Кровь и Смоль

Пролог. Закат.

Солнце касается воды, окрашивая море в цвет ржавого железа. Пятилетний Корбин сидит на палубе, скрестив ноги. Руки отца — большие, покрытые шрамами и вбитой в кожу смолью — накрывают его ладони.

— Смотри. Ходовой конец идёт вокруг коренного. Делает петлю. Возвращается в неё. Запомни: беседочный узел не развяжется под нагрузкой. Никогда.

Пальцы Корбина не слушаются. Пеньковая верёвка скользит, петля сползает. Отец не злится. Только поправляет. Терпеливо.

— Когда выучишь, возьму в плавание. Будешь стоять у штурвала. Увидишь Порт Разбитых Сердец, китовые фонтаны у экватора, маяки, которые светят даже в шторм. Обещаю.

Корбин кивает. Солнце греет спину. Ветер пахнет дёгтем и сушёной рыбой. Всё правильно. Всё навсегда.

Потом — крик. Не один. Десятки. Близко. С наветренного борта.

Отец замирает. Лицо меняется — не страх, а тяжёлое узнавание. Он отстраняет сына локтем.

— Под палубу. Живо.

Мальчик не успевает встать. Выстрел. Сухой, как треск сухой доски. Отец дёргается. Падает. Сначала на колени, потом на бок.

Кровь тёплая, густая, растекается по светлым доскам. Течёт к ногам Корбина. Он смотрит на неё. Не плачет. Не кричит. Пальцы всё ещё сжимают конец верёвки. Узел не завязан.

И вдруг — жар. Не от солнца. Не от крови. От груди. От креста, который висит на шее отца. Корбин выдёргивает его — цепочка рвётся. Крест обжигает ладонь: не больно, а тревожно, как чужая рука, сжавшая запястье.

Потом — тишина. Полная, давящая, будто кто-то зажал уши. И в этой тишине Корбин слышит голос. Не отца. Не свой. Шёпот с кормы, оттуда, где дым.

«Неси. Не потеряй. Он выберет сам.»

Крест теплеет. Уже не жжёт — греет, как ладонь, которой гладят по голове. Корбин сжимает его в кулаке. Смотрит на отца. Тот не двигается. На безымянном пальце отца — старый шрам от рыболовного крючка. Корбин запоминает эту деталь. Навсегда.

Потом темнота.

Пять лет спустя.

Корбин открывает глаза.

В трюме душно. Пахнет гнилью, порохом и старой картошкой. Скрипит корпус. Где-то капает вода. Сверху — матовый свет, пробивающийся сквозь щели решётки люка. Чужой корабль. Пиратский.

Ему тринадцать.

Он лежит на соломенном матрасе, сжатом в комок. Под рубахой — медный крест. Тёплый. Всегда тёплый, сколько Корбин помнит. Как будто внутри него горит маленький огонь, который не видно, но чувствуется кожей.

Рядом, на бочке, лежит обрывок верёвки.

Корбин берёт её. Пальцы двигаются сами. Вокруг коренного, петля, назад. Затягивает. Узел держит. Крест на груди чуть теплеет — одобряет, проверяет, просто молчит? Корбин не знает. Он только знает, что с ним — не один.

Сверху топот. Голоса. Пираты просыпаются.

Он закрывает глаза. Вдыхает. Выдыхает.

Начинается.

Глава 1. Смрад и железо

Запах крови он запомнил раньше, чем лицо отца.

Медный, тяжёлый, липкий — он заполнил ноздри за секунду до того, как руки отца разжались. Корбин упал на колени, ударился лбом о край плота, но не закричал. Отец учил: крик — это приглашение для тех, кто ищет слабых.

— Держи, — голос отца был чужим. Хриплым. Мокрым. — Держи и не снимай. Никогда.

Холодный металл коснулся груди. Корбин успел увидеть крест — тёмный, с зазубринами на перекладине, будто его грызли зубы времени — и пальцы отца, сжались вокруг цепочки. На пальцах была смоль. И кровь. И что-то ещё, чёрное, что Корбин не смог назвать.

— Папа? — спросил он, когда плот качнуло. — Папа, ты…

Ответа не было. Потому что отца больше не было. Только теплота в том месте, где крест коснулся кожи. Тёплый металл. Почему крест тёплый, если отец только что…

— Имя!

Голос пришёл сверху. Корбин поднял голову — небо застилал дым, но сквозь него он разглядел чёрный борт. Огромный. Выше домов в порту Гнилая Бухта. Выше всего, что он видел в жизни.

— Я спросил, как тебя звать, щенок!

Весло ткнуло Корбина в плечо. Он упал навзничь, спиной в чью-то тёплую кровь. Плот качался на волнах, вокруг плавали обломки «Серой чайки» — брига, который отец вёл через южный пролив, обходя пиратские воды.

Не обошёл.

— Корбин, — выдохнул он. — Корбин Флетчер.

— Флетчер? — Другой голос, ниже, спокойнее. — Элиан Флетчер — твой отец?

Корбин не успел ответить. Чьи-то руки схватили его за шкирку, дёрнули вверх. Мир перевернулся — небо, вода, чёрный борт, снова вода — и он уже висел над палубой, как рыба на крючке. Под ним — доски, пропитанные смолой и солью. Вокруг — ноги в грязных штанах. Много ног. И запах. Запах, который он запомнит на годы: море, порох, пот, гнилое дерево и что-то сладковатое, от чего подкатывает к горлу.

Пайка. Кто-то сказал «пайка», и Корбин понял, что это значит: здесь жгут смолу. Здесь жгут что-то ещё.

— Смотрите, какой улов! — Голос принадлежал тому, кто поднял его. Корбин извернулся, увидел лицо — заросшее, с кривым носом и щербатым ртом. На лысом черепе блестел пот. — Боцманов щенок! Думаешь, папаша откупится?

— Не откупится, — тихо сказал кто-то сбоку. — Потому что мёртв.

Тишина. Корбин не смотрел на того, кто это сказал. Он смотрел на крест. Прямо сейчас, вися в воздухе, сжатый чужой рукой, он опустил глаза вниз и увидел крест на своей груди. Медный. Тёмный. И холодный.

Только что был тёплым. Теперь — холодный.

Странно. Он не понимал, почему это важно. Но запомнил.

— Отпусти, Шрам.

Голос был спокойным, ровным, почти скучающим. Корбин повернул голову и увидел человека, который стоял у грот-мачты, прислонившись плечом к смолёным доскам. Он был старше других. Гораздо старше. Седина в чёрных волосах, шрам через всю щеку — нет, не так. Шрам, который рассекал лицо от виска до подбородка, оставляя глаз мутным, бельмоватым. Но второй глаз — тёмный, живой, цепкий — смотрел прямо на Корбина.

И на крест.

— Отпусти, — повторил мужчина. — Он не ворованный товар. Он ребёнок.

— Грейвс, ты охренел? — Лысый — Шрам — дёрнул Корбина за шиворот, тот дёрнулся. — Это военная добыча! Его можно продать в…

— Можно, — Грейвс не двинулся с места. — Но не будешь. Потому что я сказал — отпусти.

В тишине палубы скрипели только блоки да хлопал парус. Корбин заметил, как другие пираты переглянулись. Кто-то отступил на шаг. Кто-то, наоборот, подался вперёд, положив руку на саблю.

Шрам выпустил Корбина.

Тот упал на доски, ударился коленями, но не вскрикнул. Только стиснул зубы и поднялся на ноги. Отец учил: не показывай слабости. Никогда. Даже когда трясутся руки. Даже когда кровь отца всё ещё на твоей рубашке. Даже когда ты стоишь посреди пиратского корабля, и вокруг тебя враги.

— Имя назвал? — Грейвс отлепился от мачты и шагнул к нему. Корбин не отступил. Только сжал кулаки.

— Корбин Флетчер.

— А ты смелый, — Грейвс остановился в двух шагах. Глаз — тёмный, живой — скользнул по лицу Корбина, по его грязной рубашке, по рукам, сжатым в кулаки. И снова остановился на груди. На кресте.

Грейвс молчал так долго, что Корбин услышал, как где-то внизу, под палубой, плещется вода. И чей-то плач. Тонкий, высокий — не мужской, не женский. Детский.

— Твоего отца звали Элиан, — не спросил, утвердил Грейвс. — Он был боцманом на «Серой чайке». Хороший моряк. Жаль, что он…

— Не надо, — перебил Корбин. Голос сорвался — впервые. Он ненавидел себя за этот срыв, но не смог сдержать. — Не надо про отца.

Грейвс моргнул. Единственным живым глазом.

— Хорошо, — сказал он и повернулся к остальным. — Этого — ко мне в каюту. Не трогать. Не обижать. И чтобы к вечеру был накормлен.

— Грейвс! — окликнул голос с юта. Корбин поднял голову и увидел человека в чёрном плаще, стоящего у штурвала. Высокий, худой, с лицом, которое не запоминалось — обычное, бледное, с тонкими губами. Только глаза. Глаза были как у рыбы — холодные, пустые. — Ты забыл, кто здесь капитан.

— Не забыл, Блэкторн, — Грейвс даже не повернулся. — Я просто забираю того, кто мне нужен. Для дела.

— Какого дела?

Грейвс усмехнулся — сухо, одними губами.

— Корабль вести. Этот щенок знает южные проливы. Отец учил.

Корбин замер. Это была правда — отец учил. Карты, течения, рифы. Но он не говорил Грейвсу. Откуда Грейвс знает?

— А если нет? — Блэкторн сошёл с юта, и Корбин увидел, что капитан хромает. Левая нога подволакивается, оставляя на досках мокрый след. Не вода. Кровь? — Если врёшь, Грейвс? Тогда ты взял на борт лишний рот. А лишние рты я…

— Проверим, — Грейвс положил руку Корбину на плечо. Пальцев не хватало — двух, безымянного и среднего. Остальные были в мозолях и чёрной смоле. — Проверим в первом же шторме. Щенок покажет.

Корбин хотел сказать, что ничего не должен показывать. Что он не щенок. Что он просто хочет…

Чего он хочет?

Вернуться домой? Дома нет. Отец мёртв. Мать умерла два года назад от лихорадки. Дом в Гнилой Бухте сгорел — он видел дым, когда его уводили с плота. Там больше ничего не осталось.

Только крест на груди. Который сейчас был холодным. Ледяным.

— Идём, — Грейвс потянул его к трапу, ведущему вниз. — Покажу твоё место. И скажу правила.

— А если я не хочу знать ваши правила? — спросил Корбин, но ноги уже шли. Потому что Грейвс не тянул сильно. Потому что в голосе этого человека не было угрозы. Было что-то другое. Что-то, от чего крест перестал холодить грудь.

Стал тёплым.

— Ты хочешь выжить, — сказал Грейвс, открывая дверь в каюту. Внутри пахло табаком, старыми картами и чем-то сладким — ромом. — А для этого, парень, тебе нужно знать правила. Правило первое: на «Чёрной вдове» никто не врёт безнаказанно.

Корбин вошёл в каюту. Дверь за ним закрылась.

Крест всё ещё был тёплым.

Внизу, в трюме, плакал ребёнок. Корбин услышал этот плач сквозь доски, когда Грейвс показывал ему гамак в кокпите.

— Кто это? — спросил Корбин.

— Наш улов, — Грейвс пожал плечами. — С того же брига, что и ты. Но тебе повезло — ты сын боцмана. А они — просто пассажиры. Их продадут в порту.

Корбин посмотрел на свои руки. На них была кровь отца.

— Продадут? Как рабов?

— Как товар, — поправил Грейвс без тени жестокости. Просто констатируя факт. — Таковы правила, парень.

— Это не правила. Это…

— Что? — Грейвс наклонился, и его единственный живой глаз оказался напротив лица Корбина. — Несправедливо? Жестоко? Добро пожаловать в мир, мальчик. Твой отец это знал. Теперь твоя очередь.

Он выпрямился и пошёл к двери. На пороге остановился.

— Отдыхай. Завтра встаёшь с первым горном. Будешь работать как все. И ещё…

Грейвс обернулся. Глаз скользнул по груди Корбина.

— Крест не показывай никому, кроме меня. Понял? Никому.

— Почему?

— Потому что есть вещи, за которые убивают быстрее, чем за кошелёк с золотом.

Дверь закрылась. Корбин остался один.

Он сел на гамак, расстегнул ворот рубашки и вытащил крест. Медный, тёмный, с зазубринами. На свету керосиновой лампы он блеснул красным — будто внутри него горел огонь.

Или кровь.

Корбин сжал крест в кулаке. Металл был тёплым. Тёплым, как рука отца, когда та сжимала его ладонь в последний раз.

Он не заплакал. Отец учил: слёзы — это вода. А вода не помогает в бою.

Но внутри что-то сжалось. И осталось сжатым на долгие годы.

Где-то над головой скрипели доски, и хриплый голос пел песню про дьявола и девицу. Корбин лёг, не раздеваясь, и закрыл глаза.

Первая ночь на «Чёрной вдове» пахла смолой, железом и чужой кровью.

Крест на груди всё ещё был тёплым.

— Спи, щенок, — сказал кто-то в темноте. — Завтра начнётся твоя новая жизнь.

Корбин не ответил. Он думал об отце. О том, почему Грейвс знал его имя. Почему крест то холодеет, то теплеет. И почему старый пират смотрел на медный кусок металла так, будто видел в нём что-то большее.

Вопросов было больше, чем ответов.

Но ответы — они потом. Сначала нужно выжить.

А для этого, как сказал Грейвс, нужно знать правила.

Правило первое: никто не врёт безнаказанно.

Корбин открыл глаза и посмотрел на крест.

— Ты знал, — прошептал он в пустоту. — Ты знал, что он врёт. Поэтому стал холодным.

В трюме всё ещё плакал ребёнок.

Крест молчал. Но был тёплым.

И Корбин понял: тепло — это хорошо.

Пока что.

Глава 2. Правило первое

Он проснулся от удара.

Не кулаком — звуком. Резким, железным, бьющим по ушам. Рында. Корабельный колокол на баке. Семь склянок — четыре тридцать утра.

Корбин не открывал глаза сразу. Сначала вдохнул. Запах: пот, гнилое дерево, солёная ветошь, кислое пиво от чьего-то перепоя. Тот же запах, что пять лет назад в трюме старой «Святой Люсии», где он спал на мешках с червивой мукой. Тот же. Ничего не изменилось.

Он открыл глаза.

Гамак качался в такт движению корабля. Над головой — низкий потолок кубрика, закопчённый коптилками. Справа и слева спали матросы. Кто-то храпел, разинув рот с гнилыми зубами. Кто-то бормотал во сне. Рука одного из них, огромная, в татуировке (якорь и женщина), свисала с гамака, касаясь пальцами пола.

Рука отца. Нет. Не отца. Отец был другим. Чище. Добрее. Эта рука пахла ромом и смертью.

— Вставай, щенок!

Голос пришёл сверху. Корбин увидел лицо — широкое, с выбритым затылком и косичкой на макушке. Боцман. Тот, кого Грейвс назвал Топором Харрисом. В руке у него была девятихвостая кошка — плётка из пяти просмолённых хвостов с узлами на концах.

— Я сказал, вставай, падаль! Первая склянка пробила, а ты дрыхнешь, как губернаторская болонка!

Корбин вывалился из гамака, ударился плечом о край рундука и встал. Голова кружилась — он не ел со вчерашнего полудня. Но жаловаться нельзя. Жаловаться — слабеть. Слабых за борт.

— Как звать? — боцман наклонился, обдав его дыханием. Пахло гнилым зубом и протухшей солониной.

— Корбин.

— Корбин? — Харрис усмехнулся, оглянулся на матросов — те уже просыпались, смотрели, скалясь. — Ах, какой цветочек! Корбин, чтоб тебя. Ты что, из благородных, щенок? Мамочка в кружевах родила?

— Мать умерла, — сказал Корбин без выражения.

Боцман замер. Потом расхохотался — гулко, с кашлем.

— Слышали? «Мать умерла». Ах ты, маленький… Ну, ничего. Мы тебя быстро выучим. Правило первое, щенок: на «Чёрной вдове» нет ни мамочек, ни папочек. Есть капитан, есть квартирмейстер, есть боцман — я. И есть ты — ровное место под ногами. Понял?

— Понял, — сказал Корбин.

— Чего-чего? — Харрис наставил на него корявым пальцем. — «Понял, боцман»! Добавку забыл?

— Понял, боцман, — повторил Корбин, не опуская глаз.

Харрис посмотрел на него. В его свиных глазках мелькнуло что-то — удивление? Бешенство? Он поднял плётку.

— Смотри на меня, когда разговариваешь! Я тебя научу, как…

— Боцман.

Голос был спокойным, скучающим, как вчера на палубе. Грейвс стоял у трапа, заложив руки за пояс. На его поясе висела сабля и два пистолета. Глаз — тёмный, живой — смотрел на Харриса.

— Я же сказал — не обижать.

— Не обижать, — Харрис опустил плётку. — Так я ж учу, Грейвс. Пацан сопли не умеет подтереть.

— Утром он будет мыть палубу. Потом — чистить картошку у кока. Потом — подавать снаряды к пушкам, когда Джек прикажет. Всё. Никакой порки. Ты понял?

Повисла тишина. Матросы отвернулись — не хотели смотреть. Боцман пожевал губами, сплюнул на доски.

— Понял, — сказал он, не глядя на Корбина. — Работай, щенок. И чтоб без сучка без задоринки.

Он развернулся и ушёл наверх, переваливаясь, как бочка. Грейвс остался. Посмотрел на Корбина.

— Идём.

— Куда? — спросил Корбин, хотя ноги уже шли.

— Завтракать. Пока Харрис не передумал.

Камбуз находился в носу корабля, сразу за баком. Маленькое, пропахшее дымом и салом помещение, где едва помещались кирпичная плита, стол для разделки и бочки с провизией. На крюках под потолком висели вяленые рыбины, похожие на повешенных.

У плиты стоял старик.

Корбин узнал его — тот самый, кто смотрел на крест вчера, когда Грейвс забирал его в каюту. Старый кок. Он повернулся, и Корбин увидел культю вместо правой руки — обтянутый кожей обрубок ниже локтя.

— А, щенок, — сказал кок беззлобно. — Грейвс, ты бы мне хоть заранее сказал. У меня жратвы на одного.

— Он будет помогать, — Грейвс кивнул Корбину. — Старый Сэм, это Корбин. Корбин, это Сэм. Он тебя научит не травиться.

— Учить — не жениться, — кок сплюнул на пол. — Ладно, щенок. Видишь ведро? Там картошка. Чисть. К обеду чтобы была готова. Если хоть одна гнилая попадёт в котёл — сам её сожрёшь. С кожурой.

Корбин взял нож. Крест под рубашкой был тёплым.

Он сел на перевёрнутую бочку и начал чистить. Пальцы двигались быстро — годы рабства не прошли даром. Старый Сэм смотрел, щуря мутные глаза.

— Шустро, — сказал он. — Где научился?

— Хозяин был, — коротко ответил Корбин. — Заставлял чистить.

— А, — кок кивнул, помешивая в котле что-то, что пахло горохом и тухлятиной. — У каждого своя дорога. Кто-то родился на виселице, кто-то в каюте. Но все приходят сюда. На «Чёрную вдову». Знаешь, почему?

— Нет.

— Потому что здесь не спрашивают, чей ты сын. Спросят, что умеешь. И сколько стоишь. — Он ткнул культёй в сторону Корбина. — А ты сколько стоишь, щенок? В пиастрах?

— Не знаю, — Корбин почистил ещё одну картофелину, бросил в ведро с водой. — Я не товар.

— Все мы товар, парень. Просто одни дороже, другие дешевле. — Кок замолчал, потом добавил тихо, чтобы Грейвс не услышал: — Крест не показывай, слышишь? Никому. Особенно капитану.

Крест на груди чуть похолодел. Корбин нахмурился.

— Почему?

— Потому, — кок отвернулся к плите, — что есть вещи, о которых лучше не знать, пока не вырастешь. А ты ещё не вырос.

После завтрака — миски гороховой похлёбки с куском солонины, которую Корбин съел, не чувствуя вкуса, — Грейвс велел ему идти на палубу. Харрис уже ждал.

— Щётку в зубы, швабру в руки, — скомандовал он, тыча пальцем в сторону бака. — От кормы до носа, чтоб блестело. Если пропустишь хоть одно пятно — ночевать будешь в трюме с крысами.

Палуба была грязной. Кровь после вчерашнего боя смыли, но смола, сажа, блевотина и ром остались, впитавшись в щели между досками. Корбин взял швабру — тяжёлую, с длинной ручкой — и начал тереть.

Солнце поднималось, жгло спину. Чайки кружили над мачтами. Корабль шёл полным ветром, паруса тугие, скрипел такелаж. Матросы работали — кто-то смолил верёвки, кто-то чинил снасти. Никто не смотрел на него. Никто, кроме одного.

Мальчик. Годом-двумя старше Корбина. Тщедушный, с острым крысиным лицом и грязными волосами, свисавшими сосульками. Он сидел на бочке у камбуза и грыз сухарь, не сводя с Корбина маленьких бегающих глаз.

— Новенький, — сказал он, сплюнув. — А ну, подойди сюда.

Корбин не пошевелился. Продолжал тереть палубу.

— Ты глухой, что ли? — Мальчишка спрыгнул с бочки, подошёл, встал над ним. — Я сказал — иди сюда, падаль.

— Я работаю, — сказал Корбин, не поднимая головы.

— Работаешь? — Мальчишка засмеялся — тонко, противно. — Ты тут никто, понял? Я здесь первый юнга. Крысёныш меня звать. А ты — ничтожество. И если я скажу «принеси», ты принесёшь. Если я скажу «съешь это», ты сожрёшь. Понял?

Корбин поднял голову. Посмотрел на Крысёныша. Тот был на голову выше, но руки — тонкие, слабые. Такой бьёт только исподтишка. Или когда жертва не может дать сдачи.

— Понял, — сказал Корбин.

— Повтори.

— Я говорю — понял, — Корбин вернулся к швабре. — Но я работаю. Если палуба будет грязной, боцман спросит с меня. А я скажу, что ты отвлекал.

Крысёныш замер. Глаза его забегали — от Корбина к боцману, от боцмана к Грейвсу, который стоял на юте, прислонившись к поручню.

— Ты пожалеешь, — прошипел он и ушёл, скрывшись в трюме.

Крест под рубашкой был холодным.

В полдень Корбин услышал шаги.

Не громкие — уверенные. Тяжёлые сапоги ступали по палубе так, будто сама палуба принадлежала им. Он поднял голову.

К нему шёл капитан.

Блэкторн был ниже, чем казалось вчера, когда стоял на шканцах, — коренастый, широкий в груди, с бритой головой и чёрной треуголкой. Лицо кирпичного цвета, в оспинах, нос сломан. Глаза — чёрные, маленькие, неподвижные. Левая рука — в чёрной перчатке до локтя. Правая — вертела монету.

Он остановился в трёх шагах. Посмотрел на Корбина. Тот замер со шваброй в руках.

— Имя, — сказал Блэкторн тихо. Почти шёпотом. Но Корбин услышал каждое слово.

— Корбин.

— Без «сэр». Я капитан, а не дворянин. — Монета щёлкнула, перелетела с пальца на палец. — Корбин... Флетчер?

— Да, — Корбин сжал швабру. Крест похолодел. Сильно. До озноба. — Корбин Флетчер.

Блэкторн кивнул, не сводя с него глаз. Потом перевёл взгляд на грудь — туда, где под рубашкой был крест. Задержался на секунду. Отвёл.

— Грейвс говорит, ты знаешь южные проливы.

— Немного, — Корбин не хотел врать. Но и правду говорить боялся. — Отец учил.

— Учил, — повторил Блэкторн. Монета замерла. — А ещё чему учил?

— Вязать узлы. Читать карты. Молчать, когда надо.

— Это полезно. — Капитан снова кивнул. — Слушай меня, мальчик. Ты здесь не гость. Ты — юнга. Самый низкий чин. Твоя работа — слушаться и не смотреть в глаза тем, кто выше. Провинишься — боцман накажет. Украдёшь — выкину за борт. Понял?

— Понял.

— Хорошо. — Блэкторн развернулся и пошёл к юту, подволакивая левую ногу. На полпути остановился, не оборачиваясь: — Крест... спрячь глубже. Не всем нравится, когда щенок носит вещи, которые не по зубам.

Он ушёл. Корбин стоял, сжимая швабру. Крест больше не холодил. Стал тёплым — как будто предупреждение миновало.

Или одобряло.

Вечером, перед ужином, когда солнце коснулось воды и покрасило море в цвет ржавого железа, Корбин наконец закончил мыть палубу. Руки болели, на ладонях вздулись мозоли. Но он не жаловался.

Он сидел на баке, смотрел на закат, и думал об отце. Обещание. Тот обещал показать Порт Разбитых Сердец. Показать маяки, которые светят даже в шторм. Показать китовые фонтаны.

Не показал.

Корбин достал из-под рубашки крест. Медный, тёмный, с зазубринами. В лучах заката он блеснул красным — будто внутри него текла кровь. Корбин провёл пальцем по гравировке — мелкие руны или буквы, которые он не мог прочитать.

— Что это? — спросил голос за спиной.

Корбин обернулся. Грейвс стоял, прислонившись к фальшборту, и смотрел на крест. В его глазе — тёмном, живом — было что-то, похожее на страх.

— Крест, — сказал Корбин, пряча его обратно.

— Я вижу. — Грейвс сел рядом, вытянул ноги. От него пахло табаком и ромом. — Твой отец никогда не говорил, откуда он?

— Нет.

— И не сказал бы. — Грейвс помолчал, глядя на горизонт. — Послушай, щенок. Я сегодня соврал капитану. Ты не знаешь южных проливов. Твой отец не успел тебя научить. Но я сказал, что знаешь. Знаешь, почему?

— Почему? — Корбин посмотрел на него. Крест был холодным. Грейвс врал. Сейчас. И раньше. Всё время врал. Корбин не знал как, но чувствовал.

— Потому что иначе ты бы сейчас сидел в трюме вместе с теми детьми, которых мы взяли с брига. И через неделю тебя продали бы на плантацию. А там... — Грейвс пожевал губами. — Там ты бы не выжил.

— Ты меня защищаешь, — сказал Корбин. Не вопрос — утверждение.

— Защищаю, — Грейвс не стал отрицать. — Но не просто так. Твой отец... он был мне должен. А я всегда плачу долги.

Крест потеплел. Не сильно — чуть-чуть. Но Корбин заметил.

— Какой долг? — спросил он.

— Не твоего ума дело, — Грейвс встал, отряхнул штаны. — Сейчас твоё дело — учиться. Быстро учиться. Потому что если ты не научишься читать ветер, вязать узлы одной рукой и заряжать пушку за десять ударов сердца — ты не выживешь. А мне нужен живой должник. Понял?

— Понял, — сказал Корбин.

— Вот и славно. — Грейвс пошёл к трапу, но на полпути остановился. — И ещё. Правило первое, которое я тебе сказал вчера... помнишь?

— «Никто не врёт безнаказанно», — процитировал Корбин.

— Верно. Так вот, я сегодня солгал капитану. И ты это понял. Я видел по твоим глазам. Вопрос: как ты понял?

Корбин замер. Крест под рубашкой был тёплым. Не жёг, не холодил — просто грел, как рука отца.

— Не знаю, — сказал он. — Просто... почувствовал.

Грейвс смотрел на него долго. Потом кивнул, будто что-то решив для себя.

— Тогда, может, ты не пропадёшь, — сказал он и ушёл вниз, в темноту кубрика.

Корбин остался один на палубе. Закат догорал, море темнело. Где-то в трюме всё ещё плакал ребёнок — тот самый, с брига. И крики чаек, и скрип такелажа, и запах смолы и соли.

Он достал обрывок верёвки, который нашёл утром в камбузе. Пальцы задвигались сами — вокруг коренного, петля, назад. Узел затянулся. Беседочный узел. Не развяжется под нагрузкой. Никогда.

Крест на груди был тёплым.

— Я выживу, — сказал Корбин тихо, глядя на последний красный луч над водой. — Я выживу и узнаю, кто убил отца.

В трюме ребёнок замолчал. Наверное, уснул.

А может, его уже продали.

Глава 3. Шторм

Отец снился ему три ночи подряд.

Не разговор — образы: руки, сжимающие штурвал; смола, забившаяся под ногти; шрам на безымянном пальце — тот самый, от рыболовного крючка. Во сне Корбин тянулся к этому пальцу, но рука ускользала. Каждый раз.

А на четвёртую ночь отец сказал:

— Когда придёт вода — не бойся. Крест не даст утонуть.

Корбин проснулся оттого, что гамак качнуло слишком сильно. Не привычная плавная зыбь — резко, с креном, от которого живот рухнул вниз.

Кто-то заорал наверху.

— Все наверх! Все наверх, мать вашу! Рифы!

Склянки не били. Было ещё темно — предрассветный час, когда море чернее смолы. Корбин вывалился из гамака вместе с другими матросами: те матерились, хватали штаны, на бегу застёгивая пряжки. В кубрике запахло потом и страхом.

Он не знал, что такое рифы в полной темноте. Но крест под рубашкой был ледяным.

Палуба жила своей, бешеной жизнью.

Ветер дул не ровно, как вчера, — он бил. Порциями, с рычанием, так что паруса хлопали, как выстрелы. Небо заволокло тучами — ни звёзд, ни луны. Только фонарь на грот-мачте качался, выхватывая из темноты мокрые лица, скользкие доски, чьи-то белки глаз.

— Крепить марселя! — орал боцман Харрис, стоя у бизани. Его голос перекрывал ветер, но не надолго. — Живей, живей, или разнесёт в щепки!

Корбин не понял команды. Но понял другое: все бегут к вантам — верёвочным лестницам, ведущим на мачты. Он побежал за ними.

— Ты куда, щенок? — Крысёныш перехватил его у трапа. В темноте лицо было серым, глаза — две щёлки. — Твоё место — в трюме, с крысами. Туда и иди.

— Пусти.

— А то что?

Корбин не ответил. Он просто шагнул влево и нырнул под руку Крысёныша — тот не ожидал, что новенький вообще посмеет двинуться. Хрясь — локоть Корбина въехал в ребра юнги. Тот охнул, согнулся.

— Сука! — прошипел он, но Корбин уже бежал к фок-мачте.

Крест под рубашкой всё ещё был ледяным.

На мачту он полез первым. Не потому, что умел — потому что боялся. Страх толкал вверх быстрее, чем ноги. Верёвки хлестали по лицу, ветер пытался сорвать, пальцы скользили по намокшим выбленкам.

Снизу орал Харрис:

— Держать выбленки! Не глядеть вниз!

Корбин глянул. Зря.

Внизу, под ногами, чёрная вода вздымалась и опадала, как живая. Корабль проваливался куда-то, потом взлетал — и каждый раз казалось, что сейчас он не вынырнет. Крест обжёг грудь.

Не просто похолодел — обжёг. Как уголёк, приложенный к коже.

Корбин вскрикнул от неожиданности, чуть не разжал руки. И в этот миг понял: крест не наказывает. Он предупреждает.

Смотри, куда лезешь. Там смерть.

Он увидел её раньше, чем услышал. Волну — нет, стену воды, которая поднялась с левого борта и нависла над кораблём, чёрная, с белым гребнем, похожая на кулак.

— Шквал! — заорали внизу. — Держись!

Вода ударила.

Корбин успел вцепиться в ванты обеими руками — и всё равно его сбило, развернуло, приложило затылком о рею. В ушах зазвенело. Вода залила рот, нос, уши — солёная, холодная, живая. Она тянула его вниз, в чёрную пустоту между кораблём и волной.

Не бойся. Крест не даст утонуть.

Он не понял, это отец сказал или собственное сердце. Но руки не разжались. И когда вода отхлынула, Корбин висел на вантах, как мокрая тряпка, и сжимал верёвку так, что костяшки побелели.

Крест был горячим. Почти жёг, но не больно. Как чужая ладонь, которая держит за шиворот и не даёт упасть.

— Пацан! — Голос снизу, чужой. Канонир Джек, чёрный, как головёшка, с седыми патлами на висках. — Ты живой, что ли?

— Живой, — прохрипел Корбин.

— Тогда полезай выше! Рифы брать! Или ты там греться собрался?

Рифы. Он слышал это слово — отец объяснял: когда ветер слишком сильный, парус нужно уменьшить, завязав часть полотнища. Для этого надо добраться до реи — поперечного бруса на мачте — и работать там, на высоте, где ветер дует так, что срывает дыхание.

Корбин полез выше.

На рее он увидел небо.

Странно — снизу была тьма, а здесь, на высоте, тучи разорвались, и сквозь них бил месяц. Серебряный, холодный, равнодушный. Ветер выл, как живой, и парус хлопал так, что Корбина трясло вместе с мачтой.

Рядом работали двое матросов — здоровенный негр по кличке Молчун и рыжий ирландец Ши. Они уже взяли первый риф, завязывая парус за рею.

— Держи конец! — крикнул Ши, сунув Корбину в руку мокрый, скользкий линь. — Вяжи беседочный! Быстро!

Пальцы не слушались — замёрзли, дрожали. Крест снова стал тёплым, но не жёг, только подбадривал. Корбин зажмурился, представил отцовы руки: вокруг коренного, петля, назад.

Узел завязался.

— Пошёл! — Ши дёрнул за другой конец, и риф-штерт затянулся. — Ещё один, живо!

Они взяли второй риф, третий — когда Корбин уже не чувствовал пальцев, только помнил: узел не развяжется под нагрузкой. Никогда.

— Готово! — крикнул Ши вниз. — Держим!

Корабль выровнялся. Ветер всё ещё выл, но теперь не бил, а толкал — равномерно, тяжело, как кулак в спину. «Чёрная вдова» осела в воду, но шла. Шла, чёрт возьми, шла.

Крест на груди был приятно тёплым — как рука отца, когда та сжимала его ладонь.

Вниз Корбин спускался последним.

Ноги дрожали, пальцы разжимались сами собой. Когда он ступил на палубу, кто-то хлопнул его по спине — не больно, одобрительно. Это был Грейвс.

— Живой, щенок?

— Живой.

— Впредь не лезь без команды, — Грейвс говорил ровно, но глаз — единственный живой — блестел. — Но раз уж полез… молодец.

— Откуда вы знаете, что я полез без команды? — спросил Корбин, хотя сил на спор не было.

— Я видел, как ты бежал к мачте. Крысёныш потом прибежал — весь в соплях, жалуется, что ты его толкнул. — Грейвс усмехнулся. — Запомни, парень. Правило второе.

— Какое?

— На «Чёрной вдове» никто не лезет в пекло, чтобы спасти свою шкуру. Лезут, чтобы спасти корабль. Ты полез спасать корабль? Или просто испугался?

Корбин хотел соврать. Но вспомнил: крест холодеет, когда врут.

— Испугался, — сказал он. — Испугался, что утону в трюме, как крыса. И тогда не узнаю, кто убил отца.

Грейвс смотрел на него долго. Потом достал из-за пазухи флягу, отхлебнул, протянул Корбину.

— Пей. Согреешься.

Корбин отхлебнул. Ром обжёг горло, но тепло потекло по животу — настоящее, не крестовое.

— Я тебе вот что скажу, щенок. — Грейвс забрал флягу, спрятал. — Твой отец был храбрым моряком. Но он не умел бояться. А ты умеешь. Это хорошо. Страх — он как компас. Показывает, куда не надо идти.

— А если надо?

— Тогда иди, даже если страшно. И крест поможет.

Он кивнул на грудь Корбина и ушёл к штурвалу, где стоял хромой капитан Блэкторн. Тот что-то сказал, Грейвс ответил — Корбин не слышал слов, только ветер.

Он сел на бочку у камбуза, стянул рубаху.

Крест блестел в свете фонаря — медный, тёмный, с зазубринами. На груди остался красный след — ожог. Но не волдырь, а странный узор, похожий на букву «Ф».

Флетчер?

Корбин провёл пальцем — не больно. Только тепло.

— Ты меня спас, — сказал он тихо. — Спасибо.

Крест молчал. Но стал чуть теплее.

На рассвете море успокоилось. Тучи ушли, оставив небо вымытым, бледно-голубым. «Чёрная вдова» шла на юг, в сторону Архипелага Тысячи Островов.

Боцман Харрис строил команду на палубе.

— Вчера щенок проявил себя, — сказал он, косясь на Корбина. — Без команды полез, дурак. Но рифы взял. — Он помолчал. — Значит, не совсем бесполезная падаль.

Матросы засмеялись. Крысёныш стоял в последнем ряду и сплёвывал через борт — у него всё ещё болели рёбра.

— Так что, — Харрис подошёл к Корбину, навис, как скала. — Будешь теперь не просто подштанники чистить. Будешь на мачты лазать. На кормежку — полпайки сверху. А если струсишь — выпорю и скормлю акулам. Понял?

— Понял, боцман, — сказал Корбин.

— Вот и славно. — Харрис отвернулся. — А теперь — жрать всем. Через час вахта.

Корбин пошёл на камбуз. Старый кок Сэм уже наливал похлёбку в миски.

— Слышал, щенок, — сказал он, не глядя. — Грейвс тобой доволен. Это редкость.

— Почему?

— Потому что Грейвс не доволен никем. — Сэм протянул ему миску. Внутри плавал кусок солонины — двойная порция. — Ешь. Силы нужны.

Корбин взял миску. Крест был тёплым.

Он сел на перевёрнутую бочку, прижал миску к груди и посмотрел на горизонт. Там, где вода встречалась с небом, висела тонкая полоска облаков. И под ними — что-то тёмное. Земля? Или другой корабль?

— Ты видел, да? — спросил Сэм, заметив его взгляд.

— Что?

— Крест. Он обжёг тебя. Я видел след, когда ты рубаху снимал. — Кок помолчал. — Он так делает, когда предупреждает. Мой дед рассказывал. Такие кресты… их носили хранители.

— Хранители чего?

— Тайны, парень. Ключа. Я не знаю. И ты пока не знаешь. Но запомни: если крест обжёг — значит, смерть была рядом. И он тебя от неё увёл.

Корбин посмотрел на свою грудь. След уже побледнел, но буква «Ф» оставалась.

— Ключ, — повторил он. — Ключ к чему?

— К тому, что твой отец унёс в могилу. — Сэм отвернулся к плите, помешивая котёл. — Может, к Проклятому порту. Может, к чему-то похуже. Не знаю. Но знаю одно: Блэкторн тоже это ищет. Поэтому — никому не показывай крест. Никому, кроме Грейвса.

— А Грейвсу почему можно?

— Потому что Грейвс тоже хранитель. — Кок усмехнулся в бороду. — Или был когда-то. А теперь он просто старый пират, который ждёт, когда его убьют. Или когда ты вырастешь и займёшь его место.

Корбин доел похлёбку, облизал ложку.

— Я не хочу ничьего места. Я хочу найти убийцу отца.

— А это, парень, одно и то же, — вздохнул Сэм. — Одно и то же.

В тот вечер Корбин сидел на баке и вязал узлы.

Беседочный, шкотовый, выбленочный — один за другим, пока пальцы не запомнили каждое движение. Крест был тёплым, спокойным.

Где-то в трюме всё ещё плакал ребёнок. Тот самый, с брига. Корбин слышал его и сквозь шторм, и после — тонкий, надрывный плач, от которого сжималось сердце.

Он хотел спросить у Грейвса, почему ребёнка не продали. Но не спросил. Потому что знал ответ: не продали, потому что не дошли до порта. А как дойдут — продадут. И никто не заступится.

Крест на миг стал холодным.

— Я ничего не могу сделать, — прошептал Корбин, глядя на луну. — Я сам еле живу.

Крест молчал. Или не хотел слышать оправданий.

Ночью Корбин проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо.

Он открыл глаза — над ним стоял Крысёныш. В темноте его лицо казалось черепом.

— Ты, — прошептал он. — Повезло тебе сегодня. Но везение кончится.

— Что тебе надо? — спросил Корбин, садясь в гамаке.

— Передай Грейвсу: Блэкторн знает про крест. — Крысёныш оглянулся, понизил голос. — Я слышал, как они спорили. Блэкторн сказал: «Этот крест стоит больше, чем весь корабль. Отдай его, или я убью щенка сам».

Корбин схватился за грудь. Крест был ледяным.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что ты не должен умереть раньше, чем я тебя побью честно, — Крысёныш оскалился. — А если Блэкторн тебя убьёт — наша игра кончится. А я не хочу, чтобы она кончалась.

Он развернулся и исчез в темноте кубрика.

Корбин сидел, сжимая крест в кулаке. Металл не нагревался — оставался ледяным.

Предупреждение. Опасность рядом.

Он лёг обратно, закрыл глаза. В голове крутилось: Блэкторн знает. Блэкторн хочет крест. Грейвс защищает — пока может. А если Грейвса не станет?

Ответа не было.

Только плач ребёнка в трюме. Только холодный крест на груди. Только тихий скрип доски — и шаги над головой.

Кто-то ходил по палубе в час, когда все спят.

Корбин не стал смотреть.

Но запомнил.

Глава 4. Ключ и цепь

На следующее утро Корбин проснулся от тишины.

Не от удара, не от крика — оттого, что ничего не слышно. Ни скрипа блоков, ни шагов над головой, ни храпа матросов. Только ровный, тяжелый гул — корабль шёл полным ходом, но палуба над ним молчала.

Он сел в гамаке. Крест был чуть прохладным — не ледяным, не тёплым. Настороженным.

Рядом никого. Гамаки пустые, одеяла сброшены. Кубрик выглядел так, будто люди исчезли посреди ночи — чья-то трубка валялась на рундуке, догоревший окурок ещё дымился.

Корбин натянул штаны, рубаху — крест спрятал глубоко под ткань — и пошёл к трапу.

На палубе стояли все.

И смотрели на него.

Три десятка пиратов выстроились полукругом у грот-мачты. Боцман Харрис — с плёткой на поясе. Канонир Джек — с фитилём в зубах. Штурман Марк — бледный, как смерть. Крысёныш в первом ряду, скалится. И в центре — капитан Блэкторн.

Он сидел на перевёрнутой бочке, положив хромую ногу на ящик. Левая рука в чёрной перчатке лежала на эфесе сабли. Правая — вертела монету. Щёлк-щёлк-щёлк.

— А вот и наш щенок, — сказал Блэкторн тихо. Но все услышали. — Проспал побудку. А надо бы — нет. Потому что сегодня у нас суд.

— Какой суд? — спросил Корбин, хотя сердце уже ухнуло вниз.

— Суд над тем, кто носит на груди вещь, которая не принадлежит ему.

Пираты зашептались. Кто-то кашлянул. Харрис сплюнул за борт.

Блэкторн поднялся. Хромота делала его движения рваными, как у сломанной марионетки. Он подошёл к Корбину вплотную. Запах — пот, дешёвый табак, и что-то сладковато-гнилое, как от старой раны.

— Сними рубаху, — сказал капитан.

Корбин не двинулся.

— Я сказал — сними.

— Он не обязан, — голос Грейвса прозвучал с юта. Старший помощник стоял у штурвала, скрестив руки на груди. — Ни в каком законе нет статьи, чтобы раздевать матроса перед строем.

— На моём корабле — есть, — Блэкторн не обернулся. — Грейвс, не лезь. Это не твоё дело.

— Всё, что касается команды — моё дело. Я квартирмейстер.

— Ты никто, — капитан повернул голову, и его чёрные глаза блеснули. — Ты старый пёс, которого я держу из милости. Забудешь об этом — выкину за борт вместе со щенком.

Повисла тишина. Корбин смотрел на Грейвса. Тот не отводил глаз, но и не двигался. Что-то в его лице изменилось — не страх, а расчёт. Как будто он решал: стоит ли сейчас умирать.

— Ладно, — сказал Корбин. Голос не дрогнул. — Сниму.

Он стянул рубаху через голову.

Крест повис на груди — медный, тёмный, с зазубринами. В утреннем свете он блеснул тускло, без огня. Обычный кусок металла. Но все смотрели только на него.

— Видите? — Блэкторн обвёл рукой команду. — Видите, что носит этот щенок? Это не пиратская побрякушка. Это вещь старой веры. Такие кресты носили хранители Проклятого порта. — Он наклонился к Корбину, дыша в лицо. — Где ты это взял, мальчик?

— Отец дал.

— Врёшь. — Блэкторн выпрямился. — Твой отец был боцманом, а не хранителем. Он украл этот крест. И теперь ты носишь краденое.

— Не краденое.

— Докажи.

Корбин молчал. Крест стал холоднее — сильнее, чем минуту назад.

Блэкторн врёт. Или недоговаривает. Но холод — это сигнал.

— Я не должен ничего доказывать, — сказал Корбин, глядя капитану в глаза. — Вы сказали: на «Чёрной вдове» нет ни мамочек, ни папочек. Есть только работа. Я работаю. Крест не мешает работе.

Блэкторн моргнул. В первый раз за весь разговор.

— Умный щенок, — сказал он. — Но умных кормят акулы.

Он выхватил саблю.

Корбин не успел даже вдохнуть — лезвие застыло в дюйме от его шеи, у самого креста. Металл к металлу. Сабля Блэкторна коснулась медной цепочки.

— Я могу срезать это в два счёта, — сказал капитан. — И выбросить за борт. И никто — никто — не скажет ни слова.

Крест обжёг грудь.

Не как вчера, не предупреждение — горячо, больно, ослепляюще. Корбин стиснул зубы, чтобы не закричать. Он чувствовал, как тепло растекается от груди по рёбрам, по животу, по рукам — и руки сами собой сжались в кулаки.

— Сделайте это, — сказал он сквозь зубы.

— Что?

— Срежьте. Но тогда я останусь без последнего, что у меня есть. А человек без ничего — ему нечего терять. Вы знаете, что делают такие люди, капитан?

Блэкторн замер.

Пираты молчали. Даже Харрис не дышал.

Монета выпала из руки капитана, покатилась по палубе, звякнула.

— Ты угрожаешь мне, щенок? — спросил Блэкторн, и в голосе его вдруг проступило что-то, похожее на уважение. Или на любопытство.

— Я констатирую факт, — ответил Корбин. Крест всё ещё жёг, но уже терпимо. Как рука, которая сжимает плечо и не отпускает. — Вы капитан. Вы можете убить меня. Но не сможете заставить меня бояться.

Долгая пауза.

Потом Блэкторн рассмеялся.

Сухо, коротко, без радости — как треск ломающейся доски.

— Грейвс, — сказал он, убирая саблю в ножны. — Ты прав. Из этого щенка будет толк. Не сегодня, так через год. — Он повернулся к команде. — Всем разойтись. Щенок — на камбуз. Харрис, проследи, чтобы не украл лишней солонины.

И, хромая, пошёл к юту.

Корбин стоял, прижимая рубаху к груди. Крест остывал. Руки тряслись — он не мог их остановить.

Грейвс спустился с юта, подошёл, забрал рубаху, помог надеть.

— Глупо, — сказал он тихо. — Очень глупо.

— Он хотел забрать крест.

— Он хотел проверить, что ты за птица. И ты ему показал. — Грейвс поправил ворот рубахи, чтобы крест не выглядывал. — Теперь он знает, что ты не сломаешься быстро. Это плохо.

— Почему?

— Потому что таких, как ты, ломают медленно. И больно. — Грейвс вздохнул. — Идём. Сэм уже заждался.

На камбузе старый кок не спрашивал, что случилось. Он просто положил перед Корбином миску горячей каши — настоящей, с мёдом — и кружку тёплого пива.

— Ешь, — сказал. — Тебе сегодня ещё работать.

Корбин ел, не чувствуя вкуса. Крест был тёплым — не горячим, не холодным, ровно тёплым. Как будто говорил: всё правильно. Ты выстоял.

— Сэм, — спросил он, не поднимая глаз. — Что такое Проклятый порт?

Кок замер. Культя дёрнулась.

— Откуда ты… А, Блэкторн сказал. — Он помолчал, помешивая варево. — Проклятый порт — это место, парень, о котором лучше не знать. Говорят, там спрятаны сокровища старой гильдии. Корабли с золотом, карты, магические артефакты. Но попасть туда нельзя — порт защищён древним колдовством. Или рифами. Или тем и другим. Моряки, которые пробовали, не возвращались.

— А крест?

— Крест, может, и есть ключ. — Сэм повернулся, посмотрел на Корбина мутными глазами. — Но если это так, ты — самый разыскиваемый человек на всём побережье. И Блэкторн это знает. Поэтому он тебя и не тронул сегодня.

— Почему?

— Потому что он хочет, чтобы ты привёл его к порту. Живой. С крестом. А когда приведёшь — убьёт. — Кок сплюнул в угол. — Так что будь умнее, щенок. Не показывай, что догадался.

Корбин доел кашу. Облизал ложку.

— Я не поведу его.

— Поведешь, если не узнаешь, как от этого отвертеться. — Сэм сунул ему в руку нож. — А пока — чисть картошку. Работа отвлекает от дурных мыслей.

В полдень Корбина послали на салинг — маленькую площадку на грот-мачте, где сидел дозорный.

— Смотри в оба, — сказал Харрис. — Если увидишь дым или парус — ори. Если проспишь — выпорю.

Корбин залез наверх. Ветра почти не было, солнце пекло. Море лежало ровное, как стол, только редкие барашки.

Он сидел, прижавшись спиной к мачте, и думал.

Крест — ключ к Проклятому порту. Блэкторн знает. Грейвс знает. Сэм знает. Значит, и другие могут знать.

Кто ещё ищет этот ключ?

И как так вышло, что он достался моему отцу — простому боцману?

Крест на груди был тёплым. Не отвечал — просто грел.

Внизу, на палубе, кто-то запел. Про дьявола и девицу. Корбин закрыл глаза.

— Папа, — прошептал он в небо. — Что ты наделал?

В ответ — только крик чаек да скрип такелажа.

Вечером, перед ужином, Корбин сидел на баке и вязал узлы.

К нему подошёл Грейвс. Сел рядом, вытянул ноги. Молчал долго, смотрел на закат — море снова становилось ржавым, будто кровь.

— Ты спросил меня вчера, какой долг у меня твоему отцу, — сказал он, наконец. — Я не ответил. Отвечу сейчас.

— Я слушаю.

— Твой отец спас мне жизнь. Двадцать лет назад, в порту Гнилая Бухта. Я был пьян, влез в драку с тремя матросами. Они меня зарезали бы — но пришёл Элиан с гарпуном. — Грейвс усмехнулся. — Он тогда тоже был молодой. Злой. С гарпуном наперевес.

— За что вы дрались? — спросил Корбин.

— За девку. Как обычно. — Грейвс пожевал губами. — С тех пор я твоему отцу жизнь должен. И не отдал. Когда его убили — меня рядом не было. Я был на другом конце архипелага. А когда вернулся… было поздно.

Крест стал чуть холоднее. Не ложь — боль.

— Вы знаете, кто убил?

Грейвс посмотрел на него. В живом глазу блестела влага.

— Знаю. Но не скажу. Потому что если скажу — ты пойдёшь мстить. И погибнешь. Ты ещё не готов, Корбин. Месть — это не узел, который можно завязать с первого раза.

— А когда буду готов?

— Когда научишься побеждать, не убивая. Или убивать — без ненависти. — Грейвс встал. — А пока — учись вязать узлы. И слушать крест. Он умнее нас с тобой.

Он ушёл.

Корбин остался один. Достал обрывок верёвки, завязал беседочный. Потом ещё один. Потом ещё.

Узел держал.

Крест был тёплым.

Ночью Корбин не спал.

Он лежал в гамаке, смотрел в потолок и слушал. Крысёныш храпел через три гамака. Боцман матерился во сне. Где-то наверху ходил дозорный — шаги, пауза, шаги.

И вдруг — другой звук.

Скрип. Не доски. Двери.

Кто-то открыл крышку люка, ведущего в трюм.

Корбин тихо встал, подошёл к трапу. Внизу — темнота. Но он услышал голос. Тот, который узнал бы из тысячи.

Блэкторн.

— …я сказал, молчи. И делай, что велят. Завтра ночью у нас встреча. Приведи мальчишку к корме. Остальное — моя забота.

— А если не приведу? — второй голос. Высокий, испуганный. Крысёныш.

— Тогда ты вспомнишь, почему меня называют Блэкторн. Потому что чёрный шип входит глубоко. И выходит медленно.

Звук шагов. Крышка люка закрылась.

Корбин стоял, вжавшись в переборку. Крест был ледяным.

Завтра ночью. У кормы.

Он вернулся в гамак, закрыл глаза. Руки сжали край одеяла.

Что делать? Сказать Грейвсу? Сказать — значит выдать, что я подслушивал. Не сказать — меня схватят.

Крест молчал. Не подсказывал.

В трюме всё ещё плакал ребёнок.

Корбин стиснул зубы.

Доживу до завтра. А там — посмотрим.

Он не знал, что завтрашняя ночь станет первой, когда ему придётся выбирать между своей жизнью и чужой.

Крест знал.

Но не сказал.

Глава 5. Порт Разбитых Сердец.

Корбин не спал.

Он лежал в гамаке, сжимая в кулаке край одеяла, и слушал. Крысёныш храпел в трёх гамаках от него — притворно, с присвистом, слишком ровно. Боцман Харрис ворочался на своей койке, бормотал что-то про девок. Где-то наверху ходил дозорный — шаги, пауза, шаги, пауза.

Крест был холодным.

Не ледяным, как вчера на суде, — просто холодным, как металл, который остыл после жара. Предупреждение ещё не сбылось, но висело в воздухе.

Завтра ночью. У кормы.

«Завтра» наступило. Склянки пробили полночь, когда Корбин услышал шаги. Лёгкие, крадущиеся — не матросские, не боцманские. Крысёныш.

— Вставай, — прошептал тот, нависая над гамаком. В темноте его лицо казалось черепом, глаза — двумя щелями. — Тебя зовут.

— Кто? — спросил Корбин, хотя знал ответ.

— Капитан. — Крысёныш оглянулся. — Выходи на корму. Один. Если кому скажешь — убьют. И меня, и тебя.

Крест похолодел ещё сильнее. Корбин сел, натянул рубаху. Руки не дрожали — он заставил их не дрожать.

— Идём, — сказал он, вылезая из гамака.

На палубе ветер стих. Море лежало ровное, чёрное, маслянистое. Луна спряталась за тучи, и только фонарь на грот-мачте выхватывал из темноты мокрые доски да чьи-то тени.

Крысёныш вёл его к корме. Шёл быстро, не оглядываясь. Корбин считал шаги. Семь до бизани, двенадцать до шканцев, ещё шесть до юта — туда, где стоял штурвал и где по ночам никого не было.

Кроме того, кто ждал.

Блэкторн стоял у фальшборта, прислонившись спиной к планширу. Левая рука в чёрной перчатке висела вдоль тела, правая вертела монету. Щёлк-щёлк-щёлк.

— Уходи, — сказал он Крысёнышу. Тот растворился в темноте быстрее, чем Корбин успел моргнуть.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, мальчик? — Блэкторн не повернул головы.

— Чтобы забрать крест, — ответил Корбин, остановившись в трёх шагах.

— Умный щенок. — Капитан повернулся. В свете фонаря его лицо казалось вырезанным из дерева — ни одной живой черты. — Я мог бы убить тебя и снять его с трупа. Но Грейвс просил не убивать. Говорит, ты нужен ему живым. Зачем — не объяснил. Но я не хочу ссориться со старшим помощником.

— Поэтому вы решили меня украсть? — спросил Корбин, чувствуя, как крест становится ледяным. — Ночью, пока все спят?

— Украсть? — Блэкторн усмехнулся. — Ты никто, щенок. Тебя не у кого красть. Ты — вещь. Вещь, которая носит другую вещь. — Он шагнул вперёд. — Я забираю своё.

Он протянул руку — ту, без перчатки. Корбин отступил на шаг, но упёрся спиной в поручни. Крест обжёг грудь — не сильно, но ощутимо.

— Не трогайте меня, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иначе Грейвс узнает.

— Узнает? — Блэкторн остановился. — От кого? Ты думаешь, Крысёныш будет свидетельствовать против меня? Или ты сам побежишь жаловаться? Ты — никто, мальчик. Твоё слово ничего не стоит.

Он снова шагнул. Корбин вжался в поручни. Крест жёг так, что, казалось, дымит рубаха.

— Отойди от него, капитан.

Голос Грейвса прозвучал с юта, с той стороны, где штурвал. Корбин не видел его — только слышал. Но Блэкторн замер.

— Ты не спишь, Грейвс? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сплю, — ответил тот. — Но чую, когда кто-то трогает мою собственность.

— С каких это пор щенок стал твоей собственностью?

— С тех пор, как ты поставил его на довольствие. По кодексу, любой член команды, принятый на борт, находится под защитой квартирмейстера. Пока не провинится.

— Он провинился. Он прячет вещь, которая принадлежит капитану.

— Крест принадлежал его отцу. А отец был свободным человеком, а не рабом. Так что нет, капитан. Крест не твой.

Крест перестал жечь. Стал просто тёплым — как будто одобрял.

Блэкторн повернулся к Грейвсу. Корбин увидел, как старший помощник вышел из тени — спокойный, без оружия, с руками, заложенными за пояс.

— Ты забываешься, квартирмейстер, — тихо сказал капитан. — Я могу…

— Можешь, — перебил Грейвс. — Можешь убить меня. Можешь убить щенка. Можешь забрать крест. Но тогда ты никогда не узнаешь, где находится Проклятый порт.

Блэкторн замер. Монета выпала из руки, покатилась по палубе, звякнула.

— Что ты сказал?

— Твой соглядатай плохо слушает, капитан. — Грейвс подошёл к Корбину, встал между ним и Блэкторном. — Я говорил не при тебе. Я говорил при Крысёныше. А он, видимо, не расслышал главного. Крест — это не просто ключ. Это компас. Он указывает путь только тому, кто его носит. Если ты убьёшь Корбина, крест замолчит навсегда. И ты никогда не найдёшь порт.

Блэкторн молчал. Его лицо было неподвижным, как камень. Только глаза — чёрные, непроглядные — бегали от Грейвса к Корбину и обратно.

— Ты лжёшь, — сказал он наконец.

— Проверь, — Грейвс пожал плечами. — Убей щенка. Посмотри, что будет.

Долгая тишина. Корбин слышал, как скрипит корабль, как плещется вода за бортом, как бьётся собственное сердце.

— Ты поплатишься за это, Грейвс, — сказал Блэкторн, разворачиваясь. — Когда-нибудь. Я не забываю.

— Я тоже, — ответил Грейвс. — Помни об этом.

Капитан ушёл, хромая, в темноту. Монета осталась лежать на палубе — серебряный кругляш, поблёскивающий в свете фонаря.

Корбин перевёл дух. Крест был тёплым.

— Спасибо, — сказал он Грейвсу.

— Не за что, — ответил тот. — Я спасаю не тебя. Я спасаю должника.

Он наклонился, поднял монету, сунул в карман.

— Иди спать, щенок. Завтра рано вставать.

— А вы?

— А я постою. Убедиться, что никто не передумал.

Корбин кивнул и пошёл к кубрику. На полпути обернулся. Грейвс стоял у фальшборта, смотрел на море, и в свете фонаря его тень казалась длинной и одинокой.

Крест всё ещё был тёплым.

Через три дня «Чёрная вдова» вошла в бухту Порта Разбитых Сердец.

Корбин стоял на баке, вцепившись в линь, и смотрел, как берег приближается. Белые дома с красными черепичными крышами, амфитеатром поднимающиеся по склонам холмов. Маяк на южном мысу — старый, сложенный из светлого камня, с медным куполом. Узкие улочки, вьющиеся между особняками, как брошенные канаты.

Крест был тёплым.

— Ты здесь родился? — спросил Грейвс, подходя сзади.

— Да, — ответил Корбин, не оборачиваясь.

— Красивое место, — Грейвс прищурился. — Жаль, что твоя жизнь здесь не сложилась.

— Сложилась бы, если бы не убили отца.

Грейвс промолчал. Только положил руку на плечо Корбина.

— Пойдём. Работа есть.

В порту пахло солью, жасмином и свежей выпечкой. Корбин таскал мешки с добром и смотрел по сторонам. Улицы были чистыми, вымощенными брусчаткой. Люди не шарахались от пиратов, но и не приветствовали. Проходили мимо, делая вид, что не замечают.

Только одна старуха в чёрном платке перекрестилась, когда Корбин поравнялся с ней. Он не понял, к чему — к добру или к худу.

Таверна «Пьяная устрица» стояла на Улице Рваных Парусов — том самом месте, которое Корбин помнил как шумное, грязное, но родное. Теперь здесь было тише, чем в детстве. Или ему просто казалось.

За длинным столом сидел капитан Блэкторн, рядом с ним — Грейвс, напротив — незнакомый пират с деревянной ногой и повязкой на глазу. Хозяин таверны, жилистый старик с обгоревшим лицом, разливал ром в глиняные кружки.

Корбину показалось, что старик взглянул на него и на миг замер. Но потом отвернулся.

На стол высыпали мешки. Монеты звякнули, ткань зашелестела, пистолеты загремели железом.

Блэкторн поднял руку. Тишина наступила не сразу, но наступила.

— Товар с «Белого кита», — сказал он. — Ткань, ром, порох, сахар, три ящика с оружием и семьсот пиастров монетой. Плюс то, что взяли вчера у берега — сухари, солонину, табак.

Он кивнул Грейвсу. Тот развернул лист бумаги — старый, засаленный, с потёками воска — и начал читать:

— По кодексу: капитану — две доли. Квартирмейстеру — полторы. Пушкарям — по одной и четверти. Матросам — по одной. Юнге — половину доли.

Кто-то из матросов кашлянул. Другой сплюнул на пол.

— А Щенок? — спросил Красный Джек. — Он половину? Он же пацан.

— Он порох подаёт, — ответил Грейвс. — И в шторм на рею лазил. Половину. Пока — половину.

Корбин сидел в углу на перевёрнутой бочке. Кот Порох, который незаметно пробрался следом, устроился у его ног. Корбин погладил его, не глядя.

Деньги делили медленно. Каждый подходил, получал свою горсть, отсчитывал, прятал в карман или кисет. Спорили из-за каждого пиастра. Двое матросов едва не подрались из-за рваного камзола — Грейвс разнял их одним ударом в живот.

— По кодексу, — сказал он, — драка при дележе — штраф половина доли. Продолжите — выкину на берег без монеты на счастье.

Матросы замолчали. Корбин посмотрел на Грейвса — тот не улыбался.

Когда очередь дошла до Корбина, Грейвс отсчитал ему несколько монет и положил в ладонь.

— Твоя доля, — сказал он. — Не трать на девок.

Корбин сжал монеты. Тёплые, чуть липкие от чужого пота. Два серебряных шиллинга и несколько медных пенсов. Это была его первая добыча.

Крест под рубахой был тёплым.

Ночью они вернулись на корабль. Корбин лежал на матрасе в кубрике, сжимая монеты в кулаке. Кот Порох свернулся у его ног, мурлыкал.

Где-то над головой матросы орали песни — про девок, про золото, про то, что на том берегу ждёт жена.

Корбин закрыл глаза. Увидел отца. Не мёртвого, а живого. Тот стоял на маяке, смотрел на море и улыбался.

«Узел не развяжется под нагрузкой», — сказал отец.

«Я запомнил», — прошептал Корбин в темноту.

Крест нагрелся — ровно, уверенно.

Он уснул с монетами в кулаке и с запахом рома в горле

Глава 6. Звезды и секстант.

После дележа «Чёрная вдова» снялась с якоря и взяла курс на юго-восток. Порт Разбитых Сердец остался за кормой — белые дома, красные крыши, маяк с медным куполом. Корбин стоял у фальшборта, сжимая в кармане два шиллинга, и смотрел, как берег тает в утренней дымке.

Крест был тёплым. Не предупреждал — просто грел, как выпитая кружка рома.

— Не глазей, щенок, — окликнул его боцман Харрис. — Нашёл время любоваться видами. Живо на камбуз, картошка ждёт.

Корбин пошёл. Но на полпути его перехватил Грейвс.

— Оставь картошку, — сказал он. — Идёшь со мной.

— Куда?

— Учиться.

Грейвс привёл его на шканцы, где у фальшборта стоял сгорбленный старик с бельмом на глазу — тот самый, который в шторм говорил про шквал. В руке он держал секстант — медный, потемневший от времени, но отполированный до блеска там, где к нему прикасались пальцами.

— Молчун Уильям, — представил Грейвс. — Штурман. Будешь учиться у него.

Старик даже не повернул головы. Смотрел на облака. Корбин заметил, что его левая рука дрожит — мелко, постоянно. Но когда он взял секстант, дрожь прекратилась.

— Он немой, — добавил Грейвс. — Язык вырезали испанцы. Но показывать умеет. Смотри.

Грейвс ушёл. Корбин остался стоять рядом со штурманом.

Уильям поднял секстант, повернул к солнцу. Луч прошёл через линзу, упал на шкалу. Старик покрутил барашек, поймал край светового пятна, потом протянул прибор Корбину. Тот взял. Тяжёлый, пахнет медью и маслом, и ещё чем-то чужим — старым потом, терпением, солью, въевшейся в медь за тысячи миль.

Уильям ткнул пальцем вверх — на солнце. Потом показал на шкалу, потом на горизонт. Повторил три раза.

— Понял? — спросил Корбин.

Штурман кивнул.

Он учил странно. Не писал, не объяснял — только показывал. Корбин смотрел, запоминал, пробовал сам. Первые полдня ничего не выходило: секстант скользил, солнце слепило, шкала плыла. Корбин злился, стискивал зубы, но сдерживался.

Уильям хлопал его по пальцам, когда тот ошибался, но не злился. Просто терпеливо повторял.

К вечеру Корбин поймал первый угол. Пальцы наконец запомнили, как держать, глаз привык к бликам. Он опустил секстант, перевёл дух.

Уильям достал из кармана потрёпанную карту — портолан, всю в пятнах, с линиями румбов и старыми названиями портов. Он показал на точку, потом на звёзды. Потом на секстант.

— Широта, — догадался Корбин.

Штурман кивнул, и уголок его рта дрогнул — может быть, улыбка.

Они занимались до темноты. Корбин забыл про ужин. Кок потом ругался, что сухари чёрствые, а баланду никто не ел.

Ночью, когда Корбин уже лёг в кубрике, к нему подсела тень. Молчун Уильям. Он сунул Корбину в руку жёсткий лист бумаги — не карту, а лоцию, всю в цифрах и значках. Корбин повернул к масляной лампе. На обороте кто-то вывел корявым почерком: «Долгота — по счислению. Отец твой знал лучше меня».

Крест под рубахой нагрелся. Резко, на миг — и снова стал тёплым.

Уильям ткнул пальцем в надпись, потом в грудь Корбина, потом в небо. Поморгал единственным глазом и ушёл, оставив за собой запах табака и старой кожи.

Корбин смотрел на бумагу, пока масло в лампе не прогорело. В темноте он провёл пальцем по буквам. Отец. Знал звёзды. Знал лучше штурмана.

На следующий день он не спал. Выходил на палубу, смотрел на звёзды, сверял с картой, считал в уме. Уильям не мешал — стоял рядом, иногда кивал. Кок не ругался — поставил ему кружку сплэша и буркнул: «Штурманы все с придурью. И ты туда же».

Корбин не ответил.

На закате он поймал Уильяма у фальшборта. Протянул ему лоцию и спросил:

— Вы знали моего отца?

Уильям замер. Секунду, другую. Потом медленно достал из кармана огрызок карандаша и на обороте той же бумаги написал:

- Плавали вместе. Он учил меня терпению. Я его — звёздам.

Корбин сжал лист.

— Кто его убил?

Штурман покачал головой. Не знал. Или не хотел говорить. Корбин не понял. Уильям забрал бумагу, сунул обратно в карман и пошёл прочь, прихрамывая.

Корбин остался у фальшборта, глядя на море. Вода была чёрной, звёзды — холодными.

Ночью, когда команда спала, он снова взял секстант. Вышел на палубу, поднял к звёздам. Полярная висела низко, колючая. Корбин поймал угол — получилось. Потом ещё раз. Потом сел на палубу, прислонился к мачте.

Крест на груди был тёплым. Как будто одобрял.

— Я научусь, — сказал Корбин звёздам. — И найду того, кто его убил.

Звёзды не ответили.

Кот Порох пришёл, лёг на колени, замурлыкал.

Корабль шёл на юго-восток. Туда, где, по картам Уильяма, лежал Порт Разбитых Сердец — но они уже были там, и Корбин не понимал, зачем снова туда. Грейвс сказал, что уходят от погони. Может быть. А может быть, он что-то искал. Что-то, связанное с отцом.

Корбин не спал до утра. Смотрел на звёзды и считал. И когда на горизонте показалась полоска света, он понял: он научится. Он станет штурманом. Он найдёт правду.

Но прежде чем он успел встать, с марса донеслось:

— Паруса! Слева по носу!

Грейвс выскочил на шканцы, приставил подзорную трубу к глазу. Смотрел долго. Потом опустил.

— Фрегат. Военный. Идёт наперерез.

Крест под рубахой стал холодным.

Глава 7. Первый залп.

— Фрегат. Военный. Идёт наперерез.

Слова Грейвса упали в тишину, как ядро в воду — глухо, тяжело, неотвратимо. Корбин почувствовал, как крест под рубахой стал холодным. Не ледяным, как тогда на суде, — просто холодным, как металл, который остыл после жара. Предупреждение.

На палубе засвистели. Матросы бросили карты и кости, кто-то полез на ванты, кто-то побежал к пушкам. Боцман Харрис орал:

— Все наверх! Живо, живо, сукины дети! Джексон, пушки готовить! Красный Джек — абордажные сети!

Капитан Блэкторн вышел из каюты — чёрный плащ, шляпа с пером. Он редко показывался на людях, но сейчас его голос прогремел над палубой:

— Лево руля! Держать курс! Не стрелять до моего приказа!

Корбин стоял у пушечного порта, не зная, куда бежать. Вокруг сновали матросы, кто-то толкнул его, кто-то плюнул под ноги.

— Щенок! — рявкнул Джексон, выныривая из пушечной палубы. — Стой у крюйт-камеры! Как скажу — подашь порох. Бегом, но не ссы!

Корбин побежал в трюм. Пахло сыростью, пенькой и уже привычным горьким духом пороха. Он встал у медного ящика, рядом — два кожаных мешка с зарядом. Сверху донёсся грохот — первый залп. Корабль вздрогнул, Корбин ухватился за переборку.

«Чёрная вдова» кренилась, палуба ходила ходуном. Сверху кричали, звенели сабли, трещали выстрелы. Корбин слышал, как Красный Джек орёт: «По мачтам! Бей по мачтам!»

Джексон просунул голову в люк:

— Давай порох! Быстро!

Корбин схватил мешок, рванул наверх. На палубе дым, щиплет глаза, пахнет гарью и потом. Фрегат висит слева по борту — трёхмачтовый, с медной обшивкой, на гафеле королевский вымпел бьётся на ветру. Пушки его палили залпом, ядра ломали фальшборт, разбивали в щепки леерные стойки.

Корбин пригнулся, побежал к пушке. Мешок опустил у лафета, отскочил назад. Джексон уже загонял заряд, шипел, ругался.

— Ещё!

Корбин снова в трюм, снова наверх. Мимо пробежал Красный Джек, в руке абордажная сабля, из рассечённой щеки текла кровь.

— Не стой, щенок! Ноги!

Корбин не смотрел по сторонам. Бежал, считал шаги, не падал. Крест стал холоднее — как будто ледяная рука сжала грудь.

Фрегат развернулся, дал продольный залп. «Чёрная вдова» содрогнулась, паруса захлопали, брасы лопнули. Грейвс крикнул:

— Рангоут! Берегись!

Грот-мачта треснула, перекосилась, стеньга повисла на вантах. Корбин успел отскочить, прижался к надстройке. Рядом кто-то закричал — матроса придавило упавшей реей. Ноги дёргались, потом затихли.

— Не смотреть! — Джексон выдернул Корбина из-за бочки, сунул в руки мешок с картечью. — Заряжай! Живо!

Корбин заряжал, пока не сбил пальцы в кровь. Залп за залпом, грохот, дым. Крест то холодел, то нагревался — предупреждал, но не понятно, о чём. Джексон матерился, но не останавливался.

Блэкторн стоял на юте, рукой указывал курс.

— Лево руля. Ещё лево. Держать.

«Чёрная вдова» вышла из-под залпа, фрегат проскочил, зарылся носом в волну. Грейвс скомандовал абордажную партию, но Блэкторн остановил:

— Не надо. Они тяжелее. Уйдём к рифам.

Красный Джек, перевесившись за борт, пустил несколько очередей из мушкетона, но картечь упала в воду, не долетев.

— Не достать, — выругался он.

Блэкторн приказал ставить все паруса. «Чёрная вдова» рванулась к югу, к цепочке скал. Фрегат не рискнул лезть — с его осадкой он сел бы на мель.

Корбин сел на палубу, прислонился к пушке. Пальцы дрожали, руки в пороховой саже и чужой крови. Крест стал тёплым.

Джексон опустился рядом, вытер лицо рукавом.

— Не обоссался, Щенок. Молодец.

— Кто погиб? — спросил Корбин.

— Трое. — Джексон помолчал. — Сэм, юнга с «Верного». Двое пушкарей из кормовой.

Корбин не стал спрашивать имена. Кот Порох вылез откуда-то, лизнул его в руку — язык шершавый, тёплый.

Вечером хоронили в море. Тела зашивали в парусину, к ногам привязывали ядра. Корбин стоял у фальшборта, сжимал медный крест. Кок зашипел на него:

— Не глазей. Пойди порох перебери.

Корбин пошёл. В пушечной палубе было темно, пахло гарью и кровью. Он сел на ящик, пересыпал порох из одного мешка в другой. Пальцы дрожали, но он справлялся. Узел затягивал туго — беседочный.

Ночью он не спал. Сидел на палубе, смотрел на огни уходящего фрегата. Кот тёрся о ногу, мурлыкал.

Крест на груди был тёплым.

— Я не испугался, — прошептал Корбин в темноту. — Я делал, что велели.

Кот моргнул единственным глазом.

«Чёрная вдова» шла на юго-восток. Корбин смотрел вперёд, в темноту, и слушал, как скрипит корабль. Ему казалось, что он слышит, как где-то в трюме плачет мальчик. Может быть, это он сам. А может быть, другой.

Он закрыл глаза. Вспомнил отца. Его руки, покрытые шрамами и смолью. Его голос: «Узел не развяжется под нагрузкой».

Он сжал крест.

— Я выживу, — сказал он. — И вернусь.

Ветер разнёс его слова по воде. Корбин открыл глаза и увидел, как на горизонте занимается рассвет. Новый день. Новая битва. Но сейчас, в этот миг, он был жив. И крест был тёплым.

глава 8. раненный зверь.

После боя Грейвс не показывался трое суток.

Корбин видел, как его завели в каюту под руки — боцман Харрис и канонир Джексон. Лицо квартирмейстера было белым, как парусина, а правая рука висела плетью, прижатая к груди окровавленной тряпкой. Дверь за ним закрылась, и больше её не открывали.

— Что с ним? — спросил Корбин у кока.

— Осколок, — буркнул тот, помешивая варево. — В плечо зашло. Доктор Морт вытащил, но... — он сплюнул в угол, — железо железом, а гниль гнилью.

Корбин не знал, кто такой доктор Морт. Но на третью ночь он услышал крик.

Тонкий, высокий, нечеловеческий — такой, от которого стынет кровь. Кричал не раненый матрос. Кричал Грейвс.

Корбин выскочил из гамака и побежал к каюте. Дверь была не заперта. Внутри пахло кровью, спиртом и чем-то сладковато-гнилым — как от старой раны, которую долго не промывали.

Грейвс лежал на койке, голый по пояс. Плечо было замотано бинтами, но сквозь них проступало бурое пятно. Рядом на табурете сидел человек — низкий, коренастый, с лицом, похожим на морщинистый орех. В руке он держал закопчённую банку и пинцет.

— Ты кто? — спросил Корбин.

— Доктор Морт, — человек даже не повернулся. — Цирюльник. Костоправ. Ампутатор по вызову. Пришёл лечить твоего дружка.

— Он не дружок.

— А кто?

Корбин не ответил.

— Ладно, — доктор бросил пинцет в банку, вытер руки о засаленный фартук. — Рана гниёт. Если к утру не спадет жар — резать будем. Руку. — Он посмотрел на Корбина. — Подержишь его, когда полезу?

— Подержу.

Морт кивнул, вышел.

Корбин сел на край койки. Грейвс метался, бормотал что-то невнятное. Лоб был горячим, потным, щетина колючей. В свете масляной лампы лицо квартирмейстера казалось старым, измождённым — совсем не тем, кто в шторм орал команды и разнимал драки одним ударом.

— Отец... — прохрипел Грейвс. — Не надо. Я не...

Корбин замер. Крест под рубахой стал холодным. Грейвс говорил во сне, но слова были слишком ясными, слишком настоящими.

— Я не хотел... Он сам... Прости меня, Элиан, прости...

Корбин схватил его за здоровую руку.

— Грейвс! Вы меня слышите? Грейвс!

Тот открыл глаза. Мутные, безумные, непонимающие.

— Щенок? — прошептал он. — Ты здесь?

— Я здесь. Кто такой Элиан?

Грейвс замер. Глаза его вдруг прояснились.

— Элиан — твой отец. — Он отвернулся к стене. — Иди спать, парень. Я сам.

— Вы сказали: «Я не хотел. Он сам. Прости меня». Вы о чём?

— О том, что не успел его спасти, — голос Грейвса был глухим, как из бочки. — Всё. Иди.

Крест стал ледяным.

— Вы врёте, — сказал Корбин.

Грейвс повернулся. В его глазах, даже в больных, мутных, мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Откуда ты...

— Крест. Он холодеет, когда мне врут.

Долгая тишина. Грейвс смотрел на Корбина, Корбин — на него. Потом квартирмейстер медленно, тяжело приподнялся на локте.

— Сними рубаху.

Корбин стянул рубаху через голову. Крест висел на груди — медный, тёмный, с зазубринами. В свете лампы он тускло блеснул.

— Покажи, — Грейвс протянул руку. Корбин подал крест. Тот взял его, повертел в пальцах, потом закрыл глаза и откинулся на подушку. — Так и есть. Он уже выбрал. Раньше, чем я думал.

— Что выбрал? Кого?

— Хозяина. — Грейвс открыл глаза. — Твой отец был хранителем. Носил этот крест тридцать лет. Передал его тебе — значит, знал, что умрёт. Или что его убьют.

— Кто его убил?

— Человек, который хотел забрать крест. Не Блэкторн. Блэкторн — пешка. Тот, кто стоит за ним. Его зовут...

Грейвс закашлялся, схватился за плечо. Бинты пропитались кровью.

— Потом, — сказал он. — Сначала я должен выжить. А ты должен научиться…

— Чему?

— Понимать крест. Он не просто талисман. Он говорит с тобой. Холод — ложь. Жар — опасность. Лёд — смерть. Запомни.

— Я запомню.

— Хорошо. — Грейвс закрыл глаза. — А теперь уходи. Морту скоро резать. Не хочу, чтобы ты видел.

Корбин натянул рубаху, встал. У двери обернулся.

— Вы не умрёте.

— Откуда знаешь?

— Крест тёплый.

Он вышел. За дверью доктор Морт уже точил скальпель.

Корбин не спал до утра. Сидел на баке, смотрел на звёзды и ждал. Кот Порох лежал рядом, положив голову на лапы.

Когда небо начало светлеть, дверь каюты открылась. Вышел доктор Морт, вытирая руки о фартук.

— Жить будет. — Он сплюнул за борт. — Руку сохранили. Но слаб будет неделю. Не тревожьте.

— Мне можно зайти?

— Зайди. Он тебя звал.

Корбин вошёл. Грейвс лежал с закрытыми глазами, но не спал.

— Щенок, — сказал он, не открывая глаз. — Спасибо.

— За что?

— Что не убежал. Что не побоялся. Что... — он запнулся, сглотнул. — Что спросил про отца.

— Вы мне не ответили.

— Отвечу. Когда оклемаюсь. А пока — иди работай.

— Работать? — Корбин не понял.

— Да. На корабле полно дел. Раненых перевязать, пушки почистить, паруса зашить. — Грейвс открыл глаза. — Ты теперь не щенок, Корбин. Ты матрос. И ведёшь себя как матрос. Понял?

— Понял.

— Вот и иди.

Корбин вышел. На палубе уже кипела работа. Харрис раздавал задания, матросы таскали доски, смолили швы.

— Щенок! — окликнул боцман. — Живо в лазарет. Раненым воду носить.

Корбин пошёл. Крест на груди был тёплым. Уверенным.

В лазарете пахло кровью и спиртом. На соломенных тюфяках лежали те, кого не добило ядром, но покалечило. Кто-то стонал, кто-то молчал, глядя в потолок.

Корбин раздавал воду, менял повязки, помогал доктору Морту. Руки были в чужой крови, но он не отворачивался.

— Ты кто? — спросил один из раненых, молодой матрос с перевязанной головой.

— Корбин.

— Это тот щенок, что в шторм на мачту лез?

— Он самый, — ответил кто-то из угла.

— А выглядит не страшно.

Корбин промолчал. Только взял новый бинт и принялся перевязывать руку матросу.

Вечером, когда солнце окрасило море в цвет ржавого железа, Корбин сидел на баке и вязал узлы. Кот Порох свернулся у его ног.

К нему подошёл Грейвс — бледный, с перевязанной рукой на перевязи, но на ногах.

— Ты зачем встал? — спросил Корбин.

— Надоело лежать. — Грейвс сел рядом, вытянул ноги. — Тяжело в гамаке одному. Мысли лезут.

— Какие?

— О том, что я стар. О том, что твой отец... — он замолчал, пожевал губами. — Ты спросил, кто его убил. Я не ответил. Отвечу сейчас.

Корбин замер. Крест стал холодным — не ледяным, но заметно.

— Его убил не человек. Его убила правда. Он узнал то, что не должен был знать. И те, кому это было невыгодно, подослали убийцу. Я не знаю имя заказчика. Но знаю того, кто нажал на курок. Его зовут Карстен. Пират с красным флагом. Они искали крест. Твой отец не отдал. Они убили его. А потом... потом я подоспел, но было поздно. И нашёл только тебя.

— Вы нашли меня?

— Я нашёл тебя в трюме захваченного «Белого кита». Пираты уже ушли, а ты остался среди обломков. Ты сжимал крест в кулаке и не отпускал. Я хотел забрать его, но не смог — крест обжёг руку. Тогда я понял: он выбрал.

Корбин смотрел на свои руки. На них была чужая кровь.

— Вы знали отца.

— Знал. Мы вместе плавали. Он научил меня вязать узлы. А я его — ненавидеть.

— Ненавидеть?

— Испанцев. Воров. Тех, кто отнимает жизнь, не думая. — Грейвс усмехнулся. — Теперь ты знаешь всё, что я могу рассказать. Остальное — сам.

Он встал, опираясь на здоровую руку.

— Завтра будем учиться стрелять. Не спать до утра.

— Зачем?

— Потому что ты должен уметь не только узлы вязать. — Грейвс пошёл к трапу. — И крест тебе не поможет, если пуля войдёт в лоб.

Корбин остался один.

Он поднял крест к глазам. Медный, тёмный, с зазубринами. Холодный.

— Ты знал, — прошептал он. — Ты всё знал. Но молчал.

Крест не ответил.

Но через минуту стал тёплым.

Корбин лёг в гамак, прижал ладонь к груди и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра — новый урок. А сегодня — только сны. О прошлом, которое не вернуть.

Кот Порох устроился у него на ногах, замурлыкал.

Где-то в трюме всё ещё плакал ребёнок.

Корбин не спал до утра. Слушал, как море бьётся о борт, как скрипят доски, как дышат матросы. И ждал. Ждал, когда крест скажет правду. Или когда он сам научится её слышать.

Глава 9. Пороховое крещение.

Он проснулся от запаха пороха.

Не того, сладковато-горького, что остаётся после боя, — свежего, резкого, как удар под дых. Кто-то заряжал мушкетон прямо в кубрике. Корбин открыл глаза и увидел Джексона, сидящего на рундуке. Канонир вбивал шомполом пыж в ствол, не глядя по сторонам.

— Вставай, Щенок, — сказал он, не поднимая головы. — Грейвс зовёт.

Крест под рубахой был тёплым. Не предупреждение — скорее, любопытство.

Корбин натянул штаны, рубаху, сунул ноги в ботинки. На палубе ещё лежал утренний туман, солнце только начинало золотить верхушки мачт. Грейвс стоял у фальшборта, здоровой рукой опираясь на поручни. Перевязь с больной рукой сменилась на чистую, но под ней плечо всё ещё было толстым от бинтов.

— Иди сюда, — сказал он, не оборачиваясь.

Корбин подошёл. На досках перед Грейвсом лежали два пистолета. Не длинные, не тяжёлые мушкеты — короткие, с раструбами на стволах, с деревянными ложами, исцарапанными и закопчёнными. Один — с медной насечкой на рукояти. Другой — простой, чёрный.

— Выбирай, — кивнул Грейвс.

Корбин взял тот, что с медью. Тяжёлый, пахнет маслом и старым огнём. Крест нагрелся — одобрил.

— Хороший выбор. — Грейвс взял второй пистолет, проверил кремень. — Это «собачки». Испанские. Бьют с двадцати шагов, но в ближнем бою лучше не найти. Сегодня научишься заряжать. Стрелять — завтра. Или послезавтра. Когда я пойму, что ты не отстрелишь себе пальцы.

— Я умею заряжать, — сказал Корбин. — Отец показывал.

— Показывать и уметь — разные вещи, — Грейвс протянул ему пыжовник. — Давай. Порох — на заряд, не на зарядную полку. Сначала заряд, потом пыж. Пыж — чтобы не рассыпалось. Потом пуля. Сверху ещё пыж, чтобы не выпала. Понял?

— Понял.

Корбин насыпал порох — глазомером, как учил отец: столько, сколько помещается на ногте большого пальца. Потом пыж, пулю, снова пыж. Шомполом утрамбовал. Руки делали привычное дело, хотя сами были чужими — после вчерашнего они ещё помнили, как держали бинты и чью-то тёплую кровь.

— На полку, — Грейвс ткнул пальцем в затравочное отверстие. — Чуть-чуть. Пересыплешь — при выстреле обожжёт лицо.

Корбин насыпал щепотку. Закрыл полку. Взвёл курок.

— Теперь цель.

Грейвс показал на бочку, выставленную на корме шагов за пятнадцать. На ней кто-то углём нарисовал круг — неровный, с пятном посередине.

— Стреляй.

Корбин поднял пистолет. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Он выдохнул, задержал дыхание, как учил отец: «Выдох — и в этот миг жми». Нажал на спуск.

Кремень щёлкнул, высек искру. Порох на полке вспыхнул с шипением — и ничего. Выстрела не было.

Осечка.

— Тряпкой протри полку, — сказал Грейвс без насмешки. — Смазка мешает. И не бойся. Страх передаётся огню.

Корбин протёр. Снова насыпал. Снова взвёл.

На этот раз выстрел ударил — громко, больно, с такой силой, что пистолет дёрнулся в руке, едва не вылетел. Пуля ушла куда-то вверх, просвистела над реями. Бочка осталась целой.

— Держи ствол крепче, — Грейвс подошёл, поправил его руку. — Ствол — продолжение твоей руки. Не дёргайся в момент выстрела. Просто жди.

Он зарядил свой пистолет — одной рукой, ловко, быстрее, чем Корбин двумя. Вскинул, почти не целясь, выстрелил. Бочка дёрнулась, щепки разлетелись в стороны — пуля вошла точно в центр круга.

— Ещё раз, — сказал Грейвс.

Корбин стрелял, пока не заныло плечо и не кончился порох. Из двенадцати выстрелов в бочку попал три раза. Остальные ушли в море или в фальшборт, где оставили зазубрины в дереве.

— Неплохо для первого дня, — Грейвс сплюнул за борт. — Завтра повторим. А сейчас — иди коку помогай.

Корбин опустил пистолет. Рука гудела, в ушах звенело. Крест был горячим — не обжигал, но грел сильно, как ладонь, положенная на плечо.

— Грейвс, — спросил он, собираясь уходить. — Вы вчера сказали про Карстена. Где его искать?

— Сам придёт, — ответил квартирмейстер, не глядя. — Когда узнает, что крест нашёлся. А узнает — скоро. Такие вещи не остаются в тайне.

— Тогда я должен научиться стрелять быстрее.

— Успеешь. — Грейвс отвернулся к морю. — Или нет. Всё в руках судьбы. И креста.

На камбузе пахло кашей и дымом. Старый кок Сэм стоял у плиты, помешивал в котле деревянной ложкой. Увидев Корбина, кивнул на ведро:

— Картошка. Чисть. И без фокусов — сегодня команда голодная после боя.

Корбин сел на бочку, взял нож. Пальцы ещё помнили пистолетную рукоять, но картофелина поддалась легко — годы на хозяйской кухне не прошли даром.

— Стрелял сегодня? — спросил Сэм, не оборачиваясь.

— Да.

— И как?

— Три раза попал из двенадцати.

— Больше, чем я с первого раза, — кок усмехнулся в бороду. — Я в твои годы вообще не умел стрелять. Только ножи метать. И то в воров.

— Вы воровали?

— Все мы воровали, парень. Или будем. На этом море никто честно не разбогател. — Он вытер руки о фартук, повернулся. — Грейвс тебе про Карстена рассказал?

— Да.

— И что ты теперь думаешь? Пойдёшь мстить?

Корбин задумался. Крест стал чуть холоднее — не ложь, скорее сомнение.

— Не знаю. Сначала надо научиться стрелять.

— Умный ответ, — кок кивнул. — Твой отец тоже не спешил. Он ждал. Годами ждал. И дождался — его убили.

— Вы знали отца?

— Весь старый состав знал. — Сэм подбросил в печь полено. — Элиан Флетчер был штурманом. Лучшим на побережье. Он водил корабли там, где другие садились на мель. И крест... крест он нашёл. Или крест нашёл его.

— Где?

— В Проклятом порту. Или нет. — Кок покачал головой. — Не спрашивай, я сам не знаю. Знаю только, что после этого за ним начали охотиться. Сначала тихо, потом вслух. А кончилось — смертью.

Корбин почистил ещё одну картофелину, бросил в ведро.

— Грейвс говорит, Карстен придёт сам.

— Придёт, — согласился Сэм. — Он охотится за крестом лет десять. Не остановится. Но ты не бойся. У тебя есть то, чего у него нет.

— Что?

— Крест. И выбор. Карстен — раб своей жадности. А ты свободен. Пока свободен.

Корбин не понял, что значит «пока», но спрашивать не стал. Крест снова стал тёплым, уверенным.

Вечером, когда солнце коснулось воды и окрасило море в цвет ржавого железа, Корбин сидел на баке и перебирал пороховые заряды. Кот Порох спал у его ног, свернувшись клубком.

Подошёл Грейвс. Сел рядом, вытянул ноги. Здоровая рука лежала на колене, больная — на перевязи.

— Завтра будем учиться стрелять с левой, — сказал он. — У меня правая теперь не скоро поднимется. А ты должен уметь обеими.

— Вы думаете, Карстен придёт быстро?

— Не знаю. — Грейвс посмотрел на горизонт. — Но я знаю другое: он не один. За ним стоит кто-то — тот, кто хочет крест больше, чем золото. Может быть, гильдия. Может быть, колдуны из Проклятого порта. Не знаю.

— А что тогда знаете?

— Что ты должен быть готов. И не только стрелять. Ходить по реям, вязать узлы, читать карты. И слушать крест. Он скажет, когда придёт время.

Корбин сжал крест под рубахой. Тот был тёплым.

— Грейвс, — спросил он. — Вы боитесь?

— Я? — Грейвс усмехнулся. — Я старый пират, щенок. Мне бояться нечего. Я уже всё потерял: жену, детей, дом. Остался только долг твоему отцу. Когда я его выплачу — может, тогда и испугаюсь.

Он встал, похлопал Корбина по здоровому плечу.

— Спать иди. Завтра рано вставать.

Корбин лёг в гамак, но долго не спал. В голове крутились слова: «Карстен», «Проклятый порт», «крест выбирает». И руки всё ещё помнили тяжесть пистолета.

Где-то в трюме опять плакал ребёнок. Теперь Корбин узнавал этот плач — тонкий, надрывный, как крик чайки над водой. Он закрыл глаза и представил лицо отца.

«Узел не развяжется под нагрузкой», — сказал отец.

— Я завяжу, — прошептал Корбин. — Я всё завяжу.

Крест стал горячим на миг — и снова тёплым. Как будто одобрил.

Кот Порох замурлыкал громче.

Ночь укрыла корабль. «Чёрная вдова» шла на юго-восток, в сторону Архипелага Тысячи Островов. А впереди, за горизонтом, тот, кого Корбин поклялся найти, уже точил саблю и думал о медном кресте, который носил мальчишка.

Но это — потом.

Сначала — порох. Сначала — пуля. Сначала — умение не дрожать, когда цель смотрит в глаза.

Утро встретило Корбина туманом и звоном рынды. Он открыл глаза, вдохнул запах смолы и соли.

Новый день. Новый урок.

Крест был тёплым

всё ещё был тёплым.

Глава 10. тайный язык.

Корбин спустился на камбуз не потому, что послали. Сам. Ноги принесли.

Сэм стоял у стола, он замечает кровь на руках Корбина и понимает, что мальчик изменился. Он левой рукой потрошил рыбу — серебристую, с холодными глазами. Кишки летели в ведро, чешуя блестела в свете коптилки. Он даже не поднял головы.

— Явился. Грейвс сказал, что ты теперь на камбуз сам бегаешь, как кот на запах. Боишься, что без тебя сожрут?

— Не боюсь, — Корбин сел на бочку. — Просто… некуда больше идти.

— Некуда, — кок хмыкнул, вытер руку о фартук. — Ладно. Бери нож. Будешь потрошить. И не вырезай желчь — горько будет.

Корбин взял рыбу. Скользкую, тугую. Повернул, надрезал брюхо. Пальцы лезли внутрь, нащупывали тёплое, мокрое. Он вытащил кишки, бросил в ведро. Рядом серая лента блеснула — желчный пузырь. Не лопнул.

— Хорошо, — кок кивнул. — Не в первый раз, вижу.

— В трюме у хозяина чистил. Камбалу, треску. Иногда осьминогов.

— Осьминогов? — Сэм усмехнулся. — Это я тебя потом научу. Там главное — присоски не перепутать.

Он бросил свою рыбу в соляную бочку, взял следующую. Работали молча. Слышно было только чваканье ножей да плеск воды в ведре.

Корбин покосился на Сэма. Тот щурился, но работал быстро — левая рука двигалась точно, культя прижата к боку.

— Сэм, — сказал Корбин. — Вы всегда были коком?

— Нет. Сначала был пиратом. Потом стал просто калекой. Потом понял, что жрать хочется всем, а варить никто не умеет. Так и застрял у плиты. — Он отрезал голову рыбине, бросил в другой чан. — А ты много спрашиваешь, щенок. Для десяти лет.

Корбин замолчал. Потрошил, складывал тушки ровными рядами. Крест под рубахой был тёплым — спокойным.

Сэм вдруг замер. Посмотрел на Корбина долго, будто видел впервые.

— Знаешь, — сказал он негромко. — Я тебя в первый день заметил. Когда Грейвс повёл тебя в каюту. Ты шёл и не оглядывался. Не плакал. Спина прямая. Как будто знал, что выживешь.

— Я не знал.

— А выглядело так. — Кок бросил нож, вытер руки о фартук. — Слушай, братишка. Есть вещи, которые не объяснишь. Ты мне нравишься. Вот и всё.

Корбин замер. Рыба выскользнула из пальцев, шлёпнулась на доску.

— Что вы сказали?

— Братишка, — повторил Сэм, не отводя глаз. — Я сказал — братишка. Ты оглох?

— Почему вы меня так назвали?

Кок помолчал. Взял с полки кружку, отхлебнул, крякнул.

— Потому что у меня никого нет, — сказал он просто. — Жена умерла. Детей не завёл. А ты… ты один на целом корабле. Не считая кота. — Он кивнул на Пороха, который спал на бочке. — У тебя никого нет. И у меня никого. Вот и сошлись.

— Но я не ваш брат.

— А кто сказал, что брат — это по крови? — Сэм усмехнулся, показал жёлтые зубы. — Брат — это тот, кто прикроет. Кто не продаст. Кто поделится последним сухарем.

Он вытащил из-за пазухи горбушку — тёплую, с хрустящей коркой — и сунул Корбину.

— На. Не дарю, даю подержать.

Корбин сжал хлеб. Крест под рубахой стал горячим — не обжигал, грел, как ладонь, положенная на плечо.

— Спасибо, — сказал он. Не «вы», а «ты». Само вырвалось.

Сэм это заметил. Уголок его рта дёрнулся.

— Ладно, — сказал он. — Хлеб ешь, а я научу тебя свистеть. Так, чтобы тебя услышали через шторм.

— Я умею свистеть.

— Твой свист — мышиный писк. Смотри.

Он сложил губы трубочкой, дунул. Свист прорезал камбуз — тонкий, пронзительный, два коротких, один длинный. Кот Порох подскочил, зашипел.

— Попробуй.

Корбин попробовал. Получилось сипло.

— Ещё.

Он дунул сильнее. Лучше. Чище.

— Это наш знак, — сказал Сэм. — Если свистнешь так — я прибегу. Если я свистну — ты прячешься за бочки и молчишь. Понял?

— Понял, — Корбин откусил от горбушки. Крест всё ещё был горячим. — А что должно случиться, чтобы ты свистнул?

— Всякое. Блэкторн, например. Или тот, кто охотится за крестом. Ты уже знаешь, он не просто железка.

— Знаю.

— Вот и слушайся его. Он умнее нас всех.

Сэм откинулся на бочку, заложил культю за пояс.

— А теперь слушай байку. Про трёхногую чайку.

— Про что?

— Не перебивай, братишка. Жила-была чайка. Не простая, а с тремя ногами. Жила на маяке в Проклятом порту. И каждую ночь садилась на плечо смотрителю и шептала: «У тебя усы горят».

Корбин нахмурился.

— У смотрителя не было усов. Он их сбрил за десять лет до этого. Но каждую ночь вставал, бежал к зеркалу, проверял. И так до самой смерти.

— Глупая байка.

— А ты хотел умную? — Сэм усмехнулся. — Умные рассказывают в каютах, под ром. А здесь — камбуз. Здесь байки глупые, но тёплые.

Он взял с полки флягу, отхлебнул, протянул Корбину. Тот глотнул — кисло, с привкусом дыма.

— Теперь про осьминога, который украл шляпу губернатора.

— Это правда?

— Чистая правда. Только осьминог был не простой, а с перстнем на щупальце. А губернатор — с голым черепом, потому что шляпу жалко.

Корбин фыркнул. Потом засмеялся — отрывисто, громко, как тюлень лает. Смех вырвался из груди сам, без спроса.

Сэм молчал. Смотрел на него мутным глазом.

— Вот, — сказал тихо. — А говоришь, не умеешь.

— Чего не умею?

— Смеяться. Ты впервые засмеялся с тех пор, как попал на борт.

Корбин вытер глаза рукавом. Крест пульсировал — горячо, ровно, как второе сердце.

— Сэм, — сказал он. — Ты правда будешь меня прикрывать?

— Правда, братишка. — Кок встал, потянулся, хрустнул спиной. — А теперь иди. Грейвс тебя ждёт. Учиться стрелять.

— Я приду вечером?

— А ты как хотел? Картошку кто чистить будет? Я, что ли, левой?

Корбин встал, сунул остатки хлеба в карман. У двери обернулся.

— Сэм.

— Ась?

— Ты тоже не пропадай.

Кок не ответил. Только махнул культёй и отвернулся к плите.

Корбин вышел на палубу. Солнце стояло высоко, море блестело. Он поднёс пальцы к губам, свистнул — два коротких, один длинный.

Снизу, из камбуза, никто не ответил. Но Корбин знал: Сэм слышал.

Он улыбнулся и пошёл к Грейвсу.

Крест был горячим

Глава 11. Новый урок

После стрельбища Грейвс ушёл в каюту — перевязывать рану, которая разболелась после упражнений. Корбин остался на палубе один, сжимая в руке ещё тёплый пистолет.

— Щенок! — окликнул его голос с бока. — Иди сюда.

Корбин обернулся. У грот-мачты стоял плотник Тёрнер — сутулый мужик с рыжей бородой, в которой запутались стружки. Его руки, покрытые старой смолой и свежими заусенцами, сжимали долото.

— Грейвс сказал, ты теперь учишься у всех, — плотник сплюнул на доски. — Будешь учиться у меня. Иди сюда, покажу, как чинить шлюпку.

Корбин подошёл. Шлюпка висела на талях — перевёрнутая, с зияющей пробоиной в днище.

— Видишь? — Тёрнер ткнул пальцем в дыру. — Это ядро. Не добило, но пробило. Теперь надо латать. Смотри.

Он вытащил из ящика кусок дубовой дощечки, ножовку и молоток.

— Заплата должна быть шире дыры на два пальца. Вырезаешь, обмазываешь смолой, прибиваешь. Потом конопатишь — паклей, пенькой, чем есть. Сверху ещё смолой. Понял?

— Понял, — кивнул Корбин.

— Бери ножовку. Режь.

Корбин взял инструмент. Древесина подавалась туго, пальцы скользили. Плотник не помогал — только смотрел и иногда поправлял:

— Не спеши. Дерево любит терпение. Рубанком не работают в шторм.

Заплата получилась кривая, но Тёрнер кивнул.

— Сойдёт. Прибей.

Корбин забил гвозди. Молоток тяжелее, чем казалось, но после пятого удара рука привыкла.

— Теперь смола, — плотник протянул кисть и ведёрко с чёрной, густой жижей. — Мажь, но не много. По шву.

Крест под рубахой был тёплым. Корбин мазал, стараясь не капать на штаны. Смола пахла дёгтем и морем — как отцовы руки.

— Хорошо, — Тёрнер забрал кисть. — Завтра шлюпку спустим, проверим. Если потечёт — переделаем.

Корбин вытер руки о тряпку.

— А вы знали моего отца? — спросил он.

Плотник замер. Потом достал кисет, свернул самокрутку.

— Знал, — сказал он. — Элиан Флетчер. Хороший плотник был. Лучше меня. Я у него учился, когда только пришёл на флот.

— Он не был плотником. Он был боцманом.

— Боцманом он стал позже. А начинал — как я. С топора и долота. — Тёрнер прикурил от масляной лампы. — Руки у него были золотые. Он мог починить любую доску, даже если она сгнила в труху. Я до сих пор помню, как он смолил швы на «Серой чайке» — ни капли мимо.

Корбин сжал кулаки.

— Что ещё вы помните?

— Помню, как он нёс крест. Не показывал, но я видел один раз, когда он ранен был. На груди у него блестело. Я спросил: «Что это?» А он ответил: «Это моя могила, Тёрнер. Когда придёт время — сам поймёшь».

Корбин провёл пальцами по груди, под рубахой.

— Он знал, что умрёт.

— Все моряки знают, что умрут, — плотник затянулся, выпустил дым. — Но Элиан знал когда. И как. И кто.

— Кто?

— Он не сказал. Только сказал: «Если со мной что-то случится, присмотри за моим щенком. Он не пропадёт». — Тёрнер посмотрел на Корбина. — Я не присмотрел. Меня не было на «Серой чайке» в тот рейс. Я остался в порту — нога болела.

— Вы не виноваты.

— Виноват, — плотник бросил окурок за борт. — Обещал — держи. Как узел.

Корбин молчал. Потом спросил:

— А что за гильдия? Грейвс говорил про гильдию, которая охотится за крестом.

— Не знаю, — Тёрнер покачал головой. — Знаю только, что она старая. Старше, чем все корабли на этом море. И что они никого не жалеют.

Он встал, спрятал долото в ящик.

— Всё, Щенок. Иди. Завтра встанешь пораньше — будем чинить блоки.

Корбин кивнул и пошёл к камбузу. Кот Порох встретил его у двери, потёрся о ноги.

Сэм стоял у плиты, помешивал варево.

— Явился. Бери миску, будешь пробовать.

Корбин взял ложку, хлебнул. Солёно, переперчено, но тепло.

— Плотник рассказал про отца, — сказал он, садясь на бочку.

— И что? — Сэм не обернулся.

— Что он знал, когда умрёт.

— Многие знают. Я тоже знаю. Например, умру я у плиты. Или за столом, когда буду хлебать этот суп. — Кок усмехнулся. — Смерть, братишка, она не за углом, она всегда рядом. Твой отец это понимал. Ты тоже поймёшь.

Корбин доел, облизал ложку.

— А ты? Ты боишься смерти?

Сэм повернулся. Глаза его были мутными, но цепкими.

— Смерти не боюсь. Боюсь умереть, не успев рассказать тебе, как варить треску с чесноком. Это позор для кока.

Корбин фыркнул.

— Ладно, — Сэм вытер руки. — А теперь слушай рецепт. Треска должна быть свежей, не мороженой. Чеснок режешь мелко, но не в кашицу. Солишь сначала рыбу, потом добавляешь чеснок. И жаришь на сале, но не пережариваешь. Понял?

— Понял.

— Завтра проверим. Принесёшь треску — приготовишь сам. Я посмотрю.

— А если я ошибку сделаю?

— Сожрёшь сам. С ошибкой. Это лучший учитель.

Корбин встал, взял миску.

— Сэм, — сказал он. — Ты правда думаешь, что я не пропаду?

— Правда, братишка, — кок отвернулся к плите. — Ты уже пропал. Теперь главное — не пропасть до конца.

Крест был тёплым.

Глава 12. Ночной разговор.

Ночью Корбин проснулся от холода.

Не обычной ночной прохлады — липкого, противного холода, который пробирался под рубаху и сжимал грудь. Он открыл глаза. Кубрик тонул в темноте, только масляная лампа у трапа чадила жёлтым светом.

Крест был ледяным.

Корбин сел в гамаке, прижал ладонь к груди. Металл не нагревался — оставался холодным, как рыба на льду.

Опасность. Рядом.

Он нащупал нож — тот, что дал Сэм, — и тихо спустился на пол. Матросы храпели, кто-то бормотал во сне. Крысёныш лежал в двух гамаках от него, поджав ноги.

Корбин пошёл к трапу.

На палубе было темно. Луна спряталась за тучи, фонари гасили — чтобы не привлекать внимание. Только на юту горел одинокий фонарь, и в его свете Корбин увидел фигуру.

Блэкторн.

Капитан стоял у фальшборта, опершись на хромую ногу, и смотрел в море. Рядом с ним — ещё один. Невысокий, в чёрном плаще с капюшоном. Лица не разглядеть.

— ...ты обещал, — голос незнакомца был тихим, шипящим, как угри на сковородке.

— Обещал, — ответил Блэкторн. — Но щенок нужен мне живым. Без него крест не работает.

— Крест работает на любом. Главное — чтобы он был.

— Нет. — Блэкторн покачал головой. — Грейвс сказал: крест выбирает. Если я убью мальчишку, крест замолчит. Мы не узнаем, где Проклятый порт.

— Грейвс врёт. Как всегда врал.

— Возможно. — Капитан помолчал. — Но рисковать я не буду. Приказ гильдии — заполучить крест любой ценой. Но я хочу заполучить и порт. А это — через щенка.

Незнакомец шагнул вперёд, и Корбин увидел край лица — бледное, с длинным шрамом от виска до подбородка.

— Ты слишком мягок, Блэкторн. Гильдия не любит мягких.

— А гильдия пусть идёт к дьяволу, — капитан сплюнул за борт. — Я здесь командую. И я сказал: щенка не трогать.

Незнакомец замер. Потом медленно, вкрадчиво сказал:

— Передашь гильдии — они пришлют другого. И ты ляжешь на дно вместе со своим кораблём.

— Передам. А ты — проваливай. Скажи им: Блэкторн делает работу. Медленно, но верно.

Тень поклонилась и растворилась в темноте. Блэкторн остался один.

Крест всё ещё был ледяным.

Корбин тихо, не дыша, попятился к трапу. Ноги скользили по доскам, но он не падал.

В кубрике он забился в гамак, прижал колени к груди. Крест не нагревался.

Гильдия. Блэкторн на них работает. Хотят крест. И Проклятый порт.

Он не спал до утра.

А когда первые лучи солнца упали на палубу, Корбин встал, натянул штаны и пошёл на камбуз.

Сэм уже был там. Сидел на бочке, курил трубку, смотрел на море через открытый иллюминатор.

— Не спится, братишка? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я слышал ночью разговор. Блэкторн и кто-то из гильдии.

Кок замер. Потом медленно повернулся.

— Рассказывай.

Корбин рассказал. Всё: про крест, который стал ледяным, про незнакомца в плаще, про гильдию и про приказ.

Сэм слушал, не перебивая. Только трубка дымилась в руке.

— Значит, гильдия уже близко, — сказал он, когда Корбин замолчал. — Раньше, чем я думал.

— Что им нужно?

— Ключ, братишка. Ключ от Проклятого порта. А крест — этот ключ. Твой отец это знал. Грейвс знает. И теперь они знают, что ключ у тебя.

— Мне надо уходить?

— Нет. — Сэм покачал головой. — На корабле ты в безопасности. Блэкторн тебя не тронет — ему нужен живой. А на берегу — поймают и снимут крест вместе с головой.

Корбин сжал кулаки.

— А если я сам отдам крест?

— Отдашь — умрёшь, — Сэм выбил трубку о бочку. — Потому что они не поверят, что ты отдал всё. Будут пытать, пока не узнают то, чего ты не знаешь. А когда поймут, что ты ничего не знаешь — убьют.

— Значит, выхода нет.

— Выход есть всегда, — кок встал, положил руку на плечо Корбина. — Надо найти Проклятый порт раньше, чем они. Понять, что там спрятано. И тогда у тебя будет то, что им нужно. И ты сможешь торговаться.

— А если там ничего нет?

— Тогда, братишка, — Сэм усмехнулся, — тогда мы просто очень хорошо поплаваем.

Крест стал тёплым.

Глава 13. Первая кровь

Через три дня они взяли бриг.

«Весталка» — торговое судно, гружёное шёлком и пряностями, шло из Порта Разбитых Сердец на юг, без охраны. Блэкторн приказал атаковать на рассвете, когда вахта спит.

Корбин стоял у фальшборта, сжимая пистолет. Крест был тёплым — не предупреждение, скорее сосредоточенность.

— Не ссы, Щенок, — Джексон хлопнул его по плечу. — Всё будет как в ученье. Даёшь залп — бежишь на абордаж. Руби, но не думай.

Абордажные крючья впились в борт «Весталки». Корбин прыгнул первым — ноги сами понесли, крест нагрелся, но не обжёг.

Палуба встретила его криками и звоном сабель.

Он не целился. Просто бежал туда, где дым, и бил, когда кто-то вставал на пути. Пистолет выстрелил один раз — пуля ушла в молочное небо, кого-то задела рикошетом.

Потом был нож.

Корбин не помнил, как это случилось. Матрос в синей куртке бросился на него с вертелом — не сабля, просто железный прут. Корбин отшатнулся, упал на спину, матрос навис сверху.

Крест обжёг грудь — сильно, до боли.

Корбин ударил ножом в живот.

Он не хотел. Но рука сделала это сама. Нож вошёл легко, как в масло. Матрос охнул, выдохнул, глаза его расширились. Кровь потекла по рукоятке, закапала на лицо Корбина.

Тёплая. Липкая.

Корбин выдернул нож, откатился в сторону. Тело упало с глухим стуком.

Вокруг орали, дрались, умирали. Корбин стоял на четвереньках, сжимая окровавленный нож, и смотрел на свои руки.

Крест стал ледяным.

— Щенок! — Грейвс выдернул его из-под ног, поставил на ноги. — Живой?

Корбин кивнул. Губы не слушались.

— Тогда помоги добить! Не стой!

Он не помнил остальное. Только мелькание сабель, крики, запах пороха и крови. Крест так и не нагрелся — оставался ледяным до конца боя.

Когда всё кончилось, Корбин сидел на бочке у камбуза и смотрел на руки. Кровь засохла коркой, трескалась, когда он сжимал пальцы.

— Первый раз? — спросил голос сбоку.

Корбин поднял голову. Сэм стоял, опираясь культёй о перила.

— Да.

— Тяжело, — кок сел рядом, достал флягу. — Пей.

Корбин отхлебнул. Ром обжёг горло, но внутри ничего не изменилось.

— Я убил человека, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Он хотел убить тебя.

— Это не оправдание.

— Это единственное оправдание, — Сэм забрал флягу, спрятал. — На войне, братишка, или ты, или тебя. Выбора нет.

— Выбор всегда есть.

— Был. До того, как ты взял в руки нож. А потом — кончился. — Кок помолчал. — Твой отец убил не одного человека. Грейвс — десятки. Я — тоже. Но мы не стали монстрами. Потому что помнили: убивать можно только тогда, когда нет другого выхода.

— А сегодня был другой выход?

Сэм посмотрел на него долго.

— Не знаю, — сказал он честно. — Знаю только, что ты жив. А тот матрос — мёртв. И это факт. С ним ты ничего не изменишь. Но можешь изменить то, что будет дальше.

— Как?

— Не убивать, когда можно не убивать. И помнить, что каждая смерть остаётся с тобой. — Кок ткнул культёй в грудь Корбина. — Крест это помнит. И ты помни.

Корбин сжал крест под рубахой. Тот стал чуть теплее — не тёплым, как раньше, но уже не ледяным.

— Он осудил меня, — сказал Корбин. — Крест. Был ледяным.

— Он не осуждает, — Сэм покачал головой. — Он показывает. Ты сам себя осудил. А крест просто отражает.

— Как зеркало?

— Как компас. Показывает, где твоя совесть. Холодно — значит, совесть не на месте. Станет тепло — значит, простил себя.

— А если так и останется холодным?

— Значит, станешь монстром, — Сэм встал. — Тогда я собью с тебя спесь. Сильно. Милосердно. Но лучше не доводи до этого, братишка.

Он ушёл. Корбин остался сидеть, сжимая крест и глядя на закат.

Море было ржавым, как кровь. Как руки отца. Как его собственные ладони.

Ночью он не спал. Лежал в гамаке, смотрел в потолок и слушал, как плачет ребёнок в трюме — тот самый, с брига, которого так и не продали.

Крест был холодным.

Но к утру стал чуть теплее.

Корбин не знал, простил ли он себя. Или просто устал.

Он заснул под крик чаек, и ему приснился отец. Руки в смоле, шрам на безымянном пальце. И голос:

—Узел не развяжется под нагрузкой, сын. Никогда. Помни.

Корбин проснулся с мокрым лицом.

Слёзы. Впервые за много лет.

Крест был тёплым.

Глава 14. Королевский пёс

Через неделю, после абордажа «Весталки», Корбин уже не вздрагивал, когда кто-то кричал рядом. Рука привыкла к тяжести ножа, пальцы — к смоле и пеньке. Крест чаще был тёплым, чем холодным.

Он стоял на марсе — площадке на грот-мачте, откуда открывался вид на полмира. Ветер трепал волосы, внизу палуба кипела муравейником. Корбин следил за горизонтом — это стало его вахтой.

— Парус! — крикнул он, прищурившись. — Слева по носу, две лиги, идёт наперерез!

Внизу зашевелились. Грейвс поднёс подзорную трубу к глазу, повернулся к штурвалу.

— Военный фрегат. Королевский вымпел. — Он сплюнул. — Блэкторн, твоё слово.

Капитан вышел из каюты, прихрамывая. Посмотрел, не торопясь.

— Уходить не будем. Идём на сближение. Пусть думают, что мы торговец.

— Он нас разнесёт, — возразил Грейвс.

— Не разнесёт, если мы сами не подставимся. — Блэкторн повернулся к Корбину, который уже спускался вниз. — Щенок, беги на пушечную палубу. Будешь у Джека. Порох подавать.

Корбин кивнул и рванул вниз.

В трюме пахло гарью и потом. Джексон уже стоял у первой пушки, зажжённый фитиль дымился в руке.

— Встань у крюйт-камеры, — сказал он. — Как скажу — тащишь мешок. Не споткнись, не рассыпь. Если уронишь — мы все взлетим на воздух.

Корбин встал у медного ящика. Крест стал холодным — не ледяным, но заметно.

Опасность.

Наверху забили рынду. Корабль качнуло — поворачивали.

— Заряжай! — крикнул Джексон.

Корбин схватил кожаный мешок с порохом, побежал к пушке. Руки не дрожали — только крест холодил грудь.

Первый залп фрегата прошёл мимо — ядро взбило воду в сотне шагов. «Чёрная вдова» ответила — коротко, зло. Корбин не видел, попали ли.

— Быстрее, Щенок! — Джексон шомполом забивал пыж. — Ещё!

Корбин бегал от ящика к пушке, от пушки к ящику. В ушах звенело, лёгкие горели. Крест то холодел, то нагревался — предупреждения сыпались одно за другим.

Фрегат подошёл ближе. Корбин, выглянув в пушечный порт, увидел его борт — высокий, с чёрными квадратами пушек.

— Пли!

«Чёрная вдова» дала залп из всех бортовых. Корабль содрогнулся, заскрипел, забросил креном. Ядра ударили во фрегат — Корбин услышал треск ломающихся досок.

— Попали! — заорал кто-то наверху. — По ватерлинии!

Фрегат накренился, но не остановился. Его пушки ответили — залп, от которого заложило уши.

Корбин упал на колени, прижался к переборке. Сверху посыпались щепки, кто-то закричал — длинно, страшно, потом затих.

— Вставай! — Джексон дёрнул его за шкирку. — Ещё не вечер!

Корбин встал. Побежал снова.

Бой длился час. «Чёрная вдова» потеряла грот-мачту и двоих матросов. Фрегат потерял руль и лёг в дрейф. Блэкторн не стал добивать — приказал уходить, пока не подошли другие.

Когда всё кончилось, Корбин сидел на палубе, прислонившись к пушке. Руки были в пороховой саже, на лбу — царапина от щепки.

— Живой, братишка? — Сэм опустился рядом, вытер ему лицо тряпкой.

— Живой.

— Грейвс говорит, ты сегодня тридцать мешков перетаскал. Не хуже взрослого.

— Я не считал.

— А я посчитал, — кок достал флягу, протянул. — Пей. Заслужил.

Корбин отхлебнул. Ром обжёг горло.

— Сэм, — сказал он. — А почему мы не ушли сразу? Зачем дрались?

— Потому что Блэкторн хотел проверить, на что мы способны. И тебя заодно. — Кок забрал флягу. — Ты выдержал. Теперь он знает, что на тебя можно положиться.

— А если бы не выдержал?

— Тогда был бы мёртв, — Сэм пожал плечами. — Таковы правила, братишка. Не мы их придумали.

Он наклонился, перевязал царапину на лбу Корбина чистой тряпкой.

— Теперь иди в кубрик, отдохни. Завтра рано вставать.

Корбин кивнул и пошёл. Крест был тёплым.

Глава 15. Прозвище.

На следующее утро Корбина разбудил не боцман, не рында, а голос Грейвса:

— Вставай, Пороховая обезьяна.

Корбин открыл глаза. Грейвс стоял над гамаком, здоровой рукой сжимая кружку с чем-то горячим.

— Чего? — не понял Корбин.

— Прозвище твоё, — Грейвс сунул ему кружку. — Пороховая обезьяна. Так тебя матросы называют. За то, что на пушечной палубе как угорелый бегал.

Корбин взял кружку. Внутри был горячий сплэш — пиво с сахаром и корицей.

— А почему обезьяна?

— Потому что маленький и шустрый, — Грейвс усмехнулся. — И потому что порох любишь. Нюхаешь его, как барышня духи.

Матросы засмеялись. Корбин покраснел, но не обиделся.

— Ладно, — сказал он. — Пусть будет.

— Вот и славно, — Грейвс хлопнул его по здоровому плечу. — А теперь на камбуз. Твой дружок Сэм зовёт.

Корбин выпил сплэш, натянул штаны и пошёл.

На камбузе пахло свежим хлебом. Сэм стоял у стола, разделывал рыбу.

— Обезьяна, значит, — сказал он, не поднимая головы. — А я-то думал, ты хотя бы котом будешь. Нет, обезьяна. Позор.

— Я не выбирал.

— А надо было выбирать, — кок бросил нож. — Мог бы быть хотя бы попугаем. Попугаи красивые. А обезьяны воняют.

Корбин фыркнул.

— Ладно, — Сэм пододвинул к нему ведро с картошкой. — Чисть, обезьяна. И не вздумай украсть ни одной — я пересчитал.

Корбин сел на бочку, взял нож. Пальцы двигались быстро — уже привычно.

— Сэм, — спросил он, — а ты веришь, что я выживу?

— Я в это не верю, — кок усмехнулся. — Я это знаю. Потому что если бы ты должен был умереть, ты бы умер уже десять раз. В шторм, в бою, от ножа в животе. Не умер. Значит, есть причина.

— Какая?

— А я откуда знаю? Может, крест тебя хранит. Может, ты сам везучий. Может, просто судьба.

Он помолчал, потом добавил тихо:

— Твой отец тоже был везучим. Пока не перестал.

Корбин замер. Картофелина выскользнула из пальцев.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что везение кончается, — Сэм бросил свою рыбу в чан. — И тогда остаётся только то, чему ты научился. И кто рядом.

Он подошёл к Корбину, положил культю на плечо.

— У тебя есть я. Есть Грейвс. Есть крест. Этого достаточно, чтобы прожить долго. Но не достаточно, чтобы жить счастливо.

— А что нужно для счастья?

— Дом, — Сэм просто. — Место, куда можно вернуться. У тебя его нет. У меня тоже. Поэтому мы здесь.

Он отвернулся к плите.

— Не грусти, братишка. Мы сделаем этот корабль твоим домом. А команду — семьёй. Кто не захочет — того за борт.

Корбин усмехнулся.

— Жёстко.

— Море — жёсткое место, — Сэм подмигнул. — Привыкай.

Вечером, когда солнце село и команда собралась на баке петь песни, Корбин остался на камбузе. Сэм мыл посуду — культёй придерживал миску, левой тряпкой вытирал.

— Сэм, — сказал Корбин, помявшись. — Можно спросить?

— Валяй.

— Вы знаете, что это за крест? Правду.

Кок замер. Посуда звякнула, упала в воду.

— Правду, говоришь, — он вытер руки о фартук, повернулся. — Правду не все готовы слышать.

— Я готов.

Сэм посмотрел на него долго. Потом сел напротив, положил культю на стол.

— Этот крест, — начал он негромко, — не простой. Такие носили хранители. Люди, которые стерегли Проклятый порт. Твой отец был хранителем. И ты теперь тоже.

— Хранителем чего?

— Тайны, — кок наклонился ближе. — В Проклятом порту, говорят, спрятано не золото и не каменья. Там спрятана правда. О гильдии, о королях, о том, кто на самом деле правит миром.

— Какая правда?

— Не знаю. Никто не знает, кроме хранителей. А они молчат. Твой отец молчал до смерти. Грейвс молчит. Я молчу, потому что не знаю.

— А крест?

— Крест — ключ. Он не открывает дверь, он показывает дорогу. Но только тому, кого выберет. — Сэм кивнул на грудь Корбина. — Он выбрал тебя. Значит, ты должен быть достоин.

— А если я не хочу?

— Тогда умрёшь, — кок пожал плечами. — Как твой отец. Потому что те, кто охотится за крестом, не остановятся. Им нужен ключ. А ключ — у тебя.

Корбин сжал крест под рубахой. Тот был тёплым.

— Почему Грейвс не взял его себе?

— Пробовал, — Сэм усмехнулся. — В первый день, когда нашёл тебя. Крест обжёг его руку так, что он неделю не мог саблю держать. С тех пор не лезет.

— Значит, я не могу его снять?

— Можешь. Но тогда он перестанет быть тёплым. И ты останешься без защиты.

— А кому нужна защита?

— Тому, кто собирается жить, — Сэм встал. — Всё, братишка. Больше я ничего не знаю. Остальное узнаешь сам, когда придёт время.

Он взял миску, вылил воду за борт.

— А теперь иди. Спать. Завтра плотник обещал научить тебя латать паруса.

Корбин кивнул. Встал, но у выхода остановился.

— Сэм, — сказал он. — А вы были хранителем?

— Я? — кок усмехнулся в бороду. — Нет. Я был просто коком. Но я видел хранителей. И поверь, братишка, это не дар. Это проклятие.

Он отвернулся к плите. Корбин вышел.

Ночью он не спал. Лежал в гамаке, сжимая крест, и смотрел в потолок. Кот Порох свернулся у его ног, мурлыкал.

Проклятие. Хранитель. Ключ.

Корбин закрыл глаза. Представил отца. Тот стоял на палубе, смотрел на закат.

— Что ты мне оставил, папа? — прошептал Корбин. — Подарок или камень на шее?

Отец не ответил. Только шрам на безымянном пальце блеснул в лунном свете.

«Узел не развяжется под нагрузкой», — вспомнил Корбин.

— Я завяжу, — сказал он. — Я всё завяжу.

Крест стал горячим — не обжигал, грел, как ладонь на плече.

Глава 16. Новый наставник

— Сегодня идёшь к штурману, — сказал Грейвс на следующее утро.

Корбин в этот момент чистил сапоги боцмана Харриса — наказание за то, что вчера не докрутил блок. Сапоги воняли рыбой, потом и старой кожей, но Корбин не жаловался.

— К Уильяму? — спросил он.

— К нему. Он немой, но объяснять умеет. Будешь учиться читать карты.

Корбин отложил щётку и вытер руки о штаны.

— А зачем мне карты? Я не штурман.

Грейвс усмехнулся:

— Пока нет.

Он сказал это так, будто продолжение Корбину не понравилось бы.

— Но станешь. Или умрёшь. Выбирай.

Корбин выбрал карты.

Каюта Уильяма была тесной и тёмной. Свитки лежали на полках, на столе, под столом и даже на койке. Между ними теснились книги в потрескавшихся переплётах, медные приборы, пустые чернильницы и кружка, в которой давно засох табак.

От штурмана пахло табаком, маслом и старым деревом.

Когда Корбин вошёл, Уильям даже не повернул головы. Только указал пальцем на табурет.

Корбин сел.

Уильям развернул карту. На ней были выцветшие линии румбов, названия незнакомых островов и маленькие рисунки китов, кораблей и морских чудовищ на полях. Воск расплылся по краю, а один угол карты был прожжён.

Штурман ткнул пальцем в точку на карте, потом показал на компас и на солнце за иллюминатором.

Корбин нахмурился.

— Направление?

Уильям покачал головой.

Он снова указал на точку, потом на солнце. После этого провёл пальцем по вертикальной линии на карте.

— Широта, — догадался Корбин.

Уильям кивнул.

Потом достал секстант.

Корбин уже видел этот прибор, но прежде никогда не держал его в руках. Секстант оказался тяжёлым, медным, холодным. От него пахло маслом и металлом.

Уильям показал, как поднести его к глазу.

Корбин прищурился.

Солнце расплылось в мутное пятно.

Он повернул винт.

Пятно стало ярче.

Уильям резко поднял ладонь.

Корбин замер.

Штурман медленно покачал головой, забрал секстант и сам показал движение. Медленно, осторожно. Потом снова протянул прибор ученику.

Корбин попробовал ещё раз.

На этот раз солнце исчезло вовсе.

Он сжал зубы и подкрутил винт. Солнце прыгнуло в сторону, ударило в глаз, и Корбин отшатнулся.

Уильям молча протянул ему кусок ткани.

— Я понял, — буркнул Корбин.

Штурман поднял бровь.

Корбин вытер глаз и снова взялся за секстант.

Они занимались час.

Потом ещё один.

Уильям почти не двигался. Только поправлял его руки, наклон головы, положение локтя. Иногда постукивал пальцем по нужному делению. Если Корбин ошибался, штурман не сердился — просто заставлял начать сначала.

Это раздражало сильнее любого крика.

— Я не понимаю, — наконец сказал Корбин. — Солнце всё время двигается.

Уильям кивнул.

— И корабль качается.

Уильям снова кивнул.

— И этот проклятый прибор ничего не показывает нормально.

Штурман протянул руку.

Корбин отдал ему секстант.

Уильям подошёл к иллюминатору. Качка бросала его из стороны в сторону, но он почти не сопротивлялся движению корабля. Секстант в его руках будто сам находил правильное положение.

Он поймал солнце, чуть повернул винт и показал Корбину шкалу.

Потом написал на листке:

«Не борись с морем. Двигайся вместе с ним»

Корбин прочитал, сжал губы и снова взял прибор.

На этот раз он перестал ждать, пока корабль замрёт. Перестал пытаться удержать секстант неподвижно. Позволил рукам следовать качке.

Солнце дрогнуло.

Исчезло.

Потом вернулось — уже не расплывшимся пятном, а тонкой золотой дугой, совпавшей с линией горизонта.

Корбин замер.

Уильям шагнул к нему и посмотрел на шкалу.

Несколько секунд он молчал.

Потом кивнул.

Корбин выдохнул. Только теперь понял, что всё это время задерживал дыхание.

Уильям записал на листке число и показал ему.

Корбин переписал его в тетрадь.

Руки дрожали. Глаза слезились, спина болела, а медный прибор казался тяжелее якоря. Но угол был пойман.

Первый настоящий угол.

Уильям забрал секстант и снова сел за стол. Некоторое время он смотрел на карту, потом взял перо.

На листке появилась короткая фраза:

«Отец твой умел это лучше меня».

Корбин перечитал её дважды.

— Мой отец был штурманом?

Уильям поднял глаза и кивнул.

— Он служил капитаном?

Штурман помедлил. Потом снова кивнул.

Корбин почувствовал, как внутри поднимается знакомая злость.

— Тогда почему он был боцманом?

Уильям не ответил. Взял другой лист, написал несколько слов и перевернул его лицом вниз.

Корбин успел заметить только одно:

«Не спрашивай».

— Вы знаете, кто его убил?

Уильям замер.

Перо остановилось над бумагой.

Потом штурман медленно покачал головой. Не так, как прежде. Теперь в этом движении было что-то окончательное.

Он сложил карту, убрал секстант в футляр и отвернулся к полкам.

Урок был закончен.

Корбин поднялся.

На пороге он оглянулся. Уильям уже снова склонился над картами, будто разговор никогда не начинался.

Корбин вышел на палубу.

Море блестело под полуденным солнцем. Корабль вздымался на волнах, снасти поскрипывали, матросы кричали друг другу через палубу.

Корбин посмотрел на свои руки.

Отец был не просто боцманом.

Он умел читать море. Умел прокладывать курс. Возможно, знал такие места, о которых остальные даже не слышали.

Крест на груди был тёплым.

Но не предупреждал.

Он словно напоминал: ответ существует.

И Корбин когда-нибудь его найдёт.

Глава 17. Выбор

Корбин проснулся от тяжёлой руки на плече.

— Вставай, — прошептал Крысёныш. — Грейвс зовёт.

Корбин сел на койке. В каюте было душно, пахло мокрой одеждой и солёным деревом.

— Сейчас?

— Сказал — сейчас.

Корбин натянул штаны, сунул ноги в ботинки и проверил крест.

Он был тёплым.

Не горячим. Не тревожным.

Просто тёплым, как будто ждал.

В каюте Грейвса горела одна лампа. За иллюминатором лежала чёрная вода, и корабль тихо поскрипывал на волнах.

Грейвс сидел за столом. Перед ним стояли две кружки, но ромом была наполнена только одна.

Корбин остановился у двери.

— Садись.

Корбин сел напротив.

Грейвс не заговорил сразу. Покрутил кружку в пальцах, посмотрел на тёмную поверхность рома.

— Ты сегодня был у Уильяма.

— Да.

— Спрашивал про отца.

Корбин напрягся.

— Он сам вам рассказал?

— Уильям рассказывает мало. Но иногда достаточно одного взгляда.

Грейвс поднял глаза.

— Ты хочешь знать, кто убил твоего отца?

— Да.

— Зачем?

Корбин нахмурился.

— Чтобы узнать правду.

— Это не ответ.

— Чтобы отомстить.

Грейвс некоторое время смотрел на него.

— А если убийца уже мёртв?

Корбин промолчал.

— А если его убил не один человек? Если за ним стояли другие? Если, отомстив одному, ты только привлечёшь внимание остальных?

Корбин сжал пальцы.

— Тогда я найду остальных.

— Зачем?

— Потому что они убили его.

Грейвс медленно кивнул.

— Значит, ты хочешь не только понять.

Корбин посмотрел на крест.

— Я хочу знать, почему он умер.

В каюте стало тихо. Где-то наверху матросы протащили по палубе ящик. Потом всё снова стихло.

— Хорошо, — сказал Грейвс. — Тогда слушай внимательно. И не перебивай.

Корбин выпрямился.

— Твоего отца убила гильдия.

— Какая?

— Торговая гильдия Порта Разбитых Сердец.

Название прозвучало почти буднично. От этого оно стало страшнее.

— Они пираты?

— Хуже. Пираты грабят один корабль. Гильдия может разорить целый порт и сделать вид, что ничего не случилось.

Грейвс отпил рома.

— Они владеют складами, конторами, причалами. Покупают чиновников, капитанов и судей. Половина побережья работает на них, даже если не знает об этом.

— Почему они убили отца?

— Потому что он знал больше, чем должен был.

— Что именно?

Грейвс не ответил сразу.

— В Проклятом порту спрятаны документы.

— Какие документы?

— Достаточно важные, чтобы гильдия боялась их потерять.

— Что в них?

Грейвс поставил кружку на стол.

— Я сказал: документы. Не больше.

— Где этот порт?

— Если бы я знал точное место, мы бы сейчас не разговаривали.

Корбин нахмурился.

— Но отец знал?

— Возможно.

— И крест ведёт туда?

Грейвс посмотрел на крест.

— Возможно.

— Вы не знаете?

— Я знаю достаточно, чтобы понимать: тебе пока рано туда соваться.

— Но вы всё равно мне рассказываете.

— Потому что ты всё равно полезешь. Вопрос не в том, полезешь ли ты. Вопрос в том, кем ты станешь к тому времени.

Корбин молчал.

Грейвс откинулся на спинку стула.

— Твой отец не был случайным человеком. Он умел читать карты. Знал побережье. Умел молчать. И понимал, что однажды за ним придут.

— Вы были рядом?

— Нет.

— Почему не защитили его?

Грейвс отвёл взгляд.

— Потому что меня не было рядом. И потому что он не просил защиты.

— Он знал, что умрёт?

— Похоже на то.

— И оставил мне крест.

— Да.

— Что ещё?

— Этого я не знаю.

Корбин вскочил.

— Вы все говорите, что не знаете!

— Потому что иногда это правда.

Грейвс не повысил голоса, но Корбин всё равно замолчал.

— Ты хочешь ответов, — продолжил квартирмейстер. — Но пока у тебя только злость, крест и несколько чужих намёков. Этого мало, чтобы победить гильдию.

— Тогда чему мне учиться?

— Всему. Читать карты. Слушать людей. Замечать ложь. Ждать. И понимать, когда нужно идти вперёд, а когда — прятаться.

Грейвс встал и подошёл к иллюминатору.

— Поэтому я предлагаю тебе выбор.

Корбин смотрел ему в спину.

— Ты можешь остаться матросом. Будешь работать, плавать, грабить, пить ром и однажды умереть в драке, как большинство на этом корабле.

Грейвс повернулся.

— Или станешь хранителем.

— Чего?

— Знаний. Памяти. Того, что твой отец не успел закончить.

Корбин почувствовал, как крест нагрелся сильнее.

— И что должен делать хранитель?

— Учиться. Искать. Молчать, когда нужно. И однажды решить, что делать с правдой, если найдёшь её.

— Уничтожить гильдию?

— Я этого не говорил.

— Но отец хотел?

— Я не знаю, чего хотел твой отец.

Грейвс сделал паузу.

— Я знаю только одно: если выберешь путь хранителя, назад дороги не будет. Гильдия не забудет твоё имя. И не простит, если ты подойдёшь слишком близко.

Корбин сжал крест в кулаке.

Он представил отцовскую руку — шрам на безымянном пальце, смолу под ногтями, пальцы на штурвале.

— Я подумаю.

Грейвс кивнул.

— Правильно.

— Когда нужно ответить?

— Когда будешь готов.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда завтра будешь чистить палубу. И послезавтра тоже.

Корбин поднялся.

— А если «да»?

Грейвс посмотрел на него очень внимательно.

— Тогда начнёшь с того, что научишься не задавать вопросов вслух.

Корбин вышел в коридор.

Он не заметил Крысёныша.

Тот стоял у дальней переборки, в узкой полосе тени, где свет из каюты Грейвса не доставал до пола. Всё это время он ждал там, прижавшись спиной к стене. Делал вид, будто просто остановился отдохнуть, но пальцы то и дело сжимались в кулаки.

Крысёныш привёл Корбина к Грейвсу и собирался сразу уйти.

Но потом услышал голоса.

Не слова — только обрывки: «гильдия», «крест», «хранитель».

Он не разобрал всего разговора, зато понял главное: Грейвс говорил с Корбином не как с юнгой.

С ним говорили как со взрослым.

Крысёныш посмотрел на Корбина.

Тот стоял посреди коридора, опустив голову, и сжимал крест под рубахой. Выглядел он усталым, но не испуганным. Словно только что узнал что-то такое, что изменило его жизнь.

Крысёныш почувствовал знакомое раздражение.

Корбин был на корабле всего несколько месяцев. А Грейвс уже учил его картам, защищал от Блэкторна и теперь вызывал ночью для тайных разговоров.

Крысёныш служил на «Чёрной вдове» дольше.

Он знал, где Харрис прячет плётку, какая доска на баке скрипит, в каком ящике Сэм держит сухари и через какой люк можно пробраться на пушечную палубу незамеченным.

Он умел выживать.

Но Грейвс никогда не называл его хранителем.

Никогда не говорил с ним о тайнах.

Никогда не смотрел так, будто за его спиной стоит что-то большее, чем грязный корабельный кубрик.

Корбин прошёл мимо, не заметив его.

Крысёныш дождался, пока шаги стихнут, и посмотрел на закрытую дверь каюты.

— Хранитель, значит, — прошептал он.

Слово показалось ему чужим и неприятным.

Он сжал кулак, затем разжал.

Крысёныш не хотел становиться врагом Корбина. Пока нет.

Но он точно не собирался оставаться позади.

Если Корбин собирался подняться выше, Крысёныш поднимется следом.

А если места наверху хватит только одному — значит, придётся выяснить, кто из них достоин его больше.

В этот момент из-за поворота появился Сэм. В одной руке он держал кружку с горячим сплэшем, в другой — кусок хлеба.

— Держи, — сказал кок. — Вид у тебя такой, будто ты разговаривал не с Грейвсом, а с самим морским дьяволом.

Корбин взял кружку.

— Почти.

Сэм пошёл рядом.

— Так что случилось?

Корбин долго молчал.

— Мне предложили выбор.

— Между чем и чем?

— Между тем, чтобы жить как обычный матрос, и тем, чтобы искать правду.

Сэм кивнул, будто услышал нечто совершенно обыденное.

— А ты что выбрал?

Корбин посмотрел на пар, поднимающийся над кружкой.

— Сегодня ничего.

— Хороший выбор.

— Почему?

— Потому что завтра всё ещё наступит.

Корбин откусил хлеб.

— Мне ещё картошку чистить.

Сэм усмехнулся:

— Вот видишь. Картошка не предаст.

Корбин впервые за весь вечер улыбнулся.

Крест на груди был тёплым.

Глава 18. Матрос

С тех пор как Корбин попал на «Чёрную вдову», прошло три месяца

За последние три месяца Корбин успел сбить ладони до кровавых мозолей, научиться спать под пушечный грохот и перестать вздрагивать от каждого крика на палубе. Он научился различать команды по одному тону голоса, завязывать узлы в темноте и не путать левый борт с правым даже во время шторма.

Он всё ещё был самым младшим на «Чёрной вдове».

Но щенком его называли уже не так часто.

Обычно — когда хотели подразнить.

Иногда — когда он действительно делал глупость.

А последние несколько дней никто не звал его никак.

Это беспокоило сильнее, чем насмешки.

Вечером, когда корабль стоял на якоре в тихой бухте, к Корбину подошёл Харрис.

Боцман был мрачен, как всегда. Его седая борода торчала во все стороны, а сапоги, которые Корбин когда-то чистил, по-прежнему воняли рыбой, потом и мокрой кожей.

— На бак, — сказал Харрис.

Корбин оторвался от работы.

— Зачем?

— Тебя позвали.

— Кто?

Харрис положил ладонь на рукоять плётки.

— Если бы хотел знать, сказал бы.

Корбин посмотрел на него, потом на тёмную палубу.

— Я что-то сделал?

— Пока нет.

— А потом?

— Это зависит от тебя.

Харрис развернулся и пошёл к носу корабля.

Корбин вытер руки о штаны и последовал за ним.

У самого бака уже собралась команда.

Матросы стояли полукругом, оставив в центре свободное место. Фонари раскачивались под палубными балками, бросая на лица жёлтые пятна света. Между досками тянулись тёмные полосы смолы. В воздухе пахло морем, мокрой верёвкой, порохом и ромом.

Грейвс стоял впереди всех.

На правой руке у него была свежая повязка. Белая ткань уже успела пропитаться кровью у запястья, но квартирмейстер словно не замечал боли. Он держался прямо и смотрел на Корбина так, будто собирался объявить ему приговор.

Рядом с ним стоял Харрис — плётка висела на поясе.

Джексон жевал короткий фитиль. На его лице играла ухмылка, но глаза оставались серьёзными.

Чуть поодаль, почти в самом конце полукруга, стоял Крысёныш.

Он старался держаться так, будто оказался здесь случайно, но Корбин сразу заметил его. Мальчик был непривычно тихим. Обычно Крысёныш ухмылялся, шептался с другими юнгами или пытался незаметно стащить что-нибудь со стола.

Сегодня он стоял прямо.

И смотрел только на Корбина.

В его взгляде не было привычной насмешки. Только напряжение и что-то ещё — злое, обиженное, почти голодное.

Корбин не понимал, чего Крысёныш хочет.

Пока.

Сэм тоже был здесь. Он держался чуть в стороне, вытирая руки о фартук, хотя на камбузе его сегодня не ждали.

В центре полукруга стояла пустая бочка.

Корбин остановился в нескольких шагах.

Грейвс поднял голову.

— Щенок. Подойди.

На этот раз слово прозвучало иначе.

Не как насмешка.

Корбин шагнул вперёд.

Доски тихо скрипнули под его босыми ступнями. Он хотел выглядеть спокойно, но сердце колотилось так сильно, что, казалось, его могли услышать все вокруг.

Грейвс дождался, пока Корбин остановится перед бочкой.

— Ты прожил на «Чёрной вдове» три месяца, — сказал он.

Несколько матросов переглянулись.

— Не сдох. Не сбежал. Не украл. Не пожаловался на работу, хотя причин у тебя было достаточно.

— Он жаловался, — вставил Джексон.

— Молча, — ответил Грейвс.

По полукругу прошёл смешок.

Корбин почувствовал, как краснеют уши.

Грейвс продолжил:

— Работал как взрослый. Дрался как бешеный. Пару раз нарывался на неприятности так, будто хотел проверить, сколько у Харриса плёток.

— Три раза, — уточнил Харрис.

— Четыре, — сказал Джексон.

— Четыре, — согласился Грейвс.

Смех стал громче.

Корбин сжал кулаки, но не опустил взгляда.

Он помнил эти случаи.

В первый раз он заступился за Крысёныша, когда тот полез спорить с матросом из команды Харриса.

Во второй — попытался сам починить порванный шкот и получил по пальцам.

В третий — не услышал команду во время подъёма паруса.

В четвёртый — полез за борт, когда один из юнг уронил нож.

Каждый раз он получал наказание.

Каждый раз потом вставал и возвращался к работе.

Грейвс смотрел на него ещё несколько секунд.

— Но ни разу не оставил товарища одного.

Смех стих.

— И ни разу не подвёл на вахте, когда дело действительно доходило до опасности.

Корбин не знал, куда деть глаза.

За спиной Грейвса кто-то кашлянул. Харрис едва заметно кивнул.

— Поэтому, — продолжил Грейвс, — команда решила: ты больше не щенок.

Крысёныш едва заметно дёрнулся.

Он ожидал этого.

Наверное, давно.

После первого боя, после шторма, после того как Корбин начал заниматься с Уильямом, это было неизбежно. Но одно дело — понимать, что событие случится, и совсем другое — услышать его вслух.

Корбин становился матросом.

А Крысёныш оставался юнгой.

Разница была всего в одном слове, но это слово отделяло человека от мальчишки, долю от обрезка, койку от места у самого трапа.

Крысёныш опустил взгляд, чтобы никто не увидел его лица.

Он не завидовал.

Он просто не хотел, чтобы Корбин получил то, что должен был получить он.

Он был на корабле дольше.

Он знал корабль лучше.

Он первым научился лазать по вантам, красть сухари с камбуза и прятаться от Харриса в пустом бочонке из-под рома.

Он должен был стать следующим.

Но Грейвс даже не посмотрел в его сторону.

Грейвс повернулся к команде.

— Согласны?

— Согласны, — ответил Харрис.

— Согласны, — повторил Джексон.

— Пусть будет матросом, — сказал кто-то сзади.

— Если не разучится путать снасти.

— Он уже не путает.

— Вчера запутался в собственных ногах.

— Это не снасти.

Снова послышался смех.

Корбин невольно улыбнулся.

Грейвс поднял руку, и шум стих.

— С сегодняшнего дня ты — матрос.

Он достал из-за пояса нож.

Нож был простой: короткое лезвие, рукоять из тёмного дерева, потёртая от долгого использования. На металле виднелись мелкие царапины и пятна смолы.

Грейвс протянул его Корбину.

— Не боевой, — сказал он. — Рабочий. Для верёвок, пеньки, парусины и всего остального, что понадобится на палубе.

Корбин взял нож.

Лезвие блеснуло в свете фонаря.

Нож оказался легче, чем он ожидал. Рукоять удобно легла в ладонь, будто уже знала его руку.

— Потеряешь — купишь новый, — добавил Грейвс. — Из своей доли.

— Понял.

— Порежешься — сам виноват.

— Понял.

— Решишь использовать против товарища — Харрис объяснит, почему этого делать не стоит.

Харрис положил ладонь на рукоять плётки.

— Объясню подробно.

Корбин кивнул.

Грейвс обошёл бочку и встал напротив него. Он говорил торжественно, почти как на суде:

— Клянёшься ли ты выполнять приказы капитана и квартирмейстера?

Корбин выпрямился.

— Клянусь.

— Не красть у команды?

— Клянусь.

— Не прятать ром во время распределения пайка?

— Клянусь.

— Не бросать товарища в беде?

Корбин ответил уже без улыбки:

— Клянусь.

Грейвс задержал на нём взгляд.

— Не трусить в бою?

— Клянусь.

Джексон вынул фитиль изо рта.

— И не ссать под себя при залпе?

Матросы заржали.

Корбин посмотрел на него.

— Клянусь.

— Громче, — сказал Харрис.

Корбин набрал воздух.

— Клянусь!

На этот раз загрохотала вся команда.

Кто-то ударил кулаком по борту. Кто-то засвистел. Джексон хлопнул Корбина по плечу так сильно, что тот едва не шагнул вперёд.

Не загрохотала только одна часть команды.

Крысёныш не хлопал и не кричал. Он смотрел на нож в руке Корбина, будто запоминал его форму.

Потом медленно поднял ладонь.

И хлопнул один раз.

Громко.

Слишком громко для одного хлопка.

Корбин повернул голову.

Крысёныш встретил его взгляд.

— Поздравляю, — сказал он.

В голосе не было дружбы.

Но и прежней открытой злобы тоже.

— Спасибо, — ответил Корбин.

Крысёныш усмехнулся.

— Не радуйся раньше времени.

— Чему?

— Матросом тебя сделали они. А стать настоящим матросом ещё нужно заслужить.

Корбин сжал нож.

— Я заслужу.

— Посмотрим.

Крысёныш отвернулся первым.

Но теперь в его лице было что-то, чего Корбин прежде не видел.

Не желание унизить.

Вызов.

Грейвс поднял кружку, которую до этого держал в левой руке.

— С этого дня Корбин — матрос «Чёрной вдовы».

— За матроса! — крикнул кто-то.

— За нового матроса!

— За щенка, который наконец вырос!

Корбин почувствовал, как у него сжалось горло.

Он не хотел плакать.

Ни за что.

Поэтому уставился на нож и сделал вид, что разглядывает лезвие.

Грейвс заметил это, но ничего не сказал.

— Тогда иди на камбуз, — произнёс он. — Сэм нальёт тебе кружку рома.

— Налью, — подтвердил кок.

— Но не вздумай напиться. Завтра первая вахта.

— Я понял.

— Матрос не должен только получать ром, — сказал Грейвс. — Он должен пережить утро после него.

Корбин повернулся и пошёл к камбузу.

Он успел сделать всего несколько шагов, когда сзади раздался крик:

— Пороховая обезьяна!

Корбин обернулся.

Это был Джексон.

— Пороховая обезьяна! — подхватил другой голос.

— Пороховая обезьяна!

— Новый матрос — пороховая обезьяна!

Крысёныш не подхватил кличку.

Он стоял у мачты, скрестив руки на груди.

— Пороховая обезьяна, — сказал он наконец.

Но произнёс это без смеха.

Корбин посмотрел на него.

— Что?

— Ничего. Хорошее имя.

— Правда?

— Лучше, чем Крысёныш.

На этот раз Корбин не нашёлся, что ответить.

Крысёныш пожал плечом.

— Не думай, что я тебя поздравляю.

— Я и не думаю.

— Я просто говорю: теперь ты выше меня.

— Ненадолго?

Крысёныш оскалился.

— Вот именно.

Он развернулся и первым ушёл с бака.

Корбин смотрел ему вслед.

В словах Крысёныша была злость, но под ней скрывалось что-то другое. Он не просто хотел унизить Корбина. Он хотел догнать его.

И Корбин впервые подумал, что, возможно, это не так уж плохо.

Соперник, который хочет тебя догнать, иногда заставляет бежать быстрее.

Корбин улыбнулся.

Теперь это прозвище звучало не как насмешка.

Когда он впервые поднялся на борт, его называли щенком, потому что он был маленьким, бесполезным и ничего не умел.

Пороховыми обезьянами называли мальчишек, которые бегали между пушками во время боя, таскали пороховые заряды и рисковали жизнью наравне со взрослыми.

Это было опасное дело.

Но нужное.

Корбин крепче сжал нож.

Крест на груди был горячим.

От гордости.

На камбузе Сэм уже ждал его с кружкой.

— Ну что, матрос, — сказал кок. — Допрыгался?

— Допрыгался.

Корбин взял кружку и осторожно отпил.

Ром обжёг горло, будто внутри вспыхнул маленький костёр. Он закашлялся, но постарался сделать вид, что всё в порядке.

Сэм усмехнулся.

— Не глотай так, словно хочешь утопить его в себе.

— Я просто проверял, настоящий ли.

— Настоящий. И если выпьешь быстро, проверять будешь уже палубой.

Корбин сделал ещё один глоток, на этот раз медленнее.

Сэм прислонился к столу.

— Слушай внимательно, матрос. Щенком быть легче.

— Легче?

— Конечно. Щенка можно пнуть, накричать на него, отправить чистить картошку. А если он что-то сломает, все скажут: «Ну что с мальчишки взять?»

— Ты часто так говорил?

— Каждый раз, когда ты ломал что-нибудь.

Корбин прищурился.

— Я не так много ломал.

— Только блок, кружку, два весла, дверную петлю и нос Харриса.

— Нос Харриса я не ломал.

— Не до конца.

Корбин не удержался и рассмеялся.

Сэм вытер руки о фартук.

— Матросом быть труднее. Тебя больше не будут пинать каждые пять минут.

— Это хорошо.

— Но требовать станут больше. Теперь ты отвечаешь за свою работу. Если упустишь снасть — это не «мальчишка ошибся». Это «матрос подвёл команду».

Корбин посмотрел на нож.

— Я понял.

— Точно?

— Точно.

— А если станет страшно?

Корбин задумался.

Сэм не торопил его.

— Буду делать то, что должен.

— А если не знаешь, что делать?

— Спрошу.

— У кого?

— У того, кто знает.

— А если все кричат?

Корбин сжал кружку.

— Посмотрю, кто кричит громче всех.

Сэм покачал головой.

— Нет. Посмотришь, кто говорит по делу.

Корбин кивнул.

— Запомню.

Сэм некоторое время молчал, потом положил ладонь ему на плечо.

— Ты хорошо держался.

Корбин посмотрел на него.

— Когда?

— Всё это время.

— Я часто ошибался.

— Ошибались все. Только не все возвращались на палубу после ошибки.

Сэм убрал руку.

— Ладно. Пей и иди спать. Завтра поднимешься до рассвета.

Корбин допил ром. Теперь жжение в горле казалось приятным.

Он поставил кружку на стол.

— Сэм.

— Что?

Корбин помедлил.

— Спасибо.

Кок фыркнул.

— За что, братишка?

— За то, что веришь.

Сэм замер.

На его лице исчезла привычная усмешка. Он отвернулся и принялся протирать уже чистую кружку.

— Я верю только в хорошую еду и крепкие ножи, — сказал он.

— Неправда.

— Не спорь с коками.

Корбин улыбнулся.

Сэм махнул ему культёй.

— Всё, иди. А то разревусь, и команда будет смеяться до самого утра.

— Ты не плачешь.

— Конечно, не плачу. Это лук.

— Мы не резали лук.

— Значит, очень злой лук.

Корбин вышел из камбуза.

На палубе было темно. Луна пряталась за облаками, море мерцало в просветах между ними. Где-то на баке матросы всё ещё спорили, кто первым придумал прозвище «пороховая обезьяна».

Корбин остановился у борта.

Он достал нож и повертел его в пальцах.

Теперь у него было оружие, пусть и не боевое. Своя вещь. Своя ответственность. Его имя впервые прозвучало рядом со словами «матрос» и «команда».

Он посмотрел на чёрную воду.

Впереди были годы работы, штормы, драки, чужие берега и тайны, о которых взрослые предпочитали молчать.

Но сегодня он никуда не спешил.

Сегодня он просто стоял на палубе «Чёрной вдовы» и слушал, как корабль дышит под ним.

Грейвс говорил, что назад дороги нет.

Корбин пока не знал, куда ведёт дорога вперёд.

Но впервые ему показалось, что он идёт по ней не один.

Крест был горячим.

И Корбин сжал его в ладони, словно клялся ещё раз.

На рассвете он станет на первую матросскую вахту.

А пока — впервые за долгое время — мог уснуть с мыслью, что заслужил своё место.

У трапа, в полосе лунного света, на мгновение показалась худощавая фигура.

Крысёныш.

Он не вошёл на бак и не окликнул Корбина. Просто остановился, посмотрел на него и на новый нож у него на поясе.

Потом взглянул на мачту.

На снасти.

На место, где через несколько часов начнётся первая матросская вахта.

Крысёныш провёл языком по пересохшим губам.

— Посмотрим, Пороховая обезьяна, — прошептал он. — Кто первым доберётся до марса.

Корбин не услышал.

Крест на его груди был горячим.

Не от опасности.

От гордости.

А Крысёныш ушёл в темноту, унося с собой не обиду, а обещание.

Они ещё не знали, сколько раз за эти годы станут друг другу врагами, соперниками и союзниками. Но никто на «Чёрной вдове» уже не сможет сказать, что один из них стал сильнее без другого.

Корбин сжал крест в ладони.

Завтра он снова встанет на вахту. Снова будет учиться, работать и ждать, пока море приведёт его к ответам.

Он ещё не знал, что до этих ответов оставалось семь лет.

Семь лет моря, штормов, войн, чужих портов и крови.

За это время мальчик исчезнет.

На палубу снова выйдет Корбин Флетчер — уже семнадцатилетний, закалённый штормами и кровью.

Глава 19. Первая вахта

Корбин проснулся до рынды.

Он открыл глаза в темноте и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь к кораблю. «Чёрная вдова» тяжело дышала под ним: потрескивали доски, поскрипывали блоки, где-то у борта плескалась вода. В кубрике пахло смолой, мокрой пенькой, солью и чужим сном.

Всё было знакомым.

Незнакомым оставалось только ощущение в груди.

Корбин провёл пальцами по медному кресту. Тот был тёплым.

Сегодня он впервые заступал на полноценную матросскую вахту.

Не подавать порох. Не чистить картошку. Не бегать по приказу между пушками и камбузом.

Настоящая вахта.

Теперь за его ошибку мог отвечать старший по званию, а не только он.

Он сел в гамаке, натянул рубаху и штаны. На поясе висел новый рабочий нож — подарок Грейвса. Рукоять уже успела потемнеть от его ладони.

Корбин застегнул ремень и спустился на палубу.

Рассвет ещё не наступил. Небо на востоке только начинало сереть, а море вокруг корабля казалось чёрным и гладким, как расплавленный металл. «Чёрная вдова» стояла на якоре в небольшой бухте. После вчерашней грозы ветер стих, и паруса висели тяжёлыми мокрыми полотнищами.

На баке горел один фонарь.

У штурвала стоял Грейвс.

Семь лет назад — нет, Корбин остановил себя. Не семь. Пока ещё нет. Он привык считать не возрастом, а рейсами.

Три месяца назад Грейвс стоял над его гамаком и называл его щенком.

Теперь старый квартирмейстер держал кружку рома и смотрел на него своим единственным живым глазом.

— Не спал? — спросил он.

— Спал.

— Врёшь.

Крест под рубахой едва заметно похолодел.

Корбин нахмурился.

— Недолго.

— Уже лучше. — Грейвс поставил кружку на бочку. — Первый колокол прозвучит через четверть часа. Ты сегодня с Харрисом. Верхняя вахта, правый борт, работа с гротом и снастями. Если что-то заметишь — докладываешь. Не исправляешь сам. Не геройствуешь. Не прыгаешь за борт. Не лезешь на мачту без команды.

— Я понял.

— И ещё.

Грейвс шагнул ближе и поправил ему ворот рубахи. Медная цепочка едва не выглянула наружу.

Корбин замер.

На мгновение перед ним возникли другие руки — большие, покрытые смолой и шрамами. Отец когда-то так же поправлял ему ворот перед выходом на улицу, будто ткань могла защитить от всего на свете.

Грейвс убрал руку.

— Крест спрячь.

— Он и так спрятан.

— Хорошо. Значит, с первого раза услышал.

С трапа донёсся тяжёлый топот.

Харрис поднялся на палубу, держа под мышкой свёрнутый линь. Его борода торчала во все стороны, сапоги по-прежнему пахли рыбой, потом и мокрой кожей.

— А вот и наш матрос, — буркнул боцман. — Выспался, обезьяна?

— Да, боцман.

— Это плохо. Отдохнувшие обычно думают, будто чего-то стоят.

Харрис бросил линь на палубу и указал на грот-мачту.

— Верхний фал заклинило после грозы. Снимешь старый шлаг, проведёшь новый конец через блок и закрепишь у шпиля.

Корбин посмотрел вверх.

В темноте мачта казалась выше обычного. На мокрых снастях поблёскивала вода. Ветер почти стих, но дерево всё ещё поскрипывало после ночной качки.

— Один? — спросил Корбин.

— А ты кого ждал? Королевский оркестр?

— Понял, боцман.

Харрис усмехнулся.

— Вот и посмотрим, что ты понял.

Корбин взял линь и подошёл к мачте.

Крысёныш уже сидел у основания, перебирая короткие сигнальные фалы. Он был всё таким же худым и жилистым, но за последние месяцы вытянулся. Волосы он обрезал короче, чем прежде, а на левой скуле появилась тонкая белая царапина.

Он поднял взгляд.

— Первая вахта?

— Тебя не спрашивали.

— Я просто уточнил.

— Тогда уточняй молча.

Крысёныш усмехнулся.

— Настоящий матрос.

Корбин не ответил. Он сунул нож за пояс, ухватился за ванты и начал подниматься.

Мокрая пенька холодила ладони. Снизу Харрис что-то говорил Крысёнышу, но слова терялись в скрипе снастей. Корбин не слушал. Он считал движения.

Десять выбленок.

Ещё пять.

Салинг.

Он добрался до старого фала и увидел, что тот действительно застрял в блоке. Канат перехлестнулся, намок и затвердел. Корбин вытащил нож, подцепил им запутавшийся шлаг и начал освобождать снасть.

Крест под рубахой был тёплым.

Спокойным.

Он работал медленно, как учил Тёрнер: не рвать, не дёргать, не спорить с деревом и верёвкой.

Наконец старый конец поддался.

Корбин вытащил его из блока, привязал новый линь и начал закреплять узел.

Снизу раздался голос Харриса:

— Не там!

Корбин замер.

— Что?

— Я сказал, не там закрепляешь!

— Здесь удобнее.

— Тебя спросили, где удобнее?

Корбин посмотрел вниз. Харрис стоял у мачты, запрокинув голову. Рядом Крысёныш держал бухт линию и внимательно наблюдал.

— Если закрепить здесь, конец будет идти прямо к шпилю.

— А если закрепить там, он не перетрётся о блок.

Корбин посмотрел на снасть. Харрис был прав.

Это раздражало.

— Понял.

— Нет, ты пока только услышал. Понять — значит переделать.

Корбин сжал зубы. Развязал узел и переправил конец через другой блок.

Именно в этот момент ветер изменился.

Сначала лёгкий порыв прошёл по бухте, взъерошив воду. Затем второй ударил в бок корабля. Мокрый парус над головой хлопнул, и вся мачта дрогнула.

Новый линь резко натянулся.

Корбин удержался, вцепившись в снасть.

Снизу закричал Харрис:

— Держи конец!

Корбин потянул на себя, но верёвка выскользнула из ладони. Бухт линия сорвалась со шпиля и покатилась по палубе, разматываясь. Свободный конец хлестнул по воздуху, зацепил блок и натянулся под углом.

Парус начал раскрываться.

Не полностью — но достаточно, чтобы ветер взял его край.

«Чёрная вдова» качнулась.

— Трави! — заорал Харрис.

Корбин не понял, кому он кричит.

Затем заметил, что линь натянулся прямо на него. Если он отпустит, канат уйдёт в блок и сорвёт крепление. Если удержит — его самого может стянуть с салинга.

Он обернулся к палубе.

Крысёныш уже бежал к шпилю.

— Не держи! — крикнул тот. — Дай слабину!

— Харрис сказал держать!

— Харрис сказал травить!

— Он сказал держать конец!

— Он сказал дать ему конец, идиот!

Ветер ударил снова.

Корбин почувствовал, как ноги скользят по мокрому дереву. Крест под рубахой стал горячим.

Не предупреждение.

Опасность была очевидна.

Он попытался подтянуть линь, но верёвка рванула его вперёд. Плечо ударилось о мачту. Пальцы разжались.

Крысёныш добежал до шпиля, обвил свободный конец вокруг железной тумбы и лёг всем телом, удерживая его.

— Теперь отпускай! — крикнул он.

Корбин отпустил.

Линь ушла вниз с резким свистом. Парус снова провис, корабль перестал крениться.

Но Корбин потерял равновесие.

Одна нога соскользнула с салинга. Он повис на одной руке.

Внизу Харрис рявкнул:

— Ванту! Хватай ванту, обезьяна!

Корбин вцепился второй рукой в мокрую снасть. Плечо отдало болью. На секунду перед глазами потемнело.

Он слышал море.

Скрип дерева.

Крики.

И собственное дыхание.

Потом подтянулся.

Локти ударились о салинг. Корбин перевалился через край и остался лежать, прижавшись грудью к мачте.

Крест был раскалённым.

— Живой? — крикнул Крысёныш снизу.

— Да!

— Тогда спускайся, пока снова не решил доказать, что умеешь летать!

Корбин спустился медленнее, чем поднимался. На палубе Харрис уже ждал его.

Боцман молча забрал линь, проверил крепление, затем посмотрел на Корбина.

— Что сделал?

— Поставил новый фал.

— Что сделал неправильно?

Корбин оглянулся на мачту.

— Закрепил конец не у того блока.

— Ещё.

— Не проверил, свободен ли старый шлаг.

— Ещё.

Корбин помолчал.

— Не дождался команды.

Харрис кивнул.

— Вот теперь начал понимать.

Крысёныш стоял у шпиля, держа ладонь на обожжённой верёвкой руке. На коже уже выступала красная полоса.

Корбин посмотрел на неё.

— Ты мог отпустить.

— Мог.

— Тогда почему не отпустил?

Крысёныш пожал плечом.

— Потому что корабль бы дёрнуло сильнее.

— Я бы удержал.

— Ты даже собственный узел не удержал.

Корбин шагнул к нему.

— Я бы справился.

— Ты почти справился. Разница между «почти» и «справился» обычно измеряется глубиной воды под бортом.

Харрис рявкнул:

— Хватит!

Оба замолчали.

— Корбин, — сказал боцман, — сегодня ты будешь работать рядом с Крысёнышем.

Корбин нахмурился.

— Зачем?

— Потому что он видит то, чего не видишь ты.

Крысёныш ухмыльнулся.

— А я думал, потому что он должен научиться не путать верёвки.

— И это тоже, — ответил Харрис. — Крысёныш, ты отвечаешь за сигнальные фалы и правый борт. Корбин — за снасти. Если один из вас снова решит погибнуть ради собственной гордости, второй обязан его остановить.

— А если оба захотят? — спросил Крысёныш.

— Тогда я выберу, кого сначала выпороть.

Боцман ушёл к корме.

Корбин посмотрел на ладонь Крысёныша.

— Покажи.

— Сам справлюсь.

— Я не спрашивал, справишься ли.

Крысёныш прищурился.

— Ты теперь всем приказываешь?

— Нет. Просто сказал.

— Это было похоже на приказ.

— А ты слишком много говоришь.

— А ты слишком мало думаешь.

Крысёныш отвернулся и сунул руку под мышку.

Корбин достал из кармана полоску ткани. Он оторвал её от старой ветоши, лежавшей у шпиля, и протянул ему.

Крысёныш посмотрел на ткань, потом на Корбина.

— Милость не нужна.

— Это не милость. Завяжи руку, чтобы кровь не капала на снасти.

Крысёныш забрал ткань.

— Возьму в долг.

— Возвращай.

— С процентами.

— Не забудь.

Они снова принялись за работу.

До полудня Корбин учился не спорить с командами. Это оказалось труднее, чем лазать по мачтам. Харрис отдавал приказ — Корбин выполнял. Крысёныш замечал мелкие ошибки — Корбин исправлял. Иногда ему хотелось огрызнуться, но он каждый раз вспоминал, как повис над палубой.

Крест постепенно остывал.

К полудню «Чёрная вдова» снялась с якоря и вышла из бухты. Ветер усилился, паруса наполнились. Корбин стоял у правого борта, проверяя крепления.

— Парус по левому борту! — крикнул дозорный.

На палубе задвигались люди. Грейвс поднял подзорную трубу.

— Торговая шхуна. Идёт на север.

Блэкторн вышел из каюты. За последние месяцы он почти не изменился. Всё та же хромая левая нога, чёрная перчатка, монета в правой руке.

Он посмотрел на шхуну, затем на Грейвса.

— Берём.

Команда ожила.

Корбин проверил нож, пистолет и крепление на поясе. Внутри уже поднималось знакомое напряжение. Теперь он не был пороховой обезьяной, которую посылают бегать между пушками. Он должен был участвовать в абордаже как матрос.

Рядом Крысёныш затянул ремень.

— Страшно? — спросил он.

— Нет.

Крест под рубахой похолодел.

Корбин выругался себе под нос.

Крысёныш заметил.

— Лучше ответь нормально.

— Страшно.

— Вот теперь похоже на правду.

— Тебе не страшно?

— Мне? — Крысёныш оскалился. — Я слишком занят тем, чтобы не умереть.

Шхуна приближалась. На её палубе заметили пиратский флаг. Кто-то забил в рынду. Джексон уже заряжал мушкетон, Красный Джек проверял крюки.

Грейвс прошёл мимо Корбина и остановился.

— Сегодня ты остаёшься на снастях до команды. Не прыгать первым.

— Я понял.

Грейвс посмотрел ему в глаза.

— Нет. Сегодня ты действительно понял?

Корбин вспомнил натянутую верёвку, крик Крысёныша и тёмную воду под собой.

— Да.

— Хорошо.

Грейвс ушёл к штурвалу.

Через несколько минут корабли сошлись.

Абордажные крюки впились в борт шхуны. Канаты натянулись. Палубы ударились друг о друга.

— Сейчас! — заорал Харрис.

Корбин прыгнул вместе с остальными.

На чужой палубе пахло страхом, пряностями и свежим деревом. Навстречу бросился матрос с абордажной саблей. Корбин отступил, пропустил удар и ударил рукоятью пистолета в запястье. Сабля упала.

Он мог добить противника.

Но остановился.

Матрос попятился, схватившись за руку.

Корбин толкнул его к мачте и побежал дальше.

Вокруг гремела драка. Джексон стрелял в воздух, заставляя людей отступать. Харрис сшиб кого-то с ног плёткой. Крысёныш исчез между ящиками и через несколько секунд появился у кормы, где уже срывал флаг шхуны.

Корбин увидел капитана торгового судна. Тот стоял у штурвала, бледный, с поднятыми руками.

— Сдавайтесь! — крикнул Корбин.

Капитан посмотрел на него, затем на саблю Харриса.

— Сдаёмся!

Драка закончилась быстрее, чем началась.

Корбин тяжело дышал. Его руки дрожали, но не от страха — от напряжения.

Крест под рубахой был тёплым.

Не горячим.

Не торжествующим.

Просто тёплым.

Он посмотрел на пленного матроса, которого не убил.

Тот сидел у мачты и держался за ушибленное запястье. Их взгляды встретились.

Матрос отвёл глаза первым.

— Неплохо, — сказал рядом Крысёныш. — Для человека, который сегодня чуть не стал кормом для рыб.

— Ты тоже чуть не стал.

— Я не падал.

— Ты лежал на палубе.

— Это была тактика.

— Это была паника.

— Паника, которая спасла тебе жизнь.

Корбин хотел ответить, но не успел.

борт поднялся Грейвс. Он прошёл между пленными, осмотрел палубу, затем посмотрел на Корбина.

— Кого убил?

— Никого.

Грейвс задержал на нём взгляд.

— Почему?

Корбин посмотрел на пленного матроса.

— Он сдался.

Грейвс едва заметно кивнул.

— Хорошо.

Это слово прозвучало тише, чем обычно, но Корбин услышал.

С «Чёрной вдовы» донёсся голос Блэкторна:

— Квартирмейстер! Забирай груз и возвращайся!

Грейвс повернулся к Корбину.

— Ты остаёшься здесь. Проверь снасти и шлюпку. Не трогай чужие вещи без команды.

— Понял.

Грейвс ушёл.

Корбин оглянулся на Крысёныша.

— Идём.

— Куда?

— Проверять шлюпку.

— Я думал, ты теперь настоящий матрос и можешь приказать это кому-нибудь другому.

Корбин посмотрел на него.

— Могу.

— Но не станешь?

— Не стану.

Крысёныш улыбнулся — впервые за всё утро без насмешки.

Они пошли к корме.

Шлюпка была цела, но один из талей ослаб. Корбин залез на борт, проверил крепления и начал затягивать узел. Пальцы двигались привычно:

вокруг коренного, петля, назад.

Беседочный узел.

Крысёныш стоял рядом и наблюдал.

— Ты всё ещё вяжешь его одинаково, — сказал он.

— Потому что он держит.

— Даже когда ошибся?

Корбин посмотрел на узел.

— Узел держит. Ошибается тот, кто его завязывает.

Крысёныш помолчал.

— Харрис сказал, ты сегодня впервые сделал то, что должен.

— Что именно?

— Не полез спасать свою гордость.

Корбин затянул конец и проверил крепление.

— Я просто не хотел снова падать.

— Это и есть начало.

Они вернулись на «Чёрную вдову» к вечеру.

Сэм ждал у камбуза с двумя кружками горячего сплэша. Он протянул одну Корбину, вторую оставил Крысёнышу.

— Матросы, значит, — сказал кок. — Уже сами возвращаются с захваченных кораблей, не забывая путь?

— Мы не забываем, — ответил Корбин.

— Ты сегодня забыл, что команду надо слушать.

— Боцман уже рассказал?

— Боцман рассказал всем. Даже рыбе в котле.

Крысёныш сделал глоток и закашлялся.

Сэм довольно кивнул.

— Настоящий ром.

— Это не ром, — сказал Корбин. — Это пиво с корицей.

— Для него пока ром.

Крысёныш вытер рот рукавом.

— Я думал, матросам дают больше.

— Больше дают тем, кто доживает до вечера, — ответил Сэм. — Не торопись.

Корбин сел на перевёрнутую бочку. Крест был тёплым, но его тепло казалось другим, чем раньше.

Не обещанием.

Не похвалой.

Скорее напоминанием.

Он не стал взрослым за одну ночь. Не стал опытным моряком только потому, что получил нож и новую долю. Сегодня он ошибся, едва не сорвал парус, едва не упал за борт и спасся не благодаря себе, а потому, что Крысёныш вовремя оказался рядом.

Это было неприятно признавать.

Но правда не обязана быть приятной.

Сэм поставил перед ним миску похлёбки.

— Ешь.

Корбин взял ложку.

— Сэм.

— Что?

— Спасибо.

Кок покосился на него.

— За похлёбку?

— За то, что не смеёшься.

— Я смеюсь внутри. Там очень громко.

Крысёныш фыркнул.

Корбин улыбнулся.

Сэм отвернулся к плите, скрывая собственную улыбку.

За бортом темнело море. На палубе матросы спорили о дележе, Харрис ругал кого-то за мокрые снасти, Джексон рассказывал историю, в которой сам в одиночку победил целый фрегат.

Корбин сидел среди этого шума и впервые чувствовал себя не мальчишкой, которого пустили на корабль из жалости.

Он был частью команды.

Пока ещё маленькой.

Пока ещё неуверенной.

Но частью.

На выходе из камбуза Крысёныш остановился.

— Корбин.

— Что?

— Завтра снова идём на мачту.

— Зачем?

— Я покажу тебе, как закреплять фал.

Корбин прищурился.

— Я уже умею.

— Сегодня ты почти убил парус.

— Но не убил.

— Тогда завтра попробуешь не убить ещё и себя.

Корбин посмотрел на него.

— Это приглашение?

— Нет. Вызов.

— Принимаю.

Крысёныш кивнул и ушёл.

Корбин остался у двери камбуза, слушая скрип корабля.

Где-то впереди его ждали штормы, чужие порты, кровь, гильдия и тайна, которую отец унёс с собой в могилу.

Но сегодня было только море.

Тёплый крест.

Новый нож на поясе.

И первая вахта, которую он выдержал не один.

Перед сном Корбин поднялся на бак. Небо очистилось после грозы, и между тучами появились звёзды.

Он достал из-под рубахи крест и сжал его в ладони.

— Я понял, папа, — прошептал он. — Узел держит не потому, что он крепкий. А потому, что кто-то должен следить за натяжением.

Крест тихо нагрелся.

Корбин посмотрел на тёмную воду.

Вдалеке, за пределами бухты, будто бы мелькнуло что-то чёрное.

Слишком высокое для шлюпки.

Слишком неподвижное для волны.

Он моргнул — и силуэт исчез.

— Что там? — спросил Крысёныш снизу.

Корбин ещё несколько секунд смотрел в темноту.

— Ничего.

Крест стал холодным.

Корбин нахмурился.

Потом исправился:

— Пока ничего.

Крысёныш поднялся на бак и встал рядом.

Они молча смотрели на море.

А далеко за туманной линией горизонта что-то медленно меняло курс.

Глава 20. Остатки детства.

Прошло почти пять месяцев с тех пор, как Корбин стал матросом.

Сначала он считал время рейсами: три дня до Порта Разбитых Сердец, две недели вдоль южных островов, бой у Мелких Рифов. Потом перестал. Море путало дни туманами, ночи — штормами, а людей — именами.

Теперь он считал по мозолям, зарубкам на новом ноже и тому, как Харрис всё реже называл его щенком.

— Держи ровнее! — орал Тёрнер.

Корбин стоял в подвешенной шлюпке и удерживал доску, пока плотник забивал медные гвозди.

— Я держу!

— Ты трясёшься!

— Это шлюпка качается!

— Она качается, потому что ты стоишь в ней, как беременный краб!

С палубы засмеялись. После столкновения с рифом в днище шлюпки зияла пробоина.

Тёрнер вогнал последний гвоздь и проверил заплату.

— Сойдёт.

— Это значит хорошо?

— Это значит, что тебя не придётся вылавливать вместе со шлюпкой.

Корбин взял смолу и промазал шов.

У фальшборта стоял Крысёныш с мотком пеньки.

— Пришёл смотреть? — спросил Корбин.

— Проверяю, не утопишь ли ты лодку раньше спуска.

— Тогда можешь уходить.

— Не могу. Слишком интересно.

— А сам чинить умеешь?

— Лучше тебя.

— Почему тогда не помогаешь?

— Тёрнер велел тебе учиться.

— А тебе уже не надо?

— Я уже научился.

Тёрнер хмыкнул:

— Ворует он лучше, чем чинит. Но чинит терпимо.

Крысёныш довольно оскалился.

Корбин промазал последний участок. Крест под рубахой был тёплым и спокойным. В последнее время он всё реже проверял его — и это почти походило на свободу.

— Завтра проверим на воде, — сказал Тёрнер.

— Почему не сегодня?

— Потому что щенки всегда хотят узнать, умеют ли они плавать, пока не увидят море.

Крысёныш фыркнул.

— Что? — Корбин повернулся к нему.

— Вспомнил, как ты полез за борт из-за ножа Сэма.

— Он был новый.

— И ты чуть не умер.

— Не умер.

— Это единственный аргумент, который ты знаешь.

С кормы раздался голос Харриса:

— Корбин! Крысёныш! Ко мне!

Они подошли к шпилю. Там стояли Харрис и Грейвс, разложивший карту.

— Через два часа снимаемся с якоря, — сказал боцман. — Идём к северной оконечности архипелага.

— Зачем? — спросил Корбин.

— Тебя спросили?

— Нет, боцман.

— Тогда слушай. До отхода проверите рангоут. Корбин — грот-мачта и правый борт. Крысёныш — сигнальные фалы и левый.

— Почему ему левый? — спросил Корбин.

— Потому что ты постоянно путаешь стороны, — ответил Крысёныш.

— Вчера было темно.

— Именно поэтому ты должен знать, где находишься.

— Достаточно, — оборвал их Грейвс. — Северный пролив неспокоен. После отхода все остаются на местах.

Крест под рубахой слегка похолодел.

Грейвс заметил.

— Что?

— Ничего.

Холод усилился.

Корбин помолчал.

— Я не знаю.

— Тогда не делай вид, что знаешь, — сказал Грейвс. — Это опаснее любой бури.

Он ушёл к штурвалу.

— Он тоже не любит, когда ему врут, — заметил Крысёныш.

— Он не сказал, что врёт.

— А крест сказал.

Корбин бросил на него взгляд.

— Ты слишком много замечаешь.

— А ты слишком мало скрываешь.

Они разошлись по бортам.

Через час Корбин закончил проверку. Несколько концов пришлось заменить, один блок перетянуть, а два узла перевязать. Тёрнер ворчал, но в конце кивнул:

— Вот это уже работа.

На левом борту Крысёныш как раз закреплял сигнальный фал.

— У тебя узел расползается, — сказал Корбин.

— Не расползается.

— Вторая петля свободна.

— Я знаю.

— Тогда затяни.

— Я знаю.

Корбин присел рядом.

— Если потянет в обратную сторону, петля уйдёт.

— Не уйдёт.

— Спорим?

Крысёныш посмотрел на него.

— На твою первую долю.

Корбин достал кисет и выложил на палубу три серебряные монеты.

— Если узел выдержит, они твои.

— А если нет?

— Заберу твои.

Крысёныш дёрнул конец. Узел выдержал.

Корбин потянул сбоку.

Петля поползла.

— Так не считается! — возмутился Крысёныш.

— В море ветер тоже дёргает сбоку.

Крысёныш схватил его за запястье.

— Сначала верни монеты.

— Ты проиграл.

— Ты изменил условия.

Их спор прервал Сэм.

— Что вы делаете?

— Проверяем узел, — ответил Корбин.

— И спорим, — добавил Крысёныш.

Сэм перерезал верёвку.

— Это не беседочный узел. Плохой шкотовый. Перевяжите вместе.

— Вместе? — одновременно переспросили они.

— Одни держат, другие вяжут. Ещё одна драка — и я привяжу вас к мачте.

Корбин взял конец.

— Держи ровно.

— Не командуй.

— Тогда просто держи.

Он завязал беседочный узел.

Крысёныш внимательно следил.

— Почему именно так?

— Под нагрузкой петля затягивается, но не душит корень. Отец учил.

— Твой отец был боцманом?

— Да.

— И только?

Корбин посмотрел на него. Крысёныш отвёл глаза.

— Забудь.

Корбин дёрнул конец. Узел держал.

К полудню «Чёрная вдова» снялась с якоря. Когда команда подняла паруса, с юта донёсся голос Блэкторна:

— Курс на северо-восток! Держать ветер!

До вечера море оставалось спокойным. Затем впереди выросла чёрная стена туч.

Грейвс спустился со шканцев.

— Корбин, в каюту.

— Я на вахте.

— Харрис заменит.

Крест стал холоднее.

— Что впереди?

— Ничего.

Крест стал ледяным.

Грейвс посмотрел на него.

— Не путай ложь с молчанием. Команда не должна паниковать из-за каждой тучи.

— А я?

— Ты должен делать то, что приказано.

— Вы боитесь?

Грейвс посмотрел на горизонт.

— Да.

Крест начал теплеть.

— Чего?

— Что туман опустится раньше, чем мы выйдем из пролива. Потеряем береговые ориентиры.

— Есть компас.

— Компас иногда врёт.

— Компас не может врать.

— Может, если рядом есть то, что сильнее магнитного железа.

Грейвс ушёл к штурвалу.

Через час туман возник вокруг корабля. Паруса исчезли в белой мгле, фонари превратились в размытые пятна.

— Все на места! — заорал Харрис. — Рифы впереди!

Стрелка компаса у Уильяма бешено вращалась.

— Три коротких сигнала с носа! — крикнул дозорный.

Из тумана ответил глухой колокол.

— Это не наш, — сказал Крысёныш.

Раздался скрежет. Корабль качнуло.

— Рифы слева! — крикнул кто-то.

— Не вижу! — ответили с носа.

— Тогда слушай воду! — рявкнул Харрис.

Корбин закрыл глаза. Справа вода била глухо. Слева — быстро и резко.

— Рифы справа! — крикнул он.

Грейвс повернул штурвал.

Крысёныш схватил Корбина за рукав.

— Нет. Волна отражается от камней слева.

Корбин прислушался.

Крысёныш был прав.

— Рифы слева! — крикнул Корбин. — Грейвс, слева!

«Чёрная вдова» резко ушла вправо. Через несколько секунд днище задело камень, но корпус выдержал.

Из тумана снова донёсся свист:

два коротких сигнала, один длинный.

Корбин знал этот сигнал — Сэм научил ему в первый месяц на борту.

Крысёныш ответил.

Из тумана пришёл тот же свист.

Крест под рубахой завибрировал.

В белой мгле появился чёрный силуэт: высокий борт, две мачты, неподвижные паруса, ни одного огня.

У штурвала стоял человек.

Корбин узнал его, хотя лицо было слишком далеко.

Флин.

Он поднял руку и указал за спину Корбина — туда, где скрывались рифы.

Потом бриг исчез.

Туман расступился. Компасы перестали вращаться. Ветер вернулся.

Блэкторн подошёл к Корбину.

— Ты что-то видел?

Крест стал ледяным.

— Нет.

— Смотри мне в глаза.

Корбин поднял взгляд.

— Туман.

Блэкторн перевёл взгляд на Грейвса.

— Ты ему веришь?

— Я верю, что он пока жив, — ответил тот.

Капитан приказал Корбину не выходить на ночную вахту одному и ушёл.

Грейвс подошёл ближе.

— Идём в каюту.

— Я ничего не видел.

— Я знаю.

— Тогда почему крест холодеет?

— Потому что ты не понимаешь, зачем солгал.

— Я защищал себя.

— Это правда. Но не вся. Ты увидел то, чего боишься, и решил спрятать это, чтобы оно стало только твоим. Это не защита. Это жадность.

Корбин сжал зубы.

— Я хочу знать, кто убил отца.

— Тогда учись отличать правду от вещи, которую хочется спрятать.

Грейвс ушёл.

Крысёныш подошёл следом.

— Ты видел его.

Корбин не ответил.

— Я тоже видел силуэт.

— Почему молчишь?

— Потому что ты молчишь.

— Это не ответ.

— Я не знаю, что это было.

Крест начал теплеть.

Они посмотрели в туман, где только что исчез бриг.

— Это был человек, — сказал Корбин.

— На корабле без огней?

— Да.

— Который шёл против течения?

— Да.

— Тогда очень глупый человек.

— Или не человек.

Крысёныш ничего не ответил.

К вечеру корабль вошёл в спокойные воды. Риф лишь содрал смолу с нижнего шва. Шлюпку спустили и проверили — заплата выдержала.

В каюте Грейвс выдал Корбину его первую полную долю.

— Считай.

Корбин пересчитал монеты.

— Всё верно.

— Не трать сразу.

— Не собирался.

Крест оставался тёплым.

— Я хочу купить футляр для секстанта.

Грейвс поднял бровь.

— Уильяма?

— Свой.

— Ты ещё не штурман.

— Пока нет.

Грейвс усмехнулся и достал из ящика старый кожаный футляр.

Внутри лежал медный навигационный футляр с выцарапанной буквой «Э».

— Он принадлежал твоему отцу.

Корбин провёл пальцем по царапине.

— Почему не отдали раньше?

— Ты бы потерял.

— Я не теряю вещи.

— Ты потерял два ножа, кружку Сэма и сапог.

— Сапог украли.

— Ты снял его и оставил на бочке.

Корбин спрятал футляр.

— Теперь не потеряю.

— Тогда заслужи право его носить. Через три дня вернись с целыми руками, не продай крест и не убей Крысёныша.

— Последнее обязательно?

— Особенно последнее.

У двери Корбин остановился.

— Вы знали, что появится Чёрный бриг?

Грейвс отвернулся к иллюминатору.

— Я знал, что однажды он появится.

— Вы знали Флина?

— Иди спать, Корбин.

Это не было ответом.

Но и ложью не было.

В коридоре Корбин увидел Крысёныша. Тот сидел на бочке и крутил медную монету.

— Откуда она?

— Нашёл.

Крест слегка похолодел.

— Врёшь.

Крысёныш сжал монету.

На ней был знак пяти линий.

— Я взял её у старика в Порту Разбитых Сердец, — сказал он. — Там же видел человека, который расспрашивал о тебе. Высокий, в сером плаще. Люди с таким же знаком ищут тебя.

— Почему не сказал?

— Потому что ты бы сразу пошёл к Грейвсу.

— Отдай монету.

— Нет.

— Это нарушение кодекса.

— Знаю.

— За такое тебя выпорют.

— Знаю.

Крысёныш протянул монету.

— Только не отдавай Грейвсу сразу. Он знает, что это.

Корбин взял её.

— Ты мог продать меня.

Крест стал холодным.

Крысёныш замер.

— Ты правда так думаешь?

Корбин промолчал.

— Понятно, — сказал Крысёныш и отвернулся.

Корбин догнал его у трапа.

— Через три дня мы уходим на юг.

— Знаю.

— Плавание будет долгим.

— Знаю.

— Если хочешь идти с нами, тебе понадобится место.

— У меня уже есть место.

— У юнг.

— Пока.

Корбин помолчал.

— Я могу попросить Грейвса перевести тебя в сигнальщики.

— Не проси за меня.

— Я предлагаю. Ты лучше меня читаешь людей.

— А ты лучше меня читаешь карты?

— Да.

— Тогда, может быть, мы друг другу нужны.

— Не привыкай.

Крысёныш усмехнулся.

— Уже командуешь.

— Я матрос.

— Пока.

На следующий день Корбин обнаружил, что из его кисета пропали четыре серебряные монеты.

Он нашёл Крысёныша за камбузом.

— Ты взял деньги.

— Не брал.

Крест похолодел.

Корбин схватил его за ворот и прижал к переборке. Крысёныш не сопротивлялся.

— Отдай.

— Нет.

Корбин занёс кулак.

Крест обжёг грудь.

Крысёныш тихо сказал:

— Давай. Ты теперь матрос. Тебе можно.

Корбин отпустил его.

— Зачем ты взял деньги?

— Купил нож, иглу, порошок и рубаху.

— Почему не попросил?

— Не хочу быть ничьим братишкой.

Корбин посмотрел на его новую одежду и короткий нож.

— Вернёшь?

— Когда заработаю.

— С процентами.

Крысёныш улыбнулся.

— Договорились.

На палубе ударила рында.

Блэкторн собрал команду.

— Через три дня уходим на юг. Архипелаг Тысячи Островов, южное течение, потом — куда позволит море. Кто хочет сойти, сходит сегодня.

Никто не двинулся.

Грейвс развернул карту.

— Портов мало. Погода меняется быстро. Все будут работать наравне.

Он посмотрел на Крысёныша.

— С этого рейса ты сигнальщик.

Крысёныш опустил взгляд, скрывая улыбку.

— Корбин работает с Тёрнером и Уильямом.

Блэкторн поднял руку.

— На юге ходят корабли без флагов и экипажа. Не подходить к неизвестным судам. Не подбирать людей из воды. Не отвечать на сигналы, которых нет в нашем коде.

Он посмотрел прямо на Корбина.

— Особенно ты, Пороховая обезьяна.

— Понял, капитан.

Крест похолодел.

Корбин понял: Блэкторн знает, что произошло в тумане.

После собрания Корбин посмотрел на карту.

В её нижнем углу стоял знак пяти линий — тот же, что на монете.

Крест стал горячим.

— Ты тоже его видишь? — спросил Крысёныш.

— Да.

— Это там?

— Не знаю.

— Ты врёшь?

Корбин посмотрел на него.

Крест оставался горячим.

— Не знаю.

Тепло не исчезло.

Крысёныш кивнул.

— Тогда это правда.

Вечером Сэм принёс Корбину новую рубаху.

— У твоей спина разошлась.

— Я зашил.

— Ты зашил её так, что через дыру можно увидеть душу.

Корбин улыбнулся.

— Если мы уйдём на несколько лет, ты останешься?

Сэм долго смотрел на море.

— Пока есть кому кормить, останусь.

Ночью Корбин положил футляр отца под подушку. На соседней койке спал Крысёныш, сжав пальцы на новом ноже.

Корбин не знал, вернётся ли корабль, сколько людей переживёт южный рейс и что ждёт их за горизонтом.

Но знал другое:

через три дня он уйдёт вместе с «Чёрной вдовой».

Не потому, что его удерживали крест, долг или обещание отца.

А потому, что впервые выбрал сам.

Крест молчал.

И Корбин понял: иногда молчание означает не отсутствие ответа.

Иногда оно означает, что ответ уже дан.

Глава 21. Покидая знакомые воды.

На рассвете третьего дня «Чёрная вдова» подняла якорь.

Корбин стоял у брашпиля вместе с остальными и наваливался на вымбовку всем телом. Деревянный рычаг давил в плечо, мокрые доски скользили под босыми ногами. Цепь поднималась из воды звено за звеном — чёрная, обросшая тиной и мелкими ракушками.

— Разом! — рявкнул Харрис. — Навались! Ещё!

Матросы шагнули.

Брашпиль провернулся. Из клюза донёсся скрежет.

Корбин стиснул зубы и толкнул снова. После пяти месяцев на корабле работа не стала легче. Он просто научился не ждать, что она станет.

— Якорь чист! — крикнули с бака.

Цепь натянулась последний раз. Из воды показалась лапа якоря, облепленная водорослями. Тёрнер подхватил её багром, двое матросов закрепили у борта.

Ветер наполнил кливер. «Чёрная вдова» дрогнула и медленно отошла от берега.

За кормой осталась безымянная бухта: узкая полоска песка, чёрные камни, редкие деревья на склонах. Ещё вчера на берегу коптили рыбу, латали шлюпку и наполняли бочки из ручья. Теперь кострища уже казались чужими.

Корбин поднял взгляд на паруса.

На этот раз они уходили надолго.

Судя по тому, сколько воды погрузили, — на несколько недель. Может быть, месяцев.

Грейвс не назвал точного срока.

Он вообще мало говорил о южном рейсе.

— Не глазей, матрос! — Харрис ткнул Корбина в бок свернутым концом линя. — Якорь поднялся не сам. Палуба тоже сама не отдраится.

— Понял, боцман.

— Тогда почему стоишь?

Корбин взял щётку и пошёл к баку.

Крысёныш уже тянул из-за камбуза ведро морской воды. С нового рейса его назначили сигнальщиком, но это не избавляло от палубной работы. На поясе висел короткий нож, купленный на деньги Корбина, а на ладони ещё оставалась розовая полоса от ожога канатом.

— Настоящий матрос, — сказал он, передавая ведро. — Пять минут в море, а уже чистишь чужую грязь.

— Сигнальщики, вижу, заняты важнее.

— Я подаю сигналы.

— Кому?

— Тебе. Щёткой двигай.

Корбин плеснул воду ему под ноги.

Крысёныш отскочил.

— Ещё раз — и я сообщу боцману.

— Что ты не умеешь стоять на мокрой палубе?

— Что новый матрос напал на должностное лицо.

— Ты ещё не должностное лицо.

— Пока.

Они взялись за щётки.

Палубу посыпали песком и тёрли вдоль досок. Вода смывала рыбью чешую, следы смолы и грязь от погрузки. Солнце только поднималось, но воздух уже становился тяжёлым. Южные воды начинались не по линии на карте. Они начинались там, где рубаха переставала высыхать, а палуба нагревалась раньше полудня.

Из камбуза вышел Сэм. Он нёс деревянный поднос с галетами.

— Завтрак, бездельники.

— Мы работаем, — сказал Корбин.

— Значит, бездельничаете с пользой.

Сэм раздал каждому по галете и кружке жидкого пива. Сухарь был твёрдым, по краю тянулось зеленоватое пятно.

Крысёныш постучал своей галетой о фальшборт. На доски выпал белый червяк.

— Мясо, — сказал Сэм. — Дополнительная пайка.

Крысёныш сбросил червя за борт.

— Неблагодарная крыса, — проворчал кок.

Корбин разломил галету рукоятью ножа. Внутри было чисто. Он размочил кусок в пиве и проглотил.

— Сколько у нас воды? — спросил он.

Сэм перестал улыбаться.

— Достаточно.

Крест под рубахой чуть похолодел.

Корбин посмотрел на кока.

— На сколько?

— Если Харрис не станет мыться — надолго.

— Я не моюсь! — гаркнул боцман с кормы.

— Вот поэтому и надолго! — крикнул Сэм в ответ.

Матросы засмеялись.

Но Сэм так и не ответил.

Он собрал пустые кружки и вернулся на камбуз. Корбин проводил его взглядом. На этот раз кок шагал медленнее обычного. Культя была прижата к боку, а левая рука сжимала поднос так крепко, будто тот мог вырваться.

— Сэм знает, что делает, — сказал Крысёныш.

— Я ничего не говорил.

— У тебя лицо говорит.

— И что оно говорит?

— Что ты опять хочешь сунуть нос в чужое дело.

Корбин вернулся к щётке.

Крест снова стал тёплым.

К полудню берег исчез.

Сначала холмы превратились в синюю полосу. Потом осталась только вершина самого высокого мыса. Наконец море сомкнулось вокруг корабля со всех сторон.

Корбин стоял на марсе, меняя Талу на вахте.

Девочку они подобрали три месяца назад у островов Кайры вместе с другими пленниками. Ей было лет двенадцать. Худые руки, коротко обрезанные волосы, шрам от ошейника на шее. Она говорила мало, зато лазала по вантам быстрее Крысёныша и видела парус там, где остальные различали только блеск воды.

— Чисто, — сказала Тала, уступая площадку. — На западе дымка. На юге птицы.

— Какие?

— Белые, длинные крылья.

— Крачки?

Она пожала плечами.

— Птицы.

И полезла вниз.

Корбин устроился у мачты. С высоты «Чёрная вдова» казалась меньше — узкий чёрный корпус, две мачты, паруса, покрытые заплатами. По палубе двигались люди: Тёрнер проверял крепления шлюпки, Харрис ругался у фок-мачты, Сэм вылил за борт ведро помоев. У штурвала стоял Грейвс. Рядом — Уильям с картой.

Блэкторна на палубе не было.

После событий в тумане капитан почти не разговаривал с Корбином. Только смотрел. Иногда на крест, спрятанный под рубахой. Иногда на Грейвса. Иногда на горизонт, будто ждал оттуда ответа.

Корбин перевёл взгляд на юг.

Море меняло цвет. У берега оно было зелёным, мутным от песка и речной воды. Теперь становилось синим, почти чёрным в ложбинах между волнами.

Где-то там лежал Архипелаг Тысячи Островов.

А дальше — места, которые Уильям не обозначал на общих картах.

Корбин вспомнил чёрный силуэт в тумане.

Флин.

Он не знал, откуда пришло это имя. Не слышал, чтобы человек назвался. Но, когда увидел его у штурвала корабля без огней, имя уже было в голове — чужое и знакомое.

Крест тогда стал холодным.

Не потому, что Корбин увидел опасность.

Потому что солгал.

«Ничего».

Он больше не хотел повторять эту ошибку.

На марс поднялся Крысёныш.

— Тебя Грейвс зовёт.

— Моя вахта.

— Тала подменит.

— Она только спустилась.

— Значит, успела отдохнуть.

Тала показалась снизу и посмотрела на него без выражения.

— Иди, — сказала она.

Корбин начал спускаться.

Крысёныш остался наверху. Когда Корбин миновал его, тот тихо спросил:

— Скажешь ему про корабль?

— Уже сказал.

— Не всё.

Корбин остановился на выбленке.

— Ты тоже не всё сказал.

— Меня не зовут в каюту.

— Тебе повезло.

Крысёныш усмехнулся.

— Если узнаешь, куда идём, скажи.

— Грейвс велел учиться не задавать вопросов вслух.

— Я не спрашивал Грейвса.

Корбин спустился на палубу.

Дверь капитанской каюты была открыта.

Внутри собрались Блэкторн, Грейвс, Уильям и Харрис. На столе лежала большая карта, прижатая по углам пистолетом, чернильницей, компасом и кружкой.

Блэкторн вертел монету.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

— Закрой дверь, — сказал он.

Корбин закрыл.

В каюте пахло табаком, воском и сырой бумагой. Корабль качнуло, и компас на столе дрогнул.

— Подойди, — велел Грейвс.

Корбин встал у карты.

Он знал северное побережье по урокам Уильяма: Порт Разбитых Сердец, Гнилая Бухта, проливы, внешние острова. Южнее начинались названия, которые он видел впервые.

Архипелаг Тысячи Островов занимал почти всю середину карты. На самом деле островов было не тысяча — Уильям однажды написал, что их никто не считал. Большие острова отмечались чёрными пятнами. Мелкие — точками. Между ними шли красные линии торговых маршрутов.

Пять таких линий сходились у порта Гнилые Весы.

Ещё одна, очень тонкая, уходила на юго-восток и обрывалась возле пустого участка пергамента.

Корбин наклонился ближе.

Край карты там был потёрт. Не выцвел — именно стёрт ножом или пемзой. Под белёсым пятном виднелись остатки чернил.

Крест нагрелся.

— Что там было? — спросил Корбин.

Блэкторн перестал щёлкать монетой.

— Я позвал тебя не для вопросов.

— Тогда зачем?

— Проверить, чему научил тебя немой.

Уильям поднял бровь.

Блэкторн ткнул пальцем в положение корабля.

— Мы вышли отсюда два часа назад. Ветер восточный, три узла. Течение идёт на юго-запад. Куда нас снесёт к вечерней склянке?

Корбин посмотрел на компасную розу, затем на линии течений. В уме сложил скорость, направление и время.

— На поллиги к западу от острова Чайки.

Уильям постучал карандашом по столу один раз.

Верно.

— А если ветер усилится? — спросил Блэкторн.

— Зависит от парусов.

— Стоят грот, фок и кливер.

— Тогда подойдём к острову с северной стороны.

— И сядем на риф, — сказал Харрис.

Корбин нахмурился, внимательнее посмотрел на карту.

У северной стороны острова были нанесены мелкие крестики.

— Если карта верна.

— Карта неверна, — сказал Грейвс. — Риф после зимних штормов ушёл восточнее.

— Рифы не ходят, — ответил Корбин.

Уильям взял карандаш и написал на полях:

«Песок ходит. Кораллы растут. Карты стареют».

— Значит, надо брать глубину, — сказал Корбин.

Харрис кивнул.

— Уже не совсем бесполезен.

Блэкторн снова запустил монету между пальцами.

— Мы идём сюда.

Он указал на узкий пролив между островами.

На карте рядом стояло название: Мелкие Рифы.

Корбин вспомнил разговоры старых матросов. Корабли там не столько тонули, сколько застревали. Течение бросало их на кораллы, обшивка раскрывалась, как гнилая бочка, а груз потом годами выбрасывало на соседние берега.

— Зачем? — спросил он.

— Через пролив проходит курьерская шхуна гильдии, — сказал Грейвс. — Раз в месяц. Она везёт письма из Гнилых Весов в северные конторы.

— Мы её возьмём?

— Если найдём.

— Найдём, — сказал Блэкторн. — Они идут по расписанию. Купцы любят расписания. Думают, будто море тоже умеет читать.

— А что на ней? — спросил Корбин.

— Письма, — ответил Грейвс.

Крест остался тёплым.

— Только?

Капитан посмотрел на него.

— Тебе этого мало?

Крест похолодел.

Корбин перевёл взгляд на Грейвса. Тот молчал.

— На ней что-то связано с моим отцом.

Никто не ответил.

Монета Блэкторна щёлкнула ещё раз.

— Вы говорили, я должен учиться замечать ложь, — сказал Корбин. — Я замечаю.

— Ты должен учиться молчать, — ответил капитан.

— Я молчал десять лет.

В каюте стало тихо.

Харрис посмотрел на дверь. Уильям опустил карандаш.

Блэкторн медленно положил монету на карту.

— Элиан Флетчер проходил через Мелкие Рифы за месяц до смерти, — сказал он. — Курьерская шхуна может везти его судовой журнал. Или копию.

— Откуда он у гильдии?

— Если бы мы знали, не пришлось бы брать корабль.

Крест начал теплеть.

На этот раз Блэкторн говорил правду. По крайней мере, ту её часть, которую считал нужной.

— Почему вы рассказали сейчас?

— Потому что, если мы возьмём шхуну, ты полезешь искать журнал, даже если вокруг будет гореть корабль. Я хочу, чтобы ты сначала выполнил приказ.

— Какой?

Блэкторн наклонился над картой.

— Во время боя останешься у крюйт-камеры. Порох подаёшь только по команде Джексона. На абордаж не идёшь.

— Я матрос.

— Ты ключ, — тихо сказал капитан. — А ключи не бросают в огонь ради того, чтобы они почувствовали себя саблями.

Крест стал ледяным.

Грейвс положил ладонь на карту.

— Он матрос, Блэкторн.

— Он носит вещь, за которую гильдия сожжёт весь этот корабль.

— Тогда тем более должен уметь себя защищать.

— Не в этот раз.

Корбин посмотрел на Грейвса.

— Вы согласны?

— Да, — сказал тот.

Крест не изменился.

Корбин сжал кулаки.

— Понял.

— Корбин, — начал Грейвс.

— Я сказал: понял.

Он повернулся к двери.

— Стой, — приказал Блэкторн.

Корбин остановился.

Капитан взял со стола монету и бросил ему. Корбин поймал.

С одной стороны был отчеканен корабль. С другой — пять тонких параллельных линий.

Тот же знак, что на монете Крысёныша.

— Где вы её взяли? — спросил Корбин.

— У человека, который расспрашивал о тебе в Порту Разбитых Сердец.

— В сером плаще?

Блэкторн прищурился.

— Значит, Крысёныш всё-таки видел его.

Корбин понял ошибку слишком поздно.

— Вы знали?

— Я знаю многое из того, что происходит на моём корабле. — Капитан кивнул на монету. — Это знак допуска к складам гильдии. На курьерской шхуне будет такой же. Покажешь его, если придётся искать журнал.

— Вы же сказали, я не пойду на абордаж.

— Я сказал: останешься у крюйт-камеры. Но море любит портить приказы.

Крест был холодным.

Блэкторн улыбнулся одними губами.

— Теперь можешь идти.

На палубе Корбин сунул монету под пояс.

Крысёныш спустился с марса почти сразу.

— Ну?

— Курьерская шхуна. У Мелких Рифов.

— Что везёт?

— Письма. Может быть, журнал отца.

Крысёныш перестал улыбаться.

— А мне что делать?

— Передавать сигналы.

— Тебе?

— Джексону и Харрису.

— А ты?

— Крюйт-камера.

Крысёныш фыркнул.

— Настоящий матрос.

— Это приказ.

— Приказы меняются.

— Не в этот раз.

Крест слегка похолодел.

Крысёныш заметил, как Корбин поморщился.

— Врёшь себе?

— Заткнись.

— Значит, да.

Он уже собирался уйти, когда Корбин достал монету.

Крысёныш замер.

— Это такая же.

— Блэкторн взял её у человека в сером плаще.

— Я свою украл у старика.

— В Порту Разбитых Сердец?

— Да.

— Старик был в сером?

Крысёныш задумался.

— Плащ висел на спинке стула.

— Ты видел лицо?

— Морщины. Белая борода. Один палец кривой. — Он пожал плечами. — Обычный старик.

— Обычные старики не носят жетоны гильдии.

— Обычные мальчишки не носят кресты, за которые убивают.

Корбин спрятал монету.

— Твоя где?

— В надёжном месте.

— Покажи.

— Нет.

— Почему?

— Потому что теперь я знаю: Блэкторн их собирает.

— Он дал одну мне.

— Чтобы ты сделал то, что ему нужно.

Крест оставался холодным.

Корбин посмотрел на корму. Блэкторн вышел из каюты и поднялся к штурвалу. Чёрная перчатка лежала на рукояти сабли.

— Скажи, — произнёс Крысёныш. — Почему капитан знает, что у человека в сером была монета, но не знает, кто он?

— Может, знает.

— Тогда почему не сказал?

— Потому что у него спросили не ты.

Крысёныш усмехнулся.

— Учишься.

После полудня ветер усилился.

«Чёрная вдова» шла на юго-восток. Уильям приказал бросать лаг каждые полчаса. Корбин помогал записывать скорость в журнал.

Четыре узла.

Потом пять.

К вечеру — почти шесть.

Море стало беспокойнее. С востока пришла длинная зыбь. Корабль поднимался на волну, на мгновение замирал, затем проваливался носом. Вода ударяла в фальшборт, рассыпаясь холодными брызгами.

Тёрнер велел проверить кормовую обшивку. После боя у фрегата один шов продолжал пропускать воду.

Корбин спустился с ним в нижний трюм.

Здесь пахло хуже, чем обычно. Стоячая вода, мокрая пенька, солонина, крысиный помёт и кислое дерево. Фонарь висел за стеклянной перегородкой, давая слабый жёлтый свет.

Тёрнер опустился на колени у шпангоута.

— Слышишь?

Корбин прислушался.

За скрипом корпуса, плеском и грохотом бочек различался тонкий ритмичный звук.

Кап.

Кап.

Кап.

— Шов? — спросил он.

— Шов.

Тёрнер провёл пальцами по доске. Между ними появилась вода.

— Пока не беда. К утру может стать бедой. Давай паклю.

Корбин подал просмолённое волокно. Плотник вбил его конопаткой в щель.

— Почему корабль всё время течёт? — спросил Корбин.

— Потому что он деревянный.

— «Серая чайка» почти не текла.

Тёрнер замер.

— Текла.

— Я не помню.

— Тебе было пять.

— Я помню руки отца.

— Руки — не трюм.

Тёрнер снова забил паклю.

— В море корабль не вещь, парень. Он рана. Каждый день её перевязываешь, а она всё равно раскрывается. Перестал работать — утонул.

Корбин приложил ладонь к доске. За ней билось море — тяжёлое, бесконечное.

Капля больше не проходила.

— Держит, — сказал он.

— Пока.

Тёрнер поднялся и поморщился, разминая поясницу.

— Ещё один шов у бочки с водой. Проверь сам.

Корбин пробрался между грузом. Бочки стояли рядами, закреплённые канатами. На каждой Сэм выжег номер.

У седьмой доски были мокрыми.

Корбин опустился и провёл пальцем по обручу.

Вода.

Но текла не обшивка.

Из самой бочки.

— Тёрнер.

Плотник подошёл, понюхал мокрый палец Корбина.

— Пресная.

Он осмотрел клёпки.

Одна треснула у нижнего обруча. Течь была тонкой, но постоянной.

— Давно? — спросил Корбин.

— Может, час. Может, день.

На полу стояло несколько кружек воды, смешанной с трюмной грязью.

Тёрнер позвал Сэма.

Кок спустился быстро, чуть не сорвавшись с лестницы. Увидев бочку, выругался.

— Сколько потеряли? — спросил Корбин.

— Не твоё дело.

Крест похолодел.

Сэм заметил его взгляд.

— Полбочки, — сказал он. — Может, меньше.

— Ты утром сказал, воды достаточно.

— Утром бочка не текла.

Крест не нагрелся.

Корбин посмотрел на него внимательнее.

— Ты знал, что с водой плохо.

Тёрнер отвернулся, будто внезапно заинтересовался швом.

Сэм вздохнул.

— На корабле с водой всегда плохо.

— Насколько?

— Если поймаем дождь — дойдём спокойно. Если нет — уменьшим пайки.

— Когда?

— Завтра.

— Команда знает?

— Узнает перед выдачей.

— Почему не сейчас?

Сэм шагнул ближе.

— Потому что тридцать человек, которые одновременно поняли, что хотят пить, выпивают больше, чем тридцать человек, которые пока об этом не думают.

— Нас больше тридцати.

— Вот именно.

Он повернулся к Тёрнеру.

— Перелей остаток в шестую. Эту разберите. Роэн сменит клёпки.

— Сэм, — сказал Корбин.

Кок остановился.

— Освобождённым урежут пайки первыми?

Крест стал холоднее.

Сэм медленно повернулся.

— Нет.

— А кому?

— Всем.

— Поровну?

— Нет.

— Почему?

— Потому что раненому нужно больше, чем тебе. Ребёнку меньше, чем Харрису. Человеку у помпы больше, чем тому, кто лежит. Равная порция — не всегда честная.

Корбин молчал.

Крест начал теплеть.

— Вечером составим список, — продолжил Сэм. — Поможешь, если хочешь быть полезным. Но не вздумай изображать спасителя и отдавать свою воду детям. Упадёшь на вахте — потратим на тебя ещё больше.

Он полез к лестнице.

Корбин заметил у него за поясом маленькую флягу. Не корабельную кружку — плоскую серебряную флягу с потёртым гербом.

Раньше он её не видел.

— Что там? — спросил он.

Сэм накрыл флягу ладонью.

— Лекарство.

Крест похолодел.

— От чего?

Сэм посмотрел на него мутным глазом.

— От вопросов, братишка.

И поднялся на палубу.

Ночью вода исчезла из мира.

Не море — его было слишком много. Оно билось о борт, плескалось за досками, капало с такелажа. Но пресная вода стала числом в книге Сэма.

Корбин сидел на камбузе и записывал пайки.

Сэм диктовал:

— Харрис — полторы кружки. Уильям — одну. Джексон — полторы. Морт — одну и ещё половину для лазарета. Тала — три четверти. Иара — одну. Бен — одну. Дети — по половине.

— А ты?

— Одну.

— Грейвс?

— Одну.

— Блэкторн?

Сэм помолчал.

— Две.

Корбин поднял голову.

— Почему?

— Капитанская доля.

— Вода не добыча.

— Скажи это капитану.

— Скажу.

Сэм положил ладонь на страницу.

— Нет.

— В новом кодексе…

— У нас нет нового кодекса. У нас есть Блэкторн, чёрная перчатка и две пушки на юте.

— Грейвс не согласится.

— Грейвс знает.

Крест оставался тёплым.

Корбин отложил перо.

— И согласился?

— Он согласился не начинать драку из-за одной кружки до того, как мы увидим шхуну.

— А после?

— После у нас будет либо вода, либо меньше людей.

Сэм сказал это без улыбки.

Из-под его фартука снова выглянул край серебряной фляги.

Корбин указал на неё.

— Это не ром.

— Нет.

— И не лекарство.

Крест похолодел.

Сэм медленно сел напротив.

Некоторое время он слушал, как за переборкой шумит море.

— Она не моя, — сказал он.

Крест не изменился.

— Чья?

— Твоей матери.

Корбин замер.

Камбуз качнуло. Ложки в ящике звякнули.

— Откуда она у тебя?

— Элиан отдал мне перед последним рейсом.

— Почему?

— Сказал сохранить до времени.

— Какого времени?

— Не знаю.

Крест стал ледяным.

Сэм закрыл глаза.

— Знаю, — исправился он. — Но не всё.

Он достал флягу и положил на стол.

Серебро почернело от времени. На одной стороне был выгравирован цветок с пятью узкими лепестками. На другой — буква «М».

— Как её звали? — спросил Корбин.

— Мара.

— Я знаю имя матери.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хочу услышать, как его скажет тот, кто ей лгал.

Сэм вздрогнул.

Крест обжёг грудь Корбина.

Не опасность.

Что-то другое.

Сэм провёл большим пальцем по гербу.

— Я не лгал ей, — сказал он. — Я не сказал правду. Иногда это хуже.

— Какую правду?

— Не сегодня.

Корбин резко встал.

— Все так говорят.

— Потому что ты всё ещё думаешь, будто правда — это сундук. Открыл, вытащил, унёс. А она больше похожа на воду в трюме. Пробьёшь не ту доску — утонут все.

— Вы десять лет решаете, что мне можно знать.

— Да.

— И отец тоже решил за меня.

— Он был твоим отцом.

— А ты кто?

Сэм поднял взгляд.

В мутном глазу блеснула боль.

— Человек, который обещал ему, что ты доживёшь до того дня, когда сможешь задать правильный вопрос.

— Я задаю.

— Нет. Ты спрашиваешь: «Кто виноват?» Правильный вопрос — «Что я сделаю, когда узнаю?»

Корбин сжал кулаки.

Крест был горячим.

— Отдай флягу.

Сэм накрыл её ладонью.

— Пока нет.

— Она моей матери.

— И именно поэтому пока нет.

Они смотрели друг на друга через стол.

Потом с палубы трижды ударила рында.

Не склянки.

Тревога.

Крысёныш распахнул дверь камбуза.

— Парус на юге! — выдохнул он. — Один. Идёт к рифам.

Сэм мгновенно спрятал флягу.

Корбин рванулся к выходу.

На палубе уже гремели команды.

— По местам! — орал Харрис. — Пушки готовить! Верхние паруса убрать! Живо!

В темноте, далеко по правому борту, вспыхнул фонарь.

Один короткий свет.

Пауза.

Два длинных.

Крысёныш поднял сигнальную таблицу к лампе.

— Курьерский код, — сказал он. — Просят назвать судно и порт приписки.

Грейвс стоял у штурвала.

Блэкторн вышел на шканцы в чёрном плаще. Монета снова плясала между пальцами.

— Ответить, — приказал он. — «Торговый бриг “Святая Агнесса”. Идём из Разбитых Сердец с повреждённым рулём».

Крысёныш побежал к фонарю.

Корбин смотрел на далёкий огонь.

Потом рядом с первым появился второй.

Ниже.

Ближе к воде.

Крест на груди стал ледяным.

— Там два корабля, — сказал Корбин.

— Вижу один, — ответил Харрис.

— Второй без огней.

Блэкторн поднял подзорную трубу.

Море впереди было чёрным. Только курьерский фонарь мигал над волнами.

— Ничего, — произнёс капитан.

Крест обжёг Корбина холодом.

— Вы врёте.

На миг никто не двинулся.

Потом Блэкторн опустил трубу.

— К пушкам, — сказал он.

— Второй корабль гильдии? — спросил Грейвс.

— Нет.

— Тогда кто?

Капитан посмотрел в темноту.

— Тот, кого я надеялся не встретить до Мелких Рифов.

Из-за курьерской шхуны показался высокий чёрный нос.

Ни одного фонаря.

Ни одного флага.

Паруса были темнее неба.

На корме стоял человек.

Даже с такого расстояния Корбин узнал неподвижную фигуру у штурвала.

Флин поднял руку.

И указал не на «Чёрную вдову».

На курьерскую шхуну.

Будто предлагал разделить добычу.

Крест стал горячим.

На этот раз Корбин не знал — от опасности или от того, что ответ находился совсем близко.

Блэкторн вынул саблю.

— К бою!

Пушечные порты распахнулись.

Крысёныш зажёг последний сигнальный фонарь.

А впереди, между «Чёрной вдовой», курьерской шхуной и кораблём без огней, начинались Мелкие Рифы.

Глава 22. Мелкие Рифы

— К бою!

Пушечные порты распахнулись.

Корбин успел увидеть, как курьерская шхуна меняет сигнал. Два белых огня погасли. Вместо них над кормой вспыхнул красный фонарь.

— Тревога, — сказал Крысёныш. — Они нас узнали.

— Или узнали его, — Грейвс кивнул на чёрный бриг.

Корабль Флина шёл без огней, пересекая курс шхуны. На его мачтах не хлопал ни один парус. Он двигался слишком ровно для такого ветра — будто его тащило само течение.

Крест на груди Корбина был горячим.

— Пороховая обезьяна! — рявкнул Джексон из люка. — Вниз!

Корбин побежал.

На пушечной палубе уже зажгли защищённые фонари. Матросы снимали заглушки с орудий, оттягивали пушки от бортов, раскладывали банники и прибойники. В тесноте пахло маслом, пенькой и старой гарью.

Джексон ткнул пальцем в сторону крюйт-камеры.

— Картошку носил?

— Носил.

— Вот и порох так же носи. Только картошка не взрывается, когда падает. Карманы наружу.

Корбин вывернул карманы.

— Нож оставь.

— Он рабочий.

— А порох не интересуется, для чего у тебя железо.

Корбин отдал нож. Джексон спрятал его за пояс и сунул ему войлочные туфли без гвоздей.

— В крюйт-камеру — без кремня, без стали, без геройства. Берёшь один картуз. Несёшь к пушке. Отдал — вернулся. Не копишь рядом со стволами. Не бежишь через огонь. Не слушаешь крики, если это не мой голос или голос Харриса. Понял?

— Понял.

— Что понял?

— Один картуз. Никакого железа. Только ваши приказы.

— Вот теперь работай.

Корбин открыл внутреннюю дверь.

Крюйт-камера была обшита медью и толстыми досками. Единственный свет проникал через застеклённое окошко из соседнего отсека. На полках лежали прошитые картузы с заранее отмеренным порохом.

У двери стоял Бен — бывший грузчик, освобождённый у островов Кайры. Он был старше Корбина лет на двадцать, широкоплечий, с тёмной кожей и белым шрамом от кандалов на запястье.

— Я подаю, ты носишь, — сказал он.

— Ты умеешь?

— У гильдии я грузил порох три года.

— Почему тебя держали в цепях?

Бен посмотрел на него.

— Потому что умение работать не делает человека свободным.

Сверху ударил колокол.

Один раз.

— Приготовиться! — крикнул Джексон.

Бен протянул первый картуз.

Корбин взял его обеими руками.

Корабль накренился. Он упёрся плечом в переборку, дождался, пока палуба выровняется, и понёс заряд к первой пушке.

Расчёт уже выкатил орудие к порту. Один матрос прочищал ствол мокрым банником, другой держал ядро, третий проверял тали.

— Заряд! — крикнул командир расчёта.

Корбин передал картуз.

— Назад!

Он развернулся.

Второй удар колокола.

Пушка над головой — на верхней палубе — выстрелила первой. Корпус вздрогнул. Пыль посыпалась с балок.

Затем загрохотал весь левый борт.

Удар был не звуком, а стеной. Она прошла через грудь, зубы и колени. Фонари дёрнулись на крюках. Дым ворвался из портов и сразу заполнил палубу.

Корбин пригнулся и продолжил идти.

— Следующий! — крикнул Джексон.

Бен сунул ему новый картуз.

Грохот не прекращался. Между выстрелами слышались свист снастей, топот сверху и редкие тяжёлые удары по корпусу.

Первое ядро противника прошло выше ватерлинии. Оно пробило фальшборт, разбило стойку и вылетело с другого борта. Внутрь посыпались щепки.

Второе ударило ниже.

Корабль содрогнулся.

В глубине трюма что-то лопнуло.

— Вода! — заорал кто-то. — Вода в носовом отсеке!

— Плотника вниз! — донеслось сверху.

Тёрнер пробежал мимо Корбина с мешком инструментов. За ним — Роэн и Тала с паклей.

— Заряд! — снова крикнули у пушки.

Корбин понёс.

Через открытый порт он увидел курьерскую шхуну.

Она была ближе, чем казалось сверху. Белый борт, тёмные квадраты пушечных портов, красный фонарь на корме. На палубе двигались люди в одинаковых серых куртках.

За ней, почти сливаясь с ночью, проходил чёрный бриг.

Флин не стрелял.

— Куда глазеешь? — Джексон схватил Корбина за плечо. — Назад!

Корбин побежал.

Сверху донёсся свист Крысёныша: два коротких, один длинный.

Их знак.

Корбин поднял голову, хотя сквозь палубу ничего не мог увидеть.

Тот же сигнал повторился.

— Что это? — спросил Бен.

— Предупреждение.

— О чём?

Крест под рубахой стал ледяным.

Ответ пришёл через секунду.

— Картечь! — заорали сверху. — Ложись!

Выстрел курьерской шхуны ударил по открытому борту. Металл застучал о дерево, как пригоршня камней по крыше. Один матрос у второй пушки дёрнулся и упал. Другого развернуло, бросило на лафет.

Корбин прижался к полу.

Картуз остался в руках.

— Не ронять! — крикнул Джексон.

Он был в трёх шагах, но голос доносился будто издалека.

Корбин поднялся на колени.

У порта горел рассыпанный порох. Маленькое голубоватое пламя ползло по доскам к перевёрнутому ящику с пыжами.

— Вода! — закричал кто-то.

Воды рядом не было.

Корбин сунул картуз Бену, сорвал с себя рубаху и накрыл огонь. Прижал ладонями. Жар прошёл через ткань. Запахло палёной шерстью и кожей.

Крест обжёг грудь.

— Песок! — рявкнул Джексон.

Матрос опрокинул ведро. Песок засыпал рубаху Корбина и синее пламя.

Огонь погас.

Джексон схватил Корбина за ворот и оттащил от порта.

— Ты совсем без мозгов?

— Огонь шёл к зарядам.

— Поэтому ты лёг на него крестом?

Корбин посмотрел на грудь. На коже остался красный отпечаток цепочки.

— Картузы целы.

Джексон хотел ударить его, но вместо этого сунул обратно обгоревшую рубаху.

— Надень. И если ещё раз полезешь под огонь без команды, сам выброшу за борт.

— Понял.

— Хорошо, что понял. Потому что второй раз объяснять будет некому.

Убитого оттащили к переборке. Раненый стонал, зажимая бок.

Бой продолжался.

Корбин перестал считать заряды после двенадцатого. Плечи болели, глаза слезились от дыма. Во рту стоял вкус серы.

Наверху били колокола и свистки. В какой-то момент корабль резко лёг на правый борт. Незакреплённое ядро покатилось по палубе, ударило матроса по ноге и раздробило голень.

— Держать орудия! — закричал Джексон.

Расчёты навалились на тали.

Пушка весила больше тонны. Если бы сорвалась, прошла бы через людей и переборки до самого носа.

Корбин увидел, как левая таль натянулась, затем начала распускаться.

Узел полз.

— Джексон!

Канонир обернулся.

— Таль!

Корбин бросился к креплению.

— Назад! — заорал Джексон.

Но лафет уже двинулся.

Корбин поднырнул под ствол, схватил свободный конец и обвил его вокруг железного рыма. Пальцы двигались сами:

петля;

вокруг коренного;

назад.

Беседочный.

Пушка дёрнула.

Узел затянулся.

Конец рванул Корбину ладони, но удержал.

Джексон и ещё двое матросов навалились на таль, закрепили её вторым шлагом.

— Вылезай! — Джексон вытащил Корбина из-под лафета. — Тебе что приказали?

— Порох носить.

— А ты?

— Пушку спас.

— Пушка важнее тебя, это правда. Но в следующий раз сообщи ей об этом издалека.

Сверху донёсся новый сигнал Крысёныша.

Три коротких.

Уильямов сигнал глубины.

— Четыре сажени! — крикнули с носа.

Почти сразу:

— Три с половиной!

Мелкие Рифы.

Грохот пушек стал реже.

«Чёрная вдова» входила в опасный проход.

На верхней палубе Грейвс стоял у штурвала рядом с Уильямом. Перед носом белела вода: волны ломались о кораллы, скрытые под поверхностью. Курьерская шхуна шла следом и продолжала стрелять, но теперь её залпы стали осторожнее.

Чёрный бриг исчез.

— Лот вперёд! — командовал Грейвс. — Докладывать каждую четверть!

С носа бросили груз.

— Три сажени! Грунт — песок!

— Право на четверть! — написал Уильям на доске и показал Грейвсу.

Корабль повернул.

Слева вода была тёмной. Справа — слишком светлой, почти бирюзовой.

Корбин выбрался на верхнюю палубу с пустыми руками. Джексон послал его за указаниями.

Блэкторн стоял на юте с подзорной трубой.

— Шхуна входит за нами, — сказал Корбин.

— Вижу.

— Она знает проход?

— Думает, что знает.

Блэкторн перевёл трубу на левый борт.

Корбин проследил за его взглядом.

За полосой рифов снова появился чёрный бриг. Теперь он шёл параллельно, по воде, где не могло хватить глубины даже шлюпке.

— Как он проходит? — спросил Корбин.

— Не проходит, — ответил Блэкторн. — Показывает, куда нам не следует смотреть.

Крест похолодел.

— Вы его знаете.

— К пушкам, матрос.

— Его зовут Флин.

Блэкторн медленно опустил трубу.

— Кто сказал?

— Никто.

В единственном живом глазу Грейвса мелькнуло что-то, похожее на страх. Он услышал.

Капитан подошёл к Корбину.

— Если увидишь его близко, не говори с ним.

— Почему?

— Потому что он скажет именно то, что ты хочешь услышать.

— А вы говорите только то, чего я слышать не хочу?

— Я стараюсь оставлять тебя в живых.

Крест был холодным.

Не ложь. Недоговорённость.

С носа крикнули:

— Две с половиной!

Днище скребнуло по чему-то твёрдому.

Люди замерли.

Звук прошёл под ногами длинным хрипом, будто по корпусу провели огромным ножом.

— Не останавливаться! — рявкнул Грейвс. — Держать курс!

«Чёрная вдова» протиснулась дальше.

Курьерская шхуна повторила манёвр.

И тогда Флин поднял фонарь.

Один красный свет.

Крысёныш, стоявший у сигнальной стойки, побледнел.

— Что он передал? — спросил Корбин.

— Поворот на восток. Глубокий проход.

Курьерская шхуна ответила двумя белыми огнями.

Она приняла сигнал за свой.

— Они думают, это гильдейский маяк, — сказал Крысёныш.

— Там рифы, — Уильям быстро написал на доске.

Шхуна повернула.

Сначала ничего не произошло.

Потом её нос поднялся. Корпус накренился влево. Из-под днища донёсся треск, слышный даже сквозь море.

Курьерская шхуна села на коралл.

Её корма развернулась к «Чёрной вдове».

Блэкторн улыбнулся.

— Джексон! По рулю и мачтам!

Левый борт дал залп.

Книппели взвыли над водой. Один ударил в грот-мачту шхуны, второй перерезал снасть. Парус рухнул, накрыв людей на палубе.

Шхуна ответила беспорядочно. Ядра ушли выше.

— Они обездвижены, — сказал Грейвс.

— Значит, берём, — ответил Блэкторн. — Крюки готовить!

— Здесь нельзя подходить бортом. Сядем рядом.

— Шлюпки.

Грейвс посмотрел на рифы и на заходящее солнце.

— Прилив падает. У нас меньше часа.

— Достаточно.

Блэкторн повернулся к команде.

— Абордажная партия — в шлюпки! Харрис ведёт первую! Грейвс — вторую! Живых брать, если сдаются. Журнал и бумаги не жечь!

Корбин шагнул вперёд.

— Я иду.

— Нет, — одновременно сказали Блэкторн и Грейвс.

Крысёныш затянул пояс.

— А я?

— Сигнальщик с Грейвсом, — сказал капитан. — Понадобишься на корме.

Корбин посмотрел на него.

Крысёныш пожал плечом.

— Приказ.

Крест на груди Корбина был горячим.

Он увидел, как с борта спускают шлюпки. Матросы прыгали внутрь с саблями, пистолетами и топорами. Грейвс занял место на носу второй лодки. Крысёныш сел рядом.

— Корбин! — позвал он.

Корбин подошёл к борту.

Крысёныш протянул руку.

В ладони лежала вторая монета с пятью линиями.

— Если найду журнал, понадобится знак, — сказал он.

Корбин достал свою монету.

— Возьми эту.

— Почему?

— Твою Блэкторн не видел.

Крысёныш понял. Спрятал монету Корбина, а свою снова убрал.

— Если не вернусь…

— Вернёшься.

— Если не вернусь, четыре серебряных можешь не отдавать.

— Ты мне должен.

— Поэтому и говорю.

Грейвс оттолкнул шлюпку.

Вёсла вошли в воду.

Корбин остался на палубе, сжимая пустую ладонь.

Чёрный бриг стоял по другую сторону рифов.

Флин больше не держал фонарь.

Но Корбин чувствовал: он смотрит.

И ждёт, кто первым доберётся до журнала Элиана.

Глава 23. Серебряная чайка

Шлюпки шли между рифами по одному.

Грейвс стоял на носу и следил за цветом воды. Там, где под поверхностью лежал коралл, море становилось светлее. Там, где проход был глубоким, вода казалась почти чёрной.

— Левее, — сказал он. — Тихо гребите. Не цепляйте дно.

Крысёныш сидел у кормы с сигнальным фонарём, закрытым заслонкой. Пистолет давил в пояс, короткий нож был привязан шнуром к запястью.

В первой шлюпке Харрис поднял кулак.

Все вёсла замерли.

С «Серебряной чайки» стреляли. Пули шлёпались в воду, били по бортам лодок. С такого расстояния в сумерках мушкеты были неточны, но случайная пуля не знала об этом.

— Щиты! — рявкнул Харрис.

Матросы подняли над головами доски и крышки от бочек.

Крысёныш пригнулся.

Пуля ударила в борт возле колена и выбила щепку.

— Ненавижу абордажи, — сказал он.

Грейвс обернулся.

— Ты на прошлом говорил, что любишь.

— Я врал.

— Наконец признался.

Первая шлюпка достигла шхуны. Харрис бросил крюк. Зубья зацепились за повреждённый фальшборт.

Матросы потянули канат.

Сверху высунулся человек в серой куртке и выстрелил вниз. Пуля попала одному из пиратов в плечо. Тот упал между банками, зажимая рану.

Харрис метнул топор.

Человек исчез.

— Вперёд!

Пираты полезли по канату.

Грейвс подвёл вторую шлюпку к корме. Здесь борт был выше, зато огонь слабее. Руль шхуны висел криво, разбитый ядром. Над ним тянулась резная галерея с двумя окнами.

— Крысёныш, — сказал Грейвс. — Видишь карниз?

— Вижу.

— Достанешь?

— Если не подстрелят.

— Тогда постарайся, чтобы не подстрелили.

Крысёныш взял тонкий конец с маленьким крюком, раскрутил и бросил. Крюк ударился о дерево, соскользнул.

Сверху открылась створка.

Грейвс выстрелил первым.

Пистолетный дым окутал корму. Человек в окне отшатнулся.

— Ещё раз! — приказал он.

Крысёныш бросил крюк. На этот раз тот зацепился за карниз.

Он дёрнул канат, проверяя.

— Держит.

— Лезь.

Крысёныш обмотал верёвку вокруг руки и поднялся. Ноги скользили по мокрой обшивке. От воды пахло водорослями и битым деревом.

На полпути он посмотрел в сторону рифов.

Чёрный бриг исчез.

Не ушёл — просто его больше не было.

Крысёныш полез выше.

Он перевалился через кормовую галерею и оказался в капитанской каюте.

На полу лежал человек, которого ранил Грейвс. Пуля прошла через грудь. Глаза были открыты, пальцы всё ещё сжимали мушкет.

Крысёныш не стал смотреть.

Он открыл дверь в коридор.

За ней стоял офицер с саблей.

Удар пришёл сверху. Крысёныш отскочил, лезвие рассекло деревянную стойку. Он выхватил нож, нырнул под вторым ударом и полоснул по бедру.

Офицер закричал.

Крысёныш ударил его плечом. Они оба упали. Сабля звякнула о доски.

Офицер был взрослым и тяжёлым. Он схватил мальчика за горло.

Крысёныш не мог вдохнуть.

Он нащупал нож. Рука упёрлась в чужой бок.

Надо было ударить.

Крест у него не висел. Ничто не могло подсказать.

Он вогнал нож не в живот, а в деревянный пол рядом с ладонью офицера.

Тот дёрнулся от неожиданности.

Крысёныш выскользнул, схватил саблю и приставил остриё к его горлу.

— Двигаться не советую.

Офицер застыл.

— Ты ребёнок, — прохрипел он.

— А ты лежишь на полу.

Крысёныш распахнул кормовой люк.

— Грейвс! Открыто!

Пираты полезли внутрь.

На главной палубе бой уже шёл.

Харрис сражался у грот-мачты. Он не размахивал саблей красиво — рубил коротко, тяжело, будто колол дрова. Джексон остался на «Чёрной вдове», но Красный Джек был здесь и стрелял из двух пистолетов, пока не кончились заряды, после чего бросил их и выхватил тесак.

Экипаж шхуны держался у носового люка. Их было меньше, но они стояли плотным строем с пиками.

— Сдавайтесь! — крикнул Грейвс.

— На виселицу с пиратами! — ответил седой капитан шхуны.

— Я предлагаю вам остаться в живых.

— Чтобы продать нас?

Грейвс остановился.

— Нет.

Капитан засмеялся.

— На вашем борту Блэкторн. Я знаю, что он делает с пленными.

Несколько матросов «Серебряной чайки» переглянулись.

Грейвс медленно опустил саблю.

— Блэкторн не командует этой палубой. Сдавайтесь мне.

Крысёныш увидел сомнение.

И увидел, как один из серых матросов поднимает мушкет за спиной капитана.

— Ложись! — заорал он.

Грейвс упал.

Выстрел прошёл над ним и попал пирату у мачты в лицо.

Бой вспыхнул снова.

Пики двинулись вперёд. Харрис срубил древко одной, но вторая пронзила ему рукав и прижала к переборке. Красный Джек выстрелил почти в упор. Дым закрыл людей.

Крысёныш забрался на поручень и прыгнул сверху на расчёт носовой пушки.

Он сбил одного матроса, покатился по палубе, потерял саблю. Чья-то нога ударила его в бок. Он свернулся, уклонился от топора и заполз под лафет.

Там было темно и тесно.

Он увидел, что таль пушки ослаблена.

Расчёт пытался развернуть ствол к борту, где приближалась шлюпка с подкреплением.

Крысёныш перерезал крепление.

Пушка откатилась.

Лафет ударил двух человек, сбил их с ног и перекрыл проход.

— Теперь! — крикнул Крысёныш.

Пираты навалились.

Через минуту всё было кончено.

Капитан шхуны стоял на коленях у мачты. Пика лежала рядом. Харрис держал саблю у его шеи.

— Прикажи спустить флаг, — сказал он.

Капитан посмотрел на своих людей. Двое лежали неподвижно. Ещё трое были ранены. Остальные отступили к борту.

— Спустить, — произнёс он.

Серебристый вымпел пополз вниз.

Грейвс вытер клинок о чужой плащ.

— Раненым помочь. Оружие собрать. Никого не резать без приказа.

— А капитана? — спросил Харрис.

— Связать.

Крысёныш выбрался из-под пушки.

— Я знаю, где каюта.

— Ты уже там был, — сказал Грейвс.

— На полу лежит офицер. Я его не убил.

— Почему?

Крысёныш пожал плечом.

— Он был нужен живым.

Грейвс посмотрел на него внимательнее.

— Конечно.

Они вернулись в кормовую каюту.

Офицер исчез.

На полу остались кровь, мушкет и нож Крысёныша.

Окно было открыто.

— Прыгнул? — спросил Крысёныш.

Грейвс выглянул наружу. Внизу — кораллы и тёмная вода.

— Или его забрали.

— Кто?

Грейвс не ответил.

На столе лежали карты и судовой журнал. Крысёныш достал монету Корбина с пятью линиями.

В стене был встроен железный шкафчик. На дверце — пять узких прорезей.

— Сюда, — сказал он.

Монета вошла в центральную прорезь. Внутри щёлкнул замок.

— Где ты научился открывать гильдейские шкафы? — спросил Грейвс.

— Только что.

В шкафу лежали:

- связки писем;

- два мешка монет;

- портовые печати;

- книга в кожаном переплёте;

- тонкий пакет, перевязанный чёрной лентой.

Крысёныш первым взял пакет.

На нём было написано:

«Элиан Флетчер. Не вскрывать. Доставить в Дом Весов».

— Нашли, — сказал он.

Крест Корбина был далеко, на другом корабле. Но Крысёныш почему-то почувствовал холод.

Грейвс забрал пакет.

— Не открывать здесь.

— Почему?

— Потому что я сказал.

— Это не ответ.

— Сегодня — ответ.

Снизу донёсся крик.

Не боевой.

Детский.

Грейвс и Крысёныш переглянулись.

Они спустились к грузовому люку.

Дверь была заперта на цепь. За ней слышались кашель, плач и удары металла о дерево.

Харрис принёс ключи капитана.

Ни один не подошёл.

— Топор, — сказал Грейвс.

Замок разбили со второго удара.

Из трюма ударил тяжёлый запах: пот, моча, кровь, рвота и стоячая вода.

В свете фонаря показались люди.

Мужчины, женщины, дети.

Часть сидела на полу. Часть была прикована к балке. На нескольких железные ошейники соединялись одной цепью.

Старуха подняла голову.

— Кто вы?

Грейвс посмотрел на Харриса.

— Открыть все замки.

— У нас прилив падает.

— Все.

— Если не снимем шхуну с рифа, потеряем её.

— Тогда потеряем.

Харрис выругался, но взял топор.

Крысёныш спустился ниже.

У стены сидел мальчик лет шести. На щеке засохла кровь, одна нога была прикована к кольцу. Он не плакал. Только сжимал обрывок верёвки.

Крысёныш присел перед ним.

— Как зовут?

Мальчик молчал.

— Я Крысёныш.

Мальчик впервые посмотрел на него.

— Это не имя.

— Зато легко запомнить.

— Они продадут нас?

Крысёныш оглянулся на Грейвса.

Тот стоял у лестницы, прижимая пакет Элиана к груди.

— Нет, — сказал Крысёныш.

Он не знал, правда ли это.

Но где-то далеко, на «Чёрной вдове», медный крест Корбина остался тёплым.

Корбин увидел первый факел на палубе шхуны и решил, что там пожар.

— Они подают сигнал, — сказал Джексон.

Два коротких огня.

Пауза.

Один длинный.

Крысёныш.

«Корабль взят».

Матросы на «Чёрной вдове» закричали.

Блэкторн не улыбнулся.

— Второй сигнал, — сказал он.

На шхуне вспыхнули три огня низко у борта.

Джексон выругался.

— Пленники.

Корбин уже бежал к шлюпке.

Блэкторн перехватил его у талей.

— Куда?

— Помогать.

— Приказа не было.

— Они нашли людей.

— Я вижу.

— Тогда почему стоим?

Капитан посмотрел на повреждённую шхуну. Вода вокруг её кормы темнела: прилив уходил, открывая кораллы.

— Потому что через двадцать минут она ляжет на бок. Через час начнёт ломаться. Нам нужны письма, порох, вода и груз. Люди — после.

Крест стал ледяным.

— Люди не груз.

— На той шхуне они записаны именно так.

— На нашей — нет.

Блэкторн сжал его плечо.

— На моей — как я скажу.

Корбин дёрнулся, но пальцы капитана были сильнее.

— Отпустите.

— Ты обещал выполнять приказы.

— Я не обещал бросать людей.

На палубе стало тихо. Матросы слышали.

Грейвс ещё не вернулся.

Блэкторн наклонился к Корбину.

— Ты хочешь устроить бунт из-за чужаков?

— Нет. Хочу спустить ещё одну шлюпку.

— Кто с тобой пойдёт?

Сэм вышел из камбуза.

— Я.

Тёрнер отложил молоток.

— И я.

Роэн поднял руку.

Потом Бен.

Потом Тала.

Блэкторн оглядел их.

— Корабль останется без рабочих рук.

— Корабль стоит на якоре, — сказал Тёрнер.

— Среди рифов.

— Поэтому я и оставляю тебе Харриса.

Харрис был на шхуне, но никто не поправил.

Блэкторн отпустил Корбина.

— Одна шлюпка. Десять человек. Сначала вода и порох.

— Сначала цепи, — сказал Корбин.

Крест был горячим.

Капитан улыбнулся.

— Посмотрим, как ты будешь говорить, когда захочешь пить.

Корбин спустился в шлюпку.

Пока они гребли, чёрный бриг появился ещё раз.

Он стоял у дальнего края рифов. На корме горел один белый фонарь.

Флин наблюдал.

Но не приближался.

Будто хотел увидеть, что Корбин выберет первым.

Когда шлюпка ударилась о борт «Серебряной чайки», Корбин поднялся по канату.

Крысёныш встретил его на палубе. Лицо было в саже, губа разбита.

— Ты долго.

— Живой?

— Пока.

— Журнал?

Крысёныш кивнул на Грейвса.

— У него.

— Открыл?

— Нет.

Из трюма снова донёсся детский плач.

Корбин посмотрел на люк.

Крысёныш протянул ему рабочий нож.

— Сначала что?

Корбин вспомнил слова Блэкторна.

Вода. Порох. Груз.

Потом люди.

Он взял нож.

— Сначала цепи.

Глава 24. Долгий штиль

Серебряную чайку спасти не удалось.

Когда прилив ушёл, шхуна легла на левый борт. Кораллы вошли в днище в трёх местах. Тёрнер осмотрел повреждения и сказал, что заделать их на воде невозможно.

До рассвета команда переносила всё, что могла:

- четыре бочки воды;

- три бочонка пороха;

- лекарства;

- мешки риса;

- рулоны ткани;

- ящик мушкетов;

- письма;

- инструменты;

- двадцать семь освобождённых людей.

Потом море начало ломать шхуну.

Сначала треснула грот-мачта. Затем корма просела. Волна вошла в открытый трюм и больше не вышла.

Капитан Серебряной чайки стоял на палубе Чёрной вдовы, связанный по рукам, и смотрел, как гибнет его корабль.

— Вы могли снять её с рифа, — утверждал Блэкторн.

— Если бы сначала разгрузили трюм, — продолжил за Блэкторна капитан серебряной чайки.

— Если бы ты спустил флаг раньше.

— Если бы вы не напали.

Блэкторн усмехнулся.

— Вот видишь, у каждого свой прилив.

Чёрный бриг исчез до рассвета.

Флин не взял ни груза, ни письма, ни людей. Только офицер из капитанской каюты пропал без следа.

На третьей склянке ветер умер.

Не ослаб — исчез.

Паруса опали. Море разгладилось, будто его накрыли чёрным стеклом. Дым от камбуза поднялся вертикально и повис над мачтой.

Чёрная вдова остановилась среди рифов.

Первый день штиля команда встретила спокойно.

Латали паруса. Сортировали добычу. Перевязывали раненых. Рассаживали освобождённых по палубам.

Второй — уже хуже.

Солнце висело над кораблём белым диском. Смола размягчалась в швах и липла к подошвам. В трюме не хватало воздуха. Люди спали на верхней палубе, но места было мало.

На третий день закончилась свежая рыба.

На четвёртый в восьмой бочке нашли червей.

Сэм вычерпал их деревянной ложкой, понюхал воду и приказал кипятить.

— Она пахнет болотом, — сказал Корбин.

— Значит, будет болотный суп.

— Её можно пить?

— Если хочешь жить — можно многое.

Кок разлил воду по кружкам. На каждого — меньше половины обычного.

Освобождённые стояли отдельной очередью.

Корбин уже знал нескольких.

Иара, высокая женщина с короткими седыми прядями, чинила парусину лучше половины матросов. Бен работал у порохового погреба. Старик Роэн разбирал треснувшие бочки и менял клёпки. Тала лазала по мачтам. Ещё были мать с двумя детьми, бывший писарь Люсьен и мальчик из трюма.

Мальчика звали Нол.

Он по-прежнему носил обрывок верёвки за поясом.

Сэм подал ему кружку.

Нол выпил одним глотком.

— Медленнее, — сказал Корбин.

— Ещё.

— Вечером.

— Я хочу сейчас.

— Все хотят.

Мальчик посмотрел на море.

— Воды много.

— Она солёная.

— Если выпить?

— Станет хуже.

— Откуда знаешь?

Корбин не ответил.

Когда ему было пять, он тоже не понимал, почему море не может дать воды.

В полдень Харрис поймал матроса у запасной бочки.

Его звали Ши — тот самый рыжий ирландец, который когда-то помогал Корбину брать рифы в шторм. Теперь он стоял на коленях, а у ног лежала пробка. На бороде блестела вода.

— Вор, — сказал Харрис.

Ши поднял голову.

Глаза были мутными, кожа горячей.

— Я только глоток.

— Из общей бочки.

— У меня жар.

— Поэтому решил оставить без воды остальных?

— Я не оставил.

Харрис ударил его тыльной стороной ладони.

Ши упал.

— К мачте, — приказал боцман. — Десять плетей после вечерней склянки.

— Нет, — сказал Корбин.

Харрис медленно повернулся.

— Что?

Корбин стоял у камбуза с пустым ведром.

— Он болен.

— И потому имеет право воровать?

— Нет. Но от плетей ему станет хуже.

— Это теперь ты решаешь?

— Нет. Кодекс.

Блэкторн вышел из тени кормовой надстройки.

— В кодексе написано: кража у команды наказывается плетью или высадкой.

— Воды тоже не было в старом кодексе, — сказал Корбин.

— Вода — имущество команды.

— Тогда судить должна команда.

На палубе начали собираться люди.

Грейвс стоял у штурвала. Он не вмешивался.

Сэм вышел из камбуза, вытирая руки о фартук.

— У него лихорадка, — сказал он. — Морт видел утром.

— Почему не в лазарете? — спросил Корбин.

— Мест нет.

— Значит, он украл воду, потому что ему не дали.

Ши с трудом поднялся на локте.

— Я просил.

Сэм отвернулся.

Крест у Корбина похолодел.

— Ты слышал?

— Слышал, — сказал кок.

— И не дал?

— Дал полкружки.

— Ему было мало.

Сэм резко шагнул к нему.

— Всем мало, братишка. Хочешь разделить одну бочку на сорок частей так, чтобы никто не страдал? Давай. Я уступлю тебе черпак.

Корбин замолчал.

Блэкторн усмехнулся.

— Вот она, капитанская работа. Не спасать всех. Решать, кто будет страдать первым.

Грейвс спустился со шканцев.

— Суд, — сказал он. — Сейчас.

— В бою командует капитан, — возразил Блэкторн.

— Штиль — не бой.

— На моём корабле…

— По твоему кодексу кражу у команды разбирает команда.

Блэкторн посмотрел на собравшихся матросов.

— Хорошо. Судите.

Ши посадили у мачты.

Грейвс встал перед ним.

— Ты взял воду без разрешения?

— Да.

— Знал, что это запрещено?

— Да.

— Просил дополнительную порцию?

— У Сэма.

— Получил?

— Полкружки.

— Почему взял ещё?

Ши сглотнул.

— Боялся, что умру ночью.

На палубе стало тихо.

— Все боятся, — сказал Харрис.

— Я знаю.

— Тогда почему ты лучше остальных?

— Не лучше.

— Но пил больше.

Ши опустил голову.

Грейвс повернулся к команде.

— Предложения?

— Десять плетей, — сказал Харрис.

— Пять, — отозвался кто-то.

— Забрать долю.

— Какую долю? — спросил Джексон. — Мы ещё ничего не поделили.

— Высадить.

— Среди рифов?

— Пусть плавает.

Маттиас стоял рядом с лазаретом. Его одежда давно перестала быть священнической: рукава закатаны, на груди пятна крови и травяного настоя.

— Воровать воду — тяжкий проступок, — сказал он.

Блэкторн улыбнулся.

— Наконец церковь сказала что-то полезное.

— Но избить больного человека означает потерять ещё одного матроса.

— Что предлагаешь? Простить?

— Нет. Ответственность без пользы — это месть, а не порядок.

Грейвс посмотрел на Корбина.

— Ты начал спор. Предлагай.

Корбин не ожидал.

Он посмотрел на Ши, на пустые бочки, на матросов.

— До выздоровления — в лазарет.

Харрис фыркнул.

— Это награда.

— После — работа у помпы и на ремонте вместо свободной вахты. Его долю уменьшить на стоимость украденной воды.

— Стоимость кружки? — спросил Блэкторн.

— Стоимость того, чем он рисковал. Половину доли.

Ши поднял голову.

— Половину?

— Ты украл у всех.

Грейвс кивнул.

— И если повторит?

Корбин посмотрел на море.

— Тогда плеть.

Маттиас ничего не сказал, но едва заметно склонил голову.

Грейвс провёл голосование.

Большинство поддержало решение.

Харрис был недоволен, но убрал плётку.

Сэм помог Ши подняться.

Когда они проходили мимо, Корбин сказал:

— Почему ты не сообщил Грейвсу, что Ши просил воду?

Сэм остановился.

— Потому что тогда каждый больной решит, что может идти к квартирмейстеру поверх кока.

— А если ты ошибёшься?

— Тогда человек умрёт.

— И всё?

Сэм повернулся.

На лице не было привычной усмешки.

— Нет, братишка. Не всё. Тогда я буду помнить его имя до своей смерти. А утром всё равно разолью воду следующим.

Он увёл Ши.

Корбин остался у мачты.

Крысёныш подошёл и сунул ему кружку.

— Твоя порция.

— Не хочу.

— Врёшь.

Крест похолодел.

Корбин взял кружку.

— Иногда ненавижу эту вещь.

— Крест?

— Себя рядом с ним.

Крысёныш сел на палубу.

— Отдай мне.

— Он тебя обожжёт.

— Тогда хотя бы согреюсь.

Несмотря на жару, Корбин усмехнулся.

Они пили медленно.

На пятый день штиля люди начали играть в кости.

Не ради денег — монеты ничего не значили посреди моря. Играли на:

- порцию рома;

- сухарь;

- табак;

- освобождение от ночной уборки;

- будущую долю;

- сапоги;

- ножи.

Джексон проиграл Красному Джеку половину следующей добычи, потом выиграл обратно и потребовал бумагу.

Люсьен, бывший писарь, записывал долги.

Перед закатом молодой матрос по имени Пит положил перед ним клочок бумаги.

— Напиши.

— Что?

— Если я помру до порта, мою долю отдать Мэри Уэлл в Северной гавани.

— Кто она?

— Не твоё дело.

— Нужно указать связь.

— Напиши: «Она знает, за что».

Люсьен записал.

Пит подумал и добавил:

— Если я останусь жив, бумагу сжечь.

— Почему?

— Потому что Мэри замужем.

Матросы засмеялись.

Но записку Люсьен сложил бережно и убрал в сухой ящик вместе с другими завещаниями.

Корбин наблюдал.

— У тебя есть кому оставить долю? — спросил Крысёныш.

— Сэму.

— У него и так всё на камбузе.

— Тогда тебе.

— Я тебе должен четыре серебряных.

— Вычтем.

Крысёныш бросил кости.

Две единицы.

— Дерьмо.

— Что поставил?

— Ночную вахту.

— Кому проиграл?

Крысёныш показал на Талу.

Девочка забрала кости.

— Завтра стоишь вместо меня, — сказала она.

— Ты мухлевала.

— Докажи.

— Кости твои.

— Теперь твои.

Она ушла.

На шестой день солнце скрылось за тонкой белой пеленой.

Ветер так и не пришёл.

Зато на востоке появились птицы.

Корбин стоял на марсе и считал их.

Пять.

Потом семь.

Они летели низко, возвращаясь к земле.

— Остров, — сказал он.

Тала рядом кивнула.

— Где?

Она показала на юго-восток.

Там ничего не было.

Корбин достал подзорную трубу.

Сначала увидел только блеск. Потом — тёмную линию. Низкий берег.

— Земля! — крикнул он. — Юго-восток, две лиги!

На палубе задвигались люди.

Грейвс поднял трубу.

— Вижу.

— Как пойдём без ветра? — спросил Харрис.

Блэкторн посмотрел на шлюпки.

— На буксире.

Две лодки спустили на воду. Люди сели за вёсла, канаты закрепили на носу «Чёрной вдовы».

Гребли сменами.

К вечеру остров стал виден: зелёный, плоский, окружённый белым рифом. Над деревьями поднимался дым.

— Там живут люди, — сказал Корбин.

— Значит, есть вода, — ответил Сэм.

Крест под рубахой был тёплым.

Потом с острова поднялся флаг.

Белое поле.

Пять чёрных линий.

Крест мгновенно стал ледяным.

Блэкторн посмотрел на флаг и приказал:

— Прекратить грести.

Шлюпки остановились.

Корабль медленно качался на гладкой воде.

— Это остров гильдии? — спросил Корбин.

— На старых картах — рыбацкий, — сказал Грейвс.

Уильям развернул карту. Остров был отмечен маленьким кругом без названия.

На берегу появились люди.

Один из них поднял фонарь, хотя солнце ещё не село.

Два коротких света.

Один длинный.

Тайный знак Сэма.

Корбин повернулся к камбузу.

Сэм стоял у двери, бледный, с серебряной флягой в руке.

— Ты знаешь этот остров, — сказал Корбин.

Кок не ответил.

Крест стал холоднее.

— Сэм.

Тот посмотрел на знак пяти линий, потом на флягу.

— Здесь жила твоя мать, — сказал он.

И впервые за всё время море вокруг «Чёрной вдовы» показалось Корбину слишком тихим.

Глава 25. Порт Гнилых Весов

— Здесь жила твоя мать, — сказал Сэм.

И впервые за всё время море вокруг Чёрной вдовы показалось Корбину слишком тихим.

Он стоял у фальшборта, сжимая серебряную флягу, которую кок прятал под фартуком. На её боку темнел знакомый знак: цветок с пятью узкими лепестками. На другой стороне была выцарапана буква М.

Мара.

Имя матери.

— Где? — спросил Корбин.

Сэм не ответил сразу. Он смотрел на берег. За белой полосой рифов тянулся низкий остров, покрытый пальмами и тёмными зарослями. Над деревьями поднимались два столба дыма. На берегу стояли люди с фонарями.

Пять чёрных линий на белом флаге колыхались над ними.

— Это не остров, — сказал Сэм наконец. — Это Порт Гнилых Весов.

Блэкторн поднялся на шканцы.

— Уберите шлюпки. Держать дистанцию.

— Нам нужна вода, — возразил Грейвс.

— Вода там будет отравлена.

— Откуда знаешь?

— Потому что всё, что продаёт гильдия, либо отравлено, либо украдено.

Крест под рубахой Корбина был ледяным.

— Ты был там, — сказал он Сэму.

Кок медленно повернулся.

— Да.

— И мама тоже.

— Да.

— Почему ты никогда не говорил?

Сэм стиснул флягу. Культя дёрнулась.

— Потому что она просила не говорить.

— Она жива?

Крест оставался холодным.

Сэм отвернулся.

— Я не знаю.

Холод стал сильнее.

Корбин почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Ты врёшь.

— Я не знаю, жива ли она сейчас.

Крест перестал холодить.

Сэм продолжил:

— Но знаю, что она была жива десять лет назад. И что в последний раз я видел её именно здесь.

Блэкторн подошёл ближе.

— Закончите семейную исповедь позже. Нам нужно решить, входить ли в порт.

Грейвс развернул карту на крышке бочонка. Уильям, стоявший рядом, прижал её ладонью, чтобы ветер не сорвал лист.

— Проход к порту закрыт рифами с востока, — сказал Грейвс. — С юга проход глубже. Но там береговые батареи.

— Они не будут стрелять, — сказал Сэм.

Блэкторн бросил на него взгляд.

— Почему?

— Потому что гильдия знает Чёрную вдову. И знает, кто на ней.

Монета в руке капитана щёлкнула.

— Тем более не будем входить.

— Без воды мы не дойдём до следующего острова, — сказал Корбин.

Блэкторн посмотрел на него.

— Сколько осталось?

Грейвс ответил:

— На четыре дня, если урезать пайки.

— А до ближайшего безопасного источника?

— Шесть дней.

На палубе стало тихо.

Даже море будто прислушалось.

Сэм поднял флягу.

— В порту есть вода.

— И гильдия, — сказал Блэкторн.

— Да, гильдия тоже, но у нас есть шанс ускользнуть от лап гильдии, а вот без воды, у нас нет сто процентной вероятности, что мы доплывем к источнику через шесть дней, это может затянуться —рассуждал кок.

Капитан долго смотрел на берег, прикуриваят трубку, то ли дело поглаживая себя по подбородку.

— Входим на рассвете. Под чужим флагом. Без стрельбы. Никаких сделок с Домом Весов. Берём воду, ремонтируем рулевой канат и уходим.

— А если нам не дадут? — спросил Корбин.

— Тогда придется продумать все на месте.

Крест был холодным.

Не потому, что Блэкторн лгал. Он действительно собирался взять воду силой, если понадобится.

Но холод говорил о другом.

О порте.

О пяти линиях.

О том, что берег уже заметил их.

На рассвете Чёрная вдова подошла к проходу.

Крысёныш стоял на марсе с сигнальным фонарём. Тала занимала место рядом с ним. Она была моложе Корбина, но за последние месяцы научилась видеть парус раньше большинства взрослых.

— Течение справа, — крикнула она.

— Вижу, — ответил Крысёныш.

— Нет, не видишь. Оно не несёт воду. Оно тянет пену к рифам.

Крысёныш посмотрел вниз.

— Корбин!

Корбин был у шпиля вместе с Тёрнером и Роэном. Они меняли повреждённый конец на кормовом блоке.

— Что?

— Спроси у своего отца, куда ставить корабль!

— Он умер!

— Тогда спроси у карты!

Корбин поднял взгляд на берег.

Порт Гнилых Весов располагался в широкой бухте. Дома поднимались уступами по склону: нижние — деревянные, покрытые тёмной плесенью; верхние — каменные, с красными крышами и балконами. В центре стояло длинное серое здание с пятью узкими башнями. На каждой башне висел знак гильдии.

Дом Весов.

У входа в гавань находились две каменные батареи. Пушки смотрели на море, но пока молчали.

За стенами порта виднелись:

- краны;

- склады;

- высокие мачты торговых кораблей;

- узкие мосты;

- башня тюрьмы;

- дымящиеся печи;

- рынок, где под навесами толпились люди.

Над всем этим висел запах: соль, рыба, гарь, пряности и что-то кислое, похожее на испорченное мясо.

— Правее, — сказал Корбин.

Грейвс, стоявший у штурвала, повернул голову.

— Почему?

— Там течение глубже. Вода темнее.

— Это может быть тень от облака или рифы.

Корбин посмотрел на воду.

Крест был тёплым.

— Не облако, и не рифы, я думаю.

Грейвс посмотрел на корбина, и, что-то надумав, повернул штурвал. Если пойдем ко дну, сам будешь объяснять Блэкторну, почему мы пошли кормить рыб, а не пьем ром в порту.

Чёрная вдова скользнула между рифами. Вода ударила по камням, что были совсем рядом. Коралл мелькнул под поверхностью — белый, острый, похожий на зубы.

— Четыре сажени! — крикнули с носа.

— Три с половиной!

— Держать!

Корабль прошёл.

Корбин выдохнул только тогда, когда глубина снова увеличилась.

Блэкторн, стоявший рядом с Грейвсом, дернув папиросу, хмыкнул.

— Повезло.

Крест под рубахой слегка похолодел.

Корбин посмотрел на капитана.

— Что?

— Я сказал: повезло.

Крест стал холоднее.

Не ложь. Недоговоренная правда.

Блэкторн заметил взгляд.

— Не смотри на меня так, мальчик.

— Я уже не мальчик.

— Тогда не веди себя как тот, кто думает, будто бы он все знает.

Корбин ничего не ответил.

На берегу ударил колокол.

Один раз.

С пяти башен ответили ещё пять колоколов.

Грейвс нахмурился.

— Это не приветствие.

— Что это? — спросил Корбин.

Крысёныш спустился с марса.

— Предупреждение.

— Кому?

— Всем, кто слушает.

На центральной башне подняли красный флаг.

Затем белый.

Затем чёрный.

Блэкторн выругался.

— Они закрывают гавань.

— Мы ещё снаружи, — сказал Грейвс.

— Они закрывают её изнутри.

За кормой между двумя каменными пирсами натянулась цепь.

Толстая, чёрная, покрытая ржавчиной. Она поднималась из воды и перекрывала выход.

Впереди гавань ещё оставалась открытой.

Но на батареях зажгли фитили.

— Они хотят, чтобы мы вошли, — сказал Корбин.

Крест стал ледяным.

Блэкторн медленно улыбнулся.

— Теперь ты понял, зачем я не хотел сюда идти.

Швартоваться разрешили только у дальнего причала, рядом с рыбными складами.

У причала стояли вооружённые люди в серых куртках. На рукавах — пять чёрных линий.

Грейвс спустил на воду шлюпку и отправил к берегу переговорщиков. Через несколько минут те вернулись с человеком в длинном коричневом плаще.

Он был худым, лысым и улыбался так, будто всю жизнь продавал людям то, чего они не хотели покупать.

— Я Варн, представитель Дома Весов, — сказал он. — Входной сбор — тридцать пиастров.

— Мы не торговцы, — ответил Блэкторн.

— Тогда сбор за стоянку — сорок.

— Мы не стоим.

— Сбор за проход — двадцать.

— Мы уже прошли.

— Тогда сбор за воду.

— Сколько?

Варн посмотрел на бочки.

— По пять серебряных за ведро.

Сэм тихо выругался.

Корбин знал, что вода на острове стоит почти ничего. В порту её действительно продавали как золото.

— Нам нужно двадцать бочек, — сказал Грейвс.

— Тогда сто серебряных.

— Это грабёж.

Варн улыбнулся шире.

— Вы пираты. Разве вам не нравится, когда кто-то работает по вашей профессии?

Блэкторн шагнул вперёд.

— Мы возьмём воду сами.

Фитили на батареях вспыхнули ярче.

Варн даже не повернул головы.

— Попробуйте.

Корбин заметил, что у него на поясе висит медная монета.

Пять линий.

Крест под рубахой похолодел.

— Вы уже знали, что мы придём, — сказал Корбин.

Варн посмотрел на него.

— А ты, должно быть, Корбин Флетчер, такие же скулы, глаза и упрямый вид, как у барана.

На палубе стало тихо.

Сэм сделал шаг вперёд, но Грейвс остановил его рукой.

Варн разглядывал Корбина внимательно, почти с удовольствием.

— Твой отец тоже задавал слишком много вопросов.

— Вы его знали?

— Я знаю многих людей, которые не дожили до старости.

Крест стал обжигающе холодным.

Корбин сделал шаг к нему.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что ваш отец был неосторожен.

— Он был убит.

— Это часто случается с неосторожными людьми.

Грейвс положил руку Корбину на плечо.

— Не сейчас.

— Он знает.

— Конечно, знает. Здесь все всё знают, пока дело не доходит до ответственности.

Варн поправил ворот плаща.

— Если хотите воду, оружие уберите. Капитан и квартирмейстер сойдут на берег. Остальные останутся на корабле. Одиннадцать человек. Не больше.

— Пленных тоже? — спросил Маттиас.

Варн впервые посмотрел на него.

— Пленных особенно.

Маттиас побледнел.

— Мы не отдадим людей.

— Тогда не получите воду.

Блэкторн повернулся к команде.

— Готовить шлюпки.

— Ты серьёзно? — спросил Грейвс.

— Да.

— Он требует пленников.

— Он требует заложников. Это другое.

— Для них — нет.

Блэкторн приблизился к Грейвсу.

— У нас осталось четыре дня воды. У них батареи, цепь и гарнизон. Поэтому мы войдём, купим воду, заберём своих людей и уйдём.

— А если это ловушка?

— Тогда мы будем уже внутри неё.

Грейвс посмотрел на Корбина.

— Что говорит крест?

Корбин сжал металл под рубахой.

— Ничего полезного.

Крест был ледяным.

Корбин, Грейвс, Блэкторн, Сэм и шесть матросов сошли на берег.

Корбин не хотел оставлять остальных, но Блэкторн приказал.

На причале пахло мокрыми досками и гниющей рыбой. Под ногами хрустели раковины. Вдоль складов стояли бочки, на которых были выжжены номера и пять линий.

Повсюду работали люди.

Одни таскали ящики.

Другие чистили рыбу.

Третьи сидели у стены, соединённые одной цепью.

На шее каждого висела дощечка с номером.

Корбин остановился.

— Не смотри, — сказал Сэм.

— Почему?

— Потому что если смотреть на всё сразу, можно забыть, что делать дальше.

— Ты привык?

— Нет.

Сэм пошёл дальше.

У входа в склад Варн передал Блэкторну расписку.

— Вода будет через час.

— Сначала покажи бочки.

— Сначала подпишите условия.

Грейвс взял документ. В нём было написано:

- капитан гарантирует отсутствие нападения;

- команда не покидает причал;

- пленные передаются под временную опеку гильдии;

- все обнаруженные документы принадлежат Дому Весов;

- оружие сдаётся на хранение.

Грейвс перечитал.

Крест Корбина оставался холодным.

— Вы хотите, чтобы мы подписали собственную капитуляцию.

Варн улыбнулся.

— Я хочу, чтобы вы подписали бумагу.

— Это не одно и то же?

— В порту Гнилых Весов — одно.

Блэкторн выхватил пистолет.

Сразу же на крышах складов появились стрелки.

С десяток мушкетов направились на них.

— Уберите оружие, — тихо сказал Варн.

Блэкторн медленно опустил пистолет.

— Вы знали, что мы не подпишем.

— Я знал, что вы не подпишете сразу.

Он повернулся к Корбину.

— Тебе ничего не нужно делать. Просто носи крест и дождись, пока твоё место освободят.

Крест обжёг грудь.

На этот раз не холодом.

Жаром.

Корбин посмотрел на Варна.

— Где моя мать?

Улыбка представителя исчезла.

Сэм закрыл глаза.

Грейвс резко повернул голову.

Варн молчал слишком долго.

Крест стал ледяным.

— Я не знаю, о ком вы.

Корбин понял: он врёт.

Но не знал, о чём именно.

— Мара, — сказал он. — Серебряная фляга. Цветок на одной стороне.

Варн посмотрел на Сэма.

Всего на миг.

Но Корбин заметил.

Крест снова нагрелся.

Сэм побледнел.

— Откуда у тебя это? — спросил Варн.

— Она была у моего отца.

Варн сделал шаг назад.

— Взять их.

Грейвс выхватил пистолет первым.

Выстрел оглушил всех.

Варн упал, держась за плечо.

На крышах загремели мушкеты.

Матросы бросились к складу.

Блэкторн выстрелил в ближайшего стрелка, Грейвс толкнул Корбина за бочку, а Сэм схватил его за ворот.

— Внутрь!

— Моя мать…

— Если хочешь узнать, жива ли она, сначала не умри сам!

Они ворвались в склад.

Внутри было темно и душно. Между ящиками стояли клетки. В одной сидели женщины, в другой — дети.

Один мальчик прижимал к груди деревянную игрушку.

Корбин увидел на стене список.

В верхней строке стояло:

Мара Флетчер. Перевод в Дом Весов. Статус: свидетель.

Ниже была дата.

Девять лет назад.

Рядом — печать пяти линий.

Крест на груди Корбина стал горячим.

Он схватил лист.

— Она была здесь.

— Корбин! — крикнул Грейвс. — Отходим!

Снаружи раздался взрыв.

Склад вздрогнул. С потолка посыпалась пыль. Между ящиками вспыхнул огонь.

— Порох, — сказал Сэм.

— Здесь склад оружия?

— Здесь склад всего, что гильдия не хочет показывать.

Огонь побежал по полу.

Клетки зазвенели.

Корбин бросился к первой двери.

Замок был железным.

Он вытащил рабочий нож и вставил лезвие в щель.

— Не успеешь, — сказал Сэм.

— Тогда помоги.

Кок поднял топор, который лежал у ящика.

Первый удар не разбил замок.

Второй согнул скобу.

Третий разнёс крепление.

Дети высыпали наружу.

Корбин побежал ко второй клетке.

За стеной уже гремели пушки. Чёрная вдова отвечала с гавани. Значит, на корабле начался бой.

— Быстрее! — крикнул Грейвс. — Блэкторн поднимает якорь!

Корбин открыл вторую клетку.

Из неё выбралась женщина с разбитым лицом.

Она схватила его за руку.

— Ты сын Элиана?

Корбин замер.

— Да.

— Тогда твоя мать жива.

Крест раскалился.

— Где она?

Женщина посмотрела на огонь.

— В Доме Весов.

Снаружи снова ударила пушка.

Потолок треснул.

— Она пленница? — спросил Корбин.

— Нет, — ответила женщина. — Она там работает.

— На гильдию?

— Против неё.

Грейвс схватил Корбина за плечо.

— Уходим.

— Мы не можем бросить их.

— Не бросим. Ведём к каналу.

Сэм подбежал к задней стене и сорвал с неё мешок.

— Здесь старый водосток.

— Он ведёт к гавани?

— К дренажному каналу. Во время прилива — к морю.

— Сейчас прилив?

Сэм посмотрел на щель под дверью.

Вода уже просачивалась внутрь.

— Сейчас.

Они повели освобождённых людей через узкий проход.

Вода быстро поднималась.

Корбин шёл последним, прижимая к груди список с именем матери. За спиной трещал склад. Огонь пожирал ящики, верёвки и бумаги.

На одном из последних листов Корбин увидел знакомый почерк.

Почерк отца.

Только одна строка:

Если Корбин когда-нибудь придёт сюда — не отдавайте ему крест до того, как он узнает, зачем его носит.

Крест замолчал.

Корбин остановился.

— Идём! — крикнул Крысёныш откуда-то впереди.

Он был в канале, весь мокрый, с фонарём в руке.

Корбин спрятал лист за пазуху и пошёл дальше.

За ними рухнула стена.

Вода хлынула внутрь склада, погасив часть огня. Бумаги всплыли на поверхности, закружились в грязном потоке и поплыли к морю.

Корбин увидел среди них одну страницу.

На ней было написано:

Мара Флетчер. Свидетель номер пять.

Он схватил её.

Снаружи, за решёткой канала, бушевала гавань.

Чёрная вдова уходила под всеми парусами. Береговые батареи стреляли ей вслед. Над портом поднимался чёрный дым.

А на крыше Дома Весов, далеко вверху, стояла женщина.

Корбин не видел её лица.

Но она держала в руках серебряную флягу.

И смотрела прямо на него.