Кровь королевы

Пролог

388 год Новой эры, за месяц до событий. Клык Аслес, старый королевский форт посреди океана.

Отвес дёрнулся дважды.

Сулла Иршиваль подняла голову от журнала и замерла с пером над страницей. В исследовательском зале было тихо. Огни в чашах почти догорели. Остальные о’кан давно разошлись по кельям. Тот, кто должен был сменить её у врат, храпел на скамье у колонны, накрыв лицо плащом, и Сулла не стала его будить, потому что ночь у врат была её любимым временем. Ночью никто не мешал думать.

Свинцовая капля на нити висела неподвижно. Как висела вчера, и позавчера, и все четыре месяца: чуть наклонившись к центру зала, к вратам, словно подсолнух к солнцу.

Показалось, решила Сулла. Устала.

Отвес дёрнулся трижды.

На этот раз она видела ясно. Три коротких толчка, будто кто-то трижды потянул нить снизу. И не только эту. Все двадцать четыре отвеса по кругу вздрогнули разом, и свинцовые капли тихо стукнули о треноги. Тук. Тук. Тук.

Сулла отложила перо.

Пауза. Пять толчков.

Она встала. Колени затекли от долгого сидения, подол платья зацепился за ножку табурета, и табурет с грохотом опрокинулся. Сулла даже не оглянулась на него. Спящий у колонны о’кан всхрапнул и перевернулся на другой бок.

Семь.

Посреди зала висели врата. Если, конечно, можно назвать вратами то, у чего нет ни створок, ни рамы, ни порога. Просто кусок воздуха в два человеческих роста высотой, который шёл мелкой рябью, как воздух над остывшими углями. А в этом воздухе висели капли. Сотни, тысячи капель воды, от крошечных, с маковое зерно, до тех, что были размером с ноготь. Они не падали. Они медленно дрейфовали, сходились, сливались, и в каждой дрожал огонёк догорающих чаш, расщеплённый на все цвета разом. Четыре месяца Сулла смотрела на это каждый день и каждый день думала, что так, наверное, выглядело бы ночное небо, если бы его можно было зачерпнуть ладонью.

Сейчас капли дрожали. Все вместе. В такт отвесам.

Сулла бросила взгляд на маятниковые часы у дальней колонны. Вторые такие же стояли наверху, у лестницы, и каждое утро она сверяла их между собой. Часы у врат всегда отставали: на два десятка качаний маятника за сутки, на полсотни, однажды на целую сотню. Рядом с вратами время текло медленнее, и она до сих пор не придумала, как записать это так, чтобы её не сочли сумасшедшей.

Вечером она сверяла их в последний раз. С тех пор часы у врат отстали на тысячу качаний.

Одиннадцать.

— Не может быть, — сказала Сулла вслух, и тут же, по привычке, поправила себя: — То есть может, конечно. Всё, что происходит, может быть. Но не должно.

Тринадцать.

Пауза. Длинная, как вдох.

Два.

Она схватила журнал, перевернула страницу и стала записывать. Два. Три. Пять. Семь. Одиннадцать. Тринадцать. Пауза. Снова два. Снова три. Рука дрожала, буквы прыгали. Сулла заставила себя писать ровнее. Мать всегда говорила: почерк — это лицо, которое ты показываешь тем, кто тебя не видит. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Она записала череду десять раз. Потом двадцать. Потом перестала записывать и просто считала, шевеля губами, и с каждым кругом сердце колотилось всё сильнее.

Два, три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать.

Числа, которые не делятся ни на что, кроме самих себя и единицы. Неделимые. Ветер не считает неделимыми. Прилив не считает. Землетрясение, камнепад, эхо, биение крови в висках — ничто в мире не знает, что тринадцать отличается от двенадцати чем-то большим, чем единицей.

Так считает только тот, кто умеет считать.

— Кто-то стучит, — прошептала Сулла.

За спиной кто-то негромко хлопнул в ладоши.

Она обернулась так резко, что едва не выронила журнал. У входа в зал, прислонившись плечом к колонне, стоял Клайм. Тёмные кудри, безупречный камзол, чёрный с золотом, как у неё самой. Из всех четырнадцати о’кан экспедиции только они двое так и не сменили парадных одежд Института на что-нибудь попроще. Клайм улыбался.

— Простите, госпожа Иршиваль. Не хотел вас пугать. Вы так увлечённо считали, что было жаль мешать.

— Давно вы здесь? — Сулла выпрямилась, расправила плечи и одним движением отряхнула подол, будто это могло отменить опрокинутый табурет и то, что она только что разговаривала сама с собой.

— Достаточно. — Он подошёл ближе и встал рядом, глядя на отвесы. Лицо у него было спокойное. Слишком спокойное для человека, который видит, как мир стучит в дверь. — Неделимые числа. Красиво, правда?

— Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. — Клайм перевёл на неё взгляд, и в его глазах Сулле почудилось что-то странное. Не удивление. Удовлетворение. Будто он долго ждал гостя, и гость наконец постучал. — Это значит, что вам нужно подняться к командор-капитану и привести сюда его людей. Прямо сейчас. Аббатисе я доложу сам.

— Сейчас глубокая ночь.

— Скоро рассвет. — Клайм улыбнулся. — Да и кто, кроме вас, сумеет ему это объяснить?

Это было лестно. Сулла заметила, что это лестно, и сразу почувствовала, что ей это не нравится. Но отвесы снова дёрнулись, два, три, пять, и раздумывать было некогда.

Она подобрала подол и побежала к лестнице.

Сто двенадцать ступеней винтовой лестницы до кабинета командор-капитана Сулла пересчитала за четыре месяца столько раз, что знала каждую щербину. Сегодня она одолела их почти бегом и только на последнем пролёте заставила себя остановиться.

Отдышаться. Поправить ленту в волосах. Выпрямить спину. Подбородок чуть выше.

Она постучала. Трижды, как стучит равный к равному: не дважды, как слуга, и не четырежды, как проситель. Выждала столько, сколько полагалось выждать, и открыла дверь.

Ответа она, разумеется, не дождалась. Она никогда его не дожидалась.

Кейл Паррон, командор-капитан королевской гвардии Ротринга, начальник гарнизона Клыка Аслес и самый невыносимый человек из всех, кого Сулла встречала за двадцать два года жизни, сидел за столом в рубашке и писал. В такой час. Будто вообще никогда не ложился.

Кабинет у него был голый. Пустые ниши в стенах, пустые крюки, прибитая гвоздями к камню карта морских течений. Дорожный сундук у стены, который за четыре месяца ни разу не открывали: Сулла как-то заглянула, замки застёгнуты, на крышке пыль. Окна нараспашку, и предрассветное море дышало в комнату солью и холодом.

Паррону было под пятьдесят. Сулла знала это наверняка, потому что видела его послужной лист в канцелярии аббатисы. Но в его тёмных волосах не было ни одной седой нити, а на лице ни одной морщины, кроме двух складок между бровями. Солдаты шептались, что командор-капитан продал душу Арлетарху за молодость. Сулла считала, что он просто ни разу в жизни ни о чём не волновался.

— Командор-капитан.

Перо дописало строку и перешло на следующую.

Сулла почувствовала, как пальцы сами собой находят на поясе цепочку и тяжёлый, холодный камень на её конце. Дарий. Чёрный, как дыра в мире. Стоило сжать его и потянуться, и мир начинал ощущаться иначе: не цветом, не звуком, а весом. У каждой вещи в комнате появлялась своя невидимая нить, натянутая к центру земли. У стола толстая, у чернильницы тонкая, как волос. И у Паррона тоже. Одно движение, один поворот нити, и командор-капитан отправился бы в стену со своей картой так, словно стена была не сбоку, а внизу, под обрывом.

Она разжала пальцы.

— Командор-капитан, — повторила она голосом, которым в Институте читают доклады перед советом. — Прошу простить, что отрываю вас от бумаг. Уверена, они чрезвычайно важны. Но у нас есть дело важнее.

Перо остановилось. Паррон поднял на неё глаза. Серые, спокойные, без тени раздражения. Это было хуже, чем раздражение.

— Госпожа Иршиваль. За четыре месяца вы ни разу не извинились за то, что меня отрываете. Обычно вы начинаете с того, что я не уделяю должного внимания Институту. — Он отложил перо. — Значит, случилось что-то настоящее. Говорите.

— Сквозь врата что-то стучит, — сказала Сулла. — С той стороны.

Тишина. Внизу ударила о скалу волна, и стёкла в раме тонко звякнули.

— Объясните.

И Сулла объяснила.

Она собиралась быть краткой. На лестнице повторила про себя: три фразы, не больше, сухо и по делу, как говорит он сам. Но на второй фразе голос понёсся вскачь, и остановить его она уже не могла.

— Вы ведь помните отвесы? Двадцать четыре, по кругу. Вы ещё дали нам двадцать фунтов свинца, хотя мы просили двадцать четыре, но это неважно, остальное мы отлили сами из… неважно. Рядом с вратами любая нить клонится к центру, это мы знали с первого дня, ткань мира там провисает, как сеть под тяжестью рыбы, и тянет всё внутрь, причём не просто сильнее вблизи, а с квадратом расстояния, это я вывела ещё в первую неделю, хотя Клайм считает, что… Так вот. Этой ночью они начали дёргаться. Все разом, толчками. Два. Пауза. Три. Пауза. Пять, семь, одиннадцать, тринадцать, и снова сначала. Я сосчитала сорок кругов. Это неделимые числа, командор-капитан! Те, что не делятся ни на что, кроме себя и единицы. Тальвен из Шарда выискивал их решетом: выписываешь на доске все числа подряд, сначала вычёркиваешь каждое второе, потом каждое третье, потом…

Она осеклась.

— Ветер так не считает, — сказала она тише. — И прилив не считает. Так считает только тот, кто умеет считать.

И вдруг услышала, сколько всего наговорила. Про свинец. Про квадрат расстояния. Про решето Тальвена из Шарда, о котором командор-капитан, скорее всего, никогда не слышал. Щёки обдало жаром. Сулла выпрямилась ещё сильнее, хотя сильнее было уже некуда, и уставилась на карту течений так, будто прочитать её сейчас было делом чести.

Паррон не усмехнулся.

— Кто-то стучит, — медленно повторил он.

— Да.

— И просит открыть.

— Мы… — Сулла запнулась. — Мы не знаем, чего он просит. Аббатиса явно захочет задействовать все силы для работы с вратами, поэтому нам нужны вы, чтобы закрыть вопрос безопасности.

Паррон встал. Застегнул верхние пуговицы рубашки, снял со спинки стула синий гвардейский камзол с серебряным шитьём и надел его одним движением, как давно привычную вещь.

— Скажите, госпожа Иршиваль, — сказал он, застёгивая пуговицы. — Это вы заметили? Счёт. Вы, а не аббатиса и не кто-то из вашей братии?

— Я дежурила у врат.

— Вы его посчитали. Это разные вещи. Дежурил там, полагаю, кто-то ещё. — Он снял с крюка перевязь с мечом. — А кто первым после вас узнал?

Вопрос был странный. Сулла не сразу поняла, зачем он его задал.

— Клайм. Он пришёл в зал, когда я считала.

— В такой-то час?

— Он… — Сулла открыла рот и закрыла. Клайм не дежурил этой ночью. Клайм никогда не дежурил по ночам. — Наверное, тоже не спалось.

— Наверное, — согласился Паррон, затягивая пряжку. — Ригвальд!

Дверь распахнулась почти сразу. Молодой солдат в стёганке с латными пластинами на ремнях. Лет двадцать, светлые волосы, коротко остриженные по столичной моде, широкие плечи. Он стоял на посту у этой двери все четыре месяца и все четыре месяца, глядя на Суллу, кривил рот, словно надкусил кислое яблоко. Вот и сейчас взгляд его скользнул по её чёрному с золотом платью, по камню у пояса, и тут же вернулся к командиру.

— Командор-капитан. — Кулак к груди.

— Подними караульный десяток. Полное снаряжение, к исследовательскому залу. Быстро и без шума.

— Слушаюсь.

Ригвальд исчез. Паррон проверил, легко ли выходит меч из ножен, и только тогда посмотрел на Суллу.

— Он вас не любит, — сказал он. — Не принимайте на свой счёт. Он никого из вас не любит.

— Я заметила. Как и половина вашего гарнизона.

— Бо́льшая половина. — Паррон кивнул без тени насмешки. — Мои люди из Канеры, госпожа Иршиваль. Там на каждом углу часовня Первопредка, и каждый священник по праздникам объясняет пастве, что дар ткать мир даётся по крови и по воле Ока. Избранным. А вы, о’кан, берёте в руки камень и делаете то же самое без крови и без воли. Для них это воровство у самого бога.

— И всё же король дал нам вас.

— Король дал вам меня тайно. — Паррон открыл перед ней дверь. — Над этим фортом за четыре месяца ни разу не подняли флага. По бумагам мои солдаты здесь на учениях. И если кто-то из них погибнет на учениях посреди океана, его матери скажут, что он утонул. Мои люди это знают, госпожа Иршиваль. Поэтому не ждите от них любви. — Он сделал приглашающий жест. — Прошу.

Сулла прошла мимо него. На пороге она обернулась.

— А вы? — спросила она. — Что думаете о нас вы?

Паррон задумался, будто вопрос и правда его занимал.

— Мне всё равно, как вы добиваетесь своего, — сказал он наконец. — Мне важно, чего вы добиваетесь.

Он закрыл за собой дверь, и они пошли вниз.

Форт стоял на Клыке Аслес, как шапка на голове великана. Наверху шесть башен, стены и пустая мачта без флага, а всё остальное внутри, в скале. Кто и когда изрыл её ходами, не знал никто. В бумагах королевской канцелярии форт значился «укреплением Солнечной эпохи», то есть временем лжепосланников, которых почти четыреста лет назад сбросили Ваал Тирнелл и его ткачи. На стенах нижних галерей до сих пор попадались облупленные солнечные диски Арлетарха. Солдаты, проходя мимо, украдкой касались пальцами лба и груди: Око видит, Око бережёт. От солнца, как от чумы.

Паррон шёл быстро. Сулле приходилось почти бежать, придерживая подол. Каждые пять ступеней она мысленно ругала себя за это платье. В детстве ей говорили, что дочери канерского переписчика место за конторкой отца, а не в Институте, где учатся сыновья купцов и младшие дети знатных домов. Она поступила туда первой из всей улицы. Выдержала первое испытание, провалила второе, выдержала его со второго раза, провалила третье и тоже выдержала со второго раза. И каждый раз держала спину прямо, чтобы никто не заметил, чего ей это стоит.

Всем о’кан экспедиции давно разрешили сменить парадные одежды на что-нибудь попроще, ведь в нижних залах сыро, а юбка до пола собирает всю пыль старой крепости. Почти все так и сделали. Сулла не сменила. Шесть лет учёбы, бессонные ночи над таблицами отклонений, и всё ради права носить чёрное с золотом. Снять его перед людьми, которые плюют ей вслед? Ни за что.

— Госпожа Иршиваль, — сказал Паррон, не оборачиваясь. — Сколько раз за эти месяцы вы открывали врата?

Сулла моргнула.

— С нашей стороны? Раз сорок. Может, пятьдесят. Я могу посмотреть точно по журналу, там…

— Не нужно. И что было за ними?

— Ничего. То есть… дно. — Она помедлила, подбирая слова, которые поймёт человек, не державший в руке дарий. — Представьте мокрую простыню, натянутую на раме. Положите на неё камень, и она провиснет. Врата — это место, где ткань провисла так сильно, что почти порвалась. На самом дне она тонкая, как паутина. А сквозь паутину видна другая яма. Такая же провисшая ткань, только с той стороны. Две ямы, касающиеся днищами. Мы растягиваем свою ткань к краям, чтобы дно стало тоньше. С нашей стороны получается. Но та сторона всегда оставалась плотной. Будто кто-то держал дверь.

— А теперь этот кто-то стучит.

— Да.

— Сколько вас нужно, чтобы растянуть ткань?

— Шестеро. Посменно. Это… — Сулла замялась. — Это тяжело. Камни истощаются. Люди тоже. Мы рассчитывали управиться за две недели. Прошло четыре месяца.

Паррон помолчал.

— Шестеро ваших лучших людей четыре месяца не могут пробить стену, — сказал он. — А с той стороны кто-то стучит в неё так, что у вас пляшут отвесы. Вам не кажется, что нужно спросить себя, кто сильнее?

Сулла не ответила. Ей казалось. Она гнала эту мысль всю дорогу.

Лестница вывела их в большой зал, пустой, как разорённая церковь. Внизу у ступеней ждал Клайм. Он поклонился Сулле так, словно она была самой аббатисой, и улыбнулся Паррону. Паррон прошёл мимо, даже не кивнув.

— Аббатиса уже внутри, — сказал Клайм. — Она ждала этого.

— Ждала? — переспросила Сулла.

— Мы все ждали, разве нет? — Клайм развёл руками. — Четыре месяца.

Из бокового прохода загремели шаги. Караульный десяток: стёганки, пластины, короткие мечи у бедра. Солдаты шли молча и ровно, как ходят люди, которых долго учили ходить строем. Ригвальд шёл среди них. Никто не повернул головы в сторону Суллы, и всё же она чувствовала их взгляды, как чувствуют сквозняк. Четыре месяца на скале. Сырость, солонина, тоска и жалование, обещанное «по окончании работ». Они ненавидели эту скалу, и эти работы, и тех, ради кого здесь торчали.

Сулла сбежала по последним ступеням. Паррон был уже у высоких дверей зала, когда за её спиной кто-то рявкнул:

— С дороги, ворожей!

Она обернулась. Один из солдат толкнул Клайма плечом, сильно, нарочно, так что тот отлетел к колонне.

— Прошу прощения, — ровно сказал Клайм, будто это он кого-то задел.

А в следующий миг солдат сложился пополам, хватая ртом воздух.

Рядом стоял Ригвальд и тряс ушибленной рукой. Кулак пришёлся по пластине.

— Ещё раз увижу, — бросил от дверей Паррон, не оборачиваясь, — будешь искать своё жалование в канерской сточной канаве. За мной.

Солдат, держась за бок, поплёлся за остальными. Ригвальд задержался. Посмотрел на Клайма, потом на Суллу.

— Простите его, — сказал он хмуро, и Сулле показалось, что каждое слово даётся ему тяжелее, чем удар. — Он дурак, а не скотина.

И ушёл.

Сулла смотрела ему вслед. Этот человек презирал её. Это читалось в каждом его взгляде. И этот же человек ударил своего товарища за то, что тот поднял руку на о’кан. Она не знала, что с этим делать. В «Наставлении о приличиях» на этот счёт не было ни слова.

— Любопытно, — тихо сказал Клайм, поправляя воротник. — Как быстро они делят мир на своих и чужих. Правда, госпожа Иршиваль?

Он улыбался. Не обиженно и не благодарно, а как-то… довольно. Так улыбается купец, у которого сошлись счета.

Сулла только тут заметила, что всё это время сжимала дарий так сильно, что камень впечатал свои грани в ладонь. Она разжала пальцы.

Клайм легко коснулся её запястья.

— Идёмте. Нас ждут.

Исследовательский зал когда-то был храмом лжепосланников. Скамьи Институт сдвинул к колоннам, обломки алтаря обнёс верёвкой. Со стен смотрели десятки потемневших портретов без лиц, с потолка свисали выцветшие гобелены с солнцем Арлетарха. Над алтарём, там, где в храмах вешают самое главное, висела картина, которую Сулла так и не смогла понять: белый размытый круг на чёрном холсте. И больше ничего.

А посреди зала висели врата, и сейчас их было не узнать.

Капли больше не дрейфовали лениво. Они кружились, медленно, все в одну сторону, как листья в водовороте. Воздух шёл крупной рябью. Отвесы бились о треноги, два, три, пять, и этот стук теперь было слышно от самых дверей. А в центре, в самом сердце врат, висел шар.

Шар Сулла видела впервые. С кулак величиной, из той же воды, что и капли, но не прозрачный. Он светился. Не отражённым огнём, а своим, бледным и белым, как светится в темноте гнилушка. И пульсировал в такт отвесам.

Вокруг врат на полу сидели шестеро о’кан. Скрестив ноги, закрыв глаза, сжимая в ладонях чёрные камни. Лица у них были серые, губы бескровные. У старика с краю из ноздри на губу стекала тонкая тёмная струйка, и он её не вытирал.

— Вы как раз вовремя, командор-капитан.

Аббатиса Мириаль вышла из-за колонны. Стара она была настолько, что Сулла даже не пыталась угадать её возраст. Седые волосы, стянутые чёрной лентой, простое тёмное платье с вышитым на груди золотым древом Института, ясные светлые глаза человека, который давно всё решил и с тех пор ни в чём не сомневался.

— Аббатиса. — Паррон кивнул. — Ваша о’кан говорит, что вам стучат.

— Стучат. И мы собираемся открыть.

Паррон посмотрел на шар. Потом на о’кан на полу. Потом на аббатису.

— Вы не знаете, что там.

— Не знаю, — легко согласилась Мириаль. — Если бы знала, командор-капитан, я не была бы учёной. Я была бы провидицей.

— Ваших людей лучше поставить вдоль стен, командор-капитан, — вежливо сказал Клайм. — Подальше от врат. Мы не знаем, как далеко дотянется то, что там, а у стен безопаснее.

Паррон посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул солдатам. Те рассыпались вдоль колонн, полукругом, лицом к вратам. Двое остались у дверей, рядом с Клаймом.

Сулла заметила, как Клайм окинул этот полукруг взглядом. Быстро, внимательно, будто пересчитывал. И тут же забыла об этом.

Сама она встала по правую руку от командор-капитана. Ближе к вратам, чем он. Пусть видит.

Клайм на миг оказался у неё за плечом.

— Сегодня вас запомнят, госпожа Иршиваль, — прошептал он. — Обещаю.

И отошёл к дверям раньше, чем она успела ответить.

— Почему сейчас? — спросил Паррон. — Почему не подождать, не посмотреть, что будет?

— Потому что эту дверь можно открыть только тогда, когда за ручку тянут с обеих сторон, — сказала Мириаль. — Мы тянули четыре месяца. Теперь тянут и оттуда. Если мы упустим это мгновение, оно может не повториться никогда.

— Я против, — сказал Паррон.

Сулла ожидала чего угодно, только не этого. За четыре месяца командор-капитан ни разу не сказал ни «за», ни «против». Ему было всё равно.

— Я против, — повторил он ровно. — Вы должны были искать путь в земли богов, или как там вы это зовёте, а не приглашать неизведанную силу на чаепитие. Вы не знаете, что она собой представляет и каковы её намерения. А мне поручено, чтобы все, кто сейчас в этом зале, вернулись домой. Мои люди и ваши тоже.

— Вам поручено нас охранять, командор-капитан, — мягко сказала Мириаль. — Не решать за нас. Король дал Институту вас, а не Институт вам. Если хотите, можете увести своих людей. Мы откроем и без них.

Паррон смотрел на неё долго. Сулла видела, как у него на скулах проступили желваки. Потом он отвернулся и положил руку на рукоять меча.

— Мои люди останутся, — сказал он. — Раз уж вы не оставляете им выбора.

Клайм у дверей тихо вздохнул, словно с облегчением.

Мириаль обвела взглядом зал.

— Сулла, Клайм, господа гвардейцы. Вверяю вам нашу безопасность.

Она повернулась к о’кан на полу, закрыла глаза и сжала свой камень, самый крупный из всех, что Сулла видела: с голубиное яйцо.

И зал накренился.

Так это ощущалось. Пол остался ровным, колонны не дрогнули, но каждая нить в зале, каждая невидимая нить тяжести вдруг потянулась к вратам, как трава под ветром. Сулла переступила с ноги на ногу, чтобы удержать равновесие. Солдаты хватались за колонны. Кто-то выругался. Капли завертелись быстрее, отвесы забились о треноги, шар засветился ярче.

Мириаль растягивала ткань.

Шар в центре врат рос. С кулак, с голову, с бочонок. Белый свет в нём густел, а потом вдруг стал прозрачным, как вода в роднике. И сквозь него Сулла увидела ту сторону.

Всего на миг. Пространство. Белое, ровное, слишком ровное, без единого камня в стенах, словно его не построили, а отлили. Свет без огня, ровный, отовсюду сразу. И фигура. Высокая, серая, угловатая, с гладким блестящим шаром вместо головы. Она стояла прямо по ту сторону и смотрела. Сулла могла бы поклясться, что смотрела прямо на неё.

Потом шар снова помутнел.

— Вы видели? — выдохнула Сулла. — Командор-капитан, вы видели?

Паррон видел. Его лицо было каменным. Сулла чувствовала работу аббатисы даже без камня: ровную, мощную, уверенную, как руки ткачихи, натягивающей основу. Аббатиса стояла на ногах и не шаталась, когда все остальные о’кан сидели на полу, едва удерживая свои нити. Сулла видела это сотни раз и сотни раз завидовала.

— Сейчас, командор-капитан, — сказала она. И сама услышала в своём голосе надменность. И обрадовалась ей. — Сейчас вы увидите, чего стоили наши четыре месяца.

— Не сомневаюсь, — ответил Паррон. — Но если вы…

И замолчал.

Сулла повернулась к нему. Командор-капитан стоял неподвижно, с полуоткрытым ртом. Будто слово, которое он собирался сказать, застряло поперёк горла. Лицо его наливалось серым.

— Что с вами?

У дверей лязгнул металл о камень.

Один из солдат лежал лицом вниз, неловко подвернув руку. Над ним стоял Клайм, вытянув перед собой кулак с дарием.

На лице Клайма была улыбка.

— Клайм? — сказала Сулла.

Клайм повёл рукой. И солдаты вдоль колонн начали падать.

Не все разом. По одному, как колосья под серпом. Первым рухнул тот, кто толкнул его на лестнице. Колени подломились, будто кто-то подрезал ему жилы. За ним второй. Третий. Один успел схватиться за колонну и сполз по ней, оставив на камне кровавый мазок. Другой упал на четвереньки, и Сулла увидела, что у него из носа, из ушей и из уголков глаз сочится тёмная кровь.

А потом она почувствовала.

От каждого солдата к Клайму тянулась нить. Тонкая, дрожащая, рваная. Нить, которой не должно было быть. Они сплетались в кулаке Клайма с его собственной и уходили дальше, к вратам, к аббатисе, в растянутую ткань мира.

Каждый человек носит в себе зародыш дара. Это было первое, что Институт открывал своим о’кан, и первое, в чём они клялись молчать. У ткачей этот зародыш прорастает сам. У остальных спит до смерти. Его можно разбудить чёрным камнем, но только в себе. Так учили Суллу.

Клайм будил его в других. Силой. Протягивал нить сквозь каждого солдата, как протягивают нитку сквозь ушко иглы. А тело, которое никогда не держало тяжести мира, не выдерживало. Рвались жилы. Сердце колотилось, как пойманная птица. Клайм превращал людей в камни. Живые. Одноразовые.

Сулла посмотрела на Паррона.

Командор-капитан ещё стоял. Серый, как пепел, с кровью на подбородке из прокушенной губы, с побелевшими на рукояти меча пальцами. Он пытался вытащить меч и не мог. Пытался что-то сказать и не мог. Глаза его смотрели прямо на Суллу. И в них не было ни страха, ни мольбы. Только ненависть, холодная и ясная, от которой хотелось отшатнуться.

Он думал, что она знала.

— Клайм! — Сулла вскинула руку с дарием. Нить уже легла ей в пальцы, она уже знала, куда потянуть, чтобы швырнуть его о колонну. — Прекрати!

— Не смей.

Голос аббатисы ударил по залу, как колокол. Мириаль не открыла глаз и не обернулась.

— Опусти руку, дитя. Ты сама сказала командор-капитану: мы на пределе. Неужели ты думала, что мы откроем врата одними своими силами?

Сулла не опустила руку. Но и не потянула.

Вместо этого она потянула другое.

Тихо, осторожно, почти не дыша. Среди десятка рваных нитей, что сходились в кулаке Клайма, одна была ближе к ней, чем остальные. Ригвальд. Он стоял у колонны в трёх шагах от неё, вцепившись в камень, и ещё держался, хотя из носа у него уже текла кровь. Сулла нащупала его нить и потянула её на себя, медленно, как вытягивают одну нитку из спутанного клубка, чтобы не затянуть узел. Нить упиралась. Клайм держал крепко. Но он держал десяток таких нитей разом, и одна, выскользнувшая из пучка, — это так мало…

Нить выскользнула. Ригвальд качнулся, сполз по колонне на одно колено и остался так стоять, тяжело дыша. Живой.

Клайм ничего не заметил. Сулла опустила руку. Сердце колотилось так, будто это из неё тянули жизнь.

Что-то внутри неё медленно, с тошным скрипом, вставало на место. Посредник между Институтом и гарнизоном. Первая при аббатисе. Та, кого невозможно не заметить. Все четыре месяца все смотрели на неё: на её гордость, на её чёрное с золотом, на её стук трижды в дверь командор-капитана. А пока все смотрели на неё, Клайм ходил по форту, улыбался и считал солдат. Как пастух считает овец перед стрижкой.

Она была не первой при аббатисе. Она была ширмой.

И этой ночью, когда отвесы начали биться, Клайм отправил наверх именно её. Чтобы Паррон привёл людей. Сюда. Всех сразу.

— Вы… — голос сорвался. Она услышала, как жалко он прозвучал, и возненавидела себя за это. — Вы знали. С самого начала. А если ничего не выйдет? Если они умрут, а врата не откроются?

Мириаль рассмеялась. Легко, почти ласково, как смеются над ошибкой любимой ученицы.

— Дитя моё. Ты смотришь не туда. Мы стоим на пороге величайшего…

Врата погасли.

Свет ушёл из капель разом, как уходит из глаз у мёртвого.

Капли остановились. Тысячи капель замерли на месте, будто их вморозили в стекло. По ближайшей, прямо у Суллы перед лицом, побежали белые прожилки, как по лужице в первый мороз, и капля помутнела и стала камнем. Крошечным гранёным кристаллом. За ней другая. И ещё. И ещё. Через три удара сердца над залом висело облако неподвижных льдинок, которые не таяли и не падали.

Отвесы перестали биться. Все двадцать четыре нити разом выпрямились и повисли ровно, отвесно, как висят отвесы в любом другом месте мира.

И стало тихо.

Не так, как тихо в пустой комнате. Эта тишина забила уши, словно вата. Стоны солдат на полу, треск огня в чашах, глухой шум моря за толщей скалы — всё исчезло, будто зал накрыли колпаком. Воздух вдруг стал тяжёлым и тёплым, как в бане. На языке появился привкус железа.

Сулла посмотрела на Клайма. Улыбки на его лице больше не было.

Посмотрела на Мириаль. Аббатиса открыла глаза, впервые с тех пор, как начала. Они были широко раскрыты. Губы шевельнулись.

Сулла не услышала, что она сказала. Ей и не нужно было слышать.

Дверь открыли изнутри.

Из центра зала ударил свет. Белый. Как тот круг на картине над алтарём.

Потом зал раскололся.

Взрыва Сулла не услышала. Просто пол вдруг встал на дыбы, мир крутанулся вокруг неё, мимо пролетели куски плит, обломок колонны, чья-то нога в сапоге. Удар в плечо. Хруст. Боль, такая белая и огромная, что Сулла закричала — и не услышала собственного крика.

Темнота.

А потом темнота раскрылась.

Не так, как открываются глаза. Так разжимается кулак, и на ладони оказывается то, чего там быть не могло.

Сулла знала, что лежит на камнях. Знала, что у неё сломана рука, что пыль забивает горло. И всё же она падала. Падала вверх: сквозь свод зала, сквозь толщу скалы, сквозь море, которое ворочалось вокруг Клыка Аслес, сквозь небо. Небо оказалось тонким, тоньше бумаги. Она прошла сквозь него, как игла сквозь ткань, и ничего не почувствовала.

Там были звёзды.

Не те, что над Ротрингом, не Око на востоке. Другие. Их было столько, что между ними не оставалось темноты. И они были так далеко, что сама мысль о расстоянии ломалась, как сухая ветка. Сулла по привычке попыталась их сосчитать, как всю жизнь считала всё на свете, и не смогла даже начать. Ей не хватило чисел. Чисел не хватило бы никому.

Тогда она почувствовала нити.

Те самые, что чувствовала всю жизнь, сжимая в кулаке дарий. Нити тяжести, на которых висит каждая вещь. Только здесь они тянулись не к земле, потому что земли не было. Они тянулись от каждой звезды, от каждой пылинки, от неё самой. И все уходили в одну сторону. Туда, куда она не смотрела. Куда ей очень, очень не хотелось смотреть.

Мокрая простыня на раме, вспомнила она собственные слова. Камень, от которого ткань провисает.

Она никогда не спрашивала себя, кто натянул раму.

Она посмотрела.

Позже она так и не сумеет рассказать, что увидела. Не потому, что забудет. Просто в языке, на котором она думала, для этого не было слов. Были только слова для того, чем оно не было. Оно не было большим, потому что большое можно сравнить с малым, а сравнить его было не с чем. Оно не было живым, как живы рыба или человек, и не было мёртвым, как мёртв камень. Оно светилось, но свет его ни на что не падал, а уходил внутрь, в провал на его вершине, в глубину без дна, куда медленно, как вода в воронку, стекали звёзды. От него во все стороны расходились отростки (щупальца? лучи? нити?), уходили дальше, чем она могла помыслить, и в каждом были зажаты нити тяжести. Оно держало их. Перебирало. Перекладывало одну через другую, неторопливо, бесконечно, как перебирают пряжу.

Всё, что она знала, было узором на краю этого полотна. Море. Скала. Ротринг. Весь Нуадэм. Звёзды над ним. Её собственное тело. Крохотная петля. Нитка, выбившаяся из основы.

И тогда внимание этого сдвинулось.

Оно не повернулось к ней: ему не нужно было поворачиваться. Просто там, где среди бесчисленных петель была одна выбившаяся нитка — там, где маленький человек сжимал в кулаке чёрный камень и тянул, — вдруг появилось его внимание. Сулла почувствовала его так, как почувствовала бы муха, что её заметила рука.

В нём не было злобы. Не было голода. Только спокойное, бесконечно терпеливое намерение мастера, который увидел на полотне узелок и собирается его распустить.

Сулла закричала.

И все нити мира разом дёрнулись, как дёргается сеть, когда из неё вынимают рыбу.

Камень был мокрый и холодный. Он прижимался к щеке.

Первым, что Сулла почувствовала, был не страх и не боль в руке, а вкус железа во рту. Кровь из разбитой губы. И ещё кровь, тёплая, стекала из-под волос по виску. Она попыталась поднять голову. Мир качнулся, раздвоился и медленно сошёлся обратно. Затылок гудел, как колокол. Тошнило.

Ударилась головой, поняла она с далёкой бесцветной ясностью. Её швырнуло о колонну. Всё остальное было бредом. Звёзды, нити, то, что перебирало пряжу. Так бывает. Она читала в трактате о ранах головы: после удара люди видят то, чего нет, говорят с покойниками, клянутся, что летали.

Так бывает, повторила она. Это бред.

Но её всё ещё трясло. И где-то очень глубоко, там, куда она старалась не заглядывать, всё ещё ощущалось то спокойное, терпеливое внимание.

— …ходите! Все прочь! Они вышли из врат!

Крик. Пыль. С потолка сыпалась каменная крошка. Сулла попыталась приподняться на руках, и правая рука отозвалась такой болью, что перед глазами снова потемнело. Она упала в обломки и застонала.

Что случилось? Мысли не шли. В голове было пусто и звонко, как в разбитом кувшине. Провал. Это она понимала. Всё пошло не так. Но как именно, она не знала и не хотела знать. Сейчас хотелось одного: пережить это. А потом, потом она разберётся.

И тут зал затрещал.

Сухой, частый, бешеный треск, будто кто-то с огромной быстротой ломал о колено сухие ветки. Десятки веток. Сотни. Звук бился о стены и бил по ушам, и Сулла зажала их здоровой рукой. Она не знала, что это за звук. И от этого незнания ей стало страшнее, чем от всего остального.

Кто-то схватил её за плечо и рывком перевернул на спину.

— Жива? Не дёргайся!

Ригвальд. Лицо в пыли, скула рассечена, глаза бешеные. Он ухватил её под мышки и поволок по обломкам, пригибаясь. Сулла не сопротивлялась. Где-то очень глубоко, под всем остальным, она обрадовалась, что он жив.

Над ними, на месте врат, всё ещё висело облако неподвижных кристаллов. Сквозь него, как сквозь сито, сочился ровный белый свет. И в этом свете двигались тени.

Люди. Высокие, серые, угловатые. Сулла насчитала четверых, прежде чем Ригвальд затащил её за обломок колонны.

Один из них шёл вдоль стены, мимо лежащих солдат. Возле каждого он на мгновение останавливался и опускал вниз тёмную угловатую вещь, которую держал в руках. Треск. Шаг. Треск. Шаг. Так проходит по саду садовник, срезая сухие ветки. Без спешки, без злобы, без интереса.

Солдат у колонны, тот, что сполз по ней, оставив кровавый мазок, поднял руку, будто хотел что-то сказать.

Треск.

Рука упала.

И тут Сулла увидела аббатису.

Мириаль лежала у основания соседней колонны в позе, в которой не лежат живые. Нога подвёрнута, рука откинута в сторону. Лицо повёрнуто прямо к Сулле, и ровно посередине лба было отверстие. Маленькое, круглое, аккуратное, будто кто-то проткнул кожу раскалённым гвоздём.

Глаза Мириаль были открыты. В них не было ничего. Ни величия, ни страдания.

Слёзы потекли сами, горячие, мешаясь с пылью.

Сулла поискала глазами Паррона. Там, где он стоял, где пытался выговорить своё последнее слово, были только битые плиты. Ни тела. Ни синего камзола. Ни меча.

Только пустое место.

— Где… — начала она.

Треск. Совсем рядом. Что-то маленькое и злое свистнуло у неё над ухом и выбило из колонны кусок камня. Ещё что-то пролетело так близко от лица, что она почувствовала порыв воздуха.

Ригвальд вскрикнул и выпустил её. Он упал рядом, держась за плечо, и между его пальцев текло красное. Он попытался встать, вытащить меч, и не смог.

Сулла поползла. Куда угодно. На коленях, на одной руке, в мокром от крови и пыли платье. Через три локтя её скрутило судорогой, и она осталась лежать в обломках, тяжело дыша. Ригвальд стонал где-то позади.

Не уйти. Некуда.

Шаги. Кто-то шёл неторопливо, будто по своему дому. Остановился рядом. Ригвальд дёрнулся, и его пнули, коротко и равнодушно. Он застонал и затих.

— Это все? — спросил голос над ней. Мужской, ровный. Слова понятные, но выговор чужой, будто человек выучил язык по книгам и ни разу не слышал, как на нём говорят.

— Нет. Двое ушли через верхний проход.

Чьи-то пальцы сомкнулись на её волосах. Голову рванули вверх и поставили её на колени. Сулла машинально потянулась к затылку, и правая рука взорвалась болью. Она всхлипнула.

Зал.

Повсюду тела. Солдаты в стёганках и пластинах. О’кан в простых дорожных куртках и платьях, неотличимые от слуг, если бы не чёрные камни, выпавшие из мёртвых пальцев. Из всех, кто лежал на этих плитах, чёрное с золотом было только на ней.

Клайма она не нашла.

Перед ней присел человек.

На нём был доспех, но не такой, какой Сулла когда-либо видела. Ни ремней, ни заклёпок, ни стыков. Угловатые серые пластины облегали тело так плотно, будто росли из него. А вместо лица был шлем. Гладкий шар полированного металла без прорезей для глаз, без забрала, без единого шва. В нём, как в зеркале, отражались огни чаш.

И она сама.

Растрёпанная. В пыли и крови. С мокрыми полосами на щеках и сломанной рукой, прижатой к груди. Чёрное с золотом платье превратилось в тряпку.

— Где Ферна? — спросил человек.

Сулла моргнула.

— Где Ферна?

— Я… — слова застревали в горле, как сухой хлеб. — Я не знаю… о ком… о чём вы…

Человек опустил взгляд, если у шара бывает взгляд, на её пояс. Протянул руку в серой перчатке, взял дарий на цепочке и рванул. Цепочка лопнула. Он поднёс камень к шлему, повертел, взвесил на ладони и сказал что-то тому, кто стоял сзади. Слова были чужие, короткие и щёлкающие, как у птиц. Тот, сзади, ответил так же коротко и, кажется, засмеялся.

Камень исчез у человека в поясной сумке.

— Где Ферна? — повторил он на её языке.

Шлем чуть повернулся. Кажется, человек посмотрел поверх её головы, на того, кто держал её за волосы. Понять было невозможно: у шара не было глаз. Потом он завёл руку за спину и вынул оттуда что-то тёмное и угловатое, не больше мясницкого ножа. Приставил холодный конец ей ко лбу.

Точно посередине.

— Где Ферна?

Сулла сглотнула. Слюна прошла по горлу, как камень.

У её лба что-то сухо щёлкнуло.

— Я не знаю… — Слёзы текли сами. — Я правда не знаю… Кто это… Я не…

Она смотрела в зеркальный шар и видела в нём своё лицо. Так ли смотрел на неё Паррон, когда Клайм тянул из него жизнь? Нет. В его взгляде была ненависть. А в её взгляде что?

Страх. Мольба. Пустота.

Ничего из того, ради чего она шесть лет держала спину прямо.

— Я не хочу умирать, — прошептала Сулла. — Пожалуйста. Не хочу…

Человек в шлеме помолчал. Потом убрал предмет от её лба. Сулла успела подумать: пощадил.

И удар обрушился ей на висок.

Тьма приняла её. На этот раз пустая. Без звёзд.

1. Ксифрид

388 год Новой эры. Королевство Ротринг, провинция Синтаун. Пайек.

В зал «Медного колокола» Ксифрид Фланнаган вошёл, уже зная, что до лестницы ему не дойти.

От порога до первой ступени было двенадцать шагов. Он сосчитал их ещё снаружи, через мутное окно, пока Халиван бранился у коновязи с лопнувшим стременем. Двенадцать шагов по выскобленным доскам: мимо очага, мимо длинного стола, за которым сидела какая-то молодёжь в хороших камзолах, мимо стойки. Немного. Семь ударов сердца, если идти спокойно. Пять, если спешить. Только спешащий аскалиец в приличном доме уже не человек, а повод.

Поэтому он не спешил.

Капюшон он откинул ещё на пороге. Пусть видят волосы сразу, а не заметят посреди зала: так всегда выходило хуже. Пепельные, почти седые в двадцать лет, и лицо под ними бледное, как непропечённый хлеб. Прятать такое бесполезно. Его всё равно найдут, а спрятанное злит людей сильнее, чем выставленное напоказ.

Он стряхнул с плаща осеннюю морось и пошёл, глядя на лестницу, а не на людей.

Весь фокус был в глазах. Это он выучил ещё мальчишкой. Встретишься с кем-нибудь взглядом, и это вызов. Опустишь глаза, значит, тебе есть что прятать. Смотреть надо на цель, как возчик смотрит на дальний поворот, а не на ухабы под колёсами.

Шаг. Второй.

У очага замолчали. Не сразу, а так, как замолкает лес, когда по нему идёт волк: сперва ближние, потом дальние. Пожилой торговец в суконной куртке, не поднимая головы, накрыл ладонью кошель на столе. Женщина в дорожном платье цвета мокрой сливы подобрала подол, хотя Ксиф шёл в трёх шагах от неё. За длинным столом кто-то с грохотом отодвинул скамью. Подальше.

Никто не смеялся. Над аскалийцами не смеются. Их презирают, а это другое. Смех ещё можно пережить, он проходит. Презрение остаётся в комнате, как запах.

И ещё под этим презрением было то, что Ксиф чувствовал всегда, в каждом трактире, на каждом постоялом дворе от Синтауна до Измартовой Топи. Страх. Небольшой, стыдливый, такой, в каком никто никогда не признается. Все в этой комнате с детства слышали сказки про аск’халов, про бледных стражей лжепосланников, у которых в крови живёт ярость. Как они улыбались, когда рубили. Как не чувствовали ран. Сказкам было без малого четыре сотни лет. Но торговец всё равно держал ладонь на кошельке.

Пятый шаг. Шестой.

— Эй. Ты.

Охранник отлепился от стены у стойки. Здоровый, в кожаной куртке с медными бляхами, с дубинкой у пояса. Подходить он не стал. Остановился в двух шагах, и его рука легла на дубинку, но не сжала её. Так кладут руку на холку незнакомой собаки: не гладят и не бьют, просто держат.

— Куда собрался, бледный?

— Наверх, — сказал Ксиф и остановился. Руки он держал так, чтобы их было видно. — К своему господину. Лорд Эван Ашгард остановился у вас. Я его кьелл.

Он произнёс это ровно, вежливо, чуть опустив голову. Голосом слуги, который знает своё место и не собирается его покидать. Этот голос он вырабатывал годами, как выделывают кожу: показная покорность, показная доброжелательность. Людям нужно видеть, что аскалиец смирен. Тогда они успокаиваются. Тогда с ними можно иметь дело.

Охранник заколебался. Ксиф видел, как в его голове перекатываются слова: «лорд», «Ашгард», «кьелл». Тяжёлые, неудобные. Охраннику платили за то, чтобы в зал не лезли пьяницы и ворьё, а не за то, чтобы он разбирался в господских слугах.

— Кьелл, — фыркнули за длинным столом. — Ты слышал, Дарек? Кьелл лорда Ашгарда!

Говорил парень лет двадцати с небольшим в синем камзоле. Серебряное шитьё на обшлагах, дорогое. Но на локтях сукно уже лоснилось: хорошую вещь носили слишком часто, потому что другой такой же хорошей не было. Узкое лицо, весёлые злые глаза. На мизинце перстень, и даже отсюда Ксиф разглядел на нём печатку: ключ и весы. Знак синтаунской казны. Казначей такой перстень сыну не отдаст. А вот младший писарь казначейства, или его сын, или сын его брата, вполне может носить что-нибудь подобное и очень этим гордиться.

Рядом с ним сидел второй, потяжелее и попроще. Дарек, надо думать. Ухмылка на его лице сидела, как чужая шапка.

— Какой лорд возьмёт себе в кьеллы аск’хала? — Парень в синем поднялся и, не торопясь, обошёл стол. Ему было скучно, а тут случилось развлечение. — Придумал бы, призрак, сказку поприличнее.

Призрак. Аск’халами в старых церковных книгах звали неупокоенных, которые ходят за своими убийцами и питаются их счастьем. Ксифа так называли столько раз, что он перестал замечать. Почти перестал.

— Я понимаю ваше удивление, господин, — сказал он. — Мне и самому порой не верится.

В зале кто-то хмыкнул. Парень в синем остановился напротив, совсем близко.

— Руку.

Ксиф помедлил. Потом отвернул левый рукав.

На внутренней стороне запястья, там, где кожа тоньше всего и где у бледного человека особенно хорошо видны вены, темнел знак: башня в круге. Клятвенная наколка кьелла дома Ашгард. Её набивали в Палате договорного служения в тот же день, что и вносили имя в реестр. Подделать такую мог бы любой умелый игольщик. Только за подделку отрубали руку по локоть, и игольщику тоже.

Парень в синем наклонился, разглядывая. Улыбка у него на миг дрогнула. Потом вернулась на место.

— Смотри-ка, и правда кьелл, — протянул он. — Только башенка не лордская. Чья, призрак? Мельника? Свинопаса? Хотя кто ещё возьмёт такого…

Это был момент, когда следовало поклониться и промолчать. Ксиф знал это так же точно, как знал, что вода мокрая. Поклониться, промолчать, дождаться хозяина. Он так делал сотни раз.

Но парень в синем не знал герба Ашгардов. Графа своей провинции. Человек, который носит на мизинце казённый перстень и не знает герба графа, на чьей земле этот перстень куют. И Ксиф устал. Он полдня трясся в седле под дождём, у него ныла спина, а Халиван двадцать вёрст пел одну и ту же песню.

— Это башня дома Ашгард, господин, — сказал он кротко. — Тот же знак выбит на воротах синтаунской казны, над входом. Вы, должно быть, проходите под ним каждый день. Если, конечно, вас туда пускают.

Тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

Парень в синем побелел. Потом покраснел. Ксиф видел, как до него медленно доходит. Не сам укол, а то, что все в зале его тоже услышали. Что пожилой торговец у очага прячет в ладонь улыбку. Что женщина в сливовом платье подняла веер, и под веером, кажется, тоже улыбается.

Удар был не сильный. Тыльной стороной ладони, наотмашь, той самой рукой, на которой сидел перстень. Не чтобы покалечить, а чтобы показать, кто здесь кто. Перстень рассёк Ксифу губу. Во рту стало солоно.

И весь зал замер.

Ксиф это почувствовал кожей. Скрипнули скамьи: кто-то у очага подался назад. Охранник выдернул дубинку из петли и стиснул её так, что побелели костяшки. Дарек за столом перестал ухмыляться. Женщина опустила веер. Даже парень в синем, только что такой храбрый, отступил на полшага, и на лице его мелькнуло то, чего он сам в себе, наверное, не ожидал. Испуг.

Все ждали.

Ждали, что бледные глаза нальются кровью. Что аск’хал из сказок оскалится и бросится, что придётся бить его вчетвером, а он не будет чувствовать ударов. Все в этой комнате на миг перестали презирать его и начали бояться.

А под грудиной у Ксифа действительно шевельнулось. Тёплое, знакомое, давно уснувшее. Будто кто-то дунул на угли, которые он считал холодными. Жар толкнулся в плечи, в пальцы, и на миг мир стал чуть резче: он услышал, как трещит смола в очаге и как тяжело, ртом, дышит охранник.

Один, сказал Ксиф про себя. Два. Три.

Так считала мать. Когда он был совсем маленьким и у него вдруг темнело в глазах от злости, она брала его лицо в ладони и считала вслух, медленно, до двадцати. Матери не было уже много лет. А счёт остался.

На пятом жар ушёл, как вода в песок. Отголосок, не больше. Он не просыпался по-настоящему с тех пор, как Ксифу было лет десять.

Ксиф вытер губу тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь и опустил глаза.

В зале кто-то выдохнул. Охранник медленно опустил дубинку. Пожилой торговец снял ладонь с кошелька и тут же, будто устыдившись, снова на него положил.

— Что тут у вас?

Из боковой двери вышел тучный человек в фартуке поверх хорошей рубахи. Красные щёки, маленький жёсткий рот. Хозяин. Ксиф видел, как тот за полвзгляда оценил зал: парень в синем, охранник с дубинкой, торговцы, женщина с веером. И наконец он сам, с разбитой губой.

— Аскалиец, господин Тамм, — сказал охранник. — Говорит, кьелл какого-то лорда.

— Лорда Эвана Ашгарда, — сказал Ксиф. — Сына графа Рамонда. Уж вы-то должны знать, что он у вас остановился, господин Тамм.

— Я-то знаю. — Хозяин скривил свой маленький рот. — Только чтобы сын нашего графа держал при себе бледнолицего? Не поверю, хоть режь.

— Ротринг — свободное королевство. Для всех народов. Так написано в Хартии Тирнеллов.

Не надо было этого говорить. Ксиф понял это ещё до того, как договорил. Всё-таки угли не до конца остыли.

Тамм побагровел.

— Свободное, — повторил он негромко, — благодаря героям, которые освободили эти земли от вас. От вас и от ваших хозяев. Мой предок штурмовал Канеру вместе с Ваалом Тирнеллом, парень. Он мне рассказывал про аск’халов на стенах. Так что свою Хартию… — Он махнул охраннику. — Вон его.

Ксиф сунул руку за пазуху. Охранник дёрнулся, но Ксиф уже вынимал конверт, медленно, двумя пальцами, как вынимают занозу. Плотная серая бумага, бечёвка, а поверх узла тёмно-красный сургуч с оттиском: башня в круге. Тот же знак, что у него на запястье, только чётче.

Тамм протянул руку. Ксиф отвёл конверт.

— Письмо не вам, господин Тамм. Взгляните на печать.

Хозяин взглянул. Моргнул и взглянул ещё раз. Ксиф видел, как в маленьких глазах идёт расчёт: если это правда, что будет завтра? А если ложь? Одна чаша весов перевешивала, а потом её тянуло обратно.

— Печать, — сказал наконец Тамм, — можно и с трупа снять.

— Можно, — раздался голос с лестницы. — Только тогда вам пришлось бы объяснять графу, откуда в вашем трактире труп.

Лора Искандер спускалась по лестнице, придерживая юбку одной рукой и держа в другой сложенный лист. Тёмные волосы собраны в узел на затылке. На лице то выражение, которое Ксиф знал с тринадцати лет. С таким лицом она когда-то, в распределительном доме, отбирала у старших мальчишек его хлеб и отдавала ему обратно: ты сам виноват, что дал себя обобрать, мне сейчас некогда тебя ругать, но я обязательно найду время.

Под рукой у Ксифа сразу стало твёрже. Будто кто-то подставил под телегу второе колесо.

— Госпожа Лора. — Тамм поклонился, не сгибая спины. — Простите за шум. Тут вот…

— Вижу. — Лора остановилась на последней ступени, так что смотрела на хозяина чуть сверху. Взгляд её скользнул по Ксифу, задержался на разбитой губе, и в нём что-то потемнело. Но голос остался ровным. — Этот человек состоит в свите лорда Эвана, господин Тамм. Как и я.

Она отвернула манжету. На её запястье темнела та же башня в круге.

— Он вёз лорду письма из Синтауна, — продолжала Лора. — Если вы сейчас выставите его за дверь, утром лорд Эван спросит меня, где его письма, и мне придётся ответить. Потом он спросит, кто их задержал, и мне придётся ответить и на это. А потом… — Она повернула голову и посмотрела прямо на парня в синем. Мягко, почти ласково. — Потом лорд Эван спросит, почему у его кьелла разбита губа.

Парень в синем открыл рот и закрыл.

— Закон Палаты вы, конечно, знаете, господин…?

— Велль, — выдавил тот. — Орин Велль.

— Господин Велль. Посягательство на кьелла знатного дома приравнивается к оскорблению самого дома. Я, разумеется, уверена, что это недоразумение. — Лора улыбнулась ему. Улыбка была тёплая, совершенно искренняя и не оставляла ни одной лазейки. — Лорд Эван не любит недоразумений. Но ещё больше он не любит, когда его беспокоят по пустякам. Так что, думаю, ему вовсе не обязательно об этом знать. Правда?

Орин Велль смотрел на неё так, как смотрят на волка, который вдруг заговорил человеческим голосом. Потом его взгляд метнулся к Ксифу, и в нём было столько ненависти, что Ксиф почти восхитился. Человек ударил его, сам же испугался, а теперь ещё и ненавидел за то, что испугался.

— Правда, — сказал Орин.

— Вот и хорошо. — Лора спустилась с последней ступени и протянула Тамму свой лист. — И, господин Тамм, подайте, пожалуйста, наверх, в угловые комнаты, горячее на четверых. Похлёбку, хлеб, сыр и сидр. Здесь всё записано. И ещё кружку тёплого сидра сюда, в угол. Лорд просил.

Лорд ничего такого не просил. Ксиф знал это, и Тамм, скорее всего, тоже догадывался. Но Тамм взял лист, как берут горячую сковороду, мотнул головой охраннику и ушёл за боковую дверь, унося с собой запах лука и остатки достоинства.

Орин вернулся за свой стол. Проходя мимо Ксифа, он задержался ровно на мгновение.

— Ещё увидимся, призрак, — сказал он тихо, почти дружески.

Ксиф поклонился. Неглубоко, ровно настолько, насколько слуга кланяется незнакомцу с казённым перстнем.

— Буду ждать, господин Велль.

Он прошёл оставшиеся шесть шагов до лестницы. Никто его больше не остановил.

— Покажи, — сказала Лора, едва они сели в угол.

— Ерунда.

— Ксиф.

Он вздохнул и повернулся к свету. Лора вынула из рукава платок, смочила его краем в своей кружке и, не спрашивая разрешения, приложила к его губе. Сидр щипал. Ксиф дёрнулся.

— Не дёргайся. — Пальцы у неё были тёплые и пахли чернилами. — Ты нарочно, да? Скажи честно. Про ворота казны. Ты нарочно его поддел.

— Я устал, — сказал Ксиф.

— Ты устал. — Лора отняла платок, посмотрела на губу и снова приложила. — А если бы он кликнул своих дружков? А если бы охранник не сдержался? Ты не можешь себе этого позволить, Ксиф. Ни ты, ни я. Нам с тобой нельзя быть усталыми.

Он не ответил. Она была права, и они оба это знали.

Угол был хороший. Ксиф отметил это сразу, как отметил бы хорошую ось у телеги: спиной к стене, видно и дверь, и лестницу, а те, кто сидит у очага, слепнут от огня и в эту сторону почти не смотрят. Лора выбрала его не случайно. Она вообще мало что делала случайно, и в этом они с ней были похожи больше, чем ей хотелось бы признать.

Принесли сидр. Тёплый, с гвоздикой, в маленькой глиняной кружке. Ксиф обхватил её ладонями и только тогда понял, как замёрз за дорогу.

— Я думала, ты нас не догонишь, — сказала Лора. — Эван сказал, что ты нагонишь в Медовых холмах. Или не нагонишь. Так и сказал: «Или не нагонит, Ксиф никогда не обещает того, в чём не уверен, и это в нём самое невыносимое».

— Управился быстрее, чем думал.

— А Халиван?

— Ставит коней. У него стремя лопнуло под Гнилыми бродами, и он двадцать вёрст ругал графских шорников. Потом графских мостовщиков, потому что мост опять подмыло. Потом самого графа, только тихо. А потом устал и запел.

— Халиван? Запел?

— «Розу из Бруэ». Все одиннадцать куплетов. Дважды. Я теперь знаю про эту розу больше, чем её родная мать.

Лора рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Смеялась она всегда так, будто это было немного запрещено. Привычка из распределительного дома, где смех считался праздностью, а праздность наказывалась лишним часом за прялкой.

Ксиф смотрел на неё и думал, что за три недели, что он её не видел, она будто похудела. Под глазами залегли тени. Он отметил это так же машинально, как отметил бы, что лошадь бережёт заднюю ногу.

— Ты плохо спишь.

— Я сплю прекрасно. — Лора поправила волосы. — Это Эван плохо спит, а я сижу с ним. Он с тех пор, как граф объявил о помолвке, каждую ночь играет в кости с кем попало. С конюхами. С проезжими купцами. Вчера проиграл здешнему мельнику пряжку от плаща и полчаса торговался, чтобы отыграть её обратно. Отыграл, конечно. И ещё мельникову шапку в придачу.

— Нервничает.

— Ещё как. Он делает вид, что ему всё равно, но… — Лора понизила голос. — Ксиф, он ни разу её не видел. Силану Нарфей. Ни портрета, ни письма. Только то, что болтают. Что она красавица. Что она уродина и поэтому её не показывают. Что она взглядом поднимает телегу с сеном. Что у Нарфеев шесть поколений подряд рождаются ткачи и ни одного пустого ребёнка. Он женится на слухе.

— Многие так женятся.

— Многие — не Эван. — Лора помолчала. Потом вдруг улыбнулась и вытянула из рукава кончик ленты. Синей, шёлковой, с тонкой серебряной нитью по краю. — Смотри. Купила тут, на пайекском рынке, пока ждала, когда Эван отыграет пряжку. К Дню Перемены. На свои деньги.

— Красивая.

— На свои деньги, Ксиф. — Глаза у неё блестели. — Помнишь, в распределительном доме нам говорили, что у кьелла ничего своего нет? А у меня есть лента. И сундучок. И три серебряных в кошельке, которые никто не может у меня отнять. По закону. — Она спрятала ленту обратно. — Почти свободная женщина, правда?

Почти, подумал Ксиф. Почти свободная. С клятвенной наколкой на запястье и пожизненным договором в реестре Палаты, который нельзя расторгнуть, но можно продать. Но вслух он этого не сказал. Лора и сама это знала. Просто она умела не думать о том, о чём думать бесполезно. Жить в том, что есть сейчас: в тёплом сидре, в ленте, в трёх серебряных. Ксиф так не умел. Он всю жизнь пытался научиться у неё, и ни разу не получилось.

— Почти, — согласился он.

— Ну а ты? — Лора кивнула на его карман. — Что это у тебя за письмо, которым ты размахивал перед Таммом?

— А. Это так. — Ксиф вынул конверт и положил его на стол между кружками. — Эван просил передать извинения одной даме на Сиреневой улице. Что впредь не сможет навещать её ложу. Свадьба, приличия. Но дамы не оказалось дома. Служанка сказала, уехала к сестре в Канеру.

— И ты не оставил служанке?

— Служанка прочтёт. Перескажет соседке. Соседка перескажет мужу. А муж служит писцом в синтаунской конторе Нарфеев.

Лора покачала головой с невольным восхищением.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Я спросил, где служит муж соседки.

— Ты спросил у служанки, где служит муж её соседки.

— Она сама рассказала. Людям нравится, когда их слушают. — Ксиф убрал конверт. — Так что письмо едет обратно. Лежит в кармане вместо мусора.

— И из-за этого ты задержался?

— Нет. Это между делом.

Лора ждала. Ксиф отпил сидра.

— Ксиф.

— Лора.

— Я тоже его кьелл. Как и ты. — Она наклонилась вперёд. — Так что хоть намекни.

Он посмотрел на неё. Всего за два года, что они служили Эвану, Лора успела стать сперва переписчицей, потом секретарём, потом тем, кем в лордовых домах бывает человек, который знает, где лежит любая бумага и о чём молчит любой гость, и за всё это время ни разу не задала Ксифу вопроса, на который у неё не было бы права. Это право у неё было и сейчас.

— Это касается свадьбы, — сказал он тихо. — Нарфеи могли выбрать для дочери любого жениха в Ротринге. Хоть младшего принца. А выбрали сына графа с северной окраины, у которого в роду ни капли дара. Ашгарды сто лет держат Синтаун без единого ткача: деньгами, договорами и тем, что никому не дают себя обмануть. Это немало. Но для Нарфеев этого мало. Значит, граф пообещал им что-то, чего не дал бы никто другой. И никто, даже Эван, не знает, что именно. Эван попросил узнать.

Лора медленно поставила кружку.

— Ты рылся под графа?

— Да ты что. — Ксиф даже обиделся. — Я ещё не настолько устал от жизни. Я всего лишь достал то, что просил Эван.

— И достал?

Ответить он не успел. Дверь «Колокола» распахнулась, впустила холод, дождь и Халивана.

Начальник стражи лорда Эвана встал на пороге, как мокрый медведь у входа в берлогу. Огромный, седой, старый ровно настолько, чтобы его боялись молодые, и уважаемый ровно настолько, чтобы ему не перечили старые. От левого уха через всю щёку тянулся шрам, похожий на трещину в старом ремне. Халиван оглядел зал. Нашёл в углу Ксифа и Лору. Посмотрел на охранника у стойки. Потом снова на Ксифа, на его губу.

В маленьких выцветших глазах что-то потемнело.

Халиван ничего не сказал. Он просто пошёл через зал. Мимо стола, за которым сидел Орин Велль, и стол почему-то притих. Мимо очага. Мимо стойки. И остановился рядом с охранником. Охранник был выше Ксифа на голову. Халиван был выше охранника на полголовы.

— Ты? — спросил Халиван.

— Не я, — быстро сказал охранник и покосился на длинный стол.

Халиван проследил его взгляд. Посмотрел на Орина Велля долго, внимательно, без всякого выражения. Так смотрят на лошадь, которую не собираются покупать. Орин уставился в свою кружку.

— Ага, — сказал Халиван, будто что-то для себя решил, и пошёл к лестнице. На ходу бросил через плечо, не оборачиваясь: — Фланнаган. Наверх. Лорд ждёт. И если ты ещё хоть раз войдёшь в зал раньше меня, я тебя сам побью, чтоб неповадно было. Понял?

— Понял, — сказал Ксиф.

Лора спрятала улыбку в кружку.

Лорд Эван Ашгард, наследник графа Синтаунского, будущий муж ткачихи и, по мнению половины провинции, самый беспутный молодой человек к северу от Канеры, сидел на подоконнике в расстёгнутом камзоле и раскладывал пасьянс прямо на коленях.

Камзол был тёмно-зелёный, из лучшего сукна, сшитый в Канере по последней моде. Волосы уложены, сапоги начищены. Эван всегда выглядел так, будто только что сошёл с портрета. Особенно когда изо всех сил делал вид, что ему на это плевать.

Пайекский бургомистр, как успел узнать Ксиф, дважды присылал звать наследника графа под свой кров, к перинам и гербовой посуде. Эван дважды вежливо отказался. В доме бургомистра не играли в кости.

— Ксиф! — Он поднял голову, и лицо его осветилось искренней радостью. Это было одно из тех лиц, которые не умеют ничего прятать и потому научились прятать всё за улыбкой. — Тебя уже били? Отлично. Значит, ты действительно здесь, а не снишься мне. Во сне тебя никогда не бьют, ты там всегда в шёлке и читаешь мне нотации. Садись. Нет, не туда, там сидит моя совесть, она устала. Сюда. Лора, золото, ты заказала еду?

— Заказала, милорд.

— Ты святая. Халиван, ты тоже святой, только хмурый. Закрой дверь.

Халиван закрыл дверь и встал возле неё, скрестив руки на груди. Встал так, что Ксиф понял: подслушать снаружи не выйдет, а если кто-то войдёт без стука, он сильно об этом пожалеет.

Эван переложил червонную даму на пикового короля, подумал и переложил обратно.

— Ты жульничаешь, — сказала Лора.

— Я ищу справедливость, — возразил Эван. — В этой колоде её нет, я проверял. Ну? — Он поднял глаза на Ксифа. — Дама с Сиреневой?

— Уехала в Канеру. Письмо при мне.

— Жаль. Хорошее было письмо, я над ним плакал. Сожги. Нет, не сжигай, отдай мне, перечитаю, когда буду женат и несчастен. — Он протянул руку, не глядя. Ксиф вложил в неё конверт, и Эван, не глядя, сунул его за пазуху. — А другое?

Ксиф посмотрел на Лору. Эван перехватил взгляд.

— При ней можно. При ней всё можно. Она знает обо мне такое, что, если захочет, через неделю будет графиней Синтаунской, а я буду пасти гусей. Правда, Лора?

— Гусей вам никто не доверит, милорд.

— Вот видишь. Говори.

Ксиф помолчал, собираясь с мыслями. Он продумал этот разговор ещё в дороге, под «Розу из Бруэ», раскладывая слова, как раскладывают груз на телеге: тяжёлое вниз, хрупкое наверх.

— Земельная палата в Синтауне, милорд, хранит копии всех грамот о передаче владений в провинции. Помощник архивариуса, Пим Хорн, по четвергам играет в кости в «Трёх подковах».

— Я знаю Пима, — сказал Эван. — Он мне должен.

— Был должен. Шесть серебряных, по вашей расписке.

Эван медленно опустил карты.

— Ты отдал ему мою расписку.

— В обмен на час в архиве, милорд.

— Там было восемь серебряных!

— Шесть. Два вы ему простили в тот же вечер, когда он рассказал вам анекдот про епископа и козу. И он бы никогда не заплатил. А за час в архиве я нашёл то, что вы просили.

Эван смотрел на него с выражением человека, который не может решить, рассердиться ему или восхититься. Потом махнул рукой.

— Анекдот был хороший. Дальше.

— Три недели назад, за два дня до того, как граф объявил вам о помолвке, в палату поступила грамота за подписью вашего отца. — Ксиф выговорил по памяти, ровно, как читают на мессе: — «Дом Ашгард передаёт дому Нарфей в вечное и наследственное владение Измартовский рудник с его нижними горизонтами, в том числе Седьмую штольню, закрытую, со всем, что в ней найдено будет, без ограничений и без доли в казну графства».

Лора не шевельнулась. Только её пальцы на кружке побелели. Ксиф не стал на неё смотреть.

Эван перестал улыбаться.

— Рудник, — сказал он наконец. — Мой отец отдал за ткачиху… дохлый рудник. — Он коротко засмеялся, но смех вышел невесёлым. — Медь там выбрали ещё при деде. Серебра отродясь не было. Отец жалуется, что Измартова Топь ест больше, чем приносит, я это слышу с тех пор, как научился слышать. И Нарфеи взяли это в приданое? Нарфеи, которые за одну эту свадьбу вытрясли из отца обещание построить им причал в Синтауне? Либо Нарфеи дураки, а они не дураки…

— Либо рудник не дохлый, — сказала Лора.

— «Со всем, что в ней найдено будет», — тихо повторил Ксиф. — Не «что найдено». Что будет найдено. И без доли в казну. Граф заранее отказался от всего, что оттуда достанут. Вы когда-нибудь видели, милорд, чтобы ваш отец заранее от чего-то отказывался?

— Я видел, как мой отец торговался с монахом за свечку на поминках моей матери, — сказал Эван. — Нет. Не видел.

Он встал, подошёл к столу, налил себе вина из кувшина и не выпил.

— Кто подписал со стороны Нарфеев?

— Поверенный. Некий Сойр. Пим его видел, говорит, хорошо одет, не по-здешнему. Больше ничего не запомнил.

— Не сама семья.

— Нет.

Эван покрутил кубок в пальцах.

— Ладно, — сказал он. — Завтра на рассвете едем в Медовые холмы, как и собирались. Невеста будет там послезавтра. Если повезёт, раньше. Я посижу напротив своей невесты, изображу радость и попробую вытянуть из неё, зачем её дому дыра в земле посреди болота. Намёками. Говорят, ткачи не умеют врать, потому что у них от вранья дрожит воздух. Это, конечно, бабьи сказки, но мне ужасно интересно посмотреть, как дрожит воздух.

— А если она не знает? — спросила Лора.

— Тогда я буду знать, что она не знает. Это тоже кое-что. — Эван наконец отпил. — А ты, Ксиф, следующие два дня отдыхаешь.

— Милорд…

— Это приказ. Ты три недели гонялся по Синтауну за моими расписками и моими дамами. Ты выглядишь так, будто тебя переехала та самая телега, которой ты так любишь всё объяснять. Спи. Ешь. Гуляй по саду. Об остальном я подумаю сам. — Он ухмыльнулся. — Я, знаешь ли, тоже иногда думаю. Редко, но с размахом.

Ксиф склонил голову.

Эван посмотрел на него поверх кубка, и на миг улыбка с его лица сошла. Без улыбки оно оказалось старше и, пожалуй, умнее, чем хотелось бы графу Рамонду.

— Отец, кстати, спрашивал о тебе перед моим отъездом, — сказал он. — Спрашивал, не продал ли я ещё своего призрака. Говорит, за аскалийца с грамотой в Палате дадут неплохие деньги. Я сказал, что ты не продаёшься. — Эван помолчал. — Он очень разозлился. Это был лучший ужин за весь год.

Он засмеялся и снова стал прежним Эваном. Беспечным, лёгким, ничего не прячущим.

А Ксиф стоял и думал, как думал уже два года, с того самого дня, когда в распределительный дом вошёл молодой лорд в зелёном камзоле, оглядел шеренгу кьеллов, остановился на бледном пепельноволосом парне в самом конце и сказал: «Вот этого. И девушку рядом с ним. Отцу понравится». Думал о том же, о чём думал всегда.

Ради кого Эван это сказал? Ради него? Или ради того, чтобы отец разозлился?

Он так и не научился это различать.

В дверь постучали. Принесли похлёбку.

Ночью Ксиф не спал.

Ему отвели каморку под самой крышей, рядом с бельевыми сундуками. Сухую и тёплую, лучше многих, где ему доводилось ночевать. Губа саднила. Мысли ходили по кругу, как лошадь на маслобойне.

Седьмая штольня.

Он лежал, глядя в темноту, и видел перед собой не каморку, а дорогу. Узкую разбитую колею от ручья к руднику через Измартову Топь, по краю болота. Ему было девять. Он возил воду. Не в шахту, конечно, в шахту детей не пускали. От ручья наверх, к подъёмнику, бочка за бочкой, на старой отцовой тележке с кривым колесом. Наливал у ручья, тащил вверх, сливал в чан у копра и шёл обратно. Двенадцать раз за смену. Он тогда тоже всё считал.

В тот день он слил седьмую бочку и увидел, что у копра стоят люди. Много людей. И никто не работает.

Колокол на копре бил. Не так, как бьют конец смены, а часто, неровно, будто звонарь сбился со счёта.

Что случилось внизу, Ксифу так никто и не объяснил. Ни тогда, ни потом. Говорили: обвал. Говорили: вода. Говорили: газ. Каждый своё. Седьмая смена спустилась утром и не поднялась. Одиннадцать человек. Отец был старшим в той смене. Медь в старых выработках давно кончилась, и смена била разведку на новый участок, ниже прежних горизонтов: управляющий надеялся, что жила уходит вглубь.

Три дня женщины стояли у копра. На третий день из Синтауна приехал человек с графской бумагой. Штольню закрыли. Завалили вход камнем, залили известью и поставили сверху деревянный щит с номером: VII. Тела так и не подняли. Сказали, что свод может сесть дальше и похоронить тех, кто полезет. Сказали, что внизу уже некого спасать.

Никто не спорил. Горняки перешли в другие штольни. Женщины надели чёрное. Жизнь в Измартовой Топи пошла дальше, как вода обходит камень.

А мать перестала говорить. Сначала просто меньше. Потом совсем. Сидела у окна и смотрела на дорогу к руднику. Однажды ночью Ксиф проснулся оттого, что в доме сквозняк. Дверь была открыта. Материных вещей никто не трогал: платок на крюке, башмаки у порога. Она ушла в одной рубашке. Куда, никто не знал.

Её искали два дня. Потом перестали.

Ему было двенадцать, когда он пешком дошёл до Синтауна с узелком и девятью медяками, которые копил три года, и подал прошение в Палату договорного служения. Потому что больше идти было некуда.

Седьмая штольня. Из всех рудников провинции, из всех заброшенных шахт и выработок Нарфеи попросили именно её. Закрытую. С одиннадцатью мертвецами внутри.

«Со всем, что в ней найдено будет».

Ксиф перевернулся на спину.

Что можно найти в штольне, где медь кончилась ещё при старом графе, а новой так и не нашли? Откуда никто не вышел? Ничего. Камень. Воду. Кости.

Если только Нарфеи не знают того, чего не знает никто в Измартовой Топи. Чего не знал его отец, когда спускался туда утром. Чего не объяснил ни один человек за все эти годы.

Он не сказал этого Эвану. Не сказал при Лоре, хотя Лора и так поняла. Он и сам не знал, почему промолчал. Может, потому, что это было его. Единственное, что у него осталось от отца: вопрос без ответа. И делиться им, даже с Эваном, даже с Лорой, было всё равно что отдать последнюю вещь из дома.

За стеной тихо скрипнула половица. Потом ещё раз. И Ксиф услышал, как Лора в соседней каморке, думая, что все спят, едва слышно напевает. Мимо нот, путая слова.

«Розу из Бруэ».

Он улыбнулся в темноте, сам того не заметив.

Один, начал он считать. Два. Три.

Не для того, чтобы унять жар. Жара не было. Просто так засыпалось легче.

На двадцати он ещё не спал. Начал снова.

Утром они выезжали в Медовые холмы.

2. Хакон

388 год Новой эры. Королевство Ротринг, провинция Утмар. Новый Лазариус.

— Ещё раз, — сказал Хакон. — Кто мы?

— Королевская страховая палата, — буркнула Анса. — Отделение по выплатам. Ты спрашиваешь уже в четвёртый раз.

— В третий. В первый раз я спрашивал, умеешь ли ты читать. Это другой вопрос.

Пол засмеялся. Анса посмотрела на него так, что смех застрял у Пола где-то на полпути между горлом и зубами.

Новый Лазариус просыпался неохотно, как просыпаются после похорон. Город был старый, хоть и звался новым: его так назвали лет триста назад, когда старый Лазариус сгорел дотла, и с тех пор ничего нового в нём не появилось. Узкие улицы, нависающие верхние этажи, мокрая черепица, ставни с облупленной краской. Осень на западе королевства всегда приходила раньше, чем в остальной Ротринг, и, судя по всему, собиралась остаться навсегда. Над входом в ратушу ещё с прошлой недели висело синее полотнище к Дню Перемены, намокшее и обвисшее, и никто не удосужился его поправить. Моросил дождь. Не настоящий, а такой, при котором капюшон кажется лишним, а без капюшона через полчаса промокаешь до костей.

Хакон шёл посередине, руки в карманах длинного серого сюртука. Сюртук был хороший. Был когда-то. Теперь на нём не хватало одной пуговицы, на обшлагах лоснилось, а из правого кармана торчало горлышко фляги, которое Хакон время от времени заталкивал обратно, и оно время от времени вылезало. Он был небрит третий день и выглядел ровно на свои сорок шесть. Может, чуть старше. Утром он посмотрел на себя в зеркало постоялого двора и решил, что для страхового чиновника сойдёт. Страховые чиновники, по его опыту, всегда выглядели так, будто им не доплачивают.

— Ещё раз, — сказал он. — Как тебя зовут?

— Госпожа Мерет Альве, — отчеканила Анса. — Лекарь при палате. Двенадцать лет полевой службы, из них четыре при Птичьем перевале.

— При Птичьем перевале тебе было бы тринадцать.

— Значит, я начала рано.

— Значит, ты начала очень рано. Скажи «восемь лет полевой службы» и не упоминай перевал. Там было не так много лекарей, а я помню их всех.

Анса открыла рот, чтобы что-то ответить, и закрыла. Хакон видел, как она складывает в голове: он помнит их всех. Видел, как ей хочется спросить. И как она решает не спрашивать, потому что вопрос выдал бы, что ей интересно.

Двадцать пять лет. Тёмные волосы стянуты в тугой узел. Стройная, гибкая, с той сухой упругой силой в каждом движении, какая бывает у людей, которые каждое утро бегают и фехтуют, а не таскают мешки. Лекарское платье сидело на ней мягко, по-женски, и всё же, если присмотреться, было видно, как она в нём ходит: слишком легко и слишком собранно для лекаря. И сумка через плечо, тяжёлая, с бронзовыми пряжками: инструменты, бинты, склянки. Всё настоящее. Анса действительно умела зашивать раны, вправлять кости и вытаскивать из людей то, чего в людях быть не должно. Она просто никогда не занималась этим при страховой палате.

— А ты? — Хакон повернулся к Полу.

— Мастер Тибор Кнап, писарь, — бодро сказал Пол. — Почерк каллиграфический, чернила чёрные, перо гусиное, правое. Нет, левое. Какое у меня перо?

— Какое угодно, лишь бы писало.

— Тогда левое. Левым я рисую лучше.

Пол был на год младше Ансы. Рыжеватый, вечно растрёпанный, с веснушками, которые не сходили даже осенью. Под мышкой он нёс кожаный футляр для бумаг. В футляре действительно лежали бумаги, перья и чернильница. А ещё моток проволоки, две свечи, кремень, коробочка с чем-то, что Пол называл «моими пустяками», и три небольших глиняных шара, обёрнутых в промасленную тряпку. Хакон знал про шары. Он предпочитал о них не думать.

— Мастер Кнап, — сказал Хакон, — если вы сегодня хоть раз начнёте рассказывать кому-нибудь, как устроены дверные петли, я вас уволю.

— Но у них интересные петли, — возразил Пол. — Я вчера смотрел на ворота. Там кованые, двойные, с противовесом, и если…

— Уволю, мастер Кнап.

— Понял. Молчу. — Пол помолчал ровно три шага. — Но противовес правда интересный.

Они свернули на Соляную улицу.

Хакон не смотрел по сторонам. Со стороны так казалось. На самом деле он смотрел туда, куда ему было нужно. Лавка зеленщика закрыта, хотя время уже торговое. Ставни на втором этаже углового дома заколочены изнутри, свежие доски, ещё не потемнели. Возле колодца две женщины замолчали, когда они проходили мимо, и одна потянула другую за рукав. В Новом Лазариусе было тихо. Не по-утреннему. По-другому.

— Ты заметил? — негромко спросила Анса.

— Что именно?

— Колокол. Мы идём уже четверть часа, а на соборе ни разу не звонили к утрене.

Хакон взглянул на неё с интересом. Это он заметил, но не думал, что заметит она.

— Может, звонарь запил, — сказал он.

— Ты бы на его месте запил.

— Я на своём месте запиваю. Мне хватает.

На углу, под навесом аптекарской лавки, сидела старуха с лотком. На лотке лежали обереги: деревянные кружочки на шнурках, с вырезанным знаком Ока. Грубые, кривые, явно вырезанные за последние дни, потому что дерево было ещё светлое. Рядом мелом на доске: «От дурной крови. Медяк».

— От дурной крови, — прочитал Пол вслух. — А что такое дурная кровь?

— Это когда кровь дурная, сынок, — сказала старуха, не моргнув.

Хакон остановился. Посмотрел на обереги. Потом на старуху.

— Хорошо берут?

— Третий лоток за неделю режу, господин. — Старуха пожала плечами. — Люди боятся.

— Чего?

Старуха посмотрела на него долгим взглядом человека, который прожил в этом городе семьдесят лет и знает, когда незнакомцам надо говорить правду, а когда нет.

— Того, чего все боятся, — сказала она наконец. — Медяк, господин.

Хакон бросил ей монету, взял оберег и, не глядя, надел шнурок Полу на шею.

— Это зачем? — удивился Пол.

— На удачу. — Хакон пошёл дальше. — Тебе пригодится. Тебе сегодня болтать с кухарками.

Особняк лорда Корвеля стоял в конце Соляной улицы, за высокой каменной оградой. Не дворец, но и не купеческий дом. Три этажа серого камня, узкие окна, крыша с медными водостоками, позеленевшими от времени. Сад за оградой. Флигель. Конюшня. И кованые ворота, двойные, с противовесом.

Пол посмотрел на ворота с такой нежностью, что Хакону стало его жалко.

— Лорд Матиас Корвель, — сказал Хакон, останавливаясь у ворот. Тихо, почти не шевеля губами, как читают молитву. — Мелкий землевладелец, три деревни под городом, мельница, доля в солеварне. Из тех, кто может позволить себе взносы палате, хотя и не без скрипа. Четыре года назад застраховал жизнь сына. На случай преждевременной смерти. Сумма — триста серебряных. Сын Луциан, девятнадцать лет. Шесть дней назад управляющий лорда отправил гонца в Утмар, в представительство палаты, с прошением о выплате. Без извещения о смерти. Без свидетельства лекаря. Без записи у городского писаря смерти. Просто: «Сын умер, выплатите деньги».

— Может, они просто не знают, как это делается, — предположил Пол.

— Лорд, который четыре года назад сам застраховал сына, не знает, как получить деньги? — Хакон поднял бровь. — Мастер Кнап, вы очень хороший человек. Не обижайтесь.

Он толкнул калитку в воротах. Она открылась с тяжёлым мягким звуком хорошо смазанного металла. Противовес, как и обещал Пол, был интересный.

Дверь открыл привратник, старик с трясущимися руками. За его спиной в холле уже стоял управляющий. Хакон понял, что это управляющий, раньше, чем тот открыл рот. По тому, как тот стоял: на полшага впереди двух слуг, руки сцеплены за спиной, подбородок вверх. По тому, что одет он был лучше слуг, но хуже, чем одевался бы хозяин. И по тому, что лицо у него было серое, а под глазами висели мешки, какие бывают у людей, которые уже несколько ночей подряд не спят.

— Господа? — сказал управляющий. Голос был хорошо поставленный, голос человека, который тридцать лет говорит за другого.

— Гаспар Мельд, — сказал Хакон. — Королевская страховая палата, отделение по выплатам. Со мной госпожа Альве, лекарь палаты, и мастер Кнап, писарь. Мы по прошению лорда Корвеля.

Он протянул бумагу. Плотная гербовая бумага, синий орёл Тирнеллов в углу, печать палаты. Подпись старшего секретаря отделения по выплатам. Подпись была очень хорошая. Хакон сам её ставил вчера вечером, при свече, на постоялом дворе, и Пол потом полчаса ею любовался.

Управляющий прочёл. Дважды. Хакон видел, как он задерживается взглядом на печати и как у него едва заметно расслабляются плечи.

— Эдмунд Стропп, — сказал управляющий и поклонился. — Управляющий домом лорда Корвеля. Мы… мы ждали вас позже, господин Мельд. Признаться, до Утмара путь неблизкий, мы не думали, что палата пришлёт кого-то так скоро.

— Палата всегда приезжает быстро, когда её просят заплатить, — сказал Хакон. — Ей очень хочется убедиться, что платить не придётся.

Стропп улыбнулся. Улыбка у него вышла как трещина на штукатурке.

В холле пахло. Хакон уловил это сразу, как вошёл, и теперь, пока управляющий говорил, разбирал запах на части, как разбирают на части чужую речь с незнакомым выговором. Воск. Холодный камин, давно не топленный. Уксус. Много уксуса. Так пахнет в домах, где что-то отмывали, и отмывали очень старательно. А под уксусом что-то ещё. Сладковатое. Еле слышное.

Анса тоже почуяла. Он видел, как у неё дрогнули ноздри.

— Позвольте предложить вам с дороги, — сказал Стропп. — Вино? Есть хорошее, с юга. Или, может быть, горячего? Марта, принеси господам…

— Благодарю, — сказал Хакон. — Вина. Мне.

— Конечно. А госпоже лекарю, мастеру писарю?

— Им нельзя, — сказал Хакон. — Они при исполнении.

Анса за его спиной издала звук, похожий на скрип несмазанной двери.

Вино принесли. Оно действительно было хорошее, тёмное, с привкусом вишни и дыма. Хакон выпил полкубка одним глотком и почувствовал, как внутри разжимается что-то, что сжималось с самого утра. Стропп смотрел на него с вежливым ожиданием человека, который надеется, что вино сделает гостя сговорчивее.

— Господин Мельд. — Управляющий слегка понизил голос. — Не могли бы мы поговорить наедине? Есть… обстоятельства. Деликатного свойства. Ваших помощников проводят в малую гостиную, там тепло. Им подадут пирога.

Хакон сделал вид, что раздумывает.

— Пирога — можно, — сказал он. — Мастер Кнап, госпожа Альве. Ждите.

— А если я не хочу пирога? — тихо спросила Анса.

— Тогда смотри, как его ест мастер Кнап. Это поучительно.

Он пошёл за Строппом вверх по лестнице, не оглядываясь. Он знал, что Анса не будет есть пирог. Она будет сидеть на краю стула, смотреть на дверь и считать слуг. А Пол съест два куска и спросит у служанки, кто чинил в этом доме замки.

Именно это Хакону и было нужно.

Кабинет лорда Корвеля был обставлен для человека, который хотел, чтобы его считали богаче, чем он есть. Ковёр с юга, но стоптанный у стола. Резной шкаф, но в шкафу больше пустых полок, чем книг. На стене портрет: лорд Корвель в молодости, румяный и уверенный, с охотничьим соколом на перчатке. Рядом другой, поменьше: темноволосый юноша с тонким лицом и чуть удивлёнными глазами. Луциан, надо думать. Художник польстил обоим, но юноше, кажется, меньше.

Хакон сел, не дожидаясь приглашения, в кресло у стола. Стропп остался стоять.

— Лорд Корвель дома? — спросил Хакон.

— Лорд в отъезде, — сказал Стропп. — По делам. Он поручил мне…

— Давно?

— Простите?

— Давно в отъезде? — Хакон говорил легко, будто спрашивал о погоде.

— Пять дней.

Сын умер шесть дней назад. Отец уехал через день. Хакон кивнул, словно это было совершенно обычное дело, и допил вино.

— А молодой лорд… — Он кивнул на портрет. — Как это случилось? Для бумаг, понимаете. Механизм любопытен.

— Упал с лошади, — быстро сказал Стропп. — На охоте. Несчастный случай.

Хакон посмотрел на портрет. На юношу с тонким лицом и удивлёнными глазами. В руках у юноши была не плеть и не поводья, а раскрытая книга. На коленях лежала рыжая гончая, но не в охотничьем ошейнике, а в домашнем, с бантом.

— Любил охоту? — спросил Хакон.

— Очень, — сказал Стропп.

— Сразу видно, — согласился Хакон и больше ничего не спросил.

Стропп начал издалека. С того, как лорд Корвель ценит Королевскую страховую палату и как всегда исправно вносил взносы. С того, как тяжело дому в эти дни и как они благодарны палате за то, что она прислала такого понимающего человека. Потом про погоду, про дороги, про то, что вино у них прямо с южных виноградников, и не угодно ли господину Мельду захватить пару бутылок с собой, в дорогу, совершенно без всяких обязательств, просто из уважения.

Хакон слушал и кивал. Четверть часа. За эти четверть часа Стропп ни разу больше не произнёс имени Луциана. Говорил «молодой лорд», «наш мальчик», «несчастье». Будто имя было горячим и обжигало язык. Потом поставил кубок на стол.

— Господин Стропп, — сказал он. — Я не могу выплатить вам деньги.

Управляющий замер на полуслове.

— Видите ли, — продолжал Хакон тем же лёгким тоном, — палата — это механизм. Большой, скрипучий и очень глупый. Он не понимает слов «горе» и «уважение». Он понимает только бумаги. Когда человек умирает, его родные сообщают об этом городскому писарю смерти. Писарь делает запись и отправляет извещение в городскую палату записей. Палата записей отправляет копию нам. И только тогда механизм начинает скрипеть. Это закон, господин Стропп, и закон этот придуман не для того, чтобы мучить скорбящих отцов, а для того, чтобы скорбящие отцы не страховали здоровых сыновей и не объявляли их мёртвыми через неделю.

— Лорд Корвель никогда бы…

— Конечно, нет. — Хакон развёл руками. — Но механизм этого не знает. А в городской палате записей нет никакого извещения о смерти Луциана Корвеля. Я проверял вчера. Нет записи у писаря. Нет свидетельства лекаря. Нет похорон. — Он помолчал. — Насколько я понимаю, тело до сих пор в доме.

Стропп побледнел ещё сильнее, хотя Хакону казалось, что сильнее уже некуда.

— Это… временно. Лорд распорядился, чтобы до приезда представителя палаты тело никто не трогал.

— Шесть дней, господин Стропп. Временно — это до утра.

Управляющий отошёл к окну. Постоял там, глядя в сад. Хакон не торопил. Он давно знал: если человек отошёл к окну, значит, он сейчас скажет то, ради чего начинал разговор. Нужно просто не мешать.

— Господин Мельд, — сказал Стропп, не оборачиваясь. — Я человек простой. Я тридцать лет служу этому дому. Я не знаю всех тонкостей вашего… механизма. Но я знаю, что механизмы иногда… — он подбирал слово, — смазывают. Если бы палата нашла возможность провести выплату без лишних записей. Без огласки. Тихо. Скажем, как особый случай. Лорд Корвель был бы очень благодарен. Лично вам. Как человеку, который понимает.

— Сколько?

Стропп обернулся. В глазах у него мелькнула надежда.

— Пятьдесят серебряных. Сверх суммы.

— Хорошие деньги, — сказал Хакон.

— Очень хорошие, — согласился Стропп.

— Нет, — сказал Хакон.

Надежда в глазах управляющего погасла, как свечка под колпаком.

— Не потому, что я честный, — сказал Хакон, наливая себе ещё вина из графина. Его никто не приглашал, но он налил. — Честных в палате не держат. А потому, что выплата без записи — это моя голова. Когда через полгода в палату придут считать деньги, а они придут, у меня будет недостача в триста пятьдесят серебряных. И объяснять, куда они делись, придётся мне. А я, господин Стропп, очень не люблю объяснять.

Он отпил.

— Но, — сказал он и выдержал паузу.

Стропп подался вперёд.

— Но есть способ. Законный. Почти. Если мы с вами здесь и сейчас, не сходя с места, сделаем всё, что положено, я лично отвезу бумаги в палату. Мимо писаря, мимо очереди, мимо всех, кто любит задавать вопросы. И через два, самое большее три дня деньги будут у лорда Корвеля. Тихо. Без огласки.

— Что нужно?

— Три вещи. — Хакон загибал пальцы. — Запись о смерти, составленная по форме. Свидетельство лекаря о причине смерти. И опознание: что умерший действительно Луциан Корвель, а не, скажем, конюх, которого переодели в шёлк.

— Господин Мельд!

— Механизм, господин Стропп. Я не подозреваю. Я перечисляю.

Управляющий замотал головой. Решительно, почти испуганно.

— Это невозможно. Мне строго запрещено допускать к телу кого бы то ни было. Кроме доверенного представителя палаты. Таково распоряжение лорда.

— Ну что ж. — Хакон поставил кубок. — Доверенный представитель палаты — это я. А внизу, в малой гостиной, сидят и, надеюсь, едят ваш пирог госпожа Альве, которая двенадцать… восемь лет зашивала людей в полевых лазаретах, и мастер Кнап, у которого, как он сам утверждает, каллиграфический почерк. Лекарь и писарь. — Он развёл руками. — Как удачно всё сложилось.

Он улыбнулся.

Стропп смотрел на него долго. Хакон видел, как он взвешивает. Как на одной чаше лежит распоряжение лорда, а на другой триста серебряных, которые нужны лорду так сильно, что он велел просить их без всяких бумаг. Видел и то, что под обеими чашами лежит ещё что-то. Страх. Не перед лордом, не перед палатой. Перед тем, что лежит там, куда никого не велено пускать.

— Хорошо, — сказал наконец Стропп. Голос у него сел. — Но только вы трое. И быстро.

— Мы всегда быстро, — сказал Хакон и встал.

Тело было не в доме.

Стропп повёл их через чёрный ход, мимо кухни, где кухарка при виде их уронила половник, в сад. Сад был запущен: розы не обрезаны, дорожки засыпаны мокрой листвой. В дальнем углу, за живой изгородью, стоял старый сарай для садовой утвари. Каменный, приземистый, с одним узким оконцем под крышей. На двери висел новенький замок, такой новый, что ещё блестел.

Пол посмотрел на замок. Хакон посмотрел на Пола. Пол ничего не сказал. Хакон мысленно поставил ему за это галочку.

Пока Стропп возился с ключом, Хакон стоял, засунув руки в карманы, и раскладывал в голове то, что у него было. Он всегда так делал перед тем, как открыть дверь, за которой могло оказаться что угодно. Привычка. Старая.

Первое. Смерть скрывают. Не просто не спешат с похоронами, а скрывают: нет записи, нет лекаря, слуги молчат, лорд уехал. Почему? Если сына убили, лорд должен кричать об этом на весь город. Если только убийца не тот, кого лорд боится назвать. Кто-то объявил Корвелям войну, а Корвели не хотят этого показывать? Возможно. Мелкие лорды не любят признаваться, что их кто-то бьёт.

Второе. Деньги. Триста серебряных для лорда с тремя деревнями и долей в солеварне — сумма не смешная. Но и не такая, ради которой стоит рисковать, требуя выплату без бумаг. Если только деньги не нужны срочно. Очень срочно. Долг? Взятка? Бегство?

Третье. Сарай. На территории поместья наверняка есть подвал. Ледник. Часовня, в конце концов: у каждого лорда есть часовня, где тело можно положить по-людски, со свечами. А сына лорда положили в сарай для лопат. На новый замок. В дальнем углу сада, за изгородью, как можно дальше от дома.

Так прячут не тело. Так прячут то, чего боятся.

Замок щёлкнул. Стропп отворил дверь и отступил, не заходя.

— Я… подожду здесь, — сказал он.

Хакон кивнул и вошёл первым.

Запах ударил сразу. Тот самый, сладковатый, что пробивался в холле сквозь уксус. Здесь его ничто не перебивало. Тяжёлый, приторный, как от перезревших слив, оставленных на солнце. Пол за спиной закашлялся и прижал рукав ко рту. Анса молча вынула из сумки платок, смочила его чем-то из склянки, приложила к лицу и протянула вторую склянку Хакону. Он покачал головой. Он нюхал и не такое.

В сарае было полутемно. Свет падал из оконца под крышей узким серым лучом, и в этом луче медленно кружилась пыль. Вдоль стен стояли грабли, лопаты, садовые ножницы, мешки с землёй. А посередине, на досках, положенных на козлы, лежали тела.

Не одно. Четыре.

Хакон остановился.

Четыре тела, накрытые мешковиной. Одно у дальней стены, отдельно от других, на отдельных досках. Три рядом, плечом к плечу, как кладут солдат после боя. Мешковина на всех была припорошена чем-то белым. Известь. Кто-то пытался засыпать их известью, но бросил на полпути.

— Пол, — сказал Хакон тихо. — Дверь.

Пол прикрыл дверь, оставив щель. Снаружи было слышно, как Стропп переминается с ноги на ногу.

— Перчатки, — сказал Хакон.

Анса обернулась.

— Зачем? Они мёртвые. Мёртвые не кусаются.

— Мы не знаем, отчего они мёртвые. — Хакон говорил ровно. — Может, яд. Может, хворь. Может, что-то третье, чему у нас нет названия. Перчатки, госпожа Альве. И ничего не трогать голыми руками. Мастер Кнап, к телам не подходить вовсе. Пиши от двери.

Анса фыркнула, но вынула из сумки пару тонких кожаных перчаток и натянула их, зубами затянув шнурок на запястье. Пол остался у двери с явным облегчением.

Анса пошла к дальнему телу. Не колеблясь, не замедляя шаг. Хакон заметил, что руки у неё не дрожат, а лицо стало таким спокойным, каким он видел его только однажды: в переулке в Канере, когда она перевязывала человека, который только что пытался её зарезать.

Она откинула мешковину.

Луциан Корвель был похож на свой портрет. Те же тонкие черты, тот же высокий лоб. Только художник не знал, как это лицо будет выглядеть через шесть дней. Кожа серая, восковая. Губы почернели и потрескались. А под глазами, из уголков, из ноздрей и из ушей тянулись дорожки. Чёрные. Засохшие, как смола на сосне. Как будто из него вытекло что-то густое и тёмное, и вытекало долго.

Анса взялась двумя пальцами за его веко и приподняла.

Пол за спиной Хакона издал звук, будто его ударили под дых.

Глаз был чёрный. Не зрачок. Весь глаз, целиком, от края до края, будто его залили чернилами. Ни белка, ни радужки. Чернота, тусклая и матовая.

— Вот это да, — сказала Анса тихо. Не испуганно. С каким-то жадным, почти детским интересом. — Вот это да…

— Госпожа Альве, — сказал Хакон, и голос у него был ровный. — Свидетельство. Причина смерти.

— Сейчас. — Анса уже вынула из сумки тонкий бронзовый зонд и осторожно поддела им чёрную корку у ноздри. Корка отслоилась, будто засохший сургуч. — Это не кровь. Кровь так не сохнет. Кровь буреет, а это… — Она поднесла зонд к лучу света. — Чёрное. Как дёготь. Пахнет так же, как всё здесь. Сладко.

Она откинула мешковину ниже. Руки юноши были сложены на груди. Кто-то сложил их уже после смерти. Ногти на пальцах обломаны, все до одного, а под ними, в трещинах, засохло что-то тёмное. Не чёрное. Бурое. Обычное.

— Это кровь, — сказала Анса. — Чужая. Он ногтями драл. — Она подняла его руку, повернула. На костяшках кожа была содрана до мяса. — И бил. Долго бил. Обо что-то твёрдое. Или о кого-то.

Хакон не ответил. Он уже стоял у трёх других тел и приподнимал мешковину.

Женщина средних лет, в переднике служанки. Лицо не тронуто чернотой, глаза обычные, остекленевшие, удивлённые. Горло… Хакон опустил мешковину.

Пожилой мужчина в ливрее. Голова повёрнута так, как головы не поворачиваются.

Стражник. Молодой, крепкий, в кожаной куртке с гербом Корвелей: сокол на перчатке. На шее, над воротом, рваная рана. Хакон наклонился ближе. Не нож и не меч. Края неровные, полукругом.

Зубы. Меч у него на поясе был в ножнах. Он его даже не вытащил. Не успел. Или не смог поднять руку на сына своего господина.

— Голыми руками, — сказал Хакон вслух. Тихо, самому себе. — Мальчишка девятнадцати лет. Худой, как жердь. Голыми руками. Троих.

— Четверых, — сказал Пол от двери.

Хакон обернулся.

— Что?

Пол показал на угол сарая, у самой двери, за мешками с землёй. Хакон не заметил. Он прошёл мимо, не заметив, и это было впервые за много лет. Там, в углу, на полу, лежало ещё что-то, прикрытое старым плащом. Небольшое.

Собака. Охотничья гончая, рыжая, с белыми пятнами. Ей сломали хребет.

— Его собака, — тихо сказал Хакон.

Он узнал её сразу. Рыжая гончая с белыми пятнами лежала на коленях у юноши с книгой на портрете в кабинете, в домашнем ошейнике с бантом.

— Он её любил, — сказал Хакон. — На портрете она у него на коленях.

Анса за спиной Хакона перестала возиться с зондом.

Несколько мгновений в сарае было совсем тихо. Только пыль кружилась в сером луче. И сладкий запах лежал на всём, как мокрая шерсть.

— Пиши, — сказал Хакон Полу. Голос у него был совершенно обычный. Только он не пошутил. Пол знал, что это значит. Анса тоже знала. — Всё пиши. Как выглядит, где лежит, что под ногтями. Госпожа Альве, ты продолжаешь. Я хочу знать, сколько он болел перед тем, как это началось. Чем болел. Что у него во рту. Всё.

— Как я узнаю, сколько он болел, если он мёртвый? — огрызнулась Анса, но уже снова склонилась над телом.

— Спросишь у кухарки, — сказал Хакон. — Кухарки знают всё. Она уронила половник, когда нас увидела. Значит, она знает, куда нас ведут.

Он отошёл к оконцу и стоял там, глядя на серый свет.

Неделю с лишним назад здоровый парень девятнадцати лет заболел. Потом что-то случилось. Он убил троих людей и собаку, которую любил, голыми руками. Потом умер сам, и из глаз у него вытекло чёрное. Отец уехал на следующий же день. Управляющий запер тела в сарае, засыпал их известью и бросил на полпути. А потом попросил у палаты денег без бумаг.

Хакон думал о других двух.

Снаружи послышались шаги. Быстрые, лёгкие, бегущие. Кто-то подбежал к Строппу и зашептал. Хакон не разобрал слов, только тон: испуганный, торопливый. Потом голос Строппа, тоже шёпотом, но таким, от которого становится понятно, что шептать он больше не собирается:

— Что значит «в холле»? Кто?

Шёпот.

— Из палаты? Но палата уже…

Хакон закрыл глаза. Открыл. Поставил флягу, которую, оказывается, всё это время держал в руке, обратно в карман.

— Мастер Кнап, — сказал он. — Сколько написал?

— Почти всё, — шепнул Пол, не поднимая головы. — Ещё строчку.

— Дописывай. Госпожа Альве, убери инструменты. Аккуратно. Это хорошие инструменты, жалко будет бросать.

Анса уже убирала. Быстро, чётко, не глядя. Склянка, зонд, платок. Пряжки сумки щёлкнули.

Дверь распахнулась.

Стропп стоял на пороге. За ним маячили две фигуры в кожаных куртках с соколом на груди. Стража. Ещё одна, третья, бежала по дорожке от дома. У управляющего было лицо человека, которого только что ударили и который не может решить, кого ударить в ответ.

— Господин Мельд, — сказал он. Голос дрожал. — В холле ждёт господин Арвид Ренн. Представитель Королевской страховой палаты. Отделения по выплатам. С бумагами. Настоящими бумагами.

— Какое совпадение, — сказал Хакон. — Палата прислала двоих, представляете? Вечно у них левая рука не знает, что делает правая. Я ему потом всё объясню, он поймёт. Мы как раз закончили.

Он сделал шаг к двери.

Стражники шагнули навстречу, перегородив проход.

— Вы никуда не пойдёте, — сказал Стропп. Теперь в его голосе была уже не надежда и не страх, а злость, та особенная злость испуганного человека, который понял, что его обманули, и не знает, насколько сильно. — Кто вы такие? Кто вас послал? Что вы… — Он запнулся и посмотрел на Пола, на исписанные листы у него в руках. — Отдайте бумаги.

— Это наши бумаги, — мягко сказал Хакон. — Мы их писали.

Стропп шагнул вперёд и вцепился в листы в руках Пола. Пол от неожиданности не отпустил, и несколько мгновений они тянули бумагу каждый к себе, как дети тянут тряпичную куклу. Бумага затрещала.

Хакон положил ладонь на запястье управляющего. Не сжал. Просто положил.

— Господин Стропп, — сказал он тихо. Так тихо, что Анса за его спиной перестала дышать: она знала, что значит, когда Хакон говорит тихо. — Вы видели, что лежит в этом сарае. Вы шесть дней живёте рядом с этим. Вы правда хотите, чтобы единственная запись о том, что здесь случилось, осталась у человека, которому велено молчать?

Пальцы управляющего разжались. Не от силы. От чего-то другого. На миг Хакону показалось, что Стропп сейчас заплачет.

Потом он отступил на шаг и крикнул, срываясь на визг:

— Взять их!

Стражники шагнули вперёд.

Хакон не двинулся с места. Он вздохнул. Тяжело, устало, как вздыхает человек, которому опять придётся делать то, чего он делать не хотел.

— Мастер Кнап, — сказал он. — Помнится, вы хотели показать мне что-то интересное.

Пол просиял.

Глиняный шар вылетел из его руки и разбился о порог прямо под ногами стражников. Негромко, с сухим хлопком, как лопается переспелый каштан в костре. И из осколков повалил дым. Густой, жёлтый, едкий, в одно мгновение заполнивший дверной проём, как вода заполняет яму.

Стражники закашлялись, отшатнулись. Стропп заорал что-то неразборчивое. Второй шар Пол бросил назад, в сарай, и дым повалил оттуда тоже, отовсюду, из оконца, из щелей.

— Вперёд! — сказал Хакон и пошёл. Не побежал: пошёл. Прямо сквозь дым, прижав рукав к лицу, туда, где только что стояли стражники.

Один из них, ослепший, кашляющий, вслепую выставил руки и наткнулся на Ансу. Анса не стала его обходить. Короткий удар коленом, ещё один локтем, и стражник сложился и сел на мокрую листву, хватая ртом жёлтый воздух.

— Без крови, — бросил Хакон, не оборачиваясь.

— Я и без крови, — огрызнулась Анса. — Почти.

Второй стражник успел сообразить больше и не полез в дым, а побежал вдоль изгороди, наперерез. Хакон увидел его краем глаза и свернул. Не к воротам, куда тот бежал, а в другую сторону, к конюшне. За конюшней ограда была ниже. Хакон заметил это, когда они входили. Ещё тогда, у ворот. Он всегда замечал, где ограда ниже.

Третий стражник выскочил из-за угла конюшни прямо на них. Молодой, перепуганный, с мечом наголо. Остановился. Посмотрел на Хакона. Хакон посмотрел на него.

— Сынок, — сказал Хакон очень тихо. — Тебе за это не доплачивают.

Стражник опустил меч на палец. Этого хватило. Пол проскользнул мимо него, как ящерица. Анса перемахнула через ограду одним движением, будто всю жизнь только и делала, что перемахивала через ограды. Хакон перелез медленнее, неуклюже, порвав и без того не новый сюртук. Спрыгнул на мостовую, приземлился на больное колено и выругался.

Из-за ограды неслось: кашель, крики, бег.

— В переулок, — сказал Хакон. — И не бегом. Бегущие привлекают внимание. Мы просто три человека, которые очень спешат на обед.

Таверна называлась «Утопленник». Хакон выбрал её как раз за название. Никто в здравом уме не станет искать троих страховых чиновников в таверне, которая называется «Утопленник».

Она стояла на другом конце города, у реки, в переулке, где мостовая давно кончилась и началась грязь. Внутри было темно, низко и пахло рыбой. Хозяин, одноглазый и молчаливый, принёс им кувшин сидра, хлеб, копчёного угря и больше не подходил. Хакону он нравился.

Прошло два часа. Пол, вымытый и переодетый в другую куртку, рисовал что-то пальцем в лужице пролитого сидра. Анса сидела напротив Хакона, скрестив руки на груди, и смотрела на него так, будто собиралась прожечь в нём дыру.

— Ну? — сказала она наконец.

— Что «ну»? — Хакон налил себе сидра.

— Мы провалились.

— Разве?

— Нас раскрыли! — Анса хлопнула ладонью по столу так, что угорь на блюде подпрыгнул. — Через час после того, как мы вошли. Нас чуть не схватили. Нам пришлось бежать через забор, как ворам. Если бы этот мальчишка с мечом не струсил…

— Он не струсил, — сказал Хакон. — Он подумал. Это разные вещи. Ему не доплачивают.

— …если бы он не подумал, нам пришлось бы его ранить. А там, между прочим, был настоящий страховщик, который теперь пойдёт в настоящую палату и расскажет, что по городу ходят трое с поддельной печатью. — Анса наклонилась вперёд. — Нас ищут, Хакон.

— Ищут троих страховщиков, — согласился Хакон. — Двое из которых очень подозрительно похожи на лекаря и писаря. А тебя я не вижу в лекарском платье. И мастера Кнапа не вижу. Вижу Пола в зелёной куртке, которая ему не идёт.

— Мне идёт, — обиделся Пол.

— Не идёт. — Хакон отпил. — Кстати, о провале. Кто первым начал задавать вопросы кухарке на кухне? Пока я сидел в кабинете?

Пол покраснел до ушей.

— Я… просто спросил про замки.

— И про то, кто их ставил. И когда. И почему новый замок на сарае. И не болел ли кто-нибудь в доме в последнюю неделю. — Хакон кивнул. — Кухарка, должно быть, пошла к Строппу сразу, как только ты доел пирог. А Стропп и без того был настороже. Это ему подсказала, я полагаю, госпожа лекарь, которая провела в малой гостиной четверть часа и всё это время смотрела на дверь, как кошка на мышиную нору. Знаешь, как выглядят люди, которые ждут пирога, Анса? Они смотрят на пирог. — Он отпил. — А настоящий страховщик приехал бы всё равно. Прошение ушло шесть дней назад. Я рассчитывал, что палата, как всегда, не спешит. В этот раз она поспешила. Так что, когда в холле объявился настоящий Ренн, Строппу не пришлось долго выбирать, кому верить.

Анса открыла рот. Закрыла.

— Это нечестно, — сказала она.

— Это работа. — Хакон пожал плечами. — Я вас предупреждал. Пирог — это поучительно.

Анса откинулась на спинку скамьи и мрачно уставилась в потолок.

— Зато дым хорошо вышел, — сказал Пол, ни к кому особенно не обращаясь. — Вы видели? Жёлтый! Я в этот раз добавил серы, но меньше, чем в прошлый, и толчёного угля, и ещё немного…

— Пол, — сказала Анса, не опуская взгляда с потолка.

— …немного селитры, но не простой, а той, что с конюшен, она лучше горит, потому что…

— Пол.

— …потому что в ней больше… что?

— Ты поджёг себе бровь.

Пол схватился за лицо. Бровь была на месте. Анса наконец опустила взгляд с потолка, и на её лице мелькнуло злорадное удовлетворение.

— Шучу, — сказала она. — Но в следующий раз подожжёшь.

Пол обиженно замолчал и стал водить пальцем по столу.

Хакон дал им помолчать. Потом поставил кружку.

— А теперь, — сказал он совсем другим голосом, — посмотрим, что мы узнали. Пол. Бумаги.

Пол вытащил из-за пазухи исписанные листы. Они были мятые, один угол подпалён, на одном жёлтое пятно от дыма. Но почерк и правда оказался каллиграфическим.

— Луциан Корвель, — сказал Хакон, не заглядывая в листы. Он и так всё помнил. — Девятнадцать лет. Заболел за три дня до смерти, так сказала кухарка мастеру Кнапу, пока он ел второй кусок пирога. Горячка. Бред. Не узнавал отца. На третью ночь встал с постели и убил камердинера, служанку, стражника, который прибежал на крик, и свою собаку. Голыми руками. После чего лёг на пол в коридоре и умер. Из глаз, ушей и носа вытекло чёрное нечто. Глаза чёрные целиком. Так?

— Так, — тихо сказал Пол.

— Отец уехал на следующий день. Куда, не сказал. Управляющему велено молчать, тело не хоронить и никого не пускать. И попросить у палаты денег. Быстро и без бумаг. — Хакон повертел кружку в пальцах. — Как вам кажется, зачем человеку, у которого только что умер сын, срочно нужны триста серебряных и молчание?

— Чтобы бежать, — сказала Анса, не отрывая взгляда от потолка.

— Чтобы бежать, — согласился Хакон. — От кого?

Никто не ответил.

— Он видел, как умер его сын, — медленно сказал Хакон. — Видел, что с ним было. И испугался так, что бросил дом, бросил тело и бросил мёртвых слуг в сарае. Не потому, что кто-то объявил ему войну. Не потому, что он должен кому-то денег. А потому, что испугался того, что это. — Он помолчал. — И того, что это может быть с ним.

В «Утопленнике» было тихо. Одноглазый хозяин у стойки протирал кружки и смотрел в окно.

— Мы всё узнали, — сказал Хакон. — Всё, за чем пришли. Запись есть. Опись тел есть. Свидетельство лекаря… — он кивнул Ансе, — будет, когда госпожа лекарь перестанет дуться и напишет его. Мы знаем, как это выглядит, сколько длится и что делает с людьми. Мы ничего не провалили. Нас просто выгнали. Это разные вещи.

Анса опустила взгляд с потолка на него. Хакон видел, как она пытается решить, похвалили её или нет. И как старается, чтобы это не было заметно.

— Лучшие чистильщики короны, — пробормотала она. — Сбежали от страховщика через забор.

— Тише, — лениво сказал Хакон. — Здесь «Утопленник». Здесь никто не чистильщик. Здесь все утопленники.

Пол фыркнул в кружку. Анса тоже, против воли. Но смех вышел короткий и сразу кончился.

Потому что все трое думали об одном и том же.

Хакон достал из внутреннего кармана сложенный лист. Не гербовый, не поддельный. Обычный, исписанный его собственной рукой, мелко и неразборчиво. Две записи на нём уже были. Он развернул лист и положил его на стол между кружками, рядом с подпалёнными бумагами Пола.

«Мельничная слобода под Аттеном. Подёнщик Карл Обри, 34 года. Горячка, бред, на третью ночь убил жену. Найден мёртвым у колодца. Из глаз чёрное. Похоронен быстро, записан как «удар». Хозяйская корова, за которой он ходил, пала неделей раньше.»

«Тиховодье. Старая Гретта, вдова, 61 год. Жила одна, держала козу, коза сдохла дней за десять до того. Горячка, бред. Задушила соседку. Из глаз чёрное. Записана как «падучая».»

Хакон взял перо у Пола и дописал третью строчку:

«Новый Лазариус. Луциан Корвель, сын лорда, 19 лет».

Он не стал дописывать, что было дальше. Все и так знали.

Подёнщик. Вдова. Сын лорда. Разные деревни, разные люди, разные дома. Ничего общего. Кроме горячки, трёх дней, рук, которые вдруг становились сильнее, чем должны, и чёрного, которое вытекало из глаз.

Три за два месяца. Все в Утмаре.

Анса больше не смотрела в потолок. Пол больше не рисовал на столе. Хакон налил себе ещё сидра, поднёс кружку к губам и не стал пить.

За окном «Утопленника», где-то над крышами Нового Лазариуса, наконец ударил колокол собора. Не к утрене, к которой опоздал на полдня. Медленно, с долгими паузами.

Заупокойный.

Хакон слушал его и раскладывал по пунктам то, что знал. Первое: горячка и бред. Второе: три дня. Третье: сила, которой у человека быть не должно, и чёрное из глаз. Четвёртое: Утмар. Пятого пункта он пока не знал. Так было легче не думать о том, о чём думать придётся.

Рано или поздно. Скорее рано.