубчик! Рассчитываю на вас.

Багратион поклонился и вышел. А Кутузов позвал Толя и стал диктовать ему приказ.

***

От Багратиона я возвращался в отличном настроении. Если Кутузов прислушается к князю и даст ему войска (почему-то был уверен, что это произойдет), история изменится и без моего участия. В рядах отступающих к Красному французов будет Наполеон. Стоит замочить корсиканца или взять его в плен (первое предпочтительно), и лоскутная империя Бонапарта поползет по швам. Нет в его окружении человека, способного подхватить упавшее знамя, говоря высоким штилем. Что из этого следует? Россия подпишет выгодный для себя мир, не случится Заграничный поход русской армии (в нем не будет нужды), не погибнут в кровопролитных сражениях тысячи солдат. Офицеры не наберутся за границей либеральной заразы, и не станут по возвращению в Россию мутить заговоры, которые в моем времени вылились в декабрьское восстание 1825 года. Страна станет поступательно развиваться, глядишь, и крепостное право отменят еще при Александре первом. Он ведь собирался это сделать…

Спешнев встретил меня встревоженным взглядом.

– Как там было? – спросил нетерпеливо.

– Все нормально, – улыбнулся я. – Поговорили с князем, былое вспомнили. Расстались дружески. Хороший человек Петр Иванович!

– Слава Богу! – перекрестился Семен. – А то, знаешь ли, слухи ходили.

– Слухи? – хмыкнул я. – Без комментариев!

– Тьфу на тебя! – плюнул Спешнев. – Достал уже своими словечками.

Я захохотал. Ругается, а словечки использует. «Достал» – это из моего репертуара. Его, кстати, многие заимствуют. Слышал на днях, как Синицын распекал унтера. «Задрал ты меня, Силантьев! – ворчал на вытянувшегося перед ним командира взвода. – Сколько раз говорил: следи, чтобы егеря рубахи вовремя меняли. Вша ведь заводится. Почему у Горохова рубаха черная? Увижу еще раз – полетишь, как еж с пером в заднице! Не будет тебе ни рейда, ни трофеев, ни денег. Понял, лузер?» И ведь что интересно – впитывают мгновенно. Синицын только дотошно выясняет, что каждое слово значит. Словечко «лузер» ему очень понравилось, а еще – «задрот». Последнее даже больше, поскольку русское и ассоциации вызывает несколько другие, чем в моем времени – от слова «дрочить». Расспросил меня Потапович, и что означает «кровавая гэбня». Ответил, что это существо, которое никто не видел, но все боятся.

– Как вурдалак? – уточнил Синицын.

– Во, во! – согласился я. – Он.

– Тогда – да, страшно, – согласился Потапович. – Там, на лугу, вы и вправду на него походили, Платон Сергеевич. Уж не взыщите за прямоту.

Я только посмеялся.

Завершив дела с отчетом и отправив пленных французов в штаб дивизии, Спешнев распорядился готовить праздничный ужин. Традиция такая сложилась. Офицеров, вернувшихся из рейда, угощают те, кто оставался в полку. В ответ приглашенные дарят устроителям разные ништяки из трофеев – например, трубку, бритву, кожаный несессер, шейный или носовой платок. Семейным офицерам (в полку их двое) перепадают дамские штучки – ленты, меховые муфты, нижние рубашки. Иногда их просят юные прапорщики – для сестер и матерей. Я соврал офицерам Давыдова, что рубашки мы не берем. Еще как! Маркитанты их из рук рвут и платят хорошо. Покупают меха, золотые украшения, дамскую обувь. Этим делом у нас заведует Синицын – он знает, что брать, а чего не стоит. Солдатам тоже перепадает: помимо денег, это разные полезные в быту вещи, как-то: сапоги, белье, ремни, иглы, ножницы, ножи, отрезы полотна и сукна. В хозяйстве все сгодится. Новобранцев тоже не обижаем – свои же люди.

Ужин проходил в сарае, где разместился штаб полка. И это нам еще повезло – приходилось и в палатке ютиться. Армия идет по разоренной земле: сначала дома жгли русские, а теперь – отступающие французы. Как сказал Семен, из сарая вынесли полтора десятка трупов замерших французских солдат. Такое здесь сплошь и рядом, и никого не удивляет. Убрали жмуров с глаз долой – и ладно. «Мертвые – в землю, живые – за стол».

Столом нам послужили уложенные на самодельные козлы половинки ворот. Вместо кресел и лавок – напиленные солдатами чурбаки. Сидим в шапках и полушубках – в сарае холодно. Угощение небогатое – каша и сухари. Мяса нет – оно здесь поставляется в живом виде, а бычки за армией не поспевают. Хорошо, удалось заправить кашу мясом из трофейных французских консервов – мы нашли в обозе несколько ящиков и притащили с собой. Благо свой провиант съели, и место в санях было. Сослуживцы поначалу отнеслись к консервам настороженно, почему-то считая, что это мясо лягушек. Французы же! Еле убедил, что говядина. Распробовали – понравилось. Ну, а с водкой проблем нет – интенданты исправно выдают винное довольствие, и у маркитантов по случаю можно купить.

Денщики расставили тарелки с парящей кашей, разлили водку по жестяным стаканам манерок. Семен поднял свой.

– Завершился очередной рейд нашего летучего отряда по тылам врага, господа! – сказал торжественно. – И опять успешно. Неприятель понес потери в солдатах и офицерах, лишился восьми пушек, а у нас все вернулись. Почти все офицеры полка побывали в рейдах и научились бить противника по новой методе. В дивизии нами довольны, в других полках завидуют. Я хочу поблагодарить капитана Руцкого. Это он все придумал и сумел получить позволение от светлейшего князя на создание отряда. Признаться, поначалу сомневался, но теперь рад. За здоровье Платона Сергеевича! Ура!

– Ура! – подержали офицеры, после чего дружно осушили стаканы и набросились на кашу. Скоро с ней было покончено, курящие достали трубки, за столом завязались разговоры. Ходившие со мной офицеры рассказывали о случивших боях, вспомнили встречу с отрядом Давыдова.

– Гусары на нас поначалу косились, – улыбнулся Синицын. – Дескать, это мы герои. Обозы громим, пленных берем. Но мы сказали им, сколько орудий у неприятеля заклепали – сразу зауважали. А потом Платон Сергеевич гитару у Давыдова взял. И вам скажу – перепел гусара! Как есть перепел.

Все уставились на меня. Я сделал вид, что раскуриваю трубку.

– Платон Сергеевич! – укоризненно сказал Спешнев. – Как же так? Гусарам пели, а своим нет?

– Поддержу! – раздалось от входа в сарай.

Все повернули головы. В проеме, оставшимся после снятых ворот, стояли Паскевич с адъютантом.

– Господа офицеры! – скомандовал Спешнев.

Все вскочили.

– Вольно, господа, – махнул рукой генерал и прошел к столу. Прапорщик Тутолмин освободил ему чурбак. Паскевич сел, после чего мы опустились на свои. – Пришел посмотреть на героев, отважно и умело бьющих французов, – сказал командир дивизии. – В армии уже поговаривают: Руцкий всех французов разогнал, нам не достанется.

Офицеры засмеялись.

– Но его счастье, кажется, кончилось, – улыбнулся Паскевич. – Из главного штаба пришел приказ. Два корпуса, в том числе наш, идут скорым маршем южнее Смоленска на Оршанскую дорогу. Ожидается, что по ней выступит Бонапарт со своей армией. Нам выпала честь преградить ему путь и разгромить. Командовать корпусами будет генерал Багратион.

– Ура! – воскликнул Тутолмин.

– Ура! – поддержали другие офицеры, и я с ними. Получилось! Получилось, вашу мать!

– Рад вашему настроению, господа, – сказал Паскевич. – В этом вы не одиноки – в других полках тоже ликуют. Готовьтесь, господа. Выступаем на рассвете. Идти будем быстро – нужно опередить неприятеля. Постарайтесь обойтись без отставших. По их числу буду судить о командирах. Понятно?

– Так точно! – ответил за всех Спешнев.

– А теперь спойте нам, Платон Сергеевич! – повернулся ко мне генерал. – Так, как только вы умеете.

Возникший за спиной Пахом сунул мне в руки гитару. И когда только успел сбегать? Я взял инструмент и пробежался пальцами по струнам. Что им спеть под такое настроение? А что, если?..

Господа офицеры, по натянутым нервам

Я аккордами веры эту песню пою.

Тем, кто, дом свой оставив, живота не жалея,

Свою грудь подставляет за Россию свою.

Кто сражался в пехоте, в атакующих ротах,

Кто карьеры не делал на паркетах дворцов.

Я пою офицерам, живота не жалевшим,

Щедро кровь проливавшим по заветам отцов.

Слова у этой песни простые, меняются сходу.

Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом.

За Россию и за веру до конца.

Офицеры, россияне, пусть нам Божий свет сияет,

Заставляя, как одно, стучать сердца…[5]

Спустя час я лежал в шалаше на бурке, постеленной поверх еловых лапок, укрывшись полушубком. Ноги – в валенках, на голове – вязаный колпак. Этот ноябрь в России выдался холодным – снег, морозы, хотя иногда на пару дней устанавливается оттепель. Наступаем по разоренной местности – ни помыться, ни согреться толком. Живем как бомжи в моем времени. Удивительно, но не переживаю, как и о том, что попал в это время. Даже странно. Хотя, как бы я жил у себя? Работал бы на скорой, обитал бы в общежитии, считая деньги от аванса до получки. Здесь не считаю, хотя не в деньгах суть. За последних полгода у меня случилось столько событий, что хватило бы на целую жизнь там. Воевал, завел роман с графиней, близко общался с царем и Кутузовым. О других исторических личностях и говорить нечего. Выбился в дворяне и офицеры, разбогател – не сказать, чтобы слишком, но вполне хватит для старта. Дом приличный могу купить даже в Петербурге. У себя о таком мог только мечтать. Повезло – кто-то вымолил меня у Господа. Я не только уцелел в аварии, но и здесь не пропал. Что ж, будем жить! Даст Бог – разгромим французов под Красным и покончим с Наполеоном. Александр I заключит выгодный для России мир, и война закончится. Я выйду в отставку, женюсь на Груше, если та, конечно, согласится, а нет – сыщем невесту, и заживу мирной жизнью. Устал от крови, слишком много ее в последнее время было. Открою лекарскую практику. Учитывая мои знания, пациенты будут.

Неприятно, конечно, осознавать, что придется жить в стране с узаконенным рабством. Что миллионы людей здесь существуют на правах скота. Но мне этого не изменить. Придется идти путем малых дел. Если стану помещиком, переведу крестьян в вольные землепашцы, открою для них школы и лечебницы. Соседям это, конечно, не понравится, но пусть попробуют вякнуть против офицера в отставке и Георгиевского кавалера. Мигом укротим. Вот так!

Так думал я, не представляя, что в ближайшие дни жизнь моя изменится кардинально, и что Господь приготовил мне несколько иной путь.

[1] А.С. Пушкин. «Евгений Онегин».

[2] Мизерабль (франц.) – жалкое существо, ничтожный человек.

[3] Командиром Лейб-гвардии гренадерского полка в ту пору числился граф П.А. Строганов, который на деле уже командовал корпусом. Распространенная практика в то время: офицеры и генералы, занимая высокие должности, числились при полках.

[4] Реальный факт. Именно так Кутузов поступил с Бенигсеном. Умел светлейший ткнуть своих врагов фейсом в дерьмо.

[5] Слова О. Газманова. Изменены автором.

Глава 9

9.

В моем времени битва под Красным в ноябре 1812 года продолжалась четыре дня и завершилась полным поражением французов. Они потеряли свыше 30 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, а также почти всю артиллерию – более 200 орудий. У Наполеона не осталось кавалерии и обозов. Фактически перестали существовать корпуса Нея и Богарне. Но здесь ситуация для французов сложилась еще хуже. Авангардом наступающих русских войск командовал не Милорадович – храбрый, решительный, но не слишком далекий генерал, а гений тактики Багратион.

Совершив быстрый марш, он расположил войска вдоль дороги на Красный так, что его правый фланг оказался прикрыт рекой Дубровкой, а левый – ее притоком. На флангах генерал сосредоточил кавалерию, укрепил их батареями. В результате, отрезал войскам противника возможность прорваться к Смоленску или Красному, а в случае бегства к северу, французы попадали в мешок, образованный слиянием двух рек. Форсировать их без переправ, в студеной воде, среди плывущих льдин – та еще задача. Во второй половине ноября внезапно ударила оттепель, и без того тонкий лед на реках перестал выдерживать вес человека, кое-где его и вовсе разломало течением. Даже мелкие речушки превратились в серьезную преграду, и это Багратион, конечно, учел.

Чего он не знал, так то, что опоздал перехватить Наполеона. Как и в моем времени император в сопровождении Старой и Молодой гвардии вышел из Смоленска первым и успел проскочить засаду на дороге. Вместе с ним прошли остатки корпуса Понятовского и полнокровный корпус Даву – в этот раз Наполеон поставил его командовать авангардом. Возможно, потому, что подозревал русских в намерении преградить путь Великой армии. Ее численность удалось пополнить – в Смоленск подошли резервы. Под началом Бонапарта в общей сложности имелось около 70 тысяч пехоты и кавалерии, почти 250 орудий – весьма грозная сила. Успей они развернуться в боевые порядки – и еще неизвестно, чем бы кончилось сражение с русскими, на чью сторону склонилась бы чаша весов. Наполеон был не только гениальным полководцем, но и великолепным организатором. В Смоленске он сумел привести в порядок свою расстроенную бегством армию. Солдат накормили и вооружили, поскольку многие, отступая от Москвы, побросали ружья. Каждый получил по 50 патронов и двухдневный рацион. Как ни странно, но морозы, заставшие французов еще на пути к Смоленску, пошли на пользу Великой армии. Они убили раненых и слабых, избавив императора необходимости заботиться о них. Кроме того, в следствии более позднего отступления улучшилось снабжение армии. Интенданты успели подвезти к Смоленску провиант и фураж, а также пригнать табуны коней. У Бонапарта появилась кавалерия – меньше, чем ему хотелось, но в гораздо в большем числе, чем когда он уходил из Москвы. Гусары, уланы, драгуны и кирасиры пешими более не передвигались. Но об этом я узнал позже…

Когда колонны корпусов Богарне, Нея и Жюно вступили в расставленную ловушку, их командиры заметили маячивших слева казаков. Те стояли вне досягаемости ружейного выстрела и наблюдали за марширующими французами. Маршал и два генерала не придали этому значения. Казаки постоянно сопровождали отступавшую Великую армию, но атаковать ее опасались – солдаты легко отгоняли их огнем из ружей. Останавливать батареи, снимать с передков и разворачивать пушки? Против казаков? Смешно. Так и шли корпуса, пока полностью не втянулись в простреливаемое пространство. В этот миг за спиной казаков пропели трубы, и те, развернув коней, порскнули между изготовленными к бою русскими батареями. И те грянули…

Позволение Кутузова взять орудий столько, сколько сможет утащить, Багратион использовал на все сто. Он хорошо помнил, как под Бородино с трудом выпрошенные у главнокомандующего батареи помогли ему удержать левый фланг, поэтому сейчас под его началом оказалось почти полторы сотни орудий. Из-за них, к слову, он и опоздал к Красному, невольно дав возможность Наполеону выскочить из ловушки. Пушки этого времени не предназначены для скорого марша, это вам не кавалерия и даже не пехота. Но сейчас они доказали, что с ними мучились не зря. Артиллеристы в русской армии умелые и грамотные, стреляют метко, а тут до противника полтысячи шагов… Почти в упор.

Снопы картечи разметали стройные колонны французов. Попытки командиров собрать солдат и попытаться организовать хоть какое-то сопротивление русские пушкари пресекали на корню. И тогда французы побежали – именно туда, куда и наметил Багратион, то есть, в горловину мешка, к слиянию рек. Вслед им устремились русская регулярная кавалерия и казаки. Шеренгами двинулась пехота, артиллеристы покатили орудия. Французов было много – где-то около 30 тысяч к началу боя, поэтому пока отставших вырубала кавалерия, самые резвые успели добежать до рек. Многие сгоряча кинулись в ледяную воду, но на противоположный берег выбрались единицы. Реки, в этом месте малые, но довольно глубокие, а вода со льдом – не лучшая среда для купания в ноябре для привыкших к теплому климату французов. Но даже те, кому удалось преодолеть водную преграду, радовались недолго – на противоположном берегу их ждали казаки, отправленные туда Платовым. Багратиону удалось поладить со строптивым атаманом, тот охотно исполнял распоряжения временного начальника. Тем более, что накануне указом Александра I Платова возвели в графское Российской империи достоинство вместе с нисходящим его потомством, и атаман пребывал в радужном настроении.

Казаки перенимали мокрых, дрожащих от холода французов и сгоняли в кучи – как овец в степи. Завидев это, другие вражеские пехотинцы бросаться в ледяную воду расхотели. Командующие французскими корпусами, последовавшие за своими солдатами, воспользовались ситуацией и попытались навести порядок в расстроенных войсках, организовав отпор наседавшей русской кавалерии. Им это удалось – маршал и генералы дело знали. У слияния рек встали наспех сбитые каре, стали палить ружья, грозно засверкали прикрепленные к ним штыки. Кавалерия отпрянула. Все бы ничего, но вслед за ней появились русские пушки. Они встали в полутысяче шагов от каре и открыли огонь. Тяжелая картечь, пущенная, считай, в упор, сметала ряды французских солдат словно хозяйка сор веником. Попытка атаковать батареи остатками кавалерии провалилась. Сначала ее расстреляли из пушек, а потом в дело вступили русские кирасиры. Обратно к своим вернулись всего несколько десятков французских уланов и драгун, да те большей часть ранеными. После чего русские пушки продолжили безнаказанный расстрел противника. Положение стало безнадежным, и командиры корпусов это поняли. В французских порядках пропела труба, взмыли белые флаги. Пушки прекратили стрелять, к французам отправился парламентер. Спустя час Багратион принял капитуляцию[1].

Итог сражения поразил даже видавшего виды генерала. Перестали существовать три корпуса Великой армии. В плен попали маршал Ней, генералы Жюно и Богарне, и еще восемь генералов чинами поменьше. Сдались свыше 15 тысяч солдат и офицеров. Еще почти столько были ранены или убиты. Общие потери русских составили менее тысячи. Невероятная победа!

Но, видимо, бог войны взревновал к успеху Багратиона или же решил дополнительно испытать его. Едва генерал принял шпаги у маршала и генералов, любезно вернув их обратно, как прискакал посыльный с тревожным сообщением: со стороны Красного движутся французские войска.

Днем ранее гвардия Наполеона легко вымела из Красного отряд русского генерала Ожаровского[2], и император остался ждать подхода своих корпусов. В середине дня вдруг послышалась пушечная канонада, и Бонапарт отправил эскадрон польских шеволежеров разузнать, в чем дело. Те принесли весть о большом сражении с русскими. Наполеон приказал маршалам Даву и Мортье[3] идти на помощь попавшим в засаду французским войскам. Если бы Наполеон отправил корпуса сразу, Мортье и, тем более, Даву смогли бы нанести Багратиону фланговый удар, и кто знает, как бы завершилось сражение на Смоленской дороге. Однако время было упущено – корпуса Мортье и Даву опоздали. Багратион успел не только развернуть свои войска фронтом к противнику, но и укрепить их батареями. В ходе предыдущего боя русская артиллерия не понесла потерь, зарядов у нее оставалось еще много, потому встретила подходившие колонны противника сначала ядрами, а потом – и картечью. У французов тоже имелась артиллерия, но, во-первых, ее было мало, во-вторых, русские единороги очень быстро привели французские пушки к молчанию, после чего принялись расстреливать пехоту и кавалерию. Дружный огонь полутора сотен орудий, сосредоточенных на достаточно узком фронте, расстроил наступающие колонны французов. Затем на них понеслась русская кавалерия, а следом ударила и пехота. Французы дрогнули и побежали. Мортье и Даву напрасно пытались их остановить. Только опустившаяся ночь уберегла французов от полного разгрома, но обратно в Красный маршалы привели не более четырех тысяч солдат и офицеров – все, что осталось от двух корпусов. Наполеон, выслушав их, не сказал ни слова, только скрипнул зубами и велел немедленно выступать к Орше. А Даву, вернувшись в свой штаб, вызвал Маре и дал тому четкое указание…

Успех двух сражений оказался столь ошеломительным, что ни командиры корпусов, ни атаман Платов, ни даже сам Багратион не осознали его сразу. Только ночью, когда в штаб князя поступили полные доклады о числе захваченных пленных, убитых и раненых французов, собственных потерях (весьма незначительных для таких боев), когда захваченные у противника знамена и орлы образовали впечатляющую груду у штабной палатки, Багратион втянул в себя воздух и произнес загадочную фразу: «Вот тебе и лекарь!» Его никто не понял, а объяснять князь не стал. Вместо этого сел за походный столик и стал писать донесение Кутузову. Главнокомандующий, получив его на следующий день, поначалу не поверил, и прибыл убедиться лично. Поняв, что Багратион нисколько не преукрасил, Кутузов публично расцеловал князя и объявил, что никто из героев сражения под Красным не останется без награды. Слово свое светлейший сдержал. Забегая вперед, скажу, что царь произвел Багратиона в генерал-фельдмаршалы, добавив к его фамилии приставку «Красный», одновременно пожаловав свой портрет с бриллиантами для ношения на груди и сто тысяч рублей. Последнее для Багратиона оказалось самым ценным. Он привык держать у себя открытый стол для офицеров, генеральского жалованья на такое не хватало, и Багратиону пришлось заложить одно из имений жившей за границей жены, что весьма огорчало гордого князя. Он не желал жить за счет ветреной супруги[4]. Сто тысяч рублей и шпагу с бриллиантами получил и Кутузов – за умелый маневр подчиненными ему войсками, приведший к сокрушительному разгрому неприятеля. Получил светлейший и прибавку к фамилии – «Смоленский». Так царь разделил почести между командующими. Дождь наград пролился и на участвовавших в сражении офицеров и солдат. Каждому рядовому выдали по пять рублей, унтерам – по 10. Офицеры – от прапорщика до генерала получили ордена или повышение в чине.

На фоне всеобщего праздника как-то потерялся тот факт, что Наполеону и части его гвардии удалось уйти. Подумаешь! Теперь даже младенцу стало ясно, что нашествию двунадесяти языков на Россию пришел конец, и до изгнания неприятеля из отечественных пределов остаются считаные дни. С севера наступает Витгенштейн, с юга движется армия Чичагова, с востока подпирает Кутузов с Багратионом – куда злодею деваться? Попадет Бонапартий в мышеловку. Заступилась за Святую Русь Царица Небесная, не попустил Господь антихристу покорить Третий Рим. Именно так говорили в больших и малых городах России после получения вестей о разгроме Великой армии под Красным.

Но обо всем этом я узнал позже, поскольку в то время находился далеко от места описываемых событий.

***

Это случилось в первый же день нашего марша к Красному. Багратион не зря считался одним из лучших российских полководцев. Он не направил свои корпуса одним путем, понимая, что передвижение такого числа войск чревато заторами и, как следствие, потерей темпа. Армия шла тремя дорогами, и нашей дивизии выпала Старая Смоленская. Мы вышли на нее и заспешили на восток. Картина, которая открылась нашим глазам на марше, пробрала до печенок. Повсюду были видны следы поспешного отступления французов. По обеим сторонам дороги стояли брошенные повозки и экипажи, попадались и пушки с зарядными ящиками, валялись трупы лошадей и людей – солдат и штатских, мужчин женщин и детей. Часть трупов уже замело снегом – эти, видимо, умерли несколько дней назад, другие лежали еще не припорошенные. Выбеленные морозами лица, оскаленные рты, смотрящие в небо глаза… Часть лошадиных и людских трупов уже обглоданы волками. Их стаи копошились у добычи, неохотно отрываясь от нее при нашем приближении. Твою мать! Повезло, так повезло. Одно дело читать об ужасах войны, лежа на диване, другое – видеть их собственными глазами. Лица офицеров и солдат посмурнели, многие отводили взоры от обочин, и смотрели только вперед или под ноги.

…Я увидел ее к полудню. У обочины дороги наперекос стояла небольшая коляска с торчавшими кверху оглоблями. Лошадей из нее, видимо, выпрягли и увели. Ничего удивительного: по приказу Наполеона коней забирали для перевозки пушек. А может, и просто отобрали: на пути к Смоленску Великая армия превратилась в толпу, где господствовало право сильного. В том, что последнее предположение, скорее всего, верно, я убедился, подъехав ближе. Рядом с коляской лежала мертвая женщина, с которой содрали одежду, оставив в одном платье. Но ногах покойницы имелись только чулки. Ничего не обычного – такие картины нам встречались и раньше, если бы не одно обстоятельство. Рядом с женщиной прямо на снегу сидела девочка лет трех – в каракулевой шубке с капюшоном. Руки она прятала в меховую муфточку, из-под шубки виднелись подошвы крохотных валенок. Девочка сидела, молча глядя на проходящих мимо солдат и офицеров. Те старательно отводили взгляды в сторону. Я приблизился и, в свою очередь, поймал взор малютки. В этом взоре сквозила совершенно недетская обреченность. Меня словно током ударило…

Вы когда-нибудь видели глаза у повзрослевших в одно мгновение детей? Нет? Считайте, что повезло. Мне довелось. Есть в моем времени клиники, где лежат больные раком дети. С голыми черепами от выпавших после химиотерапии волос, в изолированных боксах, куда медсестры и врачи заходят в стерильной одежде, дабы не занести бактерии, которые убьют ослабленный химией маленький организм. Но в таких клиниках о детях заботятся, они находятся в тепле под присмотром персонала и матерей. У них есть шанс выжить. У этой девочки его не было совсем.

Руки сами потянули повод, Каурка свернула с дороги и встала у коляски. Я спрыгнул на снег и подошел к крохе. Она подняла голову, глядя на меня все так же обреченно. Ярко-голубые глаза, тонкий носик. Из-под капюшона выбивается белокурая прядь. На давно немытых щеках слезы проложили заметные дорожки. Наплакалась… Я стащил с руки перчатку, наклонился и потрогал ее щечки. Холодные, но не ледяные. Да и так видно, что не обморожены. Вытащив руки девочки из муфточки, пощупал ладошки – аналогично. Ноги в валенках оказались в вязаных чулочках и даже теплые. Кем ни была мать этой девочки, но о дочери она позаботилась. Странно, что грабители не раздели ребенка. Хотя что тут странного? Кому нужна крохотная шубка и такие же валеночки?

Девочка отнеслась к моему осмотру равнодушно, позволяя трогать ее и щупать. Похоже, находилась в ступоре.

– Comment t'appelles-tu, la petite? (Как тебя зовут, дитя?) – спросил я по-французски.

– Marie (Мари), – прошептала она.

Заговорила! Это хорошо.

–Est-ce ta mere? (Это твоя мать?) – я указал на труп женщины.

– Oui (Да).

– Veux-tu manger? (Есть хочешь?)

– Oui.

Я достал из сумки сухарь и протянул ей. Она схватила и впилась в него зубками. Хорошо… Я отошел к трупу женщины. Рядом с ней валялась сумочка, которую перед тем, как бросить, выпотрошили. На снегу лежали какие-то флакончики, баночки и перевязанная ленточкой пачка писем. Я поднял ее и прочел адрес получателя. Москва, Глинищевский переулок, мадмуазель Авроре Дюбуа. Мадмуазель? Покойница не была замужем. Кто она? Актриса, модистка, продавец модного магазина? Теперь уже не узнать. Я сунул пачку в сумку и вернулся к Мари. Она уже сточила сухарь и встретила меня полным надежды взглядом. Решение, зародившиеся у меня еще при осмотре девочки, разом окрепло. И плевать, кто и что скажет по этому поводу. Я присел на корточки перед малышкой.

– Iras-tu avec moi? (Поедешь со мной?) – спросил, стараясь говорить, как можно ласковее. – Je vais prendre soin de toi, te nourrir, te habiller... (Я буду заботиться о тебе, кормить и одевать).

– Es-tu mon pere? (Ты мой папа?) – внезапно спросила девочка.

– Oui, je le suis, ma fille. (Да, я, дочь моя.),– сказал я, сам не зная почему.

– Mon papa! – закричала она, протягивая ручки.

Я подхватил ее под мышки и пошел к Каурке. Мари крепко обняла меня за шею, прижавшись щечкой к моей щеке. На мгновение мир передо мной расплылся, затем я моргнул и разглядел стоявших на обочине денщика и Синицына. Они изумленно глядели на меня.

– Пахом! – сказал я. – Посмотри в коляске, есть ли какая-нибудь детская одежонка. Найдешь – забери.

– Слушаюсь, ваше благородие! – ответил денщик и метнулся к коляске.

– Что вы делаете, Платон Сергеевич? – изумленно спросил Синицын. – Зачем вам это дитя? Я понимаю, что жалко, но мы на войне.

– Ни слова больше, Потапович! – сказал я и сам поразился металлу в своем голосе. – Это моя дочь. Ее имя Мария, а мать звали Авророй. Они жили в Москве.

– Царица Небесная! – воскликнул он и перекрестился. – Это ж надо такому случиться! Найти свое дитя на дороге… Не знал, что у вас есть жена и дочь.

– Мы не состояли в браке. Но дочь – моя!

– Конечно, конечно, – закивал он и засуетился. – Надо бы покойницу похоронить. Грех так бросить.

– Потом, – сказал я, мысленно укорив себя: сам не подумал. – Нет времени. Положите тело на сани и прикройте чем-нибудь. Похороним на дневке.

– Слушаюсь! – козырнул Синицын и убежал. От коляски вернулся Пахом. В руках он тащил кожаную сумку.

– Нашел! – сообщил довольно. – Платьица, рубашечки, чулочки. Все разбросали, когда грабили, но не взяли. Зачем им детское? Я собрал и сложил.

– Молодец! – сказал я. – Заберем с собой. А сейчас подержи.

Осторожно оторвав Мари от себя, я передал ее денщику и взобрался в седло. Пахом протянул мне девочку. Я подхватил ее под мышки, усадил боком перед собой и прикрыл полой бурки. Мари прижалась ко мне, я обнял ее левой рукой и дал шенкеля Каурке. Кобылка затрусила по дороге, догоняя ушедший вперед батальон. Скоро мы нагнали его и поехали рядом. Я ловил на себе удивленные взгляды егерей, но не обращал на них внимания. Плевать…

Аврору мы похоронили на лесной опушке, где дивизия встала на дневку. Это люди могут идти целый день, коням нужен отдых. В обозе нашелся шанцевый инструмент. Солдаты сгребли снег, взломали верхний, подмерзший слой земли ломами и выкопали неглубокую яму. Двое егерей спрыгнули в нее, приняли завернутое в старую шинель тело и уложили на дно. Я прочел молитву. Звать батюшку было бесполезно: во-первых, его с нами нет – отстал по дороге, во-вторых, он отказался бы отпевать иноверку – на шее Авроры обнаружили серебряный католический крестик. Странно, что его не сняли грабители. То ли побрезговали такой малостью, то ли не стали обыскивать тело.

На похороны пришли офицеры полка. Слух о чудесном обретении капитаном Руцким французской дочери облетел бивак. Сняв шапки и кивера, офицеры выслушали молитву, перекрестились и надели головные уборы. Егеря споро забросали могилу землей и сформировали холмик, воткнув в него сколоченный из жердей крест. Писать на нем имя покойной я не стал. Француженка… Прочтет вдруг кто нерусское имя, и снесет крест, а то и могилу осквернит. Злость у людей на французов велика, и она нередко иррациональна. Авроре Дюбуа и без того повезло, если так можно сказать – упокоилась по-христиански. Многим ее соотечественникам подобного не выпало.

«Покойся с миром, Аврора, – пообещал я мысленно. – Не беспокойся за дочь. Я сделаю все, чтобы спасти ее. И мне все равно, что подумают о том другие».

Легкий ветерок, прорвавшийся из леса, легко коснулся моего лица – будто погладил. Меня услышали, а может, просто разыгралось воображение. Я надел кивер и отправился к биваку следом за офицерами.

Маши (так я стал звать девочку) не было на похоронах, да и незачем. Ее накормили кашей, и она спала в санях, укрытая полушубком, под присмотром Пахома. Денщик принял к сердцу появление у меня дочери, хлопотал над ней, как наседка над цыпленком: умыл, помог справить нужду, кормил с ложечки. Удивительно, но Маша не противилась, наоборот, принимала его заботу как должное.

– Кто тебя научил управляться с детьми? – спросил я денщика после того, как девочка уснула.

– Ну, дык, я старший в семье был, – пожал тот плечами. – Меньших нянчил, на закорках носил. Дети, они как лошади, доброе сердце в человеке чуют. Да и сами такие. А вот как подрастут…

Пахом замолчал. Я кивнул – знал его историю. Мать Пахома умерла, когда денщику было три года. Отец взял мачеху. Когда сводные братья подросли, на одного из них пал жребий идти в рекруты. Мачеха убедила отца, тот бросился в ноги к помещику и уговорил барина взять в солдатчину старшего. В этом поучаствовали и сами братья, дружно насев на батьку. Пахом к тому времени остался бобылем – умерла родами жена, что и стало решающим аргументом для помещика. С другой стороны, чего ему горевать? Что он видел в своей деревне? Тяжкий труд от рассвета до заката с перерывом на зиму, хлеб из мякины к весне, розги помещика? В армии он сыт и одет, получает деньги, которые прежде в руках не держал, а сейчас, в денщиках, вовсе не знает нужды. И, главное, свободный человек. Никто не смеет продать его, как скотину, а наказать шпицрутенами можно только по решению военного суда, для чего требуется серьезно провиниться. Командиры в этом времени битьем не увлекаются. Багратион в бытность командующим армией и вовсе рекомендовал подчиненным офицерам забыть о телесных наказаниях.

По пути к биваку ко мне подошел Спешнев.

– Что думаешь делать с дитем? – спросил хмуро.

– Не решил, – ответил я.

– Ей не место в армии.

– Дочь не брошу! – окрысился я.

– Что ты, что ты! – замахал он руками. – Не о том речь. Что я зверь и не понимаю? Хотя, признаюсь, удивлен. Ты не говорил о дочери.

– Сам не знал.

– То есть? – удивился он.

– У меня была связь с этой женщиной в Париже, а потом она внезапно исчезла, – выдал я легенду. Придумал еще на пути к биваку – знал, что станут спрашивать. Письма покойной приходили из Парижа. – Я в ту пору был в Испании. Когда приехал, Аврору не застал. Мне сказали, что она уехала, не сказав куда. У нее, вроде, возникли неприятности с тамошней властью. Аврора – французская дворянка, их во Франции не слишком жалуют. Кто ж знал, что она переберется в Россию и станет жить в Москве? А потом и мне пришлось бежать, так и потеряли друг друга. Проклятая война!

Последнее я произнес вполне искренне.

– Так, может, дочь не твоя? – засомневался Семен.

– Моя, – покачал я головой. – Аврора была беременна, о чем сообщила мне в письме. Мы собирались пожениться. Я ведь и в Париж отпросился, чтобы заключить брак. Не знал, что она родила девочку. Ты видел Мари?

Он покрутил головой.

– У девочки мои глаза, у Авроры они карие. И вообще похожа. Возраст совпадает.

– Чудны твои дела, Господи! – перекрестился Спешнев. – Прямо как в романах. Ладно, Платон, придумаем что-нибудь. Поговорю с Паскевичем.

Слово свое он сдержал. Вечером на биваке меня позвали к генералу.

– Все знаю, Платон Сергеевич, – сказал Паскевич, едва я поздоровался. – Спешнев рассказал. Признаться, изумлен. Но чего не бывает на войне, тем более, такой? Вся Европа взбаламучена, народы пришли в движение, тысячи людей сгинули. И все из-за одного злодея. Тем не менее, поддержу вашего полкового командира – ребенку не место среди солдат. У вас есть кому оставить дочь?

Я покачал головой.

– Может, в какой-нибудь встречной деревне?

– Крестьяне сами голодают, ваше превосходительство, а тут какая-то француженка… Мари не говорит по-русски. Проще бросить на дороге – быстрее умрет.

– Не считайте меня бездушным человеком, Платон Сергеевич! – нахмурился Паскевич. – Я просто думаю, как помочь. В Смоленске знакомые имеются?

– Никого, ваше превосходительство. К тому же город сгорел и подвергся разорению. Хотя… – в голове у меня забрезжила мысль. – В трех дневных переходах на запад от Смоленска есть поместье Залесье, принадлежащее вдове генерала Хренина Наталье Гавриловне. Наша рота останавливалась там, отступая от Могилева. В том поместье, к слову, мы польских шеволежеров побили. Графини и ее дочери в Залесье сейчас нет – уехали вместе с нами и далее в Москву, но осталась часть дворни, не говоря о крестьянах. Меня они знают и вполне могли бы присмотреть за дочерью.

– Если поместье не разорили французы, – вздохнул генерал.

– Вряд ли, – не согласился я. – Залесье расположено в стороне от торных дорог. К тому же, уходя, мы вооружили крестьян пиками, взятыми у поляков. Начало над ними принял отставной унтер-офицер, воевавший прежде с генералом Хрениным. Забрести в имение могли только французские фуражиры, и я сомневаюсь, что их туда пустили. Егор, так зовут унтер-офицера, свое дело знает, он нам крепко помог в бою с поляками.

– Вот видите, Платон Сергеевич, – улыбнулся Паскевич. – Стоит подумать, и решение найдено.

– Мне дадут отпуск для устройства семейных дел?

– Посреди войны? – хмыкнул генерал. – Да и как вы собираетесь ехать? Вдвоем с денщиком? Дороги неспокойны, легко можно нарваться на отступающих французов или шайку дезертиров. Поэтому мой приказ. Берете свой летучий отряд и выдвигаетесь к западу от Смоленска. Задача – обнаружить возможное передвижение войск неприятеля к Красному. Если вы по пути заглянете в Залесье, чтобы переночевать и пополнить запасы провианта, так это обычное дело, – Паскевич подмигнул мне. – Сроку вам – неделя. К сражению вы, конечно, не успеете, но не думаю, что кто-то осмелится упрекнуть Георгиевского кавалера в том, что он от него уклонился.

– Благодарю, вас, ваше превосходительство! – я прижал руку к груди.

– Оставьте, Платон Сергеевич! – сморщился он. – Ваша история растрогала меня до глубины души. И не только меня. Посреди крови и огня, тысяч смертей обрести родное дитя… Меня офицеры не поймут, если откажу вам в участии. И, да. Чтобы не заплутали и не угодили случайно к французам, дам вам проводника. Интересная история с ним. Казаки сегодня задержали в одной из деревень странного человека. Назвался смоленским купцом Артюхиным. Рассказал, что сбежал от французов, уведя перед тем у них коня вместе с снаряжением. Конь у него и вправду добрый, есть палаш и пистолеты. Как сказал купец, он искал встречи с русской армией. Казаки привели его ко мне, я допросил. Бумаги справные, сам горит желанием помочь. Говорил, что настрадался от супостатов, зверствовали они в Смоленске. Уверяет, что знает все дороги вокруг города и в отдалении от него. До войны ездил по имениям, скупая у помещиков хлеб и скот. Я пришлю его к вам, полагаю, пригодится.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – еще раз поклонился я.

– Удачи вам, Платон Сергеевич!

Прибыв в полк, я доложил о разговоре с Паскевичем Спешневу.

– Замечательный у нас командир! – сказал он, выслушав. – Не каждый такое бы разрешил. Кого возьмешь с собой?

– Только офицеров своего батальона. Тех, кто сам вызовется. Неволить не буду – дело, считай, личное.

– Это тебе так представляется, – улыбнулся Семен.

В его правоте убедился в батальоне. Офицеры, как один, вызвались участвовать в необычном рейде. Я даже растрогался. Подумав, отобрал тех, с кем некогда выходил к Смоленску. Из артиллеристов – Кухарева и его людей. Ефиму будет приятно встретиться с оставшимся в имении Егором и другими знакомцами. Если те, конечно, уцелели. Будем надеяться, что это так.

Раздав приказания, я отправился в свой шалаш. Мари уже спала, прикрытая полушубком. Я осторожно прилег рядом. Она зашевелилась и подкатилась мне под бочок. Я обнял девочку. Она уткнулась мне под мышку и засопела. Меня накрыла волна счастья. Так хорошо мне не было со дня появления в этом мире. Душа пела. Я привык к крови и смерти – даже там, в своем мире. Утверждение о том, что у каждого врача или фельдшера есть личное кладбище, не выдумка. А у тех, кто работает в скорой помощи, оно больше вдвойне. Решения приходится принимать быстро, а медик – человек, поэтому ошибается. С этим или нужно жить, и тогда душа черствеет, или принимать близко к сердцу, тогда готовься стать пациентом кардиологии. В этом мире мое личное кладбище выросло на порядок. Жалею ли я том? Нисколько. В моей деревне жил ветеран Великой Отечественной войны. Как-то сдуру, пацаном, я спросил: приходилось ли ему убивать людей? «Да, убивал! – зло ответил старик. – А пусть не лезут!» И выматерился. Его правоту в полной мере я осознал здесь. На войне не убивают людей, здесь уничтожают врагов. Я утратил чувство жалости, душа моя иссохла и окаменела. И вот сейчас над ней будто пролился весенний дождь. Было радостно, как в далеком детстве, когда ты, набегавшись и накупавшись, падаешь в свою постель и засыпаешь с улыбкой на губах, потому что завтра будет такой же прекрасный день. В детстве этому веришь.

Знать бы тогда, чем обернется этот необычный рейд…

[1] В реальной истории в сражении под Красным французам неоднократно предлагали капитулировать, но они отвечали отказом, вследствие чего понесли огромные потери.

[2] Граф Адам Петрович Ожаровский, поляк по происхождению, служивший Российской империи. Во время отписываемых событий – генерал-майор. Под Красным действовал неудачно, но затем занял Могилев, где захватил заготовленные французами запасы провианта и фуража.

[3] Мортье, Эдуар, маршал Франции. В описываемое время командовал корпусом Молодой гвардии.

[4] Многие русские генералы того времени жили небогато. Например, Барклай де Толли, погибший в этой реальности, в 1813 году вынужден был испросить у Орденского капитула причитающиеся ему за два года выплаты за ордена. В результате длительных расчетов ему заплатили… 300 рублей.

Глава 10

10.

Проводник мне не глянулся. Не знаю, как просмотрели это Паскевич и его офицеры, но на купца он походил, как я на балерину. Военная выправка, жесткий взгляд серых глаз, уверенная посадка в седле. Задав «купцу» несколько вопросов и услышав ответы, я получил еще один повод для подозрений. По-русски мнимый Артюхин говорил легко и без акцента, но в некоторых словах ударения ставил неправильно – на предпоследнем слоге. Такое наблюдается у тех, чей родной язык польский. Наслушался в своем мире – поляков в Беларусь приезжало много. Когда тебе говорят «госпОдин», вместо «господИн», сомнений не остается.

– На пару слов, господин Артюхин, – предложил я.

Он послушно устремился за мной. Мы отошли от бивуака на десяток шагов.

– А теперь – правду! – потребовал я. – Никакой ты не купец и, тем более, не Артюхин. Поляк и офицер. Какой-нибудь Залесский.

– Как вы догадались, господин капитан? – ничуть не смутившись, спросил он.

– Русские слова произносите на польский манер. А еще выправка и дерзкий взгляд. Купцы так не смотрят. Кто вы? Отвечайте!

– Лейтенант французской армии ВладИслав ЧАрны! – вытянулся он.

– С какой целью выдавали себя за купца?

– Искал вас, господин капитан.

– Меня? – удивился я.

– Так, господин капитан. Приказ генерала Маре.

– Любопытно. Маре уже генерал?

– Так, – кивнул он. – В Смоленске император возвел его в новый чин.

– Что ему нужно от меня?

Он расстегнул кафтан, достал из потайного кармана сложенный листок бумаги и протянул мне.

– Вот.

Рисковый человек этот лейтенант! Если б записку нашли… Я взял послание. Письмо было запечатано сургучной печатью. Я сломал ее и развернул листок. Несколько строк по-французски…

«Господин капитан! Понимаю, что у вас нет причин доверять мне – мы враги. Но порой и враги могут объединиться. Я располагаю важными сведениями, которые могу довести до вас. Это поможет вам в карьере. Записку передаст мой человек. Он предан лично мне, но о моем предложении не знает, и я прошу ему не сообщать. Скажите только о своем согласии».

Подписи под текстом не было, ну, так разведчик писал. Сторожится лягушатник. Я сунул листок в карман. И вот как это понимать? Крыса бежит с тонущего корабля? В принципе, ничего удивительного: после катастрофы в России Наполеона предали многие сторонники. Некоторые – еще раньше. Достаточно вспомнить Талейрана. К тому же Маре знает, чем кончит Бонапарт, потому озаботился своим будущим. Рискует конечно: попади эта записка в руки Наполеона… Но кто не рискует, шампанского не пьет.

– Что генерал просил передать на словах? – спросил поляка.

– Только спросить: согласны ли вы? – ответил Чарны.

– Не возражаю, – кивнул я. – Что дальше?

– Мне поручено установить с вами надежную связь, – сообщил лейтенант. – Слышал, что вы отправляетесь в рейд, и вам нужен проводник. Дороги вокруг Смоленска мне хорошо ведомы, выведу, куда пожелаете. Обещаю, что не столкнетесь с французами. Но мне нужно знать, где найти вас затем.

Я задумался. Генерал решил выманить попаданца и захватить его, для того и разыграл подставу с Чарным? На первый взгляд так, но на деле… Слишком кудряво. Французам сейчас не до интриг – унести бы ноги из России. Это раз. И два: зачем я им сдался? Самое главное Маре и Даву сказано в Москве, это уже сбылось, прочие подробности не слишком интересны. Они это понимают – чай, не дураки. Сейчас, когда французов бьют в хвост и гриву, замутить операцию с пленением попаданца – это история для Голливуда или плохого романа, хотя осторожность не помешает. Я глянул на поляка в упор.

– Не сомневайтесь, господин капитан! – подобрался он. – У меня строгий приказ оказывать вам всяческое содействие. Маткой Боской клянусь!

Интересно, чтоб запел, если б я отказался? И, главное, сделал? Зарезал бы москаля? Наверняка. Только и я не идиот – сам приказал бы повесить шпиона на ближайшем дереве. Ладно, проехали.

– В путь, господин Артюхин!

Чарны не обманул – точно вывел отряд на дорогу к Залесью. Мы пробирались какими-то проселками, иногда – по снежной целине, но зато ни разу не столкнулись с патрулями французов, если те, конечно, имелись. А вот нарваться на толпу дезертиров было запросто. С проводником расстались у холма, где летом повстречались с Багратионом, и где я впервые увидел легендарного полководца. Все это время Маша ехала со мной на Каурке, а когда уставала, я передавал ее в сани к Пахому. Девочка признавала только нас двоих. Она почти не говорила и не улыбалась, но с аппетитом ела, что радовало меня. Отойдет. У детей в таком возрасте психика пластичная. Пройдет время, и ужас, испытанный на дороге, изгладится из ее памяти. Чарны смотрел на ребенка с удивлением, но вопросов не задавал. Я, впрочем, и не собирался объяснять

– Далее мы сами, – сказал поляку у холма. – Путь известен. Можете уезжать, господин лейтенант.

– Мне нужно знать, где вас искать, – насторожился он.

– Через три-четыре дня будем возвращаться этой же дорогой, – сказал я. – Захотите – найдете.

– До встречи, господин капитан! – кивнул он и развернул коня. Я молча смотрел ему вслед. Лети, птичка, лети! Возвращаться этим путем мы не собираемся. Более того, спустя день, свернем на лесную дорогу, и ей проберемся к Залесью. Этот путь хорошо знает Кухарев – зря, что ли, я его брал? Лучше бы, конечно, пристрелить поляка, я и намеревался это сделать, но не захотел пугать Машу. Достаточно она видела смертей. А отведи я Чарного подальше, тот бы сообразил – умный, сука! Осторожный, как волк, убедился в этом по пути. И еще неизвестно, кто бы кого грохнул. Приказать же егерям нельзя – пришлось бы объясняться с офицерами. Ведь в глазах остальных поляк – русский купец, честно исполнивший поручение генерала.

Дальше был спокойный поход, никто не повстречался нам на пути. А после того как свернули с торной дороги – и подавно. Две ночи в лесу, и впереди забрезжил обширный луг, укрытый снегом. Знакомые места. Только путь к ним преграждали сваленные на дорогу деревья. Из густых веток грозно выглядывали наконечники пик и штыки ружей.

– Кто такие? – окликнули из-за баррикады, и голос показался мне знакомым. – Чего приперлись?

Ласково нас здесь встречают! Я остановил Каурку, но ответить не успел – вперед на своей кобылке протиснулся Кухарев.

– Не признал, Егорка? – спросил весело. – Это я, Кухарев.

– Ефимка? – удивленно ахнули за деревьями.

– Кому Ефимка, а кому и его благородие господин подпоручик и Георгиевский кавалер, – важно сказал Кухарев и распахнул полушубок. – Горжет и крест видишь?

– Правда, что ли? – засомневались за баррикадой.

– А ты подойти и глянь, коли зенки заплыли, – хмыкнул Кухарев. – Залил, небось, с утра? Добрался до господской водки?

– Тьфу на тебя! – плюнули за деревьями. Ловко проскользнув между ветками, на дорогу выбрался бородатый мужик с ружьем в руке. Я узнал Егора – бывшего унтер-офицера, оставшегося на хозяйстве в Залесье после отъезда графини. В руке он держал ружье без штыка. Курок на замке взведен.

– И вправду подпоручик, – покрутил головой Егор, подойдя ближе. – И мундир… Эт за что?

– Воевать нужно! – важно ответил Ефим. – Супостата бить, а не в лесу ховаться.

– Кто тут ховался?! – возмутился Егор. – Ружжо у меня, видишь? Штуцер. И у хлопцев добрые, – он указал на баррикаду. – Били мы хранцузов!

– Но не чета нам, – хмыкнул Ефим.

Егор набрал в грудь воздуха, но я не дал разгореться перепалке.

– Здравствуй, Егор! – сказал, выезжая вперед. – Как дела в Залесье? Все ли спокойно?

– Ваш сияство? – удивился бывший унтер-офицер. – Господин Руцкий?

– Его благородие – капитан, – поправил Ефим. – Командир первого батальона 42-го егерского полка, кавалер орденов Святого Георгия. Шапку сними, тетеря!

Егор послушно сдернул с головы шапку и поклонился.

– Оставь! – махнул я рукой. – Так как в Залесье?

– Дык все путем, – ответил Егор и нахлобучил на голову шапку.

– Французы не наведывались?

– Спробовали, – ухмыльнулся Егор. – Тута и остались. А мы ружьишками разжились и амуницией. Кони опять же. Безлошадных крестьян в имении таперь не осталось. Ну, и серебришко…

Ага. Кому война, а кому мать родна.

– Господин капитан дочку привез, – встрял Ефим. – Мать у ней померла. Хочет оставить здеся пока война. Есть кому приглядеть?

– Вона как! – почесал в затылке Егор. – Приглядим, канешна. Найдется кому. Половина дворни в имении.

– Только дочь по-русски не говорит, – сказал я. – Мать француженкой была.

– Глашка по-хранцузски лопочет, – пожал плечами Егор. – Молодой графине прислуживала, от нее набралась. Ее барыня горничной призначила, с собой брать хотела, так у Глашки – дитя грудное, недавно от титьки отлучила. Куда с ним? Приглядит за дитем, ваше благородие, не сумлевайтесь.

– Тогда веди, – кивнул я. – Есть как вашу баррикаду объехать?

– За мной идите, – сказал Егор и свернул с дороги.

Петляя между деревьев, отряд миновал завал и выбрался на луг. Оглянувшись, я увидел, как крестьяне в армяках и войлочных колпаках, забросив ружья за спину, заметают наши следы на снегу еловыми лапками. Неплохо у Егора служба поставлена! От опушки к дому Хрениных вел натоптанный путь, и скоро мы подъезжали к воротам. В доме ждали – Егор выслал вперед посыльного на коне, и, при приближении отряда, створки распахнулись. Я подъехал к крыльцу и спешился. Стоявшая у ступенек дворня поклонилась, мужчины сняли шапки.

– Здравствуйте! – сказал я. – Есть среди вас Глафира?

– Здесь, барин, – ответила молодая, круглолицая женщина в платочке, выходя вперед.

– Парле ву франсе? – спросил я.

– Уи, мсье, – ответила она бойко.

– Я привез дочь, – продолжил я на том же языке. – Она не говорит по-русски. Приглядишь, пока я буду воевать?

– Не сомневайтесь, барин! – улыбнулась Глафира. – У самой двое, нешто ваше дитя не обихожу?

– Пахом, – повернулся к подъехавшим саням. – Неси Машу.

Денщик поднес Мари. Я взял ее на руки. Девочка прижалась ко мне, настороженно поглядывая на толпившуюся у крыльца дворню.

– Иди ко мне, милая! – сказала Глафира по-французски и протянула руки.

– Тетя хорошая, – подтвердил я. – Она тебя накормит.

Мари подумала и протянула ручки горничной. Та подхватила девочку и прижала к груди.

– Накормить и обиходить, – сказал я. – Хорошо б помыть в бане или хотя бы в корыте. У дочки есть запасная одежда, денщик даст.

– Сделаю, – кивнула горничная. Поклониться ей мешала девочка.

– Вот возьми, – я всунул ей в руку мешочек с французским серебром. – Получишь еще столько, когда приеду за дочкой.

– Благодарствую, ваше сиятельство! – смутилась Глафира. – Но я бы и так.

– Бери, бери! – успокоил я. – Не твой барин, чай. Себе чего купишь, деткам своим.

Горничная кивнула и убежала с девочкой. Ко мне подошел лакей в ливрее. Лицо знакомое. Как его? Яков?

– Изволите отобедать, ваше благородие? – спросил, поклонившись. – Накрывать стол?

– Изволю, – кивнул я. – Со мной четверо офицеров, вот для нас и накрой. Еще Егора пригласи. Он хоть и не офицер, но французов бил, потому достоин.

Последнее я сказал громко и увидел, как довольно приосанился бывший унтер-офицер. По местным правилам сидеть за одним столом с дворянами ему не уместно, но у меня офицеры сами из унтеров. Поймут.

– Заодно прикажи затопить баню, – добавил я, заметив, как заулыбались теперь мои спутники. У всех тело свербит от грязи. Хорошо, что вши не завелись.

Гостей в Залесье не ждали, потому блюда подавали нам простые: щи с убоиной, пшенная каша с маслом, хлеб. Ну, и водка. Мы ели и нахваливали. Когда много дней подряд трескаешь кашу с сухарями, такое угощение кажется царским. Тем более, щи и каша вкусные, а хлеб свежий. Еще Яков принес блюдо с нарезанным окороком. Свинью, судя по всему, забили недавно, окорок был только из коптильни; сочное, жирное мясо пахло дымком и таяло во рту.

За столом главным образом говорили Егор с Ефимом. Старые приятели, отметив встречу, наперебой рассказывали друг другу о случившемся за последние месяцы. Я узнал, что в Залесье дважды пытались прорваться французские фуражиры. Их заметили заранее – Егор держал наблюдательный пост там же, где и графиня летом. Пока незваные гости петляли по дороге, крестьянское воинство собиралось и занимало позиции. Нас, к слову, точно также углядели, а за баррикадой грозно встретили для виду, потому поняли, что идут русские – французы полушубков не носят. На лягушатников нападали из засады. Первый отряд перекололи пиками – Егор научил крестьян ими пользоваться, после чего обзавелись ружьями, повозками и лошадьми. Следующих смертничков встретили уже ружейным огнем, а пиками довершили дело. В боях погибло трое крестьян, но их семьи получили в компенсацию лошадей, денег и работников. Нескольких французских возчиков оставили в живых, они теперь трудятся в графских конюшнях – отрабатывают хлеб. При этом весьма довольны, как заверил Егор. Кормят сытно, не обижают, а к работе они привычны – сами из крестьян. Лучше так, чем лежать в могилке. Интересно, что станет с ними по возвращению графини? Хороших конюхов Хренина пожелает оставить. Может прихолопить[1], может взять на вольный найм. Последнее – с разрешения властей, но в России такие вопросы легко решаются за взятку. Ничего не меняется в этом мире…

После обеда всей кампанией отправились в баню, где от души напарились, отмылись и переоделись в свежее белье. Егерей, к слову, дворня тоже не забыла. Солдат отвели в деревню, где помыли и накормили. Крестьяне встретили солдат душевно – многих еще помнили с лета. Ну, и весть о том, что французы бегут, не сегодня-завтра объявится барыня, их обрадовала. Помещики, они разные. За одних крестьяне горой встанут, иных же и на вилы могут поднять. Хренина из первых. Это сказал мне Егор, когда после бани мы вернулись в дом и вновь расселись за столом. Пили квас, кто желал – водочку, закусывали, вели неспешные разговоры. Всем было хорошо. Где-то далеко осталась войны, мы сидели в тепле, чистые, сытые и довольные. В довершение всего распахнулась дверь, и в столовую вошла Глафира. За ручку она вела Мари. Дочку успели переодеть: на ней было малиновое платьице до щиколотки. На ножках – толстые вязаные чулочки. В пушистые белокурые волосики вплели малиновую же ленточку.

– ПапА! – закричала Мари и побежала ко мне. Я вскочил со стула и подхватил ее на руки. Девочка клюнула меня в щеку и обняла за шею. От нее приятно пахло молоком и свежестью – так, как может пахнуть чистый, здоровый ребенок. Я сел на стул и переместил Мари на колени. Она поначалу застеснялась, спрятав лицо в мундир, но потом освоилась и повернулась к присутствующим.

– Спасибо, Глафира! – сказал я. – Дочку не узнать. Чистая, нарядная. Хлопот с ней не приключилось?

– Поначалу дичилась, – ответила горничная. – Но потом увидела моих маленьких и оттаяла. Я их всех в одно корыто посадила, мои стали брызгаться друг на дружку, смеяться, Машенька – следом. Блины с маслом с охотой ела, молока аж два стакана выпила. Хорошо, что вы одежонку привезли, было во что переодеть. Хорошенькая у вас дочурка, ваше сиятельство! Я, как отмыла и переодела, так прямо ахнула. Чистый ангелочек! – она умильно улыбнулась.

Вот что серебро животворящее делает! Хотя, похоже, что Глафира говорит искренне, видно, что детей любит. Хорошую няньку присоветовал Егор. Вон как легко разобралась с психической травмой девочки – взяла и сунула ее к своим детям. Смена обстановки, новые впечатления, вот девочка и оттаяла.

– Благодарю, Глафира, – сказал я. – А сейчас оставь нас. Хочу побыть с дочкой.

– Ей скоро спать ложиться, – забеспокоилась горничная. – На дворе давно стемнело.

Ну, да, в этом мире у богатых дворян не принято самим растить маленьких детей – отдают их нянькам. Те приносят или приводят отпрысков к родителям, пара слов, чмокнули в щечку и отдали обратно. Только я так не хочу.

– Со мной ляжет. По пути в Залесье вместе спали.

– Как хотите, ваше благородие, но не дело это, – нахмурилась Глафира. – Даже у крестьян дети спят отдельно. Негоже приучать.

– Хорошо, – вздохнул я. – Дай мне побыть с дочкой. Мне завтра уезжать. Позже заберешь.

Глафира поклонилась и вышла. Внезапно из-за стола встал Егор. Подойдя к нам, он достал из кармана кусочек синеватого сахара величиной с полмизинца. Обдув с него крошки, протянул Мари.

– Угощайся, Мария Платоновна!

Девочка схватила сахар и сунула его в рот. Зачмокала. Бывший унтер-офицер с умилением наблюдал за этим.

– Спасибо, Егор Петрович! – сказал я. – Откуда сахар?

– У французов взяли, – пожал плечами Егор. – Завалялся в кармане.

Сомневаюсь я, что «завалялся». Сахар в этом времени редок и дорог, его и офицеры видят не каждый день. Наверняка для женщины какой сберегал, но при виде ребенка не выдержал. Тем более, спасибо.

– Ну что, господа, – сказал я после того как Егор вернулся за стол. – Не жалеете, что проделали долгий путь ради этой крохи?

Я погладил Машу по головке. Она прижалась ко мне теснее.

– О чем жалеть, Платон Сергеевич? – пьяно улыбнулся Кухарев. Все-таки набрался, выпивоха. – К своим же пришли. В баньке попарились, водочки выпили, скусно и сытно поели. Заночуем опять же под крышей – в тепле и на кроватях, а не на еловых лапках в шалаше. Всегда бы так воевать!

Он хохотнул. Офицеры заулыбались.

– Егор Кузьмич прав, – сказал Синицын, – но сказал не все. Понимаю так, что вам неудобно перед нами, Платон Сергеевич. Что ради вашей дочурки, отряд проделал такой марш?

Я кивнул.

– А вот это зря, – покачал головой подпоручик. – Ради вас мы бы на край света пошли. Скажу, почему. Коли б не вы, мы в этом Залесье, – он постучал пальцем по столу, – еще летом легли бы. А не здесь – так в Смоленске или под Бородино. Возьмем Малый Ярославец. Командуй нами тот же Спешнев – не в обиду ему будь сказано, человек он хороший, но никто бы не уцелел. Растерзали бы французы. Вы ж придумали, как переправу им сорвать и нас спасли, когда гусары каре прорвали. Я прав? – посмотрел он на офицеров.

Те закивали.

– Ладно, такова доля солдатская – живот свой сложить, – продолжил Синицын, – продолжил Синицын. – Но теперь мы при эполетах, – он коснулся пальцем плеча. – Только не видать нам офицерства без вас, Платон Сергеевич. Именно вы убедили Спешнева написать представления на наши чины. Я, как фельдфебель, еще, может, и выбился бы в прапорщики, а вот остальным не светило. Теперь мы благородия. Моих сыновей не запишут в полк, и они не будут тянуть лямку, как их батька[2]. Ни меня, ни их никто не посмеет высечь, даже зуботычину дать не посмеют. Потому как нельзя! Дворяне-с, – хмыкнул он. – Какие-никакие, но по бумагам числимся. С трофеями опять-таки вы ловко придумали. Не скажу, что мы раньше их не брали, да только как? Ухватил, приховал – твое. А нет, увидит командир и давай сразу ругаться, судом грозить. Дескать, мародерствовуешь. У самого, может, задница голая, последний кусок перед жалованьем доедает, но спесь дворянская не позволяет нагнуться и подобрать. Вы не только разрешили, но еще наладили дело так, что каждому доля перепадает. Кое-кто уже и капиталец скопил. Кончится война, выйдем в отставку, кто лавку заведет, а кто трактир откроет. Будем жить и горя не знать.

– Нельзя дворянину в лавке торговать, – возразил я. – В трактире – тем паче.

– Зачем же самому, Платон Сергеевич? – улыбнулся Синицын. – На то людишки есть – мещане или купцы. От живой копейки не откажутся. Я вам более скажу: к офицеру в отставке купцы в товарищи наперебой проситься станут. Дворяне ведь податей не платят, у них барыш больше.

Вот что значит – человек в своем мире живет. Я бы не додумался.

– Так что мы за вас горой, – закончил поручик. – Даже не сомневайтесь.

Остальные офицеры закивали.

– Спасибо, друзья, – сказал я растрогано. – Только не спешите пока лавки заводить. Вот добьем Бонапарта, тогда и решим. Я выйду в отставку – надоело кровь лить, лечить людей стану. Женюсь. Ей вот, – я погладил Мари по голове, – надо мать хорошую найти, да еще с приданым хорошим. Стану помещиком, и такие люди, как вы, мне понадобятся. Управляющими там, заводчиками, смотрителями. Найдем дело. Жалованье хорошее положу. Согласны?

Офицеры переглянулись и закивали. На душе стало тепло. Обзавелся я друзьями в этом мире – и полгода не прошло. На войне люди сходятся быстро.

– Осталось только невесту найти, – заключил я.

– А чего ее искать? – хмыкнул Егор. – Вот Аграфену Юрьевну, графинюшку нашу, и берите. Барышня она добрая, и приданое за ней богатое дадут. У матушки-графини тысяча душ.

– Хочешь возле нас пристроиться? – ухмыльнулся Ефим.

– Почему бы и нет? – расправил плечи Егор. – Мне Наталья Гавриловна, уезжая, имение поручила, и я его сберег. Хранцузов не допустил, крестьяне даже куль господского зерна из закромов не вынесли, хотя пробовали. Быстро разъяснил, – Егор показал внушительных размеров кулак, – а другие мужики добавили. Барыня у нас добрая, людишек почем зря не обижает, такую не грабить должно, а бога за нее молить. Коли Платон Сергеевич Залесье в приданое получит, люди и вовсе обрадуются. Его тут крепко уважают. Пики, что господин капитан нам оставил, помогли от антихристов отбиться. Многие на том разжились. У каждого теперь лошадка есть, сапоги, серебро в кошеле брякает. Часть добычи, как хранцуза прогонят, продадим. Года два можно не думать, где на подати деньгу взять.

Хм! Сомневаюсь, что Егор только от фуражиров отбивался, наверняка и на большую дорогу ходил. Обоз у французов взяли – это к гадалке не ходи. Ну, и ладно, не моя забота.

– Что ж. Жених согласен, люди, – я указал на Егора, – тоже. Осталось невесту уговорить.

– Ну, дык, – Егор почесал в затылке. – Аграфена Юрьевна – барышня добрая, но с норовом.

– Плохо еще мы воспитываем наших графинь, – сказал я голосом товарища Саахова из фильма «Кавказская пленница».

Офицеры захохотали.

– Спокойной ночи, господа! – сказал я, вставая. – Не засиживайтесь! На рассвете уезжаем.

Яков проводил меня в комнату горничной. Ее дети – девочка лет трех и годовалый мальчик уже спали, укрытые одеяльцем. Глафира ловко раздела дочку, оставив только рубашонку, и уложила рядом. Маша поначалу закапризничала, повторяя: «ПапА! ПапА!», но я склонился к ней и стал гладить по головке. Она схватила мою ладонь, подложила под щеку и скоро засопела. Я убрал руку.

– Привыкнет, – улыбнулась мне Глафира. – Не беспокойтесь, ваше сиятельство. Ей, конечно, как дворянской дочери, отдельно спать надлежит, но я мню, что пока лучше с детками. Говорят, ее мамка на дороге умерла, и она возле нее день сидела. Так?

– Именно, – кивнул я.

– Страсти-то какие! – перекрестилась Глафира. – Не тревожьтесь, ваше сиятельство, догляжу вашу доченьку. В другой раз приедете – смеяться будет.

– Спасибо! – сказал я и вышел.

Яков отвел меня в спальню Хрениной. Увидав знакомую кровать под балдахином, я едва не приказал найти что-нибудь попроще, но передумал. Простыни на кровати оказались свежими, перина – мягкой, я упал и провалился.

***

– Вставайте, ваше сиятельство! Вставайте! – кто-то тряс меня за плечо.

Я открыл глаза. Надо мной стоял Яков со свечой.

– Что случилось? – сиплым голосом спросил я, садясь на кровати. Мне опять снилась хрень с мертвым Наполеоном. Меня вновь привязывали к столбу и расстреливали из ружей мертвецы.

– Человек к дому вышел, – торопливо проговорил Яков. – Вас спрашивает. Одет как купец, говорит, что ваш проводник.

Чарны? Как он нас нашел?

– Вы бы поспешили, ваше сиятельство! – добавил Яков. – Плох он. Как бы не помер.

Черт! Я вскочил и торопливо оделся. Лакей сунулся помогать, но я рявкнул на него – у самого скорее выйдет. Через минуту мы уже спускались по лестнице. Чарного я нашел в прихожей. Он сидел на лавке, привалившись спиной к стене и свесив голову на грудь. Вокруг толпилась полуодетая дворня.

– Расступитесь! – приказал я и присел на корточки перед поляком. Тот с видимым усилием поднял голову и глянул на меня. Черт! В своем мире я повидал немало смертей, и сейчас отчетливо видел: жизнь покидала поляка.

– Господин… капитан… – прошептал он.

– Отойдите! – велел я дворне. Что бы ни сказал лейтенант, лучше обойтись без лишних ушей. – Свечу оставьте!

Яков поставил толстую свечу на пол, и вместе с дворней отошел к лестнице.

– У меня…

Чарны с видимым усилием поднял руку и заскреб пальцами по армяку. Я распахнул его и вытащил пакет, завернутый в коричневую бумагу.

– Генерал… – прошептал он.

– Понял, – кивнул я. – Что с вами?

– Ночь скакал… – слова давались ему с трудом. – Потом день. Казаки… Стреляли… Ушел, но они попали…

Голова его вновь упала на грудь. Я похлопал его по щекам.

– Говори! Нас как нашел?

– Следы… – улыбка тронула его побелевшие губы. – От Чарного не скроешься… Кони пали, пешком брел… На дороге – баррикада, хлопы костер жгли. Обошел – и к дому. Генерал…

Он захрипел и повалился набок. Я бросил пакет и подхватил обмякшее тело. Уложив на лейтенанта на спину, приложил пальцы к сонной артерии. Пульса нет. Повернув тело к свету, я разглядел на спине входное отверстие от пули. И он еще шел!

Я уложил поляка на спину, поднял с пола пакет и повернулся к дворне.

– Умер.

Они закрестились.

– Яков! Бери свечу и за мной!

В столовой я отослал лакея, велев оставить свечу. Взломал сургучную печать на пакете. На стол выпали листок бумаги и нечто плотное, сложенное в несколько раз. Первым делом взял записку.

«Выполняю свое обещание, господин капитан. На этой карте – маршрут движения императора. Из Красного он выступил в ночь на 27 ноября. Императора сопровождает охрана – два эскадрона личной гвардии из польских шеволежеров. Они отличные воины, но у вас, по словам лейтенанта Чарны, есть пушки и две сотни егерей со штуцерами. Великолепный шанс отличиться. У меня будет просьба: император не должен попасть в плен. И еще. Лейтенанту надлежит исчезнуть навсегда. Сделайте это в благодарность за полученные сведения».

Твою мать! Я торопливо развернул карту. Путь, по которому, если верить Маре, двигался Наполеон, был отмечен чернилами. Я попытался найти на карте Залесье. Не сразу, но это удалось. Прикинул масштаб… Неизвестно, с какой скоростью движется Наполеон, но это вряд ли более 50 верст в день. Быстрее лошади не выдержат. Скорее всего, даже медленнее. Если выступить сейчас, есть шанс перехватить вот тут…

Я отложил карту и задумался. Подстава? Маре решил отловить попаданца и замутил хитрую комбинацию? Капитан Руцкий объявлен личным врагом Наполеона, и на его поимку брошены лучшие силы Великой армии? Смешно. Эта армия сейчас драпает во все лопатки, и единственное ее желание – унести ноги из России. Это раз. Второе: отправляя Чарного, Маре не знал, где мы находимся и, тем более, не предполагал, где мы устроим засаду, и устроим ли вообще. Чарны мог нас не найти. А вот если грохнем Наполеона, во Франции поменяются расклады. Ситуация для нее сложится лучше, чем в моем времени. Кто бы ни пришел на смену Бонапарту, продолжать войну он вряд ли захочет. Это у Наполеона свербело… Хорошо ли это для России? Да лучше не придумать!

Удивлен ли я, что Даву решил предать Наполеона? За Маре стоит маршал, сам бы генерал на подобное не решился. В моей реальности Даву был самым верным сторонником императора. После его отречения отказался приносить присягу Бурбонам, вышел в отставку, а затем с энтузиазмом присоединился к Бонапарту в знаменитые «100 дней». После Ватерлоо угрожал союзникам развязать войну во Франции, чем спас жизнь многим генералам. Но потом пошел на службу Бурбонам. Почему? Потому что Наполеона отправили на остров Святой Елены – навсегда. Некому стало блюсти верность. Здесь Даву знает, что ждет Бонапарта. Он нашел красивый выход: император погибнет от русской пули. Светлый лик гениального полководца не испачкает позорный плен. К слову, если кто не знает, терпя поражения от союзников, Наполеон сам мечтал о такой смерти и остервенело лез под пули и ядра. Не срослось…

Я вспомнил мертвого лейтенанта. Эх, Чарны, Чарны! Кому ты служил так верно и самоотверженно? Хозяевам понадобилось, и тебя, как телка, без колебаний приговорили к смерти – так же, как и десятки тысяч других поляков, вписавшихся за Наполеона. Много лет они лили свою и чужую кровь по всей Европе, пока не зашли в Россию. И что выслужили? Куцее Герцогство Варшавское, доживающее последние дни? Поддержали б русского царя, и получили б Польшу в исторических границах. Александр I пошел бы на этот шаг – он к ляхам благоволил. В моем мире после войны он создал Царство Польское в составе России, но со своей конституцией и большими свободами. Поляки даже монету свою чеканили. Только не в коня корм. На протяжении следующих столетий Польша будет выбирать союзников среди таких Франций, за что заплатит миллионами жизней. Карма у нее такая, что ли?

Не умри Чарны сам, исполнил бы я просьбу Маре? Без сомнения. Чарны враг, причем, опасный и умелый. Он узнал дорогу к имению, где я оставляю дочь…

Позвав Якова, я велел ему принести бумагу, перо и чернил и разбудить офицеров. Пока он этим занимался, написал на карте у дороги, отмеченной Маре: Le chemin du cortège de l'empereur (путь кортежа императора). Очертил линию ниже и пометил: «Le chemin de la grande armée» (путь великой армии). После чего взял лист бумаги и быстро написал записку Хрениной – тоже по-французски. Рано или поздно она приедет в имение. Не знаю, когда вернусь в Залесье, и вернусь ли вообще, но о Маше следует позаботиться.

Я как раз закончил с письмом, когда в столовой стали собираться заспанные офицеры.

– Извините, господа, что не позволил отдохнуть, – начал я, когда все расселись за столом. – Тому есть веская причина. Мной получены важные сведения. Помните нашего проводника купца Артюхина?

Офицеры закивали.

– Лежит внизу мертвый, – я жестом призвал к вниманию начавших переглядываться офицеров. – Перед тем как испустить дух, поведал, что перехватил на дороге французского гонца с пакетом. Вот он, – я указал на коричневую обертку. – В схватке купца ранили, но он сумел добраться до Залесья по нашим следам. К дому вышел из последних сил, и уже здесь приказал долго жить.

– Царство ему небесное! – сказал Синицын и перекрестился. – Геройский оказался купец, хотя мне не показался.

Мне тоже, но об этом промолчим.

– В пакете оказалась карта, – мой палец указал на лежащий на столе лист, – и записка коменданту Борисова, – продолжил я легенду. Лепить можно безнаказанно – никто из офицеров не знает французского. Они же из солдат вышли. – Из них следует, что Бонапарт со своим кортежем сегодня окажется неподалеку от нас. Есть возможность перехватить его на дороге.

Офицеры переглянулись.

– Приказывайте, Платон Сергеевич! – сказал Синицын.

– С ним будет два эскадрона личной гвардии – польских шеволежеров, – продолжил я. – Это самое малое четыре сотни всадников – хорошо обученных и умелых. Возможно еще кто присоединится. Короче, дело ожидается опасным, сложить голову можно запросто. Неволить никого не хочу. У меня нет приказа перехватить Бонапарта, никто и никогда не упрекнет нас, что мы этого не сделали. Вчера мы говорили о том, чем займемся после войны. Так вот, если ввяжемся, может случиться так, что ничего не последует: ни моей женитьбы на графине, ни ваших лавок и трактиров. Ляжем в поле, как наши товарищи под Бородино, и еще неизвестно похоронят ли по-христиански.

– К чему это, Платон Сергеевич! – возмутился Синицын. – Вчера было оговорено: мы с вами до конца. Молвите, никто не упрекнет, если не пойдем бить злодея, но вот здесь-то, – он указал на свой лоб, – останется. И как жить дальше, зная, что могли упокоить антихриста, но струсили и убежали? Как хотите, господин капитан, но я за сражение.

– И я! И я... – загомонили другие офицеры.

– Спасибо, друзья! – кивнул я. – Не забуду. А коли доведется голову сложить, знайте: для меня было честью драться плечом к плечу с вами.

– И нам! – сказал Синицын. – Ведь так, господа?

Офицеры вновь загомонили, подтверждая.

– Платон Сергеевич, – внезапно сказал Кухарев. – Просьбишка есть. Дозвольте мне выпалить из пушки по Бонапарту. Коли сгину, так хоть скажу господу, что это я убил антихриста. Может и отпустит за то грехи мои тяжкие? Разрешаете?

– Все бы только тебе! – буркнул командир второй роты. – Мы тоже хотим.

– На месте разберемся! – пресек я готовую завязаться перепалку и улыбнулся. – За дело, господа! Поднимаете людей, через час выступаем…

[1] То есть записать в крепостные.

[2] Сыновья солдат в то время принадлежали государству, их еще подростками определяли на военную службу.