Кровь четырёх миров

Глава 1. Бессмертие

Велли проснулась не так, как просыпалась обычно, — не с той медленной, зыбкой границей между сном и явью, что позволяет ещё несколько мгновений понежиться в полудрёме, а разом, будто её выдернули из темноты чьей-то решительной рукой. Первым, что она осознала, была тишина — плотная, звенящая тишина комнаты в лазарете, где, судя по неяркому, серому свету, пробивающемуся сквозь плотные шторы, было ещё совсем раннее утро.

Вторым — то, что тело её было другим.

Не в том смысле, в каком тело меняется после болезни или долгого сна, — иначе, глубже, будто под привычной, знакомой кожей теперь скрывалось нечто новое, чужеродное и в то же время до странности своё. Велли подняла руку, разглядывая собственные пальцы в тусклом утреннем свете, и на мгновение ей показалось, что на кончиках их всё ещё пляшут крохотные, едва заметные искры — отголосок того пламени, что поглотило её целиком минувшей ночью.

Она помнила всё. Клинок, занесённый над Аллурой. Решение, принятое быстрее, чем успела осмыслить его сама. Жар, разрывающий её изнутри, а после — оглушающую, всепоглощающую пустоту, в которой не было ни боли, ни страха, только странное, невозможное спокойствие.

А потом — пробуждение из пепла. Крылья. Слово, брошенное Лодгаром с таким благоговением, что оно до сих пор звенело у неё в ушах.

Феникс.

Велли села в кровати, обхватив колени руками, и позволила себе наконец подумать об этом прямо, без спасительной пелены потрясения, что укрывала её первые часы после случившегося. Она читала о фениксах — вскользь, на лекциях профессора Одвара, посвящённых редчайшим существам А'кьяры, — и помнила достаточно, чтобы теперь, посреди тихого, пустого лазарета, ощутить, как по спине пробегает настоящий, ледяной ужас.

Фениксы не умирают. Не по-настоящему. Их можно ранить, можно даже, как показала прошедшая ночь, довести до полного, кажущегося уничтожения — но стоит пламени угаснуть, и они возрождаются вновь, из собственного пепла, снова и снова, бесконечно, без исключений. Смерть для них — не конец, а просто ещё один виток нескончаемого, замкнутого круга.

«Я не могу умереть, — подумала Велли, и мысль эта, произнесённая мысленно, отозвалась в груди чем-то похожим на панику. — Что бы ни случилось, я не могу умереть окончательно».

Люди, если верить книгам, если верить наивным сказкам, что рассказывают детям перед сном, считали бессмертие благословением, величайшим из возможных даров. Но Велли, сидя в этой тихой, серой комнате, вдруг ясно, отчётливо поняла то, что, судя по всему, давным-давно знали все высшие расы А'кьяры, все, кто прожил достаточно долго, чтобы усвоить эту горькую истину: бессмертие — не дар. Бессмертие — проклятие, тщательно замаскированное под благословение для тех, кто ещё не успел заглянуть в его истинную суть.

Она подумала об отце — о Русиэле, о его седеющих висках, о морщинах, что год за годом всё глубже прорезали его лицо. Сколько ему осталось? Полвека? Век, если повезёт, если дроу его рода отличаются долголетием? А она, Велли, будет стоять у его смертного одра неизменной, юной, будто застывшей во времени, — и после, когда его не станет, продолжит жить дальше, вечно, без него, без единой возможности разделить с ним старость, угасание, последний, общий для всех смертных путь.

Она подумала об Ариэль — жизнерадостной, легкомысленной Ариэль, чья полугномья-полудроу кровь дарует ей от силы пару-тройку веков, если ничего не случится раньше срока. Подумала о Кане, о его человеческой крови, столь короткой по меркам вечности. Подумала даже о Наринэ, чья алландская природа хоть и обещала долгую жизнь, но не бесконечную.

Все они однажды умрут. А она — нет.

Она будет смотреть, как стареют, слабеют, угасают все, кого она успеет полюбить за свою бесконечную жизнь, — и не сможет ничего с этим поделать, никак не сможет разделить с ними этот финал, эту единственную вещь, что объединяет всех смертных существ этого мира, кроме неё самой.

Слёзы подступили внезапно, без предупреждения, — Велли попыталась сдержать их, стиснув зубы, но тщетно: они уже текли по щекам, горячие, злые, полные отчаяния, что копилось в ней с самого пробуждения, но нашло выход лишь теперь, в тишине и одиночестве раннего утра. Она плакала не от боли — тело её, как ни странно, не болело вовсе, будто пламя, поглотившее её ночью, заодно исцелило все прежние раны, — а от одиночества, что накрыло её с новой, оглушающей силой: одиночества существа, вырванного самой природой из общего, разделяемого всеми потока времени.

Дверь лазарета тихо скрипнула — Велли не успела даже вытереть слёзы, прежде чем в комнату ворвались Ариэль и следом за ней Кан, оба сияющие тем особым, лучезарным облегчением, что бывает лишь после пережитого вместе ужаса.

— Ты не спишь! — просияла Ариэль, но, разглядев наконец лицо подруги, тут же осеклась, тревога согнала улыбку с её лица. — Велли, что случилось? Ты плачешь?

— Всё хорошо, — соврала Велли поспешно, торопливо вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Просто... много всего сразу. Голова кругом.

— Ещё бы, — Кан присел на край кровати с той осторожностью, что выдавала непривычную для него серьёзность момента. — Мы все ещё толком не отошли от вчерашнего. Ты бы видела, что творилось, пока тебя не было, — весь двор гудел, преподаватели носились, будто на голову им упала комета, а не студентка.

— Ты теперь легенда, — с восторгом добавила Ариэль, устраиваясь рядом. — Настоящий феникс! Знаешь, сколько поколений студентов будут рассказывать эту историю из уст в уста? Тебя же ни один учебник магозоологии толком не описывает, ты редчайшее существо во всей А'кьяре!

Слова эти, произнесённые с искренним восторгом, отозвались в груди Велли новой, острой болью — как объяснить подруге, что за этим редчайшим, легендарным статусом скрывается не чудо, а приговор? Что каждый год, что Ариэль проживёт рядом с ней, будет годом, приближающим её к неизбежному концу, тогда как сама Велли останется неизменной, юной, наблюдающей?

Объяснить это она не могла — не потому что не доверяла подруге, а потому что любое подобное признание неминуемо прозвучало бы как заявление о будущей смерти самой Ариэль, произнесённое вслух, чего Велли не готова была допустить ни при каких обстоятельствах. Одно дело — молча носить это знание в себе, и совсем другое — озвучить его тем, кого оно коснётся напрямую.

— Просто устала, — повторила она вместо объяснения, заставляя себя улыбнуться. — Расскажите лучше, что я пропустила.

Ариэль и Кан, к счастью, легко поддались на эту уловку, с готовностью погружаясь в пересказ вчерашних событий — как отступили нападавшие, как Гектар объявил о временном усилении охраны, как Мораэль до утра не отходила от Аллуры, опасаясь новой атаки.

Именно в этот момент дверь лазарета вновь отворилась, впуская саму Аллуру — бледную, но заметно повеселевшую после пережитого ужаса, — а следом за ней, к негромкому, но вполне отчётливому удивлению Велли, вошли сразу двое: Редгард, чья рука была крепко переплетена с ладонью Аллуры, и Риго, чья другая ладонь оказалась точно так же занята — той же самой девушкой, шедшей между двумя мужчинами с таким естественным, лишённым всякой неловкости спокойствием, будто иначе и быть не могло.

Велли моргнула, не уверенная, что зрение её не обманывает после стольких потрясений, — но нет, Аллура действительно держалась за обоих разом, а Редгард и Риго, вопреки всей прежней вражде и ревности, выглядели теперь не соперниками, а чем-то вроде — Велли не сразу подобрала верное слово — союзников. Спутников. Двух половин одного целого, объединённых общей заботой об одном и том же человеке.

Она вспомнила обрывки того, что Мораэль рассказывала о демонической природе Аллуры, — о редкости и хрупкости демонической крови, о том, как сложно её носителям выносить потомство без надёжной, многократной магической поддержки. Тройственные союзы, мелькнуло у неё в памяти смутное, полузабытое упоминание с одной из лекций по истории мира: не редкость среди демонов, а насущная необходимость их редкой, капризной природы, — притом что обычные, двойные союзы полагались приемлемыми лишь в тех случаях, если оба избранника сами были демонической крови.

Значит, для Аллуры, чья кровь была наполовину демонической, наполовину человеческой, подобный тройственный союз оказывался не капризом сердца, разрывающегося между двумя привязанностями, а самой природой её существа, требующей именно такого, непривычного смертным глазу равновесия.

Велли не сказала ничего вслух — лишь улыбнулась, тепло и искренне, глядя на подругу, счастливую какой-то новой, полной, обретённой лишь сейчас цельностью, — но про себя не могла не отметить с тихой, горькой иронией: у каждой из них двоих судьба, оказывается, приготовила свою, совершенно особую форму существования, немыслимую для большинства обитателей А'кьяры. Аллуре предстояло научиться делить сердце на троих. А самой Велли — научиться жить вечность в одиночестве, наблюдая, как всё, что она полюбит, неизбежно угасает, пока она сама остаётся неизменной, будто застывшей в янтаре собственного бессмертия.

Глава 2. Пикник

Дни, минувшие после той страшной ночи, потянулись с обманчивой, почти вызывающей нормальностью — будто сама академия, опалённая пламенем и потрясённая явлением феникса среди своих студентов, решила во что бы то ни стало вернуться к привычному распорядку, лишь бы не оставлять времени на страх. Лекции возобновились уже на третий день, и Велли, всё ещё не до конца свыкшаяся с новым, странным ощущением собственного тела, обнаружила в этой рутине неожиданное спасение: магоматика профессора Свенеля, скучные, но убаюкивающие своей предсказуемостью упражнения по теории тёмных искусств, даже вечно измученные вздохи мадам Верлен на танцах — всё это возвращало ощущение почвы под ногами, которой ей отчаянно не хватало после пробуждения из пепла.

— Ты сегодня опять смотрела в окно вместо конспекта, — шепнула Ариэль, толкая её локтем на лекции Даргота. — Профессор дважды повторил про природу тьмы, а ты и не заметила.

— Прости, задумалась, — виновато отозвалась Велли, спешно дописывая пропущенные строки.

— Задумалась она, — фыркнула Ариэль, впрочем, без всякой обиды в голосе, только с тёплой, понимающей насмешкой. — Ладно, чем думать о высоких материях, лучше подумай, что наденешь на пикник в субботу. Мы всей компанией выбираемся к озеру, за пределами города, там красиво в это время года.

Идея пикника принадлежала, разумеется, самой Ариэль — неуёмная жажда простых, человеческих радостей после месяцев страха и потрясений требовала выхода, и она с настойчивостью, не терпящей возражений, обзвонила буквально всех, включая Кана, братьев, Риго, Аллуру с обоими её спутниками, и даже, к немалому удивлению Велли, самого Лодгара.

— Ты пригласила мастера Лодгара на пикник? — недоверчиво переспросила Велли, когда подруга радостно доложила ей об этом за завтраком.

— А почему нет? — пожала плечами Ариэль с той невинностью, что выдавала либо полное неведение, либо, что куда вероятнее, вполне осознанный, коварный расчёт. — Он же теперь не просто преподаватель, а почти член семьи, учитывая всё, что между вами произошло. Да и вообще, — добавила она, лукаво прищурившись, — по-моему, ему не помешает хоть иногда выбираться из этой своей вечной серьёзности.

Отношения внутри компании, освобождённые наконец от гнёта постоянной, изматывающей тревоги, за эти дни расцвели с новой, яркой силой — будто общая пережитая опасность, вместо того чтобы разобщить, сплотила всех ещё крепче, обнажив чувства, прежде тщательно скрываемые за суетой выживания. Ариэль и Кан теперь не скрывали своей привязанности даже на людях, обмениваясь тёплыми, понимающими взглядами через весь обеденный зал; Аллура, Риго и Редгард выработали собственный, непринуждённый ритм сосуществования, в котором никто не чувствовал себя лишним, а сама Эни, продолжая держать фирменную колкую маску, всё чаще позволяла себе искренний смех в компании тех, кого прежде считала недостойными внимания.

Суббота выдалась ясной, тёплой — одним из тех редких дней поздней осени, когда солнце ещё греет по-летнему, а воздух уже пахнет первыми заморозками. Озеро, к которому компания выбралась под предводительством неутомимой Ариэль, оказалось живописным местом за городской чертой — берег, поросший золотистой, шуршащей под ногами травой, гладь воды, отражающая безоблачное небо, и старая, раскидистая ива, чьи ветви свисали до самой земли, создавая естественный, укромный полог.

Геруда, узнав о готовящемся пикнике, снабдила компанию таким количеством провизии, что хватило бы на добрую дюжину едоков, — корзины с пирогами, копчёным мясом, свежим хлебом и флягами компота из тех самых южных фруктов, что она берегла для особых случаев.

Лодгар появился позже остальных — Велли, разложившая плед у самой воды, увидела его издалека: высокую, знакомую фигуру, идущую по тропинке от города, облачённую непривычно просто, без обычного строгого кителя преподавателя, в свободной тёмной рубашке, что делало его самого моложе, свободнее, будто на время пикника он позволил себе снять не только форменную одежду, но и часть той многовековой тяжести, что обычно читалась в каждом его движении.

— Не ожидал приглашения, — признался он, опускаясь на плед рядом с Велли с той осторожностью, что выдавала лёгкую неловкость. — Признаться, давно не бывал на подобных... сборищах.

— Ариэль умеет быть убедительной, когда чего-то хочет, — усмехнулась Велли, протягивая ему кусок пирога. — Сопротивление бесполезно, поверьте моему опыту.

Он рассмеялся — тихо, но искренне, и звук этот, редкий гость на его обычно сдержанном лице, отозвался в груди Велли странным, тёплым трепетом, отличным от всего, что она испытывала прежде. Не тем обжигающим, стремительным пламенем, что вспыхивало в ней при взгляде на герцога когда-то давно, а чем-то более глубоким, спокойным, будто прорастающим медленно, но неотвратимо, корень за корнем, в самую сердцевину её существа.

Они болтали большую часть дня — ни о чём особенном, о пустяках, что обретают значимость лишь между людьми, ищущими друг в друге не развлечения, а подлинного понимания: о звёздах, которые Лодгар помнил ещё до того, как люди дали им имена; о вкусе пирогов Геруды, которые он, оказывается, пробовал впервые в жизни, несмотря на десятилетия преподавания в академии; о лёгком, беззаботном смехе Ариэль, доносившемся с другого конца поляны, где та в шутку пыталась столкнуть Кана в воду.

— Вы иначе смотрите на мир, чем прежде, — заметил Лодгар в какой-то момент, разглядывая её с той внимательностью, что заставляла Велли каждый раз ощущать себя разгаданной чуть больше необходимого. — Тише. Задумчивее.

— Есть о чём задуматься, — уклончиво отозвалась она, не готовая делиться с ним тем грузом, что до сих пор давил на грудь после того утреннего откровения в лазарете. — Слишком многое изменилось за одну ночь.

— Если захотите поговорить об этом — я всегда рядом, — тихо произнёс он, и в голосе его прозвучало нечто большее, чем простое учительское участие, нечто, от чего у Велли по коже пробежали мурашки, а сердце застучало чуть быстрее обычного.

Она взглянула на него — на резкие, но не лишённые благородства черты лица, на седину, так странно контрастирующую с молодостью облика, на глаза, в которых, если приглядеться, всё ещё тлела память о тысячелетиях одиночества, — и вдруг с пугающей ясностью осознала, что чувство, зарождающееся в ней сейчас, было куда более настоящим, куда более прочным, чем всё, что она принимала за любовь прежде.

День клонился к вечеру, когда со стороны городской дороги донёсся отдалённый, тревожный шум — крики, топот бегущих ног, а следом showed фигура одного из городских стражников, мчащегося к компании с искажённым ужасом лицом.

— Мастер Лодгар! — выкрикнул он ещё издалека, задыхаясь от бега. — Вас срочно требуют в город. Новое убийство. Такого... такого мы прежде не видели.

Лодгар поднялся мгновенно, вся прежняя мягкость мигом слетела с его лица, уступив место холодной, сосредоточенной серьёзности.

— Насколько плохо? — коротко спросил он.

— Хуже, чем можно представить, — прохрипел стражник. — Целая семья. Прямо в собственном доме. Ни следа борьбы, ни единой улики — только тела, и... — он запнулся, будто самому не хватало духу договорить, — символы. Новые. Прежде не виданные.

Компания, до того наслаждавшаяся редким моментом беззаботного покоя, застыла в потрясённом молчании — смех оборвался, разговоры стихли, а сама поляна, ещё минуту назад казавшаяся островком безопасности посреди тревожного мира, вдруг ощутилась хрупкой, беззащитной перед тем ужасом, что снова напомнил о себе с беспощадной внезапностью.

— Я должна пойти с вами, — тут же произнесла Велли, поднимаясь следом за Лодгаром, но он покачал головой.

— Не в этот раз, — твёрдо ответил он. — Обещаю рассказать всё, что смогу, позже. Но сейчас — оставайтесь здесь, с друзьями. В безопасности.

Он ушёл быстрым, целеустремлённым шагом, а компания, оставшаяся на берегу озера в сгущающихся сумерках, ещё долго сидела в тягостном, придавленном страхом молчании, пытаясь осмыслить, что могло случиться такого, отчего даже видавший многое городской стражник не находил в себе сил произнести это вслух без дрожи в голосе.

Глава 3. Заколка

Зависло долгое молчание, прерванное Ариэль.

— Мы никуда не пойдём, — отрезал Кан, стоило Ариэль заикнуться о том, чтобы просто дождаться вестей от Лодгара, как он и просил. — Хватит с меня сидеть в стороне, пока происходит что-то важное. Мы уже не первокурсники, которых можно отправить дожидаться дома, будто детей.

— Он же сказал оставаться здесь, — неуверенно напомнила Аллура, хотя по голосу её было ясно: убеждать саму себя ей удаётся не лучше, чем остальных.

— Он сказал это, потому что тревожился, — вмешался Риго, поднимаясь с земли с той решительностью, что выдавала в нём наследника ордена, привыкшего действовать, а не ждать. — Но это не значит, что он прав. Если это очередное убийство связано с тем же, что охотится на Аллуру, мы имеем полное право знать правду из первых рук, а не из вторых пересказов.

Спорить дальше не было смысла — компания, не сговариваясь, поднялась с плеча и направилась к городу тем же торопливым шагом, каким минутами раньше умчался испуганный стражник. Путь до злополучного дома, стоявшего на тихой, обычно безлюдной улочке ремесленного квартала, занял не больше четверти часа, но каждая минута этого пути отдавалась в груди Велли нарастающим, тягостным предчувствием.

Оцепление у дома оказалось не таким плотным, как можно было ожидать, — стража, судя по всему, сама пребывала в состоянии, близком к панике, и компании, воспользовавшись всеобщей суматохой, удалось проскользнуть внутрь почти незамеченной, спрятавшись за спинами столпившихся зевак.

То, что предстало их взглядам внутри скромного, небогатого дома, заставило даже Риго, привыкшего к виду крови по долгу службы, побледнеть.

Аллура, шагнувшая чуть ближе прочих, вдруг замерла, глядя на распростёртое у порога тело мужчины — и с губ её сорвался придушенный, полный узнавания возглас.

— Это же он, — прошептала она, отступая на шаг. — Тот стражник. Который выгнал меня из кондитерской лавки в прошлом месяце, помните? Кричал, что бродяжкам не место среди приличных покупателей, хотя я просто зашла купить сладости.

Компания застыла в потрясённом молчании — воспоминание об этом мелком, но обидном инциденте вдруг обрело новый, пугающий вес: человек, чья грубость запомнилась им как досадная мелочь студенческой жизни, теперь лежал мёртвым посреди собственного разгромленного дома, а рядом с ним — остальные члены его семьи, чьи тела были разбросаны по комнате с той же безжалостной, бессмысленной жестокостью.

Именно тогда Велли увидела детей.

Двое — мальчик лет семи и девочка, совсем ещё малышка, — лежали у дальней стены, и зрелище это, куда более страшное, чем всё, что Велли доводилось видеть прежде, ударило по ней с такой силой, что желудок скрутило судорожным, неудержимым спазмом. Она успела отвернуться, прежде чем её вырвало прямо на пол, — а после рухнула на колени, содрогаясь от рыданий вперемешку с приступами тошноты, не в силах вымолвить ни слова.

— Велли! — Ариэль бросилась к ней, обхватывая за плечи, но Велли, всё ещё стоя на коленях, вдруг замерла, различив краем глаза нечто, выпавшее из общей картины разгрома.

На полу, в паре шагов от тела девочки, лежала заколка — небольшая, изящная, с чёрными кристаллами, вправленными в потемневший металл. Кристаллы эти не просто отражали тусклый свет комнаты, а будто поглощали его, втягивали в себя, оставляя вокруг предмета едва заметную,但 совершенно реальную тень, что не соответствовала углу падения света ни от единого источника в комнате.

— Что это? — прошептала Велли, машинально указывая на находку дрожащим пальцем.

Аллура, услышавшая её слова, обернулась — и в то же мгновение с ней произошла перемена, заставившая всю компанию похолодеть.

Взгляд её, до того полный ужаса и сострадания, вдруг остекленел, стал странно сфокусированным, будто она видела перед собой не место кровавой трагедии, а нечто одно-единственное, притягивающее её с непреодолимой силой.

— Мне нужно это, — произнесла она чужим, глухим голосом, делая шаг к заколке.

— Аллура, стой! — Риго рванулся следом, пытаясь удержать её за руку, но она вырвалась с силой, немыслимой для её обычно хрупкого телосложения, отбросив его на добрый шаг назад.

— Отдайте, — потребовала она, и в голосе её прорезалось нечто нечеловеческое, низкое, гортанное, будто говорила уже не она сама, а что-то, проснувшееся внутри неё на зов этой странной, тёмной вещицы.

— Аллура, что с тобой?! — Редгард попытался перехватить её с другой стороны, но она увернулась с той же пугающей, неестественной ловкостью, устремляясь напрямую к заколке.

Компания бросилась за ней всем скопом — Кан попытался обхватить её со спины, Ариэль вцепилась в рукав, но Аллура, охваченная этим необъяснимым, безумным притяжением, отбивалась с силой, вовсе не свойственной её обычно мягкому характеру, выкрикивая что-то бессвязное, полное отчаянной, animalistической жажды.

— Держите её! — крикнул Риго, вновь бросаясь в схватку, но в этот самый момент дверь дома с грохотом распахнулась, впуская высокую, стремительную фигуру, при виде которой вся компания на мгновение замерла.

Лодгар ворвался в комнату с яростью, что превосходила всё, что Велли когда-либо в нём видела, — и одним движением, коротким, но невероятно мощным всплеском воздушной магии, разметал сцепившихся в клубок студентов в стороны, а после, склонившись над всё ещё рвущейся к заколке Аллурой, накрыл ладонью её лицо, что-то тихо, стремительно шепча на языке, которого Велли не узнала.

Аллура обмякла почти мгновенно, теряя сознание, а Редгард едва успел подхватить её, не дав рухнуть на пол.

Лодгар выпрямился, и когда взгляд его обвёл всю компанию, в глазах его полыхал такой неприкрытый, ледяной гнев, что даже Риго невольно попятился.

— Что вы здесь делаете? — процедил он, и голос его звучал так тихо, что от этого становился только страшнее. — Я велел вам оставаться на озере.

— Мы не могли просто сидеть в стороне, — начал было Кан, но Лодгар оборвал его резким, не терпящим возражений жестом.

— Вы хоть понимаете, что произошло бы, не окажись я здесь вовремя? — его взгляд метнулся к заколке, всё ещё лежащей на полу, но теперь окружённой едва заметным, мерцающим барьером, что он, судя по всему, наложил одним быстрым движением. — Эта вещь — не просто украшение. Она проклята, и проклятие это нацелено именно на таких, как Аллура. Ещё немного, и вы бы потеряли её прямо здесь, на глазах у половины городской стражи.

Он замолчал на мгновение, обводя взглядом бледные, потрясённые лица студентов, а затем его взгляд остановился на Велли — всё ещё стоящей на коленях, дрожащей, с влажными от слёз щеками.

— Вы, — произнёс он, и голос его, обращённый к ней, прозвучал так холодно, так отстранённо, что Велли почувствовала себя так, будто её ударили. — Идёмте. Все. Немедленно к ректору.

Ни капли той теплоты, что связывала их на озере всего несколько часов назад, не осталось в этом голосе — только ледяная, профессиональная строгость, обращённая к провинившейся ученице, ничем не отличающейся от прочих.

Велли поднялась на дрожащих ногах, чувствуя, как к горлу вновь подступает тошнота — на этот раз не от вида убитых детей, а от этой внезапной, необъяснимой дистанции, что легла между ней и человеком, которому она, сама того не желая, начала открывать своё сердце.

Они молча покинули дом, один за другим, а компания, обычно шумная и полная жизни, теперь брела следом за Лодгаром в подавленном, тревожном безмолвии — и никто из них не решался нарушить эту тишину вопросом о том, что означала эта заколка, и почему само её существование так напугало даже древнего, невозмутимого первородного дракона.

Глава 4. Побег в Долину

Кабинет ректора, куда компанию привели прямиком с места преступления, встретил их атмосферой, куда более грозной, чем Велли могла припомнить за все месяцы обучения, — сам Гектар восседал за столом с лицом, застывшим в маске ледяного, едва сдерживаемого гнева, а рядом с ним, к немалому ужасу компании, обнаружилась целая делегация встревоженных лиц: наставница светлой делегации, представитель драконьей стражи, и даже сама Мораэль, чьё присутствие здесь не сулило ничего хорошего.

— Самовольное проникновение на место преступления, — чеканил Гектар, поднимаясь из-за стола с той медлительной угрозой, что пугала сильнее любого крика. — Прямое неповиновение приказу преподавателя. Провокация опаснейшего магического артефакта, едва не стоившая жизни студентке, чью безопасность вся академия обязана оберегать любой ценой. Назовите мне хоть одну причину, по которой я не должен отчислить вас всех немедленно.

Тишина, повисшая после этих слов, была абсолютной — компания стояла плечом к плечу, не решаясь поднять глаз, пока наконец Мораэль, до того молчаливо наблюдавшая за разворачивающейся сценой, не подала голос.

— Ректор, — произнесла она тихо, но с той властностью, что заставила даже разгневанного Гектара примолкнуть, — прежде чем выносить решение, вспомните: моя внучка жива именно потому, что эти студенты, несмотря на весь свой опрометчивый поступок, оказались рядом в критический момент. Отчисление их лишит Аллуру той единственной защиты, что доказала свою эффективность делом, а не одними лишь приказами.

Довод этот, произнесённый с ледяным спокойствием демонессы, привыкшей взвешивать каждое слово, явно возымел действие — Гектар, всё ещё кипящий негодованием, тем не менее медленно опустился обратно в кресло, а лицо его, хоть и не смягчилось до конца, утратило прежнюю, готовую сорваться в приговор твёрдость.

— Хорошо, — процедил он наконец. — Отчисления не будет. Но это последнее предупреждение, которое вы получите от меня в этой жизни. Ещё одна подобная выходка — и никакие заслуги не спасут вас от последствий.

Компания, едва дыша от облегчения, поспешила закивать, а Велли, собравшись с духом, решилась подать голос первой.

— Ректор, — начала она осторожно, — та заколка… она явно не случайна. Тот же тёмный металл, та же природа, что и у символов, которые мы видели прежде. Может быть, в библиотеке академии найдётся хоть что-то о подобных артефактах?

Гектар смерил её долгим, оценивающим взглядом, а затем коротко кивнул.

— Разрешаю доступ к закрытым фондам. Под присмотром, разумеется. Но учтите: это исследование, а не повод для новых самовольных вылазок.

***

Библиотека, впрочем, разочаровала компанию уже на второй день поисков — многочасовые бдения над пыльными фолиантами, посвящёнными артефактологии и ритуальной магии, не принесли ровным счётом ничего: ни единого упоминания о заколках с поглощающими свет кристаллами, ни намёка на природу рун, обнаруженных прежде на телах жертв.

— Мы теряем время, — в отчаянии произнесла Аллура, захлопывая очередной бесполезный том. — Тут просто нет ничего похожего.

— А что, если поискать в другом месте? — задумчиво произнесла Велли, вспоминая обрывки собственного, недавнего разговора с Ченеро о сокровищах Долины Драконов. — Отец как-то упоминал, что драконья библиотека — одна из древнейших в мире. Если где-то и хранятся ответы, то скорее там, чем в наших скромных архивах.

Идея эта, поначалу казавшаяся немыслимой, обрела реальные очертания уже тем же вечером — Велли, набравшись смелости, написала короткое письмо отцу, умолчав, впрочем, о истинном масштабе опасности, нависшей над Аллурой, и попросив лишь временного доступа к драконьим архивам ради «важного учебного исследования».

Ченеро, явившись в академию лично спустя два дня, выглядел встревоженным этой просьбой сильнее, чем Велли рассчитывала.

— Что именно ты ищешь, дочь моя? — спросил он напрямую, разглядывая её с той же пронзительной внимательностью, что уже была ей знакома. — Подобный интерес редко бывает случайным.

— Просто хочу лучше разобраться в природе некоторых артефактов, — уклончиво ответила Велли, чувствуя укол вины за эту полуправду. — Учебный интерес, не более.

Ченеро долго молчал, явно не убеждённый этим объяснением, но в конце концов, вздохнув, махнул рукой, вызывая портал — переливающееся, огненное кольцо, распахнувшееся прямо посреди academического двора.

— Библиотека Гнездовья в вашем распоряжении, — произнёс он. — Но будьте осторожны. Не всякое знание, хранящееся там, безопасно для неподготовленного разума.

Компания, не тратя времени на раздумья, устремилась в портал всей толпой — и уже через мгновение оказалась в исполинском, вырезанном прямо в скале зале, где стеллажи с древними свитками уходили ввысь на десятки метров, а воздух был напоён ароматом пергамента и тлеющих благовоний.

Никто из них, впрочем, не подумал предупредить о своём отбытии ни единую живую душу в академии.

***

Лодгар обнаружил пропажу первым — явившись к комнате Велли на условленное вечернее занятие и не застав там ни хозяйки, ни соседок, он поначалу списал это на случайную задержку, но когда прошёл час, а после и два, тревога начала перерастать в настоящую панику. Обход комнат остальных членов компании дал тот же результат — все шестеро, включая наследника Светлой империи, бесследно исчезли.

Академия содрогнулась от переполоха, какого не знала даже в самые тревожные дни расследования убийств, — Гектар поднял на ноги всю преподавательскую коллегию, наставница светлой делегации, узнав об исчезновении Редгарда, слегла едва ли не в обмороке от ужаса при мысли о дипломатическом скандале, а к вечеру весть об исчезновении наследного принца достигла самого императорского двора, откуда незамедлительно последовал гневный, требовательный запрос.

Лодгар, ощущая, как внутри него нарастает ярость, смешанная с почти невыносимым страхом за Велли, обшаривал академию метр за метром в поисках хоть каких-то улик, — и лишь глубокой ночью, когда компания наконец наигралась вдоволь среди драконьих архивов, отыскав кое-какие обрывочные сведения о заколке (хотя о самих рунах — ни слова), портал вновь распахнулся посреди academического двора, выпуская шестерых уставших, но довольных собой искателей приключений прямо в объятия разъярённой, вымотанной многочасовыми поисками толпы преподавателей.

Лодгар, оказавшийся ближе прочих, шагнул вперёд первым, и лицо его, при виде живой и невредимой Велли, отразило целую бурю чувств — от оглушающего облегчения до ярости, что тут же взяла верх, стоило первому потрясению отступить.

— Где, — процедил он тихо, с той ледяной, едва сдерживаемой яростью, что пугала сильнее любого крика, — вы, демоны вас всех подери, были?

Глава 5. Первая трещина

Гнев Лодгара, вопреки ожиданиям компании, не выплеснулся сразу в лазарете драконьего портала — он копился весь обратный путь до академии, разгораясь тем сильнее, чем дольше приходилось сдерживать его перед лицом остальных преподавателей, — и обрушился на шестерых искателей приключений уже в его собственном кабинете, куда он привёл их немедленно, невзирая на поздний час.

— Вы хоть представляете, что здесь творилось последние восемь часов? — его голос, обычно ровный и сдержанный, теперь звенел от едва сдерживаемой ярости, а глаза, казалось, полыхали тем же огнём, что охватывал его в истинном облике. — Императорский двор направил официальный запрос! Наставница делегации слегла с сердечным приступом! Половина городской стражи была поднята на поиски, будто разыскивали не студентов, а сбежавших преступников!

— Мы просто искали ответы, — попыталась оправдаться Аллура, но Лодгар оборвал её резким, не терпящим возражений жестом.

— Ответы, — повторил он с горькой издёвкой. — Вы могли погибнуть в этих архивах, наткнуться на проклятую книгу, попасть в ловушку древней магии — да мало ли что таится в библиотеке столь древней, что даже сами драконы не разбирали половину её содержимого веками! А вместо того, чтобы предупредить хоть кого-то, вы просто исчезли, оставив нас гадать, живы вы или нет.

— Мы же нашли что-то про заколку, — тихо возразил Кан, но осёкся под тяжёлым, испепеляющим взглядом преподавателя.

— Мне плевать, что вы нашли, — отрезал Лодгар. — Цена, которую вы были готовы заплатить за это знание, не окупает его ценности. Ни одна книга не стоит вашей жизни. Вам всем это понятно?

Компания молча закивала, не решаясь произнести ни слова под этой волной праведного, выстраданного гнева, — а Лодгар, тяжело выдохнув, потёр переносицу тем усталым жестом, что выдавал в нём человека, вымотанного не только этим конкретным вечером, но и месяцами накопившейся тревоги.

Наказание, вынесенное им в тот же вечер, оказалось суровым, как никогда прежде: дополнительные занятия по боевой магии для всей шестёрки, назначенные на самые ранние утренние часы, без единого исключения на протяжении месяца, — а для самой Велли, чья инициатива стала причиной всего происшествия, кара вышла куда более личной и унизительной.

— Вы, Веллариэль, — произнёс Лодгар, и голос его, обращённый к ней, прозвучал холоднее, чем ко всем остальным вместе взятым, — отныне находитесь под домашним арестом до особого распоряжения. Стража будет сопровождать вас на занятия и обратно. Никаких прогулок, никаких отлучек, никакой самодеятельности.

— Это была моя идея, — тихо произнесла Велли, чувствуя, как к глазам подступают злые, обиженные слёзы. — Но я хотя бы попыталась что-то сделать, а не сидеть сложа руки, пока Аллуре грозит опасность.

— Попытка, что едва не стоила всем вам жизни, — отрезал Лодгар, и в голосе его не было ни капли той теплоты, что она привыкла слышать в его обращении к ней. — Решение принято. Разговор окончен.

Слова эти ударили по Велли с силой, которую она не ожидала испытать, — не столько от самого наказания, сколько от того ледяного, отстранённого тона, каким оно было произнесено, будто человек, с которым она делилась самыми сокровенными тревогами всего неделю назад, теперь видел в ней лишь провинившуюся студентку.

Стражники, приставленные к ней с того же вечера, — двое драконьих воинов, чья личина скрывала истинную природу под видом обычных, хоть и подозрительно рослых студентов, — сопровождали её повсюду с той неотступной методичностью, что превращала каждый день в унизительное, изматывающее испытание. Они ждали под дверью аудитории, следовали в трёх шагах позади в коридорах, даже стояли у входа в столовую, пока она ела, а однокурсники, замечая эту неотступную стражу, перешёптывались за спиной с плохо скрываемым любопытством, отчего Велли всё острее ощущала себя не студенткой, а диковинным, опасным зверем на цепи.

— Может, поговоришь с ним? — предложила Ариэль однажды вечером, наблюдая, как подруга в очередной раз мрачно ковыряет вилкой остывший ужин под бдительным взглядом стражи у входа в столовую. — Объяснишь, что тебе нужно хоть немного свободы, а не постоянный конвой.

— Он не станет слушать, — глухо отозвалась Велли. — Он теперь смотрит на меня так, будто я — угроза, а не человек.

Взрыв случился на третий день, когда, вернувшись в комнату после особенно тяжёлого дня, она обнаружила, что стражники намерены дежурить даже в коридоре перед самой дверью её спальни.

— Это уже слишком, — процедила она, чувствуя, как внутри неё разгорается знакомый, опасный жар. — Я не преступница. Я не заслуживаю того, чтобы меня стерегли, будто заключённую.

Ариэль, сидевшая на своей кровати, попыталась было её успокоить, но Велли, охваченная нарастающей яростью пополам с отчаянием, уже не слышала слов подруги — пламя внутри неё, месяцами приученное к контролю, вдруг вырвалось наружу без предупреждения, без единого сознательного усилия, будто копившееся напряжение последних дней наконец нашло выход в самой разрушительной из возможных форм.

Огонь охватил полог её кровати в считанные секунды, перекинулся на занавески, на ковёр, — и лишь отчаянный крик Ариэль, лихорадочно призывающей на помощь, привёл Велли в чувство настолько, чтобы она сумела остановить разгорающееся пламя, прежде чем оно поглотило всю комнату целиком.

Когда дым наконец рассеялся, а перепуганные стражники, ворвавшиеся на шум, принялись тушить последние очаги возгорания, Велли стояла посреди обугленных остатков собственной спальни, дрожа всем телом, — не от гнева, а от леденящего, парализующего ужаса перед собственной природой.

— Я могла тебя убить, — прошептала она, глядя на побледневшую, но невредимую Ариэль. — Я едва не сожгла тебя заживо, пока ты спала в паре шагов от меня.

— Это была случайность, — попыталась успокоить её подруга, осторожно приближаясь, но Велли отступила на шаг, будто сама близость к другим людям теперь казалась ей опасной.

— А если в следующий раз случайность окажется не такой безобидной? — тихо спросила она, и в голосе её звучало настоящее отчаяние. — Что, если я усну рядом с тобой, а проснусь уже после того, как сожгу всю комнату дотла, вместе с тобой в ней?

С того вечера что-то в ней надломилось — она начала избегать компании под разными предлогами, ссылаясь на усталость, на необходимость заниматься дополнительно, на что угодно, лишь бы не проводить время рядом с теми, кому её пробуждающаяся, неуправляемая сила могла причинить вред. Она пересела за отдельный стол в столовой, откладывала совместные вечера под предлогом занятости, а по ночам, лёжа без сна в наспех восстановленной комнате, всё чаще ловила себя на мысли, что одиночество, каким бы мучительным оно ни было, куда безопаснее для тех, кого она любит, чем её собственное, ненадёжное присутствие рядом.

***

Риго, наблюдавший за этим отдалением подруги с растущей тревогой, тем временем боролся с собственной, тщательно скрываемой тайной. Заколка, обнаруженная на месте последнего убийства, преследовала его с первого же взгляда чувством узнавания, которое он поначалу отказывался признавать даже самому себе, — но чем дольше он вспоминал те чёрные, поглощающие свет кристаллы, тем яснее в памяти всплывала картина: точно такая же вещица, виденная им однажды в покоях старшего брата, задолго до его собственного поступления в академию, лежавшая на видном месте среди прочих семейных реликвий ордена.

Он не сказал об этом никому — ни компании, ни Лодгару, ни собственному отцу, — убеждая себя, что память могла его подвести, что подобные украшения не столь уж редки среди тёмных родов, обладающих даром работы с ритуальной магией. Но письмо, отправленное им домой под благовидным предлогом «интересуется семейными делами», принесло ответ, от которого по спине пробежал холод.

Брат его, как оказалось, вот уже несколько месяцев числился в отъезде по «секретному заданию ордена» — формулировка, за которой отец, судя по скупому, уклончивому тону письма, явно скрывал куда больше, чем готов был доверить бумаге. Ни сроков возвращения. Ни хотя бы намёка на характер поручения. Только сухое, будто заученное наизусть: «Твой брат служит делу так, как того требует наша кровь. Не задавай лишних вопросов, пока он сам не сочтёт нужным на них ответить».

Риго долго сидел над этим письмом в тишине собственной комнаты, чувствуя, как смутные, пугающие подозрения обретают всё более отчётливые, тревожные очертания, — но озвучить их вслух, обвинить собственную семью, орден, которому служил не одно поколение его предков, он не мог себе позволить без твёрдых доказательств, каких у него пока не было. А доказательств этих, чем дольше он размышлял, тем яснее понимал, могло не найтись никогда — ведь кто, если не сам орден, лучше всех умел заметать следы?

***

Ариэль, чья тревога за отдаляющуюся подругу росла с каждым днём, столкнулась с собственным, необъяснимым потрясением тем же вечером, когда, возвращаясь в наспех восстановленную после пожара комнату, обнаружила на пороге книгу — старую, в потрёпанном кожаном переплёте, с золотым тиснением, изображавшим переплетение шипов вокруг раскрытого ока.

Название, выведенное на обложке полустёртыми буквами, гласило: «Хроники демонического мира».

А сама книга, стоило Ариэль поднять её дрожащими руками, оказалась залита сверху свежей, ещё не до конца засохшей кровью, стекающей по переплёту тонкими, зловещими струйками, будто кто-то нарочно обмакнул её в чашу с кровью прежде, чем оставить у двери.

Она застыла на месте, чувствуя, как ужас сковывает всё тело, — оглянулась по сторонам, вглядываясь в пустой, тускло освещённый коридор, но не обнаружила ни единой души, ни малейшего следа того, кто мог оставить эту жуткую находку. Первым порывом было закричать, броситься за помощью, разбудить весь этаж, — но что-то, необъяснимое ей самой, удержало её на месте: смутное, тревожное чувство, что находка эта предназначалась именно ей, лично, а не всей компании разом, и что раскрытие её всем скопом могло обернуться чем-то куда более опасным, чем сама книга.

Поспешно спрятав находку под одеждой, она унесла её к себе в комнату, решив в это самое мгновение, вопреки всем инстинктам, что подсказывали немедленно бежать за помощью: никому не рассказывать о случившемся. Ни Велли, и без того замкнувшейся в собственном отчаянии, для которой это стало бы лишним, непосильным грузом. Ни Кану, чья реакция могла оказаться слишком бурной, способной привлечь внимание, которого Ариэль пока не желала. Ни кому бы то ни было ещё.

Она пролистала книгу тем же вечером, при свете единственной свечи, пока Велли, как обычно в последние дни, отсутствовала под очередным предлогом, — и то немногое, что она успела прочесть, прежде чем страх заставил её захлопнуть страницы, говорило о демоническом мире вещи столь странные, столь пугающе созвучные с недавними событиями, что уснуть в ту ночь ей не удалось вовсе.

Так, тихо и почти незаметно для остальных, между членами некогда неразлучной компании пробежала первая, едва уловимая трещина — трещина молчания, недосказанности и тайн, которые каждый из них, движимый собственными страхами, начал теперь нести в одиночку, сам того не желая, отдаляясь от тех, кто прежде казался самой надёжной опорой в целом мире.

Глава 6. Тень в переулке

Хроники демонического мира, при всём своём зловещем облике, оказались куда богаче содержанием, чем Ариэль могла ожидать, — она читала их урывками, поздними вечерами, пряча книгу под матрасом при первом же звуке шагов в коридоре, и чем дальше продвигалась сквозь плотные, витиеватые страницы, тем яснее понимала: перед ней не просто исторический трактат, а нечто вроде летописи, собранной кем-то, кто лично присутствовал при описываемых событиях.

Один фрагмент, затерянный среди глав о древних войнах и династических распрях, привлёк её внимание особо — короткая, почти поэтическая история о некой безымянной эльфийской принцессе крови, чьё сердце много веков назад покорил сам правитель демонического мира.

«Она была светла, как первый снег на вершинах заповедного леса, — гласил пожелтевший текст, — и повелитель тьмы, узревший её однажды, потерял покой на десятилетия вперёд. Но сердце принцессы, гордое и своенравное, отдано было не ему, а иному избраннику — дракону, чья кровь горела огнём столь же ярким, сколь и её собственная душа. Оскорблённый этим выбором повелитель не преследовал её более, но и сам избранник, как гласят предания, не сумел уберечь то, что ему было дано столь щедро: гордость его оказалась не меньше её собственной, и принцесса, не найдя счастья ни в одном из двух миров, что боролись за её сердце, укрылась в третьем, безымянном пристанище, затерявшись на просторах А'кьяры так, что ни демоны, ни драконы более не сумели отыскать её следа».

Ариэль перечитала этот отрывок трижды, чувствуя, как по спине пробегает холодок необъяснимого узнавания, — что-то в этой истории, в самой её структуре, казалось ей мучительно знакомым, будто она уже слышала нечто подобное прежде, хоть убей не могла вспомнить, где именно. Она не решилась поделиться этим наблюдением с Велли — та в последние дни держалась настолько отстранённо, что подобный разговор рисковал только оттолкнуть её ещё дальше, — но для себя Ариэль решила: нужно узнать больше об этой загадочной принцессе, чего бы это ни стоило.

***

Разрыв, назревавший между Велли и Лодгаром на протяжении недели ледяного, официального отчуждения, достиг предела однажды поздним вечером, когда Велли, вымотанная бессонными ночами и неотступным конвоем, наконец не выдержала.

— Вы обращаетесь со мной, будто я чудовище! — выкрикнула она, столкнувшись с ним в коридоре после очередного дополнительного занятия, и голос её, обычно ровный, теперь дрожал от истерических, едва сдерживаемых слёз. — Я и без того напугана собственной природой сильнее, чем вы можете представить, а вы делаете всё, чтобы я чувствовала себя ещё более одинокой, ещё более опасной для всех вокруг!

Она разрыдалась прямо там, посреди пустого коридора, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать саму себя от развала на части, — и Лодгар, глядя на эту картину, вдруг с оглушительной ясностью осознал всю жестокость собственного поведения последних дней.

— Прости меня, — произнёс он тихо, шагнув ближе и осторожно обнимая её вздрагивающие плечи. — Я пытался защитить тебя от твоей же собственной, необузданной храбрости, но вместо этого лишь ранил тебя. Это непростительно с моей стороны.

— Я сожгла собственную комнату, — прошептала она сквозь слёзы. — Я едва не убила Ариэль. Что, если я и правда опасна?

— Тогда я научу тебя не бояться этой опасности, а управлять ею, — твёрдо ответил Лодгар. — Начиная с завтрашнего дня.

Занятия, возобновившиеся с новым, куда более интенсивным ритмом, принесли неожиданное открытие: Лодгар, изучив природу пробуждающегося пламени Велли, предложил ей учиться передавать избыток силы напрямую Наринэ — связь фамильяра, объяснил он, способна служить своего рода предохранительным клапаном, позволяющим стравливать опасное напряжение прежде, чем оно вырвется наружу неконтролируемой вспышкой.

Метод сработал — но с побочным эффектом, которого никто не предвидел: Наринэ, впитывающая с каждым занятием всё больше огненной силы хозяйки, начала расти с пугающей, едва ли не тревожной скоростью. За считанные недели зверёк, и без того давно переросший размеры обычной кошки, вымахал настолько, что уже с трудом помещался в углу комнаты, а его присутствие в тесном пространстве, делимом с двумя соседками, стало серьёзной проблемой.

— Она уже размером с телёнка, — жаловалась Эни, разглядывая Наринэ с выражением, средним между раздражением и невольным восхищением. — Ещё немного, и нам придётся выселяться, чтобы освободить ей место.

Гектар, узнав о ситуации, распорядился о временном переселении Наринэ в один из пустующих загонов при конюшне — решение, огорчившее Велли, но неизбежное, учитывая обстоятельства.

Жизнь компании, невзирая на все эти потрясения, продолжала течь своим чередом — начались подготовительные экзамены к середине года, требующие бессонных ночей за конспектами; Кан, к общему изумлению, неожиданно преуспел на факультативе по артефакторике, смастерив амулет, взрывающийся облаком блёсток при активации, чем несколько раз до полусмерти напугал профессора Мортенса; Ариэль и мадам Верлен наконец достигли компромисса в вопросе танцев, договорившись, что подруга Велли будет выступать в паре с более терпеливым партнёром; а Аллура, разрывающаяся между занятиями и заботой о двух своих спутниках, умудрилась однажды перепутать аудитории и явиться на лекцию по демонологии вместо истории мира, вызвав дружный, хоть и сочувственный смех всего курса.

***

Риго, между тем, вёл собственное, тайное расследование, движимый растущими подозрениями насчёт судьбы брата и природы заколки. Он начал осторожно наводить справки среди старших студентов, чьи семьи так или иначе были связаны с орденом, выспрашивать обрывки сведений у случайных знакомых при дворе, пытаясь сложить воедино картину, которая, чем больше деталей он узнавал, тем сильнее пугала его самого.

Именно во время одной из таких вылазок в город, поздним вечером, он заметил в переулке неподалёку от таверны знакомую, приземистую фигуру — полуорка, чьё исчезновение месяцы назад так и осталось неразгаданной загадкой академии.

— Тим? — окликнул он, не веря собственным глазам, но фигура, стоило имени прозвучать вслух, метнулась прочь с неожиданной для своей комплекции быстротой, растворившись в лабиринте узких, тёмных переулков прежде, чем Риго успел броситься в погоню.

Он вернулся в академию в состоянии смятения, граничащего с паникой, — и то, что ожидало его в собственной комнате, лишь усилило это чувство многократно.

На зеркале в его личной ванной комнате, куда он вошёл, чтобы умыться перед сном, обнаружилась надпись, выведенная свежей, ещё влажной кровью, неровными, торопливыми буквами: «Не лезь не в своё дело, щенок».

Риго долго стоял перед этим посланием, чувствуя, как ярость смешивается со страхом куда более глубоким, чем он готов был признать даже самому себе, — кто-то знал о его расследовании. Кто-то следил за каждым его шагом достаточно пристально, чтобы проникнуть в его личные покои незамеченным. И кто-то, судя по этому предупреждению, был готов пойти на многое, лишь бы заставить его замолчать.

Он не стал звать преподавателей, не стал никому рассказывать о случившемся — лишь стёр надпись дрожащими, ледяными руками, чувствуя, как внутри него крепнет мрачная, отчаянная решимость: раз его пытаются запугать, значит, он на верном пути. И раз так — он не остановится, чего бы это ни стоило.