Кровь и железо: Красная госпожа

Глава 1

Виталий

Земля ударила его в колени.

Он упал на четвереньки и первым делом подумал про кружку. Кружка была в руке секунду назад. Кружки не было. Под ладонями лежала стерня. Короткая, колючая, мокрая. Пахло рекой и соломой. В Крорне так не пахнет.

Он поднял голову. Впереди стояла стена — длинная, городская, уходящая в темноту обоими концами. Над стеной висело зарево. Не пожар. Свет пожара, отражённый в дыму, ровный и рыжий.

Руки у него были железные. Он это увидел раньше, чем понял. Обе, от локтя до пальцев, в пластинах, наползающих одна на другую. Пластины шевелились.

Ага. Броня активировалась. Значит, кому-то тут очень плохо.

Секунду назад он сидел на ступенях своей башни и говорил Викелю про пятнадцать человек, которых утром запишут. Кружка была тёплая. Радим сказал похабность, Лина отвернулась и смеялась. Потом пошёл шёпот.

Держите крепость. Я это сказал? Я успел это сказать? Ладно. Потом.

Люди стояли шагах в двадцати. Он сосчитал их прежде, чем разглядел лица. Шестеро на ногах. Двое сидят на земле и трясут головами. Один удерживает невидимый повод, уходящий в воздух. Все в сером. Ни одного герба.

И женщина. Она стояла боком, и первым он увидел затылок. Волосы забраны в узел — туго, до того туго, что кожа на висках натянута. Завитушка. Он вспомнил её раньше, чем вспомнил имя. Двор поместья, разложенные на земле тела, вонь на три шага, архимаг в бурой мантии. И вот эта женщина взяла его тогда за руки и держала долго, а он стоял столбом и не знал, куда девать лицо. Мастер Майза. Орден.

И на полсекунды ему стало легко. Пришли. Успели. Полсекунды кончились.

На стерне лежали двое. Первую он узнал. Круглое лицо, тёмные волосы, тёмное платье, рука откинута в сторону — ладонь раскрыта, пальцы вверх. Эда. Второй лежал дальше, лицом вниз. Молодой, тот, что был с Майзой. Спина у него дёргалась короткими рывками.

Третья стояла на четвереньках. Рыжая. Волосы налипли на щёку. Правая рука до локтя была чёрная, и с локтя капало. Горло у неё было сдавлено невидимой маревой удавкой — воздух вокруг шеи дрожал и искажался, как над горячей плитой. Римма.

К ней никто не наклоняется. Они не друзья. Они за ней пришли.

Дальше он не думал.

Ближний услышал его на третьем шаге и начал поворачиваться. Поворачивался долго. Так долго, что Виталий успел выбрать, куда бить. Ударил ногой снизу, в челюсть. Голова у мужика мотнулась, и он сел, и больше не встал. Второй оказался быстрее и умнее: не стал разворачиваться, отскочил и вскинул руки.

Не успеешь.

Виталий пошёл низом. Поднырнул под руки, поймал ногу под коленом, дёрнул на себя — тот ушёл спиной в землю, коротко и глухо. Виталий упал сверху и вбил локоть ему в лицо. Хрустнуло. Мужик обмяк.

Двое.

Он поднимался, когда его схватили. Не руками. Воздух вокруг него стал плотный, как вода в глубине, и вязкий, и это было хуже верёвок: верёвку можно порвать, а тут рвать было нечего. Он повис на четвереньках, упираясь железными ладонями в стерню. Кто-то засмеялся коротко.

— Какая встреча, — сказала Майза.

Голос у неё был тот же, что во дворе поместья. Ровный. Немного усталый. Она подошла и остановилась в двух шагах. Бурое платье, серый плащ поверх — он видел этот плащ на всех остальных.

— Я вас помню, барон, — сказала она. — У вас руки были холодные.

— Отпустите её.

— Нет.

— Отпустите её, и я пойду сам. Своими ногами. Хоть в Айронвейл, хоть куда.

Майза посмотрела на него сверху вниз и склонила голову набок — так смотрят на дорогую вещь, которую некуда положить.

— Серьезно? — сказала она. — А с чего вы решили, барон, что вы для нас ценны?

— Я не вырываюсь. Вы видите.

— Вижу. — Она отступила на шаг и подняла ладонь. — Жгите.

Огонь пошёл с трёх сторон. Виталий успел свести локти к лицу — это всё, что он успел. Дальше стало бело и очень громко. Он знал уже, как это бывает. В Крорне в него били огнём дважды, и оба раза железо принимало и гасило магию, и оставался только звон в ушах и палёный запах от волос. Сейчас железо тоже приняло. И не погасило. Оно взяло жар в себя и стало его держать. Пластины на предплечьях побелели изнутри.

Так. Так-так-так. Броня греется.

Он стоял на одном колене, вжав лицо в сгиб локтя, и считал. Секунда. Две. Пять.

Как долго она продержится? Чё делать-то?

— Вам больно? — спросила Майза.

Она спросила это буднично, как спрашивают, не дует ли из окна. Он не ответил.

— Больно, — сказала она сама себе. — Хорошо.

Хорошо? Мразь!

— Не подумайте лишнего, барон. Мне не нужно, чтобы вам было больно. Мне нужно забрать госпожу Торнео. — Пауза. — А тут вы.

Кожа под бронёй начала гореть и тянуть. Терпимо, как летом под солнцем обгореть. Он это не увидел — он это услышал, потому что тело закричало раньше головы, и крик вышел через зубы низким мычанием.

Не ори! Думай! Делай!

Сзади плакали. Он не оборачивался. Оборачиваться было некогда и незачем: сзади плакала девчонка, измученная, раненая, с затянутым горлом, и он ничем не мог ей помочь, пока не встанет.

Больно.

Плач изменился. Он не понял, что именно изменилось. Просто звук за спиной перестал быть плачем и стал другим — низким, тянущим, на одной ноте, как гудит провод на морозе. И огонь просел. Не погас. Просто стало на одну струю меньше, и жар с затылка ушёл, и Виталий увидел под собой землю.

Что случилось? Плевать.

Он встал. Ближний огневик увидел его и не поверил. У него было очень молодое лицо и открытый рот, и он всё ещё держал руки перед собой, когда Виталий шагнул и ударил. Кулак вошёл ему под грудину. Что-то внутри провалилось, парень сложился пополам, и его отбросило на два шага.

Второй разворачивался. Виталий взял его сзади — одной рукой за плечо, другой под челюсть — и в этот момент понял, что делает.

Я его сейчас сожгу.

Мужик завизжал. Он завизжал раньше, чем Виталий что-то сделал с шеей, потому что на нём сомкнулись две раскалённые железки. Одежда пошла дымом. Виталий рванул, и визг оборвался. Он разжал руки. Тело село в стерню и завалилось набок, и от него шёл пар.

Четверо.

Он обернулся. Он бы не оборачивался, если бы знал.

Римма стояла на коленях в луже собственной крови. Лужа была большая, чёрная в темноте и по краю уже подсохшая, и Римма запустила в неё обе руки по запястья. И лужа пошла вверх. Не струйкой, не хлыстом, ничего похожего на то, что он себе представлял, когда архимаг говорил про магию крови. Вверх пошёл сгусток. Мокрый, тёмный, с собачью голову, и он висел над её ладонями и поворачивался. Потом сгусток пустил плети. Их было много. Тонкие, в руку длиной, они вышли из него разом и во все стороны, как выходят спицы. Сгусток крутануло. Плети встали в бешеный плоский круг, смазались в сплошную полосу, и круг загудел — низко, ровно, на одной ноте.

Болгарка. Сейчас она кого-нибудь распилит.

Человек, державший магический повод, стоял в четырёх шагах и не успел даже поднять руки. Круг вошёл ему в бедро и пошёл вверх. Виталий отвернулся поздно. Он успел увидеть, как мужика повело, и как из него полетело мелкое и мокрое, и как оно легло на стерню веером на десять шагов.

Невидимая удавка на горле Риммы лопнула с сухим щелчком. Римма упала лицом вниз и захрипела.

Дышит. Она дышит. Хорошо.

— Взять её, — сказала Майза.

Никто не пошёл. Из тех, кто мог пойти, стояли двое: сама Майза и мужик у неё за плечом, широкий, с бородой лопатой. Остальные лежали.

Двое на ногах. И двое поднимаются. А мне до неё тридцать шагов.

Он пошёл. Огонь ударил в третий раз, и это было не то, что раньше. Раньше жгли трое вполсилы. Теперь жгла одна Майза и не жалела. Виталия сложило. Он не упал — он сел, потому что ноги перестали держать. Броня загудела. По плечам и по спине пошло белым. Сил сопротивляться почти не осталось.

Двадцать шагов. Не дойду. Двадцать.

Он пополз. Он полз на локтях по горячей стерне и оставлял за собой чёрную полосу, и стерня под ним занималась и гасла, занималась и гасла.

Римма подняла голову. Он видел её лицо снизу, через огонь. Белое, в крови из носа, с прилипшими волосами. Она смотрела не на него. Она смотрела на Майзу. И второй раз она била уже нарочно. Второй сгусток не поднимался с земли. Он собрался в воздухе сам, из того, что там уже было, и плети встали сразу, и круг вышел вдвое шире первого. Гул пошёл выше.

Бородатый успел развернуться. Круг ударил его в бок и не остановился на нём — прошёл насквозь и вышел с другой стороны, и бородатый ещё стоял, когда его половины пошли в разные стороны. Они упали на землю рядом с Виталием. Он полз через них и чувствовал, что они тёплые.

Круг ушёл дальше. Он ушёл в темноту, задел землю, вспахал её на два шага и рассыпался. Римма вскрикнула. Не от боли. Так кричат, когда из рук выпал телефон и улетел.

Огонь кончился. Виталий поднял голову. Майза стояла и смотрела на Римму, и на лице у неё было то, чего он не ждал. Не злость и не страх. Радость.

— Ну наконец-то, — сказала Майза.

Римма проползла полтора шага и села. Потом легла. Руки у неё остались в луже, и лужа больше не двигалась — она просто растекалась, тяжело, как растекается пролитое масло.

— Берите её, — сказала Майза, уже идя. — Она себя высушила.

Виталий встал. Он не помнил, как встал. Помнил, что до Риммы было двенадцать шагов и что он прошёл девять. На десятом ему в лицо прилетела земля. Не ком — пласт. Полполя встало дыбом и обрушилось на него. Его снесло, он покатился, и когда остановился, во рту была глина. Он выплюнул. Поднялся на колено.

Земляной. Вон он. Сидит. Живучий.

Земляной больше не тряс головой. Он стоял на одном колене и держал вторую руку поднятой, и смотрел не на Виталия, а куда-то поверх — так смотрит человек, которому уже дали следующую работу. Мимо него к Римме шёл последний из её людей, кто ещё держался на ногах.

Виталий кинулся и достал его за щиколотку. Тот развернулся, и в лице у него было спокойное рабочее внимание — так смотрит человек, который сейчас закончит и пойдёт. А потом у него отвалилась рука. Без звука. Без видимого удара издалека. Рука отошла чисто, как отходит от полена расколотая половина, и упала в стерню. Следом сошла голова. Тело развалилось на три части, и все три легли рядом с Виталием, забрызгивая всё вокруг кровью. Тёплые.

Он остался сидеть с чужой ногой в руках. От моста шла женщина. Шла медленно и очень прямо, и прямизна эта была не осанка, а работа: видно было, чего ей стоит каждый шаг. Немолодая. Простое серое платье, чистое, и по левой стороне от плеча до подола выжжено до тела. Он её не знал. Она прошла мимо него и на него не посмотрела.

— Майза, — сказала женщина.

Майза остановилась в трёх шагах от Риммы. Развернулась.

Дальше Виталий понял очень мало, и то, что понял, ему не понравилось. Огонь у Майзы пошёл с обеих рук, широко, стеной — и до женщины не дошёл. Он не разбился о щит и никуда не отклонился. Он просто кончился в воздухе за два шага до неё, будто там ему было нечем гореть. Женщина шла дальше. Майза ударила второй раз, и в этот раз чем-то другим: воздух между ними лязгнул, как лязгает крышка о котёл. Трава легла кругом. Женщина повела ладонью сверху вниз. С Майзы что-то слетело. Виталий не смог бы объяснить, что именно — что-то невидимое, что было на ней и чего он до этого не замечал. Оно поднялось и отлетело, и Майза осталась стоять голая посреди поля, хоть на ней и было платье. Она это почувствовала. Она отступила на шаг.

Земля ударила женщине в бок. Земляной работал молча и быстро, и бил не по ней — бил под ноги, выворачивая пласты. Женщину повело. Она устояла, но остановилась, и на левой стороне у неё разошлась рана, пошла тёмная кровь.

— Не сможете, — сказала женщина. Ни к кому.

Из-под неё вырвало ещё пласт, и она завалилась на колено.

Земляной подхватил Майзу за локоть. Виталий видел, как Майза посмотрела на Римму — быстро, один раз, как смотрят на вещь, за которой вернутся. Между ними лежало несколько шагов, обожжённый барон и сильная женщина, и все трое это посчитали одновременно. Потом от малых ворот закричали. Много голосов и сразу, и топот, и что-то светящееся на древках, и это уже была не драка на восьмерых, а конница.

Земля встала. Она встала гребнем от самой реки — длинным валом в человеческий рост. Двое поднялись на гребень: Майза и её земляной. Гребень пошёл по земле. Ни один из них не обернулся и ни один ничего не сказал. Их просто не стало на этом поле, и всё, что осталось, — пыль и рваная борозда до самой воды.

Виталий стоял на коленях в горелой траве, и с него шёл дым.

Ушла. Она пришла сюда за Риммой и уходит без Риммы. И меня она не убила. Повезло.

Он смотрел на борозду, и до него доходило медленно, кусками, как всегда доходило важное.

Она держала меня за руки. Тогда, в поместье. Она смотрела внутрь и что-то там увидела, и сказала старику, что ему не понравится, а мне не сказала ничего. И старик не сказал. Два месяца. И сейчас не сказала. Могла же. Стояла и говорила со мной, могла бы и это сказать. Она одна знает, что во мне. В кино злодеи рассказывают важное своей жертве, зря, зачастую.

Он попробовал встать и не встал. Женщина сидела на земле в шести шагах. Не опустилась, не присела — села, как садятся, когда кончились абсолютно все силы. Руки положила на колени ладонями вверх. Дышала мелко и часто.

— Вы кто? — спросил Виталий.

— Велла. Магистра. — Она не повернула головы.

— Она жива?

— Дышит.

— Хорошо.

Мимо побежали люди с копьями. Один пробежал прямо сквозь то место, где лежали три части, посмотрел вниз и остановился, и его передёрнуло.

— Вы бы их догнали? — спросил Виталий.

— Нет.

— А если бы раньше пришли?

Велла подумала.

— Тоже нет, — сказала она. — Я шла за ними от крепости через весь город. Быстрее не получилось. Не бегается уже.

— Этот дышит! — крикнули от реки. — Тут парень, дышит!

— Тащи сюда!

— Не могу я его тащить, у него грудь как мешок!

Виталий повернул голову. Молодого в орденском поднимали двое, и поднимали неправильно, как поднимают тюк. Он открыл рот, чтобы сказать про это, и не сказал: голос не пошёл.

— На плащ, — сказала Велла с земли. Негромко, но её услышали. — Обоих на плащ. И девочку тоже.

Кто-то присел рядом с Эдой.

— Эта тоже дышит.

Дышит. Трое живых. Из скольких?

Он попробовал посчитать всех, кого положил сам, и сбился.

Двое вроде сразу. Потом двое. И она двоих. И магистра одного. Это семеро. Или шестеро. Утром пересчитаю.

Кто-то подполз к нему сбоку.

— Виталий.

Он повернул голову. Римма лежала в двух шагах и тянула к нему руку. Лицо у неё было чужое — не от крови, крови там хватало, а от того, что она смотрела и не моргала.

— Виталий, — сказала она ещё раз.

— Стой.

— Что?

— Не подходи.

Рука у неё остановилась. Он увидел, как она остановилась, и увидел, что Римма поняла это неправильно. Она поняла это так, как поняла бы любая девчонка семнадцати лет, только что убившая двоих на глазах у человека, к которому ползла.

— Я обожгу, — сказал он быстро. — Броня не остывает.

Она моргнула.

— Не остывает?

— Ага.

Она посмотрела на его руки. Долго. Потом легла щекой в грязь.

— Хорошо, — сказала она.

— Ты дыши.

— Я дышу. Только больно.

— Рёбра сломаны?

— Не знаю. Наверно.

— Тогда неглубоко дыши. И не разговаривай.

— Ага, — сказала Римма.

Они лежали в трёх шагах друг от друга, и между ними была ровная стерня, по которой можно было проползти за секунду. Сзади ходили люди. Кто-то кричал про носилки. Кто-то ругался, что нет воды, а вода нужна была вся сразу и на всех.

— Римма.

Она не ответила.

— Римма.

Он приподнял голову. Она лежала молча. Глаза закрыты, рот приоткрыт, плечо ходило — мелко, но ходило.

Дышит. «Ты себя высушила». Так и сказала. Высушила. Как тряпку выжимают.

Он посмотрел на свои руки. Железо потемнело. Пластины больше не наползали одна на другую — стояли, где стояли, и по краям шло серым, как идёт серым остывающая окалина. Он попробовал сжать кулак. Кулак сжался наполовину.

И у меня то же самое.

Викель говорил: на ров хватит, на дуэль — нет. Магия — как мышцы. Я, походу, на сегодня устал. Крорн.

Лина, Викель, Радим… Они там остались. Мы отбились, но они не знают, где я и что со мной. Надо сказать кому-то, попросить…

Он попробовал доползти. Рука пошла на четверть шага и встала. Не заболела — просто встала, как встаёт лопата в мёрзлой земле.

Три шага. Ну ты и красавец, Виталик.

Над ним наклонился человек в кольчуге и что-то сказал. Виталий поднял на него глаза и не разобрал ни слова. Человек сказал ещё раз, громче, и потянулся его поднять, и коснулся плеча. Отдёрнул руку и выругался.

Я же говорил.

Дальше стало темно. Последнее, что он услышал, был голос магистры — спокойный, тихий, откуда-то сбоку:

— Эти двое пустые. Не будите. И барона руками не трогайте, ждите, пока остынет.

Снова я голый валяюсь в этом мире. Только теперь людей вокруг больше. А, похер.

Глава 2

Римма

Римма открыла глаза.

Тёмные балки, между балками доски, и на третьей доске от окна — пятно, похожее на собаку. Она смотрела на это пятно, когда ей было девять и болела голова, придумала собаке имя и забыла его в тот же вечер.

Замок. Значит, всё хорошо. А что хорошего?

Она попробовала сглотнуть. Горло не пустило: внутри стояло что-то тугое, чужое и ссаженное, и когда она всё-таки протолкнула слюну, стало так, будто по горлу провели сухим напильником. Сзади, на шее, оставался глухой, глубокий след от удавки.

Она полежала, пока в глазах не перестало плыть, и стала считать по порядку, как считают убытки.

Ребро. Правое, снизу. Наверное сломано. Дышать можно, если неглубоко. Горло. Говорить, наверное, смогу. Проверю потом. Руки. Обе на месте. Ноги. Тоже.

Правая ладонь была замотана до самого запястья, и повязка была свежая, белая, из чистого полотна. Кто-то её менял, пока она лежала без памяти. Наверное, я тут не первый час.

Она потянулась к тому месту внутри, куда тянулась двадцать шесть раз в звенящем зале и один раз в поле.

Ничего не было. Как не бывает зуба, который вырвали. Она пощупала это внутри себя, осторожно, языком по свежей лунке, и ничего не нашла.

Так. Ну хорошо.

И тут же поняла вторую вещь, и вторая была гораздо хуже.

Она чуяла.

В точности так, как чуяла в ту ночь в душной таверне по дороге в Солдар — густой, металлический запах чужой крови и жизни, стоящий в воздухе вне зависимости от носа. Только теперь это шло не из случайного пореза на чьём-то пальце. Теперь она чуяла само тепло людей прямо через камень и толстые стены.

Внизу под окном стоял человек. Ещё двое шли по галерее, один тяжелее другого. За стеной, в соседней комнате, лежал кто-то, и у него запаха было мало, совсем мало, и он тёк медленно, совсем слабо.

Она чуяла их всех — тепло, близко, через серый камень — и не могла коснуться ни одного. Как смотреть на чистую воду через толстое стекло.

Она закрыла глаза и стала считать, потому что больше было нечем заняться.

Четверо. Пятеро. Шестой на лестнице.

Потом она заметила, что считает, и перестала.

Дверь открыла Эда.

Левая рука у неё была примотана к доске, лицо с одной стороны потемнело от ссадины, и шла она бережно, с натугой, как ходят люди с серьезными травмами.

— Проснулись, госпожа Римма.

— Давно я?

— Сутки, госпожа. — Эда поставила кувшин, налила в кружку, поднесла. — Пейте маленькими. Горло травмировано.

Римма выпила. Вода была тёплая, с чем-то горьковатым, травяным.

Она смотрела, как Эда ставит кувшин, поправляет подушку, подтыкает одеяло у ног. Те же руки. Тот же порядок движений, выученный за много лет.

Этими руками ты подняла половицу и утопила в полу человека.

Злость поднялась — сухая, горячая, давящая.

Эда знала? Эда умела всё это время, пока подавала платья, мыла её и чесала волосы? А отец? Маркграф Геллерт Торнео не мог не знать. Он не держит в замке людей, о которых не знает всё до последней кости. Получается, молчали оба.

— Эда. — Что, госпожа?

Римма помолчала, сжимая зубы. Спросить толком не получилось — горло снова сжало сухим комом, да и кому тут теперь верить?

— Ничего, — сказала она. — Спасибо.

Эда постояла секунду дольше, чем нужно, опустив глаза.

— Позову лекаря, — сказала она и вышла.

Лекарь Остари пришёл скоро, руки у него слегка тряслись, но глаза были совершенно ясные.

Он размотал повязку медленно, слой за слоем, и на последнем витке остановился и посмотрел.

Рана лежала поперёк ладони, как лежала всегда. Только теперь она доходила от бугра под большим пальцем почти до ребра ладони, и края у неё были ровные, гладкие, будто так и задумано.

Остари положил на неё два пальца поперёк. Помолчал. Приложил три.

— В прошлый раз было полтора, — сказал он.

— Чего полтора?

— Пальца, госпожа. Я мерю пальцами, я всё меряю пальцами. — Он убрал руку. — Сейчас три.

Он отошёл к столу, обмакнул перо и записал.

Римма смотрела ему в спину.

Он записывает. Он записывал и в прошлый раз, и в позапрошлый. Где-то в этом доме лежит тетрадь, в которой я расту.

— Больно? — спросил Остари, не оборачиваясь.

— Нет.

— Рана не болит. Она просто зарастет.

Днём пришёл Ренье с дощечкой.

Старший советник был как всегда вежлив, губы держал поджатыми и садился всегда так, чтобы свет из бойницы падал ему на записи, а не на лицо. Он сел, разложил дощечку на коленях и приготовился.

— Госпожа Торнео. Я должен записать, что было в поле.

— Я знаю.

— Начните с моста.

Она начала с моста. Про Бренна в переулке. Про малые ворота, которые никто не держал. Про поле и про Майзу с восемью магами. Про волну Эды и про то, как их сбило. Про петлю.

Ренье писал. Он не переспрашивал и не поднимал головы.

— Потом появился Виталий, барон Крорнский, — сказала Римма.

— Откуда появился?

— Ниоткуда. Он упал в поле с неба.

Перо остановилось.

— Госпожа.

— Я его звала, — проговорила она смущаясь. — Я испугалась, думала о нём. Я думала, что сейчас умру, и звала его.

Ренье что-то записал. Она не видела что.

Интересно что с ним? Я совсем забла о нём, а ведь он услышал мой зов и вновь упал с неба.

— А что с ним? - боясь получить дурные вести спросила Римма. — Он в порядке? Где он?

— Он в порядке, госпожа. Восстанавливает силы. Он так же как и вы высушил себя. И ему хорошо досталось.

— Давайте продолжим?

— Дальше я взяла кровь с земли.

— Свою?

А какая разница, чью?

— Свою и чужую, там всё было в крови, не разберешь где чья. Она вся уже была на земле.

— Римма смотрела в потолок, на пятно-собаку. — Она поднялась. Это был ком. Кровь, земля и трава, вот такой, — она показала здоровой рукой, — и он висел и поворачивался. Я его видела. Я его хорошо помню.

— И вы его направили.

— Нет.

Перо снова остановилось.

— Я не направила, — сказала Римма. — Я его отпустила. Он полетел сам и убил того, кто ближе всех стоял. Он был ближе всех, вот и всё. Я его не выбирала.

— Это был человек с который душил вас удавкой?

— Да. Но я этого не знала точно. Просто он был ближе всех.

Ренье записал.

— Дальше.

Римма молчала дольше, чем собиралась.

Дальше был второй. Дальше был гул, вот такой, ровный, и он резал. И бородатый развалился надвое, и половины рухнули в стороны. И я это помню кусками. Как чужой сон, который пересказали. Я помню, что хотела. Я не помню, чтобы я делала. Но мне было хорошо от этого вида.

— Дальше туман, — сказала она.

— Госпожа?

— Я помню, что был ещё один и что он умер. — Она смотрела в потолок и говорила ровно, как учил отец. — Я не помню как. Обрывками. Был звук. Был бородатый. Дальше я очнулась тут.

Перо пошло.

— «Не помнит», — сказал Ренье вслух, выводя.

— Так и пишите.

— Так и пишу.

От окна кашлянули.

Римма повернула голову, и повернула зря — в шее отдалось болезненным прострелом до самого горла.

Магистра Велла сидела у окна на табурете. Она сидела там, оказывается, всё это время: прямая, в чужом простом платье, левый бок плотно обмотан. Лицо у неё было серое.

— Вы давно здесь? — спросила Римма.

— Давно, — сказала Велла.

— И слушали.

— И слушала.

Она смотрела на Римму спокойно, тем самым взглядом, каким смотрела в первый вечер, когда сказала про вино в лицо и не стала стыдить.

Римма ждала.

Ну. Скажи. Ты одна тут понимаешь. Скажи, что я вру. Или скажи, что не вру. Мне всё равно что, скажи хоть что-нибудь. Как ты вообще попала сюда незаметно?

Велла ничего не сказала. Она отвернулась к окну и стала смотреть во двор, и на этом допрос кончился.

— Благодарю, госпожа Римма. Выздоравливайте. — Ренье поклонился и вышел. За ним ушла и Велла. Римма хотела многое у неё спросить, но силы резко закончились и она решила отдохнуть.

На второй день Римма по прежнему с трудом могла полняться.

Встала плохо, держась за стену, и постояла, пока комната не перестала уезжать. Эда шла рядом и не поддерживала, потому что не просили.

Лестница вниз шла тремя пролётами, и на каждом стоял человек с копьём. Раньше стоял на нижнем. Один.

Двор она не узнала.

Родовой замок Торнео строили давно и строили тяжело: серый камень, который не просыхает даже в июле, стены в полтора человеческих роста толщиной, узкие бойницы, глубокий колодец посреди двора. Отец его не любил и говорил, что внутри этих стен чувствует себя как внутри сжатого кулака.

Сейчас кулак был набит.

Телеги стояли в три ряда, оглоблями внутрь, чтобы занимать меньше. Между телегами были растянуты палатки — прямо на камне, потому что в казармах давно не помещались. У южной стены лежала гора сёдел под рогожей. Между палаток ходили куры.

Значит, приехал не отряд. Приехала деревня.

Кузня работала. Она работала, судя по звуку, с рассвета и без остановки: два молота, один тяжёлый, один частый, и между ударами шипело.

У колодца стояла очередь. Не толпа — очередь, с человеком при ней, который считал вёдра.

А у северной стены, отдельно ото всех, сидели серые. Их было десятка полтора. Они сидели на своих мешках, тесно, и вокруг них было пусто шагов на пять — не потому, что им отвели место, а потому, что никто не садился ближе. Мимо прошли двое солдат, и один из них, проходя, повернул голову и смотрел на серых, пока не прошёл.

— Кто это? — спросила Римма.

— Орденские, — сказала Эда.

— Пришли из Солдара. Кто успел выйти.

— Их так и держат?

— Их не держат, госпожа. Просто никто к ним не подходит.

После Майзы. Ну да. После Майзы серому никто не поверит ещё лет двадцать.

Римма шла среди них, чувствуя всё сразу. Не лица, не имена — кровь. Чужие жизни, чужое тепло, от которого внутри всё сводило тяжелым, голодным зудом. Ей было страшно, её брала злость. Это были её люди, люди её дома, мужики из её деревень, а она не знала, кому верить. Она опасалась магов, боятся этого огромного скопления народа, и эти же люди смотрят на неё, вытягиваясь, с тем же глухим, въедливым страхом в глазах.

Гаспар нашёлся у подвальной двери, с дощечкой, и был он такой же круглый и такой же несчастный, как всегда.

— Госпожа! — Он замахал руками. — Вам бы лечь.

— Сколько нас тут?

— Кого нас?

— Всех. — Она кивнула на двор. — Ртов.

Гаспар посмотрел на неё, вздохнул и заглянул в дощечку, хотя знал наизусть.

— Гарнизона было девяносто два, — сказал он. — С рыцарями. На вчерашний вечер во дворе четыреста шестьдесят один, и это без женщин и без детей, а женщины и дети есть, потому что приезжают семьями. Сегодня к обеду будет за пятьсот.

— А провизии?

— А провизии, госпожа, было на четыре месяца по осадной норме. — Гаспар аккуратно закрыл дощечку. — На пятьсот ртов это месяц. Если не считать лошадей. А лошадей считать надо.

Римма стояла посреди двора, в котором стучал молот и кричал ребёнок, и смотрела на очередь у колодца. И считала. Она заметила это, только когда дошла до второй сотни.

Велла нашлась на стене, в углу между зубцом и старой лестницей, где ветер и куда никто не ходит. Она сидела на камне, подстелив плащ, и смотрела на дорогу. По дороге, далеко внизу, ползла ещё одна телега.

— Вы почему молчали? — спросила Римма.

Велла не обернулась.

— Садитесь, госпожа. У вас ребро.

Римма села. Села неудачно, охнула и разозлилась на себя за то, что охнула.

— Я молчала, — сказала Велла, — потому что в комнате был советник вашего отца с дощечкой. — И что? — И то, что всё, что я при нём скажу, завтра будет лежать в трёх местах. — Она наконец повернулась. — Я не про измену, госпожа. Я про то, что бумага живёт дольше людей и попадает не туда, куда её клали.

— После инцидента в Солдаре, не думаю, что магам будет позволено оставаться с вами наедине. Всегда будет присутствовать кто-то из людей Рене. И кто-то из ордена, когда рядом с вами будут люди Ренье.

Теперь вы будете грызть друг другу глотки и подозревать друг-друга в измене. Это несомненно добавит тепла и взаимопонимания. Но, вообще, так даже спокойнее. Люди Ренье так же могут быть изменниками как и маги.

Римма молчала.

— Спрашивайте, — сказала Велла. — Здесь можно.

— Магия скоро вернётся?

— Да.

— Когда?

— Не знаю. — Велла подтянула плащ на плече. — И это честный ответ, а не отговорка. Вы первая за много лет. Мне не у кого спросить.

— Тогда скажите то, что знаете.

Велла помолчала. Потом сказала:

— Вы думаете, что вы кувшин и что в вас кончилась магия.

— Нет, я переживаю, что каждый раз мне придется буквально быть на грани смерти, чтобы я могла использовать магию.

— Это не так. — Магистра смотрела на неё ровно. — Надеюсь. Думаю, первые разы будут даваться с трудом. Потом легче. Потом совсем легко. Но вот когда научитесь использовать магию в любой момент и с любой силой.

— Что будет тогда?

— Как говорил архимаг, может быть очень плохо. — Велла кивнула вниз, во двор. — Если не обуздать эту силу, то в один миг несколько десятков этих людей могут умереть, просто от того что оказались рядом.

Римма посмотрела туда, куда она кивнула.

Внизу стучал молот. Стояла очередь у колодца. Ходили между палаток люди — четыреста шестьдесят один на вчерашний вечер, к обеду за пятьсот.

— Понимаете теперь, — сказала Велла. Это был не вопрос.

— Понимаю.

— Скажите вслух. Я хочу услышать, как вы это скажете.

Римма посмотрела на свою забинтованную ладонь.

— В чистом поле я никто, — сказала она. — А тут я не никто.

— Да.

— И чем больше людей вокруг меня, тем я сильнее.

— Да.

— И меня будут держать там, где люди. Потому что там безопасно. Но тогда они могут умереть если я не научусь.

Велла впервые за весь разговор отвела глаза.

— Вот теперь вы всё поняли, — сказала она.

Они посидели молча. Внизу заорал вол, и его начали разворачивать, и на него орали трое сразу.

— Не пробуйте сейчас магию, — сказала Велла. — Я поздравляю вас с обретением такой мощной и опасной силой. Но сейчас вам нужно восстановить силы.

— Что? — Римма провалилась в мысли и не услышала Веллу.

— Магию. Пока не пробуйте. — Голос у неё стал будничным, лекарским. — Вы сейчас как человек, которому разорвало мышцу. Она срастётся. Если дёргать — срастётся криво, и потом всю жизнь будете хромать. Вот и не дёргайте.

— А если придётся?

— Тогда придётся. — Велла пожала одним плечом, левым не стала. — Я вам не отец, чтобы обещать, что не придётся.

Римма собралась с духом.

— Архимаг вам что-нибудь оставил? Про меня.

— Оставил письмо.

— Что в нём?

Велла помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы Римма это заметила.

— Ничего, что вам сейчас поможет, — сказала она.

Двор внизу шумел. Римма сидела очень прямо и смотрела перед собой, потому что если бы она сейчас повернула голову, отдало бы болью.

Ничего, что тебе сейчас поможет.

Слово в слово. Она сказала мне это в звенящем зале, подавая тряпицу, и улыбнулась, и улыбка была тёплая.

— Госпожа. — Велла смотрела на неё.

— Что?

— Ничего.

Списки принесли к вечеру.

Гвардия дома Торнео в крепости Солдара: было сорок один, осталось девять. Слуги: восемь. Из них четверо у чёрной лестницы — тех убрали первыми и тихо. Орденские, дежурившие при доме: трое, считая Ленца. Ленц не в счёт: Ленц лежит внизу, дышит и смотрит в потолок, и Остари сказал, что грудь срастётся, а вот про остальное он ничего не обещает.

Римма прочла список дважды. Первый раз глазами, второй раз медленно, губами, потому что глазами получалось слишком быстро.

Сорок один был. Девять осталось. Тридцать два. Это больше, чем людей в этой комнате. Больше, чем во всём этом крыле.

Имена шли столбиком, почерк был писарский и ровный, и в самом верху, отдельной строкой, стояло:

сир Бренн, начальник охраны — не найден

Не «убит». Не найден.

Римма положила лист на одеяло и долго его не трогала.

Тридцать лет службы. Три недели он спал под моей дверью в кольчуге, и я ни разу не спросила, когда он вообще спит.

«Могу. Один раз».

Он имел право приказать мне один раз в жизни и потратил его на то, чтобы я убежала.

Она не заплакала. Она умела не плакать при людях, а в комнате никого не было, и от этого стало только хуже: плакать было не для кого, и слёзы не пошли. Она сложила лист вчетверо и убрала под подушку.

Вести из Солдара привезли в ту же ночь.

Читал Ренье, стоя, а Гаспар слушал и мял пальцы, будто считал в них монеты.

— Маршал Ратмир доносит. В городе взято под стражу шестьдесят четыре человека. Из них девятнадцать при должностях, четверо в Совете марки.

— Четверо, — сказал Гаспар.

— Господи.

— Дальше. Городская стража поставлена в две смены, ворота держат закрытыми с заката. Клети остановлены.

— Клети остановили? — спросила Римма.

— Остановили, госпожа.

Значит, всё. Клети не останавливали ни разу, сколько помнит Римма. Их не остановили даже в мятеж.

— И последнее. — Ренье перевернул лист. — Северные бароны идут в Солдар с людьми. Ольгерд не отозвался.

Не на меня ли он затаил обиду, этот Ольгерд. Или давно уже кормится с руки Айронвейла? Кресвелл, Ольгерд, Айронвейл, сколько ещё имён желают нам смерти?

Гаспар выдохнул так, что качнулось пламя.

— В Солдар, — сказал он. — Не в замок. В Солдар.

— В Солдар, — подтвердил Ренье.

Римма смотрела на них двоих и понимала, что это хорошая новость и что радоваться ей нечем.

Значит, война. Не «назревает» и не «может быть». Бароны собирают людей и идут к нам. Так делают, когда уже.

Шпионы доносили, что за границей у герцога Балетори тоже собираются отряды, хотя Злободан официального согласия на вторжение ещё не дал. Союзные герцоги двигали полки, чтобы ударить по Балетори, если тот переступит межу. В порту Кураля спешно расчищали причалы — Ренье полагал, что Айронвейл готовит место для наёмников.

Война шла отовсюду, а Римма стояла посреди своего замка и не верила ни единому слову в этих бумажках.

— Где отец? — спросила она.

— Маркграф выехал из поместья вчера, созвал знамёна и рассылает письма вассалам, — сказал Ренье. — Будет завтра к вечеру, если дороги не подведут.

— А если подведут?

Ренье посмотрел на неё поверх листа.

— Тогда послезавтра, госпожа.

На третий день она дошла до Виталия.

В комнате барона Крорнского было жарко натоплено и пахло тлеющими травами и лекарствами.

Он лежал на спине, укрытый по грудь, и Римма сначала его не узнала. Она видела его загорелым. Видела красным от злости и серым от усталости. Такого — белого, с синевой под глазами и вокруг рта — не видела никогда.

— Ожоги сошли, — сказал Остари из угла. — Вот это меня и не устраивает, госпожа.

— Что не устраивает? Что зажило?

— Что сошло так странно. — Старик подошёл, откинул край одеяла с плеча. Под ним была сухая, тугая кожа — глубокий, ровный ожог, с которого шелушилась шкура, но глубокие ткани были целы. — По донесению его жгли магическим огнем, и жгли не секунду. Кожа просто высохла и слезает, будто на солнце перележал. Словно железо у него внутри запеклось и не дало мясу сгореть. Такого человека мне привозили один раз в жизни. Он умер на второй день и умирал плохо. А этот, — Остари накрыл плечо обратно, — этот только подгорел.

— Так это же хорошо.

— Это было бы хорошо, госпожа, если бы он при этом не был белый как бумага. — Остари взял руку Виталия и повернул ладонью вверх. — Потрогайте.

Римма потрогала. Рука была холодная. Не прохладная — холодная, как холодна вещь, пролежавшая ночь на подоконнике.

— Ногти, — сказал Остари. — Придавите и отпустите.

Она придавила. Белое пятно стояло долго и уходило нехотя.

— Это малокровие, госпожа. Такое бывает, когда человек истёк. — Остари положил руку обратно. — У него нет ни одной раны, из которой можно истечь. А он истёк.

Виталий застонал. Он стонал негромко, на выдохе, ровно, и от этого было хуже, чем от крика.

Римма стояла над ним и чуяла.

Мало. Господи, как же его мало. В старике за моей спиной больше. В Эде за дверью больше. В любом, кто сейчас стоит в очереди у колодца, вдвое больше, чем в нём. А в нём на донышке.

Она смотрела на белую руку с холодными пальцами и понимала одну вещь так ясно, как понимают то, для чего нет слов.

Если бы у меня было хоть что-нибудь. Мне не надо резать. Не надо трубок, не надо ничего. Я вижу, где мало и где много. Я бы просто взяла у них во дворе и перенесла.

Она потянулась внутрь за магией. Там было пусто.

Ну конечно. Вчера я могла распилить человека пополам и не хотела. Сегодня хочу и не могу.

Она стояла над ним, пока не заболело ребро, и потом ещё немного.

К вечеру он открыл глаза. Открыл не сразу: сначала дрогнули веки, потом он повернул голову, потом долго решал, что над ним потолок.

— Виталий.

Он нашёл её глазами.

— Ты сидишь, — сказал он. Голос был сухой, шуршащий, как из колодца.

— Сижу.

— Хорошо. — Он полежал, собираясь. — Сколько?

— Три дня.

Он закрыл глаза. Она подумала, что он опять ушёл, и подалась вперёд, и тут он заговорил снова.

— Три, — сказал он. — Ладно.

— Что ладно? — Ничего. Считаю.

Он попробовал сжать правую руку. Пальцы согнулись наполовину и встали. Виталий посмотрел на них так, как смотрят на инструмент, сломавшийся посреди работы.

— Маркграф здесь? — спросил он. — Отец созвал знамёна, скоро будет. И маршал из Солдара тут.

— Плохо. — Он подумал. — Тогда позовите того, который с дощечкой.

— Тебе нельзя разговаривать. Ты...

— Госпожа Римма. — Он повернул к ней голову, и глаза у него были совершенно ясные, и на белом лице это смотрелось жутко. — Позовите его сейчас, пока я помню по порядку. Мы отбили Крорн. Я казнил барона Крессвела. Там остались мои люди.

Виталий закрыл глаза и замолчал.

Крорн. Мои люди. Казнил барона Кресвела. Он так быстро вжился в свою новую роль. Нужно сообщить Ренье и дяде Ратмиру.

Глава 3

Интерлюдия

Во дворе поднялся шум. Двое из гарнизона, что стояли у колодца, тоже видели — один клялся, что барон вроде как «свернулся», как сворачивается тряпка на ветру, другой говорил, что просто моргнул и барона уже не было, и оба не сходились в подробностях, зато сходились в главном: барон был, а потом барона не стало, и никто никуда не выходил, и никто не бил, и кричать барон не кричал.

Лина не вскочила. Она сидела и смотрела на то место, где барон только что стоял, и лицо у неё было такое, будто она что-то вспоминает и не хочет вспомнить до конца.

— Он так же и появился, — сказала она наконец.

— Что появился? — Викель развернулся к ней.

— В нашем мире. Голым, на поляне, из ничего. Я тогда видела вспышку за лесом, и всё. — Она поднялась с бочки. — Может, туда же и ушёл. Или в другое место в этом мире. Может, в третье, которого мы не знаем вовсе. Такое с ним уже было один раз, — значит, может быть и второй.

— Ты думаешь, он жив? — спросил Радим.

— Не знаю, — сказала Лина. — Я думаю, что не знаю. Это не смерть, это исчезновение, а разницу между ними чувствуешь только тогда, когда сама умеешь исчезать.

Она умеет. Ей и верить в таком деле.

— Тогда что делать? — Викель всё ещё стоял на том месте, где полчаса назад лежала пустая кружка.

— Узнать, — сказала Лина. — У маркграфа. Я узнаю у своих, не появился ли он на том же месте где и в прошлый раз. У госпожи Риммы, если получится, — с ней ли он оказался, не с ней ли. Если с ней — тогда ждём вестей, и ждать не страшно. Если не с ней и никто о нём не слышал — тогда плохо, и тогда будем думать, что делать с плохим.

— А до тех пор? — спросил Радим.

Лина посмотрела на него — тем же прямым взглядом, каким смотрела на барона в первый день, когда решала, можно ли ему доверять.

— До тех пор он сам сказал, что делать, — ответила она. — Держите крепость, все трое, от его имени. Стройте, чините, набирайте людей. Вот и всё, что нам осталось: делать это, а не сидеть и гадать.

Радим долго молчал, глядя на упавшую кружку.

Она права. Гадать — это роскошь для тех, у кого зерно само в амбаре родится.

Он поднялся, поднял кружку, поставил её на ступеньку ровно, будто это что-то меняло, и достал из-за пазухи новую дощечку — чистую, необожжённую углём ни разу.

— Значит, так, — сказал он. — Гонца к маркграфу пошлём с двумя вопросами разом: что с бароном и что с крепостью. А пока гонец в пути, каждый занимается своим. Викель — гарнизоном. Она — лесом. Я — хозяйством и мёртвыми, а тут дел на неделю вперёд, не соскучимся.

Он провёл первую черту на новой дощечке.

День первый без барона.

Чужих было сто пятьдесят один.

Утром Радим считал два раза, с утра и после обеда, и оба раза выходило одинаково. Он всё равно пересчитал бы и в третий, но начало смеркаться, а по темноте считать покойников — последнее дело: собьёшься и потом всю ночь будешь думать, на ком.

Он сел на перевёрнутую бадью и провёл углём черту.

Сто пятьдесят один. Хорн говорил — сто восемьдесят. Хорн зря не говорит. Пятнадцать перешли к нам и жрут наш хлеб. Сто шестьдесят шесть. Четырнадцати нет. Он посмотрел на дощечку, будто она могла добавить.

Четырнадцать человек встали и ушли. Не померли и не сдались. Ушли.

И где-то сейчас сидят у костра и рассказывают.

Это была первая скверная мысль за день, и была она не последняя.

Яму копали за деревней, на бугре, потому что в другом месте копать нельзя: на два локтя вниз идёт вода, и покойник в такой яме не лежит, а плавает.

На бугре земля была лучше, но бугор был один и невелик.

— Не влезут, — сказал Ошим. Он стоял по колено в яме, чёрный, и было ему всё равно. — Влезет полста. Может, семьдесят.

— А остальные?

— А остальные вон.

Радим посмотрел «вон». Там за ольхой начиналось болото, серое и ровное, и от него тянуло.

Он постоял.

Дров на костёр надо возов десять. Дрова считаны на зиму, и зима будет длинная.

Болото бесплатно.

Вот и вся арифметика, Радим.

— Своих на бугор, — сказал он. — Всех до одного, и деревенских тоже, и рыцарей этих Торнеовских. Крест поставим общий.

— А чужих?

— А чужих в болото.

Ошим кивнул и полез копать дальше. Он не спросил, кто это решил, и Радим за это был ему благодарен, потому что ответить было нечего.

Раненых было двадцать шесть.

Лежачих из них пятеро, и вот эти пятеро Радима и мучили.

Лекаря в Крорне не было и не предвиделось. Ещё до Кресвела барон посылал и в Айронвейл, и в Озёрный, и обоим предлагал вдвое против обычного, и оба отказались. Не из жадности. Вышел указ, и человек, поехавший лечить укрывателя убийцы, сам себе укрыватель.

Лечила Лина.

Точнее, лечили двое её лесных, а Лина при них стояла и говорила, что делать. Первые два дня Радим ходил смотреть, потому что деревня косилась и надо было, чтоб видели, что староста ходит.

— Ну как? — спросил он на третий день.

— Двое встанут, — сказала Лина. — Один встанет, но не весь. Двое нет.

— Совсем нет?

— Совсем.

Она сказала это спокойно, как говорят про погоду, и Радиму от этого стало легче, а не тяжелее. Он не любил, когда врут в хорошую сторону.

— Сколько им?

— Одному ночь. Второму, может, три дня.

Радим кивнул и пошёл считать сапоги, потому что больше сделать было нечего.

Двадцать шесть раненых. Двое из них уже покойники, просто ещё числятся по живой ведомости.

Вот и вся у нас медицина.

Барахло сносили к воротной башне, в три кучи.

Радим завёл на это отдельную дощечку. Не потому, что жалко, а потому, что через месяц или через год найдётся человек, который скажет: а куда, староста, делись двадцать две кольчуги.

— Кольчуг двадцать две, — говорил он вслух, и парень с угольком выводил на доске палочки. — Целых девять. Остальные латать, а латать некому, кузнец у нас один и он неделю спит стоя.

— Сапоги, дед?

— Сапоги отдельно. Годные к годным, драные к драным. И считай парами, а не поштучно, а то у тебя выйдет, что мы триста сапог взяли, а людей одели полтораста.

Копья. Ножи. Котлы — котлов оказалось много и все хорошие, обозные, на большой огонь. Палатки, из которых половина порезана и все мокрые. Восемь возов, из них два годных.

И лошади.

— Двадцать девять, — сказал Викель, подходя. — И восемь волов.

— Волов я видел.

— Ну.

— Что «ну». — Радим не поднял головы. — Вол — это к весне тягло. А ещё вол — это мясо на сто человек. Я это к тому говорю, чтоб ты знал, что я это уже подумал.

Викель пожевал.

— Не сейчас, — сказал он.

— Не сейчас, — согласился Радим.

Бомбарду затащили во двор на третий день, и это заняло полдня.

Тянули её теми же восемью волами, и волы шли плохо, и телега шла плохо, и через воротный проём она прошла с четвертью локтя запаса, потому что ворот больше не было и мерить было не обо что.

Мужики стояли по обе стороны и смотрели.

— Куда её? — спросил кто-то.

— Во двор.

— А во дворе куда?

Этого никто не знал.

Поставили в конце концов у восточной стены, там, где меньше ходят. Труба лежала в дубовой колоде, обхваченной обручами, и колода была вся в отметинах от клиньев, и от всего этого пахло гарью и почему-то мочой.

Радим обошёл её кругом.

Труба. Клёпаная, из полос, обручи один к одному, как на бочке.

Вот эта штука разнесла нам ворота с двух раз. Ворота, которые ставили от людей с бревном.

А теперь она стоит у меня во дворе, и я не знаю, что с ней делать, и никто не знает.

— Продать бы, — сказал парень с угольком.

— Кому?

— Ну кому-нибудь.

— Кому-нибудь, — повторил Радим. — Ты, малый, головой подумай. Кто такую вещь купит, тот приедет не с деньгами. Он приедет и заберёт, и нас туда же, в болото к остальным.

Бочонок он нашёл на четвёртом возу, под рогожей.

Он был один, маленький, обитый по-хорошему, и в нём было пусто. Радим сунул руку по локоть, поскрёб и вытащил на ладони немного чёрного, крупного, жирноватого на ощупь.

На два пальца по дну.

Он поднял бочонок и посмотрел на него против света.

— Викель.

— Ну.

— Тут ещё осталось.

Викель подошёл, взял, поболтал, послушал.

— Мало, — сказал он.

— На сколько мало?

— А я почём знаю. — Он вернул бочонок. — На один раз, может. Если знать как.

— А ты знаешь как?

Викель посмотрел на трубу в колоде. Потом на бочонок. Потом на Радима.

— Нет, — сказал он.

Радим завинтил крышку, отнёс бочонок в подвал и поставил его в самый дальний угол, за бочки с солью, и никому не сказал, куда поставил.

Один раз. Если знать как.

Вот и лежи там, милая. Может, и не понадобишься.

В деревне говорили.

Говорили все и без умолку, и говорили одно и то же, только по-разному.

Одни говорили, что барон помер. Что маг его достал в самом конце, уже после победы, и потому тела нет: маги, говорят, так умеют, чтоб и тела не осталось.

Другие говорили, что сбежал. Что взял добро и ушёл, пока никто не смотрел, и что чужак — он чужак и есть, набрал и ушёл к себе.

Этих слушали плохо.

Потому что деревня стояла на стене обе ночи и всё видела своими глазами. Видела, как он стоял в горловине. Видела, как об него ломались железки. Ждан, тот, что с косой, рассказывал всем подряд, по третьему кругу, как барон взял мечника голой рукой за клинок а второй выбил ему челюсь, совсем выбил, в грязи валяется.

— Такой не бегает, — говорил Ждан. — Такому бегать не с чего.

— А куда ж он делся?

— А я почём знаю, куда. Я знаю, что не сбежал.

И была ещё третья версия, которую вслух говорили редко и вполголоса.

Что барон не человек.

Радим её слышал два раза. Первый — от стряпухиной товарки у котлов. Второй — от собственного парня с угольком, который спросил напрямую и глядел при этом честно.

— Дед. А правда он не человек?

— Правда, — сказал Радим. — Он барон.

Парень подумал и, кажется, остался доволен.

Вот и хорошо.

А что я сам про это думаю, я и себе не скажу.

Всем, кто спрашивал, Радим отвечал одно: барон уехал к маркграфу по срочному делу и вернётся.

Ему не верили. Он видел, что не верили. Но человек, которому сказали неправду и который знает, что это неправда, всё-таки работает лучше человека, которому не сказали ничего, — и на этом Радим и стоял.

Перешедшие пришли на четвёртый день.

Пришли правильно: не толпой, а вдвоём, и не к Викелю, а к нему, к старосте, потому что дело было про деньги, а про деньги ходят к тому, у кого дощечка.

Старший был лет сорока, с перебитым носом и с руками кузнеца. Второй молчал и стоял чуть сзади.

Имена ихние у меня записаны. Все пятнадцать, барон велел поимённо.

А в лицо я знаю троих.

— Староста.

— Ну.

— Мы насчёт уговора.

Радим отложил уголёк.

— Говори.

— Барон сказал так. — Старший говорил не спеша, как человек, который эту речь уже сложил и обкатал. — Оружия не дадим, кормёжка плохая, жалованье — из вашей же добычи. И в список поимённо. Так?

— Так.

— Добыча вон лежит, в трёх кучах. И считаешь её ты.

— Считаю.

— Ну вот. — Старший помолчал. — А барона нет.

Радим посмотрел на него. Потом на кучи. Потом опять на него.

Вот оно.

Четыре дня я ждал, кто первый спросит вслух. Думал, деревня. А спросили эти.

Правильно спросили. По делу.

— Ты мне вопрос задай, — сказал Радим. — Не ходи вокруг.

— Задам. — Старший поднял глаза. — Кому мы служим?

Подошёл Викель. Он всегда подходил, когда во дворе двое стояли слишком ровно.

— Погоди, — сказал Радим ему, не оборачиваясь. — Я отвечу.

— Дед...

— Я отвечу, Викель. Это про деньги, а деньги мои. — Он повернулся к старшему. — Служите вы барону Крорнскому. Как нанялись, так и служите. Барон в отъезде.

— В отъезде, — повторил старший ровно, без всякого выражения.

— В отъезде. — Радим выдержал взгляд. — А жалованье ваше идёт с того дня, как вы руку подняли, и до нынешнего. Четыре дня. Я вам его сейчас отсчитаю, при вас и при нём, — он мотнул головой на Викеля, — и запишу, и вы поставите крест. Кто грамотный — распишется.

Викель шагнул вперёд.

— Дед. Ты чего делаешь.

— Плачу.

— Из чего ты платишь? Из бароновй казны?

— Из неё, а как же. Людям платить нужно, или отпустить.

— А если он не вернётся? — спросил старший.

Стало тихо. Молчаливый второй чуть переступил.

Ну спросил.

Он не грубит. Он правда хочет знать, потому что ему пятнадцать человек кормить.

— Тогда вы свободные люди, — сказал Радим. — Возьмёте, что вам причитается по этот день, и пойдёте, куда захотите, и я вам сам ворота открою, какие есть. Никто вас держать не станет.

— А до тех пор?

— А до тех пор жалованье идёт.

Старший подумал.

— Странный ты, староста.

— Обыкновенный.

— Барона нет, а ты платишь.

— Слово барона — вещь дорогая, — сказал Радим. — Он это сам говорил, при мне, вон на тех ступенях. Мужику одному объяснял, что за слово потом всю жизнь платят. — Он поднял уголёк. — Значит, и мёртвое оно дорогое. А то грош ему цена была бы.

Он отсчитал при них. Считал вслух, медленно, дважды: раз при выдаче и раз в книгу. Старший поставил крест. Второй, оказалось, был грамотный и вывел «Димей» — не своё имя, а как-то так, но вывел старательно.

Когда они отошли, Викель сплюнул.

— Зря, — сказал он. — Они это возьмут и уйдут.

— Уйдут, — согласился Радим. — Может, и уйдут. А не заплати я — они бы ушли сегодня, и ушли бы не порожняком, и не в ту сторону.

Викель пожевал.

— Ты как считаешь? — спросил он. — Всё время, что ли?

— Всё время, — сказал Радим. — Другого-то я ничего не умею.

Совет собрался в подвале главной башни, потому что в зале была дыра, а в подвале было сухо.

Подвал был единственным местом в Крорне, которое строили на совесть. Тут держали соль, тут стояли бочки, и тут же, за этими бочками, под тряпкой, ещё месяц назад лежали двадцать восемь полос холодного железа, про которые барон продиктовал письмо маркграфу.

Никто из троих про это не сказал.

Викель принёс факел и воткнул в кольцо. Лина села на бочку, подобрав ноги, и с тех пор, как вернулась из леса, она садилась только так. Радим поставил сундук на попа и сел рядом.

Сундук был баронский, с врезанным замком, подарок гербового мастера Освена.

— Ну, — сказал Викель.

— Ну, — сказал Радим.

Помолчали.

— Открывай, — сказала Лина.

Радим открыл.

Кошель. Не тот, тяжёлый, с которым барон приехал, — тот давно разошёлся на стены и на людей. Этот был тощий: он высыпал на крышку и пересчитал вслух, потому что считать про себя при свидетелях нечестно.

— Несколько золотых. Серебра поболее. Меди — горсть, потом сочту.

Печать. Тяжёлая, бронзовая, с человеком, падающим с неба головой вниз.

Матрица к знамени.

Два жетона: один с птицей, второй гладкий кругляш без единого знака, тот самый, которым телеги ходят через болото в Балетори.

Клык какого-то зверя на просмолённой верёвочке.

Радим выложил всё в ряд на крышку и посмотрел на двоих.

— Вот, — сказал он. — Теперь давайте вслух.

— Что вслух? — спросил Викель.

— То, зачем сели. — Радим ткнул пальцем в печать. — Имеем мы право этим пользоваться или не имеем.

Стало тихо.

— Я вам скажу, как это выглядит с той стороны, — продолжал Радим. — Барона нет. Мы прикладываем его печать к бумаге. За бумагой человек едет и везёт зерно. Или не везёт, а приезжает и спрашивает: а барон-то ваш где? А барона нет. И тогда как это называется, Викель? Ты у нас при дворе бывал.

Викель пожевал.

— Плохо это называется, — сказал он.

— Вот и я про то.

— Барон велел держать крепость, — сказал Викель. — При троих сказал. Держите крепость, все трое, от моего имени. Стройте, чините, набирайте людей. Я это слышал своими ушами и повторю кому угодно.

— Слышал ты. И я слышал. И она слышала. — Радим кивнул на Лину. — Трое. А бумага с печатью поедет туда, где нас троих никто не знает.

— Тогда не поедет никакая бумага, — сказал Викель, — и мы к весне сдохнем.

— Вот, — сказал Радим. — Теперь ты говоришь дело.

Лина всё это время сидела на бочке и молчала.

— Мне печать не нужна, — сказала она наконец.

— Тебе нет.

— Мне лес поверит на слово. — Она пожала плечом. — Марра пришлёт, кого попрошу, и не спросит бумаги. Я вам это говорю не в укор. Я говорю, что за лес можете не считать.

— Спасибо, — сказал Радим. — Это уже кусок хлеба.

Он собрал медь в горсть, ссыпал обратно в кошель и затянул шнурок.

— Значит, так. Я не барон, и вы не бароны. Указывать я никому не могу. Но я вам скажу, что я буду делать, а вы решайте, мешать мне или нет.

— Говори.

— Я заведу книгу. — Радим положил ладонь на сундук. — Каждая монета отсюда — записана. Куда пошла, кому, за что, при ком. Каждый раз, когда мы приложим печать, — записано: к какой бумаге, о чём, кто велел, кто был при этом. И трое подписей, а кто писать не умеет — крест и свидетеля.

— Зачем? — спросил Викель.

— Затем, что барон вернётся.

— А если не вернётся?

— Тем более затем, — сказал Радим. — Если не вернётся, приедет тот, кому эта земля отойдёт. И он спросит: староста, а где баронское добро? И я ему подам книгу, а не буду стоять и хлопать глазами, как дурак на ярмарке. Вот зачем.

Викель посмотрел на него долгим взглядом.

— Дурак ты, дед, — сказал он. — Но дурак понятный.

— Я это уже слышал, — сказал Радим. — Про другого человека.

Про Кресвела говорили в самом конце и коротко.

— В яму, — сказал Викель. — Он пришёл нас резать. Он в яме и должен лежать, как остальные.

— Он барон, — сказал Радим.

— Он был барон.

— Он и мёртвый барон. — Радим потёр колено. — За бароном приезжают. Не за этим — так за костями, через год, через десять. И вот тогда мы им что скажем? Что мы вашего господина в болото сунули? Так они нас туда же.

— За ним не приедут, — сказал Викель. — У графа этот Кресвел был вассал вроде собаки. Сына его тоже наш барон положил. Весь род кончился, кому за ним ехать.

— Вот именно, что весь род кончился, — сказала Лина.

Оба посмотрели на неё.

— Когда род кончается, — сказала она, — за телом приезжают не родня. Приезжают те, кому нужна земля.

Помолчали.

— В ледник, — сказал Радим. — Соли не жалеть. Пусть лежит, пока не спросят.

— А если не спросят?

— А если не спросят, весной решим. Весной вообще всё легче.

Гонцов отправили наутро.

Одного в Эшкорн, к Марре, — с Линой всё было просто, она вышла за ворота и сказала два слова человеку, который стоял у ольхи и которого Радим до этого не заметил вовсе.

Второго — к маркграфу.

Тут думали долго. Радим хотел послать двоих, разными дорогами, потому что так делает всякий, кто хоть раз возил деньги. Викель сказал, что двоих не даст: людей мало, и каждый на счету.

Поехал один. Старый, из рыцарей Торнео — Викель настоял, сказав, что тот дорогу знает, и ему он доверяет.

Радим стоял на воротном проёме и смотрел ему в спину, пока спина не ушла за поворот.

Вот и всё, что мы можем.

Один человек на коне и несколько дней ожиданий.

Он вернулся во двор и записал: гонец, такого-то дня, к маркграфу, с изустным словом от троих. Бумаги не дали. Бумагу с печатью в дороге отберут, а человека с изустным словом просто зарежут, и это всё-таки разница.

Усатый из бандитов приехал на пятый день, к обеду, и приехал ласково.

Двое верхом, третий на телеге, и на телеге под рогожей что-то стояло. Остановились, не доезжая до проёма шагов двадцати, — приличные люди, знают, как надо.

Викель вышел с шестью. Радим вышел следом, потому что торговаться — его дело.

— Здравствуй, староста, — сказал усатый.

Лицо у него было то же самое: круглое, доброе, мясницкое.

— И тебе.

— Тяжело у вас.

— Тяжело.

— Слыхали мы. — Усатый вздохнул и покачал головой, и вздох получился очень хороший, почти настоящий. — Слыхали про барона вашего. Жалко. Ей-богу, жалко, ты не думай. Мы с ним, конечно, не сошлись, но человек он был... — Он поискал слово. — Занятный человек.

— Барон уехал к маркграфу, — сказал Радим.

— Уехал, — повторил усатый.

— Уехал.

— Ну и слава богам.

Он покивал. Помолчал ровно столько, сколько надо, чтоб стало неловко.

— Мы вот чего, — сказал он. — Мы по-соседски. Зерна привезли, тут возок, немного, но и то хлеб. Даром. Люди у вас побиты, посеву вы не поднимете, а зимой оно знаешь как.

— Знаю.

— Так возьмёшь?

Радим смотрел на телегу.

Возок ржи. Это дня на три при нынешних ртах.

Три дня.

А за три дня они получат, что у нас во дворе стоит открытая дыра вместо ворот, тридцать один человек гарнизона, из них пятеро лежачих, и никого, кто может сказать «нет».

— Не возьму, — сказал он.

Усатый поднял брови.

— Почему отказываешься, за так ведь?

— Считать не хочу, — сказал Радим. — Дарёное считать — самое поганое дело. Вроде даром, а потом сядешь вечером и до полуночи прикидываешь, во что оно тебе станет.

— Так ни во что.

— Вот это, — сказал Радим, — и есть самая дорогая цена.

Усатый засмеялся. Смеялся он хорошо, от души.

— Ох и вредный ты старик, — сказал он. — Ну как знаешь. Мы не навязываемся. — Он тронул повод, но не поехал. — А что это у вас там, за спиной, на телеге стоит? Здоровое такое.

Викель шагнул вбок и встал так, что смотреть стало не на что.

— Это наше, — сказал он.

— Да я разве спорю. — Усатый улыбнулся ему тоже. — Ваше, конечно. Ну, бывайте, соседи. Барону кланяйтесь, как вернётся.

Они развернулись и поехали.

Радим стоял в проёме и смотрел им вслед, и смотрел долго, потому что не хотел поворачиваться, пока не додумает.

Он приехал не зерно давать.

Он приехал вынюхать.

Я бы так же сделал. Пришёл бы, повздыхал, покивал и посмотрел бы за спину: сколько у соседа народу осталось, стоят ли ворота, кто у них тут теперь голос подаёт.

Он стал вспоминать, что усатый мог увидеть от того места, где остановился.

Проём без ворот. Это он увидел, тут и слепой увидит.

Шестерых с копьями. Викеля.

Меня.

Барона — не увидел. Барон бы вышел сам, барон всегда выходил сам, и они это знают.

Вот это и было главное, и это стоило целого возка ржи.

Радим вернулся во двор, сел на свою бадью и достал третью дощечку — не ту, где мёртвые, и не ту, где добро.

На этой была одна чёрточка.

Он провёл вторую.

Второй день.

Дыра не зарастёт, барон не вернётся, а зима, между прочим, уже на носу.

Ну ничего.

Считать я умею.

Глава 4

Виталий

Первое, что вернулось — боль.

Не резкая, не режущая. Ровная, горячая, будто под кожей до сих пор что-то тлело — ладони, предплечья, шея сбоку. Виталий попытался сжать кулак и зашипел сквозь зубы.

Ожоги.

Точно. Эти черти жгли меня как реактивный двигатель. Потом я душил одного руками. Голыми, раскалёнными руками, и мне казалось, что это круто, пока не начало болеть по-настоящему. Тому парню было хуже.

Он открыл глаза.

Потолок был каменный, высокий, с закопчёнными камнями — не Крорн, там своды были ниже и грубее. Свет шёл из узкого окна, серый, не разберёшь: утро или вечер.

Где я?

Я снова не понимаю, где я. Нелепое, затянувшееся приключение. Если я очнулся и все конечности на месте, то я в безопасности, надо полагать.

Он попробовал сесть. Тело откликалось вяло, движения требовали усилий — сигнал шёл, будто через окислившийся провод. Ладони, когда он на них оперся, отозвались такой болью, что он рухнул обратно на подушку и полежал, разглядывая камни и ругаясь про себя.

Сколько я тут валяюсь? Час? Сутки? Неделю? Всё болит, крепатура жесткая. Пижама какая-то на мне. Точно, одежда сгорела в поле. Уток нет, калом не воняет — может, и не долго лежу.

Что-то смутное всплыло из темноты — обрывок, не картинка целиком. Он лежал, и над ним склонялось лицо: рыжие волосы, зелёные глаза. И он что-то говорил, а голос выходил чужим, сиплым.

«Крорн держится. Кресвела казнил. Всё нормально».

Я это говорил. Кому? Римме. Точно, ей.

А потом снова темнота.

Он повернул голову и увидел, что у стены, на табурете, кто-то сидит.

— Эда?

Она подскочила так резко, что уронила с колен шитьё, которое даже не начинала.

— Барон! — Голос сорвался, и она тут же поправилась, взяв себя в руки. — Очнулись. Наконец-то.

Виталий смотрел на неё и не мог понять, что не так с картинкой перед глазами.

Она же служанка Риммы. Камеристка. Что бытовая девка вообще делала в поле у Солдара, в самом центре засады?

Я помню, как она лежала в трёх шагах от Риммы, и рука у неё была разжата. Я решил тогда, что она мертва, а она, значит, живёхонька. Но что ей там вообще было делать?

И какого хрена она молчала, пока я пытался встать, просто молча наблюдала?

— Ты как тут оказалась? — спросил он. — Ты же... я думал, ты в поле оставалась.

— С госпожой Риммой была, — сказала Эда, снова садясь, но уже не так спокойно, как сидела до его пробуждения. — Благодаря вам жива и осталась.

— Что вы вообще там делали в поле? И где охрана Риммы была?

Что-то мелькнуло у неё на лице — быстро, почти незаметно, — и тут же спряталось за привычной круглой улыбкой.

— На нас напали в городе. Мне повезло, я спаслась вместе с госпожой. Охрану перебили. Измена. Заговорщики проникли в цитадель Торнео. Мы бежали, но нас настигли.

Хрень какая-то. Обычно, если на дворян нападают, слуги либо разбегаются, либо их режут сразу же. Везучая девка.

Я помню, как она лежала в трёх шагах от Риммы, и рука у неё была разжата, и я решил тогда, что она мертва. А она, значит, живёханька.

Он хотел спросить дальше, но голова закружилась, и он снова лёг, а мысль расплылась, не дойдя до конца.

Потом. Спрошу потом. Сейчас слишком больно, чтобы думать про чужие тайны, у меня своих хватает.

— Как долго я валяюсь? — спросил он.

— Третьи сутки исходят, — сказала Эда, явно обрадовавшись смене темы. — Мы уж думали...

— Что думали?

— Разное, — сказала она и отвела глаза, но быстро вернула лицо в привычную деловитую форму. — Ешьте давайте. Каша, простите, не поместская, замок по-простому кормит.

Она принесла миску, помогла сесть, подложила под спину что-то вроде валика. Руки у неё двигались быстро и привычно — явно не первый раз за эти дни.

— Помню, что приходил в себя раньше, — сказал Виталий, беря ложку неловко, обожжёнными пальцами. — Видел Римму. Говорил ей что-то про Крорн.

— Было такое, — подтвердила Эда. — Открыли глаза, сказали два слова и снова отключились. Госпожа потом полчаса сидела и не могла понять, бредите вы или нет.

— А что я сказал?

— Что Крорн держится, — сказала Эда. — Что барона Кресвела казнили. И что-то ещё — вы бормотали уже совсем неразборчиво.

Значит, хоть что-то важное успел передать. Хорошо.

Он съел половину миски, медленно, каждое движение отзывалось в ладонях. Эда смотрела и не помогала — и это было правильно, он понял это по её лицу: не жалость, наблюдает.

Она сейчас точно так же выглядит, как Радим, когда считал мешки. Сколько во мне силы. Может, она вообще не то, чем кажется. Странная она.

— Где я? Точнее, где мы? Это замок маркграфа?

— Какая проницательность, барон. Да, мы в замке маркграфа, и к чему-то готовимся — то ли к осаде, то ли к штурму.

Да ёб вашу мать, передышка будет хоть на несколько дней? Осады и штурмы, сколько можно.

— Мне нужно письмо написать, — сказал он, отставляя миску. — В Крорн. Викелю и Радиму. Сказать, что жив, спросить, как они там держатся без меня.

— Не могу, барон, — сказала Эда, качая головой. — Мне писать не положено. Служанке грамота ни к чему, а если и есть — не моя это работа.

— Тогда найди мне того, кто напишет.

Эда подумала секунду.

— Идите к господину Ренье, — сказала она. — Он тут, в замке, старший советник дома, шпионской сетью заведует. Ему как раз положено такие вещи знать и записывать.

— Могу просто прийти, приглашение не нужно или типа того?

— Он давно ждёт, барон, когда вы очнётесь. — Эда улыбнулась впервые за весь разговор по-настоящему. — Он два раза в день заходил спрашивать, не открыли ли вы глаза. Расспросить вас про Крорн ему нужнее, чем вам письмо написать.

Логично. Убить двух зайцев: я расскажу всё, что знаю, а он это перескажет куда следует, да ещё и красивее меня напишет.

— Веди, — сказал он.

— Не сегодня, — твёрдо сказала Эда. — Сегодня вы поешьте, поспите и, может быть, попробуете встать на ноги без того, чтобы упасть на пол. А завтра — к Ренье, если сил хватит.

Спорить не было ни сил, ни желания.

К Ренье он дошёл только на следующий день. Эда вела его под локоть по узким коридорам замка, где камень был холоднее, чем в Крорне, а факелы горели чаще.

Крепость намного больше Крорна. Настоящий замок. Каждый коридор длиннее в разы, наверное, огромный снаружи. Ну надо полагать, маркграф же всё-таки.

Кабинет советника оказался маленьким, без излишеств, заваленным свитками и дощечками так, что свободного места на столе почти не осталось. Ренье сидел за этим завалом — тощий, хмурый, — и когда увидел вошедшего Виталия, отложил перо и встал.

— Барон Крорнский, — сказал он с сухим полупоклоном. — Рад видеть вас на ногах. Прошу, садитесь.

Виталий сел на предложенный стул — жёсткий, без подлокотников, — и Эда, кивнув на прощание, вышла, оставив дверь приоткрытой.

— Мне сказали, вы хотите знать про Крорн, — начал Виталий.

— Хочу знать всё, что вы можете рассказать, — сказал Ренье, снова беря перо и придвигая чистый лист. — Начните с самого начала. С того момента, как вы туда приехали. Не спешите — у меня времени достаточно, а точность важнее скорости.

Виталий рассказывал долго. Про кастеляна Гурта и час, отмеренный тенью от жерди. Про Радима, ставшего старостой. Про Ошима и его дочь. Про банду на стыке трёх земель и сделку — кузнец, каменщик, жёрнов вместо денег. Про Хорна, про два жетона, про яд и подобия стряпухи, задушившие бы его, если бы не чудо. Про девять дней подготовки к осаде. Про дамбу, ямы, горловину из телег, взрыв мучной пыли. Про бомбарду, которой у Кресвела быть не должно. Про контрудар Хорна и план Лины — зверя не бьют в спину, зверя разворачивают.

Ренье писал всё это время, не поднимая головы, быстрым мелким почерком, и лишь изредка задавал уточняющий вопрос — сухо, по-деловому, без единого лишнего слова.

— Двадцать восемь полос холодного железа, — повторил он в какой-то момент. — Вы отпустили их сознательно?

— Да. Как контрольную закупку. Написал про это Геллеру через Викеля.

— Дошло ли письмо?

— Не знаю. Ответа не было.

Ренье сделал пометку.

— А эта банда, — сказал он, — она до сих пор существует?

— Существовала, когда я был вырван из Крорна, — сказал Виталий. — У нас с Викелем был план после Кресвела разобраться с ней тихо. Не знаю, успел ли он это сделать без меня.

— Хороший план, — сказал Ренье, не поднимая глаз. — Если действительно тихо и быстро. Самоуправство сейчас может дорого обойтись дому Торнео. Но этот план звучит выгодно.

Викель это понимает не хуже тебя. Он сам мне это сказал перед самым нападением.

Когда Виталий дошёл до финала — до Кресвела, до пленения и казни, до наёмников, принятых на службу, — Ренье наконец отложил перо и посмотрел на него прямо.

— Вы казнили пленного барона без суда, — сказал он. — При свидетелях.

— Да.

— Понимаете ли вы, чем это может обернуться?

— Понимаю, — сказал Виталий. — Мне это уже объясняли. Но остальным я враг, а ему я был кровный, и с кровным не торгуются. Отпусти я его за выкуп — он выкупился бы и пришёл снова. Отвези я его маркграфу — маркграф разменял бы его через полгода, и он пришёл бы снова.

Ренье помолчал, глядя на него с новым, непривычным интересом.

— Двор в Солдаре про это уже начинает узнавать, — сказал он. — И, что удивительно, реакция скорее одобрительная. Люди устали бояться каждого нового Кресвела.

— А негативная реакция?

— Она тоже есть, — сказал Ренье сухо. — Но она пока не громкая.

Он вернулся к бумагам, полистал, нашёл чистый лист и начал новый список — судя по всему, вопросов, которые нужно было отправить дальше по цепочке.

— Хорн, — сказал Виталий, когда пауза затянулась. — Вы о нём что-нибудь знаете?

Ренье поднял голову.

— Официально — знаю, — сказал он спокойно. — Доверенное лицо и советник графа Айронвейла. Личность известная, при дворе бывал регулярно. А вот что до его тайных дел… — Ренье сощурился. — Человек он скрытный. Очень.

— И это всё?

— Из того, что лежит на поверхности — да. — Ренье сложил пальцы домиком. — Но, признаться, ваш рассказ добавил мне пищи для размышлений. По официальным бумагам Хорн — обычный дворянский чиновник, а вы описываете человека, который прыгает на пять шагов без разгона, приземляется на идущую баржу и появляется именно тогда, когда это выгодно постороннему барону. Телесный маг? Возможно. Связи с бандой? Очень интересно. Проверю свои записи. Если он ведёт двойную игру за спиной у Айронвейла — о нём должны быть следы.

— Найдёте?

— Обещать не буду, — сказал Ренье. — Но поищем.

Да уж. Главный шпион маркграфа знает только официальную фасадину советника врага, а про его реальные трюки и связи ни сном ни духом. Что за разведка у Торнео?

— Спасибо, — сказал Виталий.

— Не за что пока, — сказал Ренье. — Идите отдыхайте, барон. Вы мне дали материала на неделю работы, и я хочу немедленно этим заняться, пока свежо в памяти.

— Мне бы письмо отправить в Крорн, своим. Они знать не знают, куда я пропал. Указания дать и всё такое.

— Пишите, я отправлю. Можете писать при мне, так или иначе я прочту его.

Кто бы сомневался.

Римма нашла его во внутреннем дворе замка, куда он выбрался на следующее утро — просто посидеть на солнце, потому что от постоянного лежания в каменном мешке начинало казаться, что стены сдвигаются.

Она подошла медленно, придерживая бок, и села рядом на низкую каменную скамью — ту самую, где, наверное, сидели поколения Торнео до неё. Стража остановилась за несколько шагов от них.

— Ренье сказал, вы были у него, — сказала она.

— Был. Рассказал всё, что знаю про Крорн. Написал письмо им, он сказал — отправит.

— Хорошо, — сказала Римма. — Значит, скоро узнаем, живы ли там ещё все.

Живы ли ещё все. Она права. Я два месяца строил там жизнь, а сейчас даже не знаю, стоит ли ещё крепость на месте.

Они помолчали, глядя, как во дворе тренируются новобранцы — молодые парни с деревянными мечами, под присмотром старого сержанта, который орал на них с тем же удовольствием, с каким тренер когда-то орал на Виталия.

— Мне нужно у тебя кое-что спросить, — сказал он наконец. — Про то поле. Про то, что ты там делала.

Римма напряглась — он это увидел по том, как она чуть сдвинула плечи.

— Что именно?

— Я помню кусками, — сказал Виталий. — Помню петлю на твоём горле. Помню, как что-то прошло сквозь человека и не остановилось, пошло дальше, вспахало землю. Это была ты?

Она долго молчала, глядя на новобранцев, но явно не видя их вовсе.

— Была я, — сказала она наконец. — Кровь. Моя собственная, которая шла из ладони, потому что рана открылась. Я собрала её во что-то вроде… — Она подбирала слово. — Круга. Который вращался. И резал.

— Как это работало?

— Не знаю, — призналась Римма честно. — Первый раз вышло само, кривое, и я убила не того, кого хотела, — того, кто держал петлю рядом со мной, случайно. Второй раз я уже пыталась управлять, и получилось лучше, но оно… — Она сжала здоровую руку в кулак. — Оно не остановилось, когда я хотела. Прошло сквозь и пошло дальше. Я его не удержала.

Коррин говорил про это. Но пока всё не так опасно.

— Тебе было страшно? — спросил Виталий.

— Да, — сказала Римма без колебаний. — Страшнее, чем от петли на горле.

Он кивнул, не зная, что сказать на это, и она, кажется, была благодарна за то, что он не полез утешать пустыми словами.

— А вы, — сказала она, меняя тему, — расскажите мне про Крорн. Полностью. Ренье мне рассказал, но мне интересно послушать самой.

Виталий рассказал — уже во второй раз за день, но с ней это было иначе: она перебивала, уточняла, задавала вопросы, которые не пришли бы в голову Ренье.

— Стряпуха, — сказала она, когда он дошёл до покушения. — Несколько подобий одной и той же женщины. Ты уверен, что это была магия, а не что-то ещё?

— А чем ещё это может быть?

— Не знаю, — сказала Римма медленно. — Просто… двойники, физически неотличимые, которые растворяются после смерти хозяйки, кроме одного настоящего тела. Я не слышала о такой магии ни от Майзы, ни от кого другого в академии.

Она тоже об этом думает. Значит, не только я один считаю это странным.

— А Лина о таком слышала? — спросила Римма.

— Нет. Она сказала прямо — такого не должно быть.

Римма кивнула, будто складывая это куда-то в свой список открытых вопросов, и перевела разговор на его перенос.

— Как это было? — спросила она. — Ты просто исчез из Крорна и появился в поле?

— Разом, — сказал Виталий. — Я был во дворе Крорна после битвы, с Викелем и остальными. И вдруг зашумело в голове, тот же шёпот, что был в Кирове перед переносом в ваш мир. А потом меня просто выдернуло, и я уже стоял в поле, ты была там, Эда и ещё тот тип.

Римма положила ладонь на его руку — коротко, будто проверяя, что он настоящий.

— Значит, наша связь может призывать тебя и через полмарки, — сказала она. — Не только чувствовать, но и буквально переносить тебя.

— Похоже на то.

— Это и хорошо, и плохо, — сказала она задумчиво. — Хорошо, потому что если мне будет совсем плохо, ты придёшь. Плохо, потому что ты не выбираешь, когда это происходит. Ты просто исчезаешь оттуда, где нужен, чтобы появиться там, где нужен ещё больше. А что, если оба места будут нужны одновременно?

Хороший вопрос. У меня на него нет ответа.

— Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, выберет что-то одно за меня. И я не буду знать, что именно, пока не окажется поздно.

Они снова помолчали.

— Эда странная какая-то, — заметил Виталий. — Она как будто следит за мной и оценивает. Или разглядывает. Не знаю. Не замечала за ней?

— Эда, оказывается, маг, — тихо ответила Римма. — И не слабый.

— Что? И ты не знала? Секретная служба охраны?

— Наверное. Мы не успели обсудить. Когда на нас напали Майза и остальные предатели из ордена, Эда сошлась с ними в битве. И Ленц — тот второй маг, которому досталось сильнее. Эда сошлась даже с Майзой. Она чертовски сильна для своего возраста и роста. Хотя я даже не уверена в том, сколько ей лет. И зовут ли её Эда.

— Ты это не выяснила? Не поговорили с ней? Ну Эда, не ожидал. С виду такая тихоня, крестьянка.

— Я тоже так думала. Теперь многие вещи, которые она делала, я вижу по-другому, и кажется, что могла бы и раньше догадаться. Поговорить и обсудить это мы не успели. Но вечно об этом молчать мы тоже не сможем.

— Она была у меня, когда я пришёл в себя, и пыталась вести себя так же, как и раньше: простушка Эда, служанка.

— Что делать с Крорном? — спросил он. — Ренье отправит письмо, но мне нужно знать, что делать, когда сам не можешь быть там. Я им нужен.

— Напиши Викелю, чтобы держал оборону и не лез в самоуправство без крайней нужды, — сказала Римма. — Напиши Радиму, чтобы считал припасы на случай нового нападения — вдруг Балетори решит воспользоваться тем, что тебя там нет.

— А про банду?

Римма задумалась.

— Не пиши, — сказала она наконец. — Если кто-то прочитает, кому не положено, — а он может прочитать, письма сейчас не самое надежное средство. Самоуправство без ведома отца будет выглядеть хуже, чем оно есть на самом деле. Пусть Викель решает сам, когда время придёт, и доложит потом, когда дело будет сделано, а не раньше.

Разумно. Она мыслит уже как человек, привыкший считать последствия на два шага вперёд.

— А про Лину что писать? — спросил он вдруг, сам не зная зачем.

Римма посмотрела на него внимательно.

— А что ты хочешь написать про Лину?

— Ничего, наверное, — сказал Виталий, сообразив, что вопрос вышел странным. — Просто вспомнил, что мы не договорили один разговор.

— Тогда напиши, что жив и что помнишь про разговор, — сказала Римма ровно, без всякого выражения на лице. — Остальное — уже не моё дело.

Что-то в её голосе изменилось. Или показалось.

Он не стал уточнять — момент был неподходящий.

— А что у вас случилось? Кто на вас напал? И что теперь вообще будет? — спросил Виталий, но Римма не успела ответить.

Ратмир нашёл их обоих во дворе, скрипя коленями, как и всегда.

— Вот вы где, — сказал он. — А я вас по всему замку ищу.

— Что случилось? — спросила Римма.

— Пока ничего срочного, — сказал маршал, садясь на ту же скамью, с которой они уже почти собрались уходить. — Просто новости, которые вам обоим стоит знать вместе, а не по отдельности.

Он рассказал про Балетори — копят силы у границы, но приказа Злободан не дал; про орден магов, обезглавленный и держащийся пока на честном слове самого Ратмира; про Кураль, где расчистили уже половину причалов и по-прежнему нет ни одного корабля.

— Что думаешь про это? — спросил Виталий, кивая на упоминание порта.

— Думаю, что кто-то готовит место, куда ему самому пока нельзя, — сказал Ратмир. — А для кого готовит — вот это я и хотел бы знать больше всего на свете.

— Дядя, — сказала Римма, — а про Хорна ты знаешь что-нибудь ещё?

Ратмир покачал головой.

— Ничего нового, — сказал он. — Официально — чиновник Айронвейла, крутится при его дворе. А вот чьи поручения он выполняет на самом деле — вопрос.

— Ренье обещал поискать, — сказал Виталий.

— Ренье может, — согласился Ратмир. — У него записи такие, каких больше ни у кого нет. Если этот твой Хорн когда-нибудь где-нибудь оставил след — Ренье его найдёт быстрее любого из нас.

Он поднялся, разминая колени.

— А до тех пор, — сказал маршал, — живём как живём. Знамёна собираются, Балетори выжидает, Айронвейл сидит. И все чего-то ждут, только каждый — своего.

Он ушёл, оставив их вдвоём в сгущающихся сумерках.

Все чего-то ждут. И я тоже жду — когда заживут руки, когда придёт ответ из Крорна, когда кто-нибудь наконец скажет, кто такой Хорн на самом деле.

А пока — сиди и жди. И считай, как учил Радим. Скоро понадобится всё, что я смогу удержать в руках, а руки сейчас держат разве что ложку.

Он посмотрел на Римму, которая сидела рядом, глядя в темнеющее небо, и подумал, что впереди у обоих ещё долгий путь — до того момента, когда он снова сможет сжать кулак без боли, а она — не бояться того, что просыпается в ней с каждой открытой дверью.

Ладно. Переживём и это.

Пятьдесят на пятьдесят, как я и сказал.

Глава 5

Виталий

Руки уже сжимались почти полностью. Не до конца — мизинец на правой всё ещё стоял отдельно от остальных, как будто забыл, что он часть кисти, — но кулак теперь получался кулаком, а не тем скрюченным обрубком, каким он был неделю назад.

Прогресс. Прямо как в тот раз, когда я поймал ногу на ковре неудачно — выбил пальцы, и они болели точно так же. Только раньше все мои травмы ограничивались спортивным ковром, да и те были не особо сильными. А сейчас... сейчас уже явный перебор. Я стал убийцей, воином, дворянином. Зачем? Почему? Ради чего вообще всё это? Сперва было интересно и дико опасно, а теперь это превратилось в какую-то рутинную жизнь дворянина в военное время. Но вот без этой самой феодальной идеи жить такую жизнь как будто бы совсем не интересно.

Он сидел на дубовой скамье в коридоре у зала совета и слушал, как за дверью Ренье читает вслух письмо. Голос у советника был ровный, без выражения — он всегда так читал плохие новости, будто зачитывал список расходов на солонину или объёмы закупленного на зиму фуража.

— «…его сиятельство граф Ансельм Айронвейл выражает глубочайшее сожаление о вероломном нападении на дом Торнео в столице марки и заверяет, что не имеет к произошедшему никакого касательства. Виновные, буде таковые найдутся среди его подданных, будут преданы суду по всей строгости закона его сиятельства. Граф также указывает, что поход его вассала, барона Кресвела, на крепость Крорн предпринимался исключительно во исполнение Высочайшего Указа Его Величества Короля Злободана о поимке самозванца. Граф Айронвейл напоминает, что готов к переговорам о мире, если дом Торнео сложит оружие, признает законность королевских указов и выдаст короне человека, именующего себя бароном Крорнским, для разбирательства по делу об убийстве барона Кресвела».

Тишина после этого держалась долго.

— Третье письмо, — сказал наконец Геллерт. Виталий узнал его голос сквозь дверь — тяжёлый, ровный, тот самый, каким маркграф говорил во дворе поместья про Кресвела. — Три письма, и в каждом одно и то же. Не при делах. Виноватые найдутся среди подданных. Это всё покойный Кресвел, и во всём виноват указ узурпатора. А сам граф чист, как свежий снег, и готов к миру, если вы сдадитесь и отдадите Крорн.

— Формально, — произнёс Ренье, — Айронвейл хитро прячется за корону Злободана. Он ничего не подтверждает и ничего не отрицает такого, что можно предъявить Совету герцогов. Он пишет, что Кресвел действовал не по его приказу, а по монаршей грамоте. Это письмо юриста, а не воина. Прямых доказательств того, что именно граф отдал приказ нападать на Римму в Солдаре или стягивать людей к нашим границам, у нас пока нет.

— Какая грамота Злободана?! — раздался сухой, трескучий голос Веллы. Его трудно было спутать с другим. — Кресвел — прямой, присяжный вассал Айронвейла! Граф не мог не знать о его походе. Он не остановил своего барона, он дал ему людей! Откуда у мелкого лесного барона взялись сотни обученных мечников, подводы с припасами, тяжёлая бомбарда? У Кресвела в роду никогда не водилось литейных мастеров! Злободан подмахнул бумагу, желая извести дом Торнео чужими руками, а Айронвейл лично вложил клинок и тяжёлое железо в руки своего вассала! На крепость маркграфа напала армия с личным оружием графа — какой ещё поворот нужен Совету герцогов?

— Айронвейл скажет, что Кресвел действовал во исполнение указа Его Величества и купил орудия на стороне или взял в долг, — возразил ещё один голос, незнакомый Виталию — какой-то из вассальных баронов, прибывших на зов. — Формально граф даже соболезнует. Граф утверждает, что пытался удержать вассала от чрезмерной ревности к королевским указам. Он чист перед законом.

Формально. Любимое слово этого мира. У них тут феодализм с адвокатской конторой внутри.

— Но если Айронвейл так рвётся раздавить нас, почему он медлит? — задумчиво подал голос другой барон. — У него на границе собрано три полка. Если он действительно намеревался поддержать засаду Майзы в Солдаре, почему его армия до сих пор сидит в лагерях и шлёт эти елейные письма вместо марша? Зачем тянуть время?

За дверью ненадолго воцарилась тишина, а затем раздался сухой стук перстня Ренье по столу:

— Потому что прямое вторжение — это война, которую Совет герцогов не сможет проигнорировать. Айронвейл понимает: пока это выглядит как «самоуправство Кресвела» или «локальный конфликт за Крорн», Совет герцогов закрывает глаза. Но если сам граф или, тем более, герцог Балетори открыто двинет войска через наши сухопутные границы без одобрения остальных Великих Домов, Совет вступится за Торнео. Никто из герцогов не хочет прецедента, когда сосед может просто так пойти войной на маркграфство и сжечь его. Это сломает баланс всего полуострова.

— Именно, — подал голос Ратмир. — Открыто Балетори сушей не пойдёт — Совет герцогов тут же пришлёт наблюдателей и свяжет ему руки. Айронвейлу нужно время, чтобы подготовить идеальный предлог. Но есть кое-что похуже.

— Порт Кураля, — тихо проговорил Геллерт.

— Порт Кураля, — подтвердил Ратмир. — Заброшенная гавань на нашем северном побережье. Если люди Айронвейла или засланные наёмники Балетори расчистят фарватер и сожгут старые заграждения, всё изменится. Сушей они идти боятся из-за Совета герцогов. А вот если они расчистят порт... Злободан или флот Балетори смогут ночью высадить там десант. Тайный морской удар прямо в сердце марки, без объявления войны, без долгого марша по дорогам. Они захватят цитадель за два дня, а когда Совет герцогов пронюхает о высадке — всё уже будет кончено. Убийц назовут «неизвестными пиратами», а Торнео уже перестанет существовать. Вот почему Айронвейл тянет время с письмами! Он ждёт, пока его люди закончат работу в Курале!

— Значит, мы сидим на пороховой бочке, у которой уже тлеет фитиль, — подытожила Велла.

Дверь зала отворилась, и на пороге появился гвардеец маркграфа. Он оглядел коридор и, встретившись взглядом с Виталием, коротко кивнул.

— Барон Крорнский, — громко сказал гвардеец. — Господин маркграф просит вас войти.

Виталий встал, размял пальцы, с удовольствием чувствуя, как они слушаются всё лучше, и прошёл в зал.

Зал совета был приземистый и широкий: низкий свод, длинный стол, карта с фигурками, расстеленная вместо скатерти. Карта вытертая по краям точно так же, как карта в кабинете у Геллерта в поместье, будто все карты в этом мире рисуют одним и тем же усталым картографом. За столом сидело человек десять: Геллерт во главе, Ратмир справа от него, Ренье и Велла по левую руку, дальше — незнакомые Виталию бароны в дорожной одежде, ещё пыльной от седла. Римма сидела с краю, ближе к окну, и когда он вошёл, посмотрела на него быстро и снова отвернулась к бумагам.

— Барон Крорнский, — сказал Геллерт. — Садись. Нам нужно подвести черту, а раз уж ты здесь — послушай.

Виталий сел на свободный стул у стены рядом с Ратмиром. Никто не возмутился. Он уже понял за эти дни: в этом замке его пускали почти всюду, куда пускали Римму, — то ли из уважения к тому, что он сделал в Крорне, то ли из осторожности, потому что никто до конца не понимал, что он такое и как с ним себя вести.

— Мы прослушали третье письмо Айронвейла, — продолжал Геллерт, обводя взглядом присутствующих. — Мы тут обсуждаем бумаги, королевские указы и законы. Но давайте вспомним факты. По Крорну: Злободан прислал свою грамоту, требуя выдать Виталия. Я официально ответил королю: Крорн — земля марки Торнео, и судить на ней буду я, а не узурпатор. Несмотря на мой прямой запрет, вассал Айронвейла пересёк нашу границу с армией и осадным парком. Виталий принял крепость в ничтожном состоянии, без гарнизона и припасов. Он удержал её против превосходящих сил Кресвела, утопил его авангард, захватил бомбарду, разбил и сломал врага. Это отличная, нестандартная работа. Как маркграф, я утверждаю его в праве на Крорнский баронат.

Геллерт сделал паузу, обводя баронов тяжёлым взглядом.

— По казни Кресвела… — маркграф на миг замолчал, прожёг взглядом стол. — Казнить барона без суда и маркграфского повеления — тяжелейшее нарушение традиции. Это создало нам дипломатическую дрянь, которой сейчас козыряет Айронвейл. Но как воин я скажу: Кресвел был бешеной собакой, пришедшей на мою землю с королевской грамотой и графовой пушкой. Ты обезглавил его при всех — и весь Крорн после этого стал есть спокойнее, а не бояться сильнее. Солдаты и крестьяне поняли, что за них есть кому вступиться. Это было жёстко, но правильно.

Геллерт перевёл взгляд на Римму, а затем снова посмотрел прямо на Виталия.

— А теперь о главном. Когда на мою дочь напали изменники из ордена во главе с Майзой, когда их зажали в поле под Солдаром — Виталий явился прямо из Крорна. Прошёл через полмарки мгновенным переносом, встал между Риммой и магами, сжёг чародеев Майзы и принял на себя удар. Он спас наследницу дома Торнео. И дом Торнео этого не забудет.

За столом переглянулись. Вассальные бароны смотрели на Виталия с новым, ещё более настороженным уважением.

Велла нахмурилась, постукивая длинными сухими пальцами по столешнице:

— Перенос через полмарки — это сцепка душ и пространственный прорыв, о котором мы ещё поговорим. Но меня сейчас больше волнует другое. Девочка... камеристка Риммы. Эда.

— Что с ней? — спросил один из прибывших баронов.

— Бытовая служанка, которая на глазах у моей ученицы вступила в прямой магический бой с магистрой Майзой, — сухо ответила Велла. — Она сдерживала сильнейших боевых чародеев, закрывая Римму щитами, пока не прибыл Виталий. Ни одна служанка в марке не обладает такой мощью. Она скрывала свою ауру и резерв годами, прямо у нас под носом. Кто она? Шпионка Айронвейла? Агент герцога Балетори? Разведка Короны? Или чья-то личная защита, о которой нас не известили?

— Оставьте девчонку в покое, — громко и властно перебил её Геллерт.

Велла удивлённо приподняла бровь, а Ренье замер с открытым ртом.

— Господин маркграф... — начала было Велла.

— С Эдой всё в порядке, — ровным, отрезанным тоном сказал Геллерт, и в его голосе прозвучали ноты, не допускающие ни малейших возражений. — Она человек Архимага Коррина. Она находилась рядом с моей дочерью с его личного ведома и по его прямой указке. Большего Коррин просил меня не разглашать — даже вам. Поэтому вопрос с камеристкой закрыт навсегда. Займитесь тем, что действительно угрожает марке.

В зале на несколько секунд воцарилась глухая тишина. Называть имя Архимага всуе здесь явно было не принято, и спорить с решением и тайной Коррина никто из присутствующих не дерзнул. Велла лишь поджала губы, но промолчала, а Ренье сделала какую-то пометку в своих документах.

— Теперь о насущном, — Геллерт стукнул ладонью по столу, отчего вздрогнули кубки. — У нас горит дом. Ренье, что с пленными?

Советник прокашлялся, восстанавливая рабочую собранность:

— Половина заговорщиков — в основном рядовые наёмники, пехота и конюшие, взятые под Солдаром и в замковой цитадели, — оставлена под строгим караулом в темницах Солдара. Забивать ими наши подвалы не было никакого смысла. А вот вторую половину — самых высокопоставленных заговорщиков, рыцарей, командиров и тех, у кого на плащах гербы, — привезли сюда, в главную цитадель. Всего шестьдесят четыре человека.

— И как успехи?

— Молчат, господин маркграф, — советник замялся — впервые за весь разговор. — Все взятые дворяне и командиры молчат. Точнее, молчат те, кто ещё способен говорить. Двое умерли на допросе, так ничего и не сказав.

Умерли на допросе. Ясно, что это значит. Значит, тут уже пытали, по-старому, привычно, и это не сработало.

Ратмир хмыкнул — коротко, невесело.

— Я тридцать лет служу, — сказал он. — Я видел, как ломаются рекруты после первой недели в поле, как ломаются крестьяне, которых поймали за воровство. Эти господа ломаться не привыкли. Они знают устав допросов. Знают, что дворянина до смерти забивать не должны по законам чести, а если и убьют — умрут героями. У них присяга или страх перед заказчиком крепче, чем перед нашей дыбой.

— Или родня, — сказал один из баронов. — Возьми в заложники семью — и любой заговорит.

— У многих семьи за пределами наших владений, у многих нет семьи, — сказал Ренье. — В этом и беда. Настоящие имена у половины поддельные, а вторая половина вовсе безымянна для нас — просто «рыцарь в сером плаще номер такой-то».

Геллерт долго молчал, глядя на карту.

— Мне нужен один, — сказал он наконец. — Один благородный дурак, который скажет вслух, при свидетелях, кто его послал. Мне не нужна вся правда, Ренье. Мне нужно достаточно, чтобы отвезти это Совету герцогов и сказать: вот, смотрите. Нападение Кресвела на Крорн и засада на Римму — это одна цепь. Не я начинаю войну — её уже начали против меня.

— Мы пробовали всё, что умеем, господин маркграф.

— Значит, попробуйте то, чего не умеете.

Он обвёл взглядом стол, и взгляд его на секунду задержался на Виталии — не дольше, чем на остальных, но Виталий это заметил.

Ну вот. Кажется, я знаю, к чему всё идёт.

Совет закончился, а Виталия попросили остаться.

Когда бароны и Велла вышли и в зале остались только Геллерт, Ратмир и Ренье, маркграф наконец повернулся к нему прямо.

— Ты обезглавил Кресвела при всех, без суда, — сказал он. — И весь Крорн после этого стал есть спокойнее, а не бояться сильнее. Мне рассказали, как это было. Ты сказал слово — и твои люди сделали остальное сами.

— Было такое, — сказал Виталий осторожно.

— Мне не нужен палач, — сказал Геллерт. — У меня их хватает. Мне нужен человек, глядя на которого пленник поверит, что дальше будет хуже, чем то, что уже было. Ратмир и его люди делают это тридцать лет и делают правильно, по уставу, аккуратно. Аккуратность их и подводит: пленный благородный знает свои права и знает, что будет дальше, потому что видел это раньше на других. С тобой он не знает. Про тебя рассказывают разное, и половина рассказов — уже не про человека.

Значит, вот моя роль. Не потому, что я умею пытать лучше остальных. Потому что я непонятная величина, а непонятное пугает сильнее знакомого.

В кино это называлось «плохой полицейский». Только тут плохой полицейский умеет плавить сталь голыми руками, и это не метафора.

— Я не дознаватель, господин маркграф, — сказал он вслух. — Я не умею это делать, но я попробую их припугнуть, может, заговорят.

— Мне и нужно напугать, — сказал Геллерт. — Убивать я и сам умею.

Виталий посмотрел на Ратмира. Маршал не отвёл глаз, но и не поддержал — просто стоял с тем же тяжёлым, усталым лицом, с каким слушал весь совет.

— Хорошо, — сказал Виталий. — Покажите мне их.

Подвал под замком оказался больше, чем он думал.

Не один зал — целая сеть коридоров, вырубленных в скале под фундаментом, с камерами по обеим сторонам, и в каждой камере сидело по двое-трое. Факелы горели через один, и от этого коридор казался длиннее, чем был на самом деле. Пахло сыростью, мочой и чем-то ещё, что Виталий узнавать не хотел.

Ратмир шёл впереди с фонарём, и охранник у дальней двери вытянулся, когда увидел маршала.

— Кого первого? — спросил Ратмир, останавливаясь у тяжёлой дубовой двери с кованым засовом.

— Того, — сказал Виталий, указав на одного из пленных.

Ратмир скупо усмехнулся:

— Барон Вальден. Из свиты Майзы. Громче всех распускал язык в цитадели Солдара и дерзил Римме. Этот гордый, скотина. Требует свободы, чистые простыни, лекаря и грозится судом Короны за каждый синяк. Вопит, что с благородными так не поступают.

— Вот с него и начнём, — сказал Виталий.

Первого привели в отдельную допросную комнату, где стоял только массивный стол и два дубовых стула. Несмотря на грязь на бархатном камзоле и изрядно помятый вид, Вальден старался держать подбородок высоко. Тот самый тип — ухоженный, с холёной бородкой, с той вымораживающей спесью мелкого дворянчика, который привык, что статус и герб защищают его от любых неприятностей.

Он вальяжно опустился на стул и окинул Виталия презрительным взглядом:

— И кого мне привели? — фыркнул Вальден, поправляя разорванный манжет. — Какого-то оборванца? Где маркграф? Я — благородный барон Вальден! Вы не имеете права держать меня в этой конуре! Вы ответите перед Советом герцогов за пытки! Ваша девка-наследница в Солдаре уже показала свою неспособность вести дела, она ничтожество без своего отца, а вы…

Виталий молча сел напротив. Он не стал перебивать. Не спрашивал ничего сразу — просто сидел и смотрел, давая тишине и спеси барона сделать первую работу, как делал это когда-то с Гуртом в подвале Крорна.

— Ты дворянин, — согласился Виталий, наклоняясь вперёд. Голос его звучал тихо и буднично. — И я. Я барон Крорнский, и я обезглавил Кресвела на глазах у всех у ворот моей крепости. Без суда. Без адвокатов. Без бумаги. Знаешь почему?

Вальден сглотнул. Цвет его лица из гневно-красного быстро становился землянисто-серым.

— По... почему?

— Потому что я так захотел, Вальден, — Виталий положил железную ладонь прямо поверх холёной, ухоженной кисти барона. Металл был ледяным, а хватка — мёртвой. Дубовый стол под рукой слегка затрещал.

Сработало, включилась броня даже без опасности. Интересно, на что я вообще способен?

— Я не знаю ваших законов. Я не знаю правил допроса дворян. Ратмир и его палачи знают правила, поэтому ты с ними выпендривался и требовал простыни. А я — чужак. Если ты сейчас закрываешь рот или говоришь мне хоть одно слово про «грамоты Короны» или «права нобилей», я просто начну ломать тебе пальцы по одному. Медленно. Всмятку. А потом позову лекаря, он их срастит криво, и я сломаю их снова. И поверь, Геллерт меня не остановит. Понял?

Вальден задрожал. Вся его спесь, всё его вельможное хамство, с которым он выступал перед Риммой в Солдаре, вылетели из него за секунду. Он смотрел не на палача. Он смотрел на дикого, непонятного монстра, который сжёг магистров ордена и которому было глубоко плевать на его баронский титул.

— Вперёд, чужак. Думаешь напугать меня своей дешёвой жестокостью? Я дворянин! Для меня честь дороже жизни, я вытерплю любые твои пытки и с гордостью приму смерть, — выпалил барон, пытаясь вытащить руку, но железные пальцы Виталия сжались чуть сильнее, и кости Вальдена жалобно затрещали.

— А кто тебе сказал, что ты примешь смерть? Тем более с гордостью. Нет, дружок, этому не бывать, — сказал Виталий, не выпуская вспотевшей руки барона.

— И что ты намерен делать? Ломать пальцы до бесконечности? Давай, посмотрим, на сколько тебя хватит.

— Нет, я сломаю тебе пальцы — все, несколько раз. Потом, ты прав, мне это надоест. Тогда я отниму твои пальцы, я буквально вырву их своими руками.

— И что тебе это даст? Ты не узнаешь от меня ничего, — сказал Вальден, и по голосу было слышно, что он уже не так уверен в своих словах.

— Да мне-то, может, ничего и не даст, но ты подумай, как жить тебе без пальцев? Пить — нет. Есть — неа. Ни поссать, ни женщину приласкать. С культями жизнь не такая прекрасная. — Виталий улыбнулся.

Вот сижу накидываю ему это, и мне как будто это нравится. Чёртово фэнтези: когда нет ощущения реальности, то и рамок нет никаких. Ладно. Продолжим пугать бедолагу.

— Тебя за это повесят! — Вальден уже не мог скрыть страха и возмущения.

— Может быть. И, может быть, ты это даже увидишь. Смотри, у меня план такой: отнять у тебя пальцы. Потом язык — ты ведь не собираешься говорить, вот и нет нужды в нём. Потом самое главное, мужское начало, тоже не пригодится. И потом один глаз уберём, второй оставим, чтобы ты наслаждался зрелищем, когда меня будут вешать. — Вальден молча смотрел, и грудь его вздымалась часто и коротко.

— Пойми, мне на тебя похер абсолютно. Да всем в этом замке похер. Нам только нужно, чтобы ты всё рассказал, и потом езжай к себе домой или куда тебе там нужно. Если нет, то тебя ждёт долгая и увлекательная жизнь. Я думаю поставить на площади Солдара клетку. В ней будешь сидеть ты, на потеху горожанам. Весь вонючий и в дерьме. Без пальцев, без глаза, без языка, без члена. Тебе не дадут умереть, тебя будут насильно кормить и лечить. Какова такая жизнь дворянину? Если у тебя есть семья и наследники, их ждёт такая же участь. Грядёт война, всем плевать на правила и законы. Если семьи нет, то, боюсь, уже и не будет. — Вальден побледнел.

— Ты не посмеешь. Это жестоко даже для Торнео и его вассалов. — Он только договорил и закричал от боли. Виталий сжал руку, и кисть Вальдена с хрустом превратилась в мешочек с костяным месивом внутри.

— Кто давал приказы? Кто стоял за Майзой и засадой в Солдаре?

— Граф! — выкрикнул Вальден, забыв про всю свою спесь, гордость и присягу. — Граф Айронвейл! Но не он один! Майза связывался с людьми из герцогства Балетори! Они обещали нам земли Торнео, когда всё закончится!

— А корона? — спросил Виталий тихо. — Злободан знал?

— Злободан… Злободан дал молчаливое добро! — быстро, задыхаясь, заговорил барон, а слёзы страха уже текли по его грязным щёкам. — Курьер из столицы привёз грамоту: «Делайте, что должно, Корона не вмешается, если дом Торнео падёт». Нам обещали, что после смерти Риммы и маркграфа никто искания вести не будет! Все знатные роды на полуострове хотят, чтобы Торнео исчезли! Вы как заноза для всех! Торнео напоминают всем, что узурпатору можно было и не присягать!

В комнате стало тихо.

Вот оно. Не просто вражда одного графа. Заговор, в котором участвует чуть ли не половина этого мира, потому что дом Торнео своим существованием напоминает всем, что покориться Злободану можно было и не всем.

Виталий посмотрел на Ратмира. Маршал стоял у двери, и лицо его выражало глубокое, мрачное удовлетворение.

— Расспроси его об именах, датах и связных, — сказал Виталий, подвигаясь назад и медленно возвращая руке обычный вид. — Кажется, господин барон готов писать мемуары.

Вальден сжался на стуле, обнимая свою висящую руку, и смотрел в пол. Вся его спесь сгорела без остатка. Он сидел, обхватив себя руками, и вид у него был такой, будто он только что предал что-то важнее собственной жизни, и не был уверен, что жизнь того стоила.

Виталий вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Совет собрался в тот же вечер, спешно, и на этот раз в зале сидели не только бароны и Велла, но и Римма — уже не с краю, а рядом с отцом.

Ренье зачитывал показания барона Вальдена, записанные под присягой, при трёх свидетелях, включая самого Ратмира. Голос у советника был всё тот же ровный, но Виталий, сидя у стены, слышал в нём что-то новое — что-то похожее на торжество.

— «…и заявляет барон Вальден под присягой, что умысел на убийство наследницы марки и захват земель готовился с прямого согласия графа Айронвейла и при участии доверенных лиц герцога Балетори. И что грамота Короля Злободана о поимке барона Крорнского служить должна была лишь прикрытием для развязывания усобицы и полного уничтожения дома Торнео»…

Геллерт слушал, не двигаясь, и лицо у него было такое же, как в тот вечер, когда он говорил про грушу и пятьсот золотых.

— Достаточно, — сказал он, когда Ренье закончил.

— Господин маркграф, — сказал один из приехавших баронов осторожно, — показания пленника, данные под страхом…

— Показания благородного барона, подписанные его личной печатью, — перебил Геллерт. — Вальден — не бродяга. Он вассал южных земель, и его слово имеет юридический вес перед Советом герцогов. У меня есть прямой, неопровержимый факт: вторжение армии Кресвела на земли Крорна с осадными орудиями Айронвейла. Я официально отклонил указ Злободана. Поход вассала Айронвейла с бомбардой — это прямая аннексия территорий марки Торнео во время официального мирного времени! А теперь у нас есть признание барона из свиты заговорщиков. Этого более чем достаточно, чтобы объявить графу войну на абсолютно законных основаниях перед любым герцогом!

Он встал.

— Ренье. Подготовь бумагу для Совета герцогов. Все факты по Крорну, имя Кресвела, осадный парк, переданный графством, и показания барона Вальдена. Отправим с гонцами завтра же, тремя разными дорогами, чтобы хоть один да дошёл.

— Будет исполнено, господин.

Геллерт повернулся к остальным.

— Я объявляю графу Ансельму Айронвейлу войну, — сказал он громко, тем самым голосом, каким когда-то во дворе поместья объявлял приговор Родерику. — За вероломное вторжение в Крорн, за покушение на жизнь моей дочери и наследницы, за укрывательство и найм людей, действующих в интересах врагов марки. Пусть об этом знают все — Совет герцогов, соседи, короли. Мы не начинали эту войну. Мы её заканчиваем.

В зале стало тихо, а потом бароны один за другим начали вставать — не от вежливости, а от того самого чувства, которое Виталий уже видел однажды, во дворе Крорна после гибели Кресвела: облегчения оттого, что наконец можно перестать притворяться, будто войны нет.

Римма не встала. Она сидела и смотрела на отца, и лицо у неё было закрытое, ровное — то самое, которое Виталий уже научился читать: она держала маску, потому что снаружи все смотрели.

Он вышел из зала одним из последних.

Во дворе стемнело, и факелы у стен уже горели ровно, без ветра. Кто-то из новобранцев всё ещё гонял деревянный меч под присмотром старого сержанта, хотя час был поздний, — видимо, весть уже дошла и до казарм, и сержант решил, что учить надо быстрее.

Виталий сел на ту же скамью, где сидел с Риммой несколько дней назад, и посмотрел на свои руки.

Я только что сломал человека одной угрозой. Наглый барон, который ещё месяц назад доставал Римму в Солдаре, размазывал сопли по столу и говорил всё, что знал. И из-за этого начинается война, в которой умрут сотни людей или тысячи.

Хорошая работа, Виталий. Барон-приблуда, теперь ещё и дознаватель.

С другой стороны — если бы я этого не сделал, война всё равно бы началась, просто без законного повода, и Геллерту пришлось бы объяснять герцогам, почему он бьёт первым. А так у него есть бумага. Бумага, за которую тут, кажется, убивают охотнее, чем за землю.

— Виталий.

Он поднял голову. Римма стояла рядом, кутаясь в плащ — вечер был холодный.

— Ты как это сделал? — спросила она. Не с упрёком — с чем-то средним между любопытством и опаской. — Ренье сказал, что барон Вальден пел как соловей через пять минут после того, как ты вошёл. В Солдаре он мне в лицо хамил и кричал, что маркграф ему не указ.

— Напугал дворянчика, — сказал Виталий честно. — Объяснил ему, какие варианты у него имеются. Он выбрал тот, где он рассказывает всё, что знает.

Римма села рядом, помолчала.

— Ренье сказал отцу, что это лучший допрос за неделю, — сказала она. — Отец доволен. У него теперь есть всё для Совета герцогов.

— А ты?

Она долго не отвечала.

— Не знаю, — сказала наконец Римма. — Я слышала, как ты вешал людей в Крорне, только по рассказам, а не вживую. Теперь я вижу тебя каждый день, и с каждым разом ты… — Она замолчала, подбирая слово. — Удобнее становишься. Для моего отца. Для этой войны.

Удобнее. Хорошее слово. Почти как «удобный барон», про которого говорил усатый в трактире месяц назад.

— Ты хочешь сказать, что мне это нравится? — спросил он тихо.

— Нет, — сказала Римма. — Я хочу сказать, что я не знаю, нравится тебе это или нет, а спрашивать боюсь, потому что вдруг окажется, что нравится.

Виталий посмотрел на неё.

— Не нравится, — сказал он. — Но я сделаю это снова, если понадобится. Разница между «нравится» и «сделаю снова» — это, кажется, всё, что у меня осталось из моральных принципов после этого мира.

Римма кивнула, будто именно такого ответа и ждала, и они сидели молча ещё немного, глядя, как новобранцы во дворе наконец расходятся на ночь, а над замком, где-то за стенами, уже разносится по коридорам весть о том, что маркграф Торнео объявил войну.