Кровь Чёрного Терема

Глава 1

Карета качнулась на выбоине так резко, что Мира ударилась плечом о холодное стекло.

За мутным окном проплывали голые ветви, чёрные и тонкие на фоне раннего ноябрьского неба. Дорога к Воронцовскому поместью всегда казалась ей длиннее любой другой. В детстве она считала версты по каменным столбам, прижималась лбом к окну и ждала, когда за лесом покажутся две башни старого дома.

Теперь она не ждала ничего.

Только считала вдохи.

Один. Два. Три.

Если дышать ровно, то, быть может, сердце перестанет колотиться так, будто пытается вырваться из груди и убежать туда, куда нельзя вернуться. В Петербург. В ту тесную квартиру на Васильевском острове, где ещё неделю назад пахло сушёной мятой, свечным воском и мамиными духами.

В дом, где мать лежала неподвижно под белой простынёй.

Мира закрыла глаза.

— Барышня, — осторожно позвал кучер из-за перегородки. — Ещё с четверть часа, ежели дорогу не размыло.

Она не сразу ответила.

— Хорошо, Егор.

Голос прозвучал чужим: тихим, ровным, почти взрослым. Мира ненавидела его за это спокойствие. Будто она возвращалась не на похороны матери, а просто домой после долгой поездки.

Будто мама не умерла.

В кармане пальто лежало письмо — последнее, которое мать оставила для неё. Конверт успел помяться от того, как часто Мира доставала его в дороге, просто чтобы убедиться: он настоящий.

Плотная желтоватая бумага. Неровный почерк. Едва заметный запах лаванды.

На лицевой стороне было написано только два слова:

Моей Мире.

Она знала содержимое почти наизусть. Пять коротких строк, написанных, судя по дрожащим буквам, уже тогда, когда маме было очень плохо.

Не верь тем, кто заговорит о долге рода.

Не соглашайся ни на какие условия, пока не поймёшь, что именно у тебя хотят отнять.

И, ради всего святого, до первого снега никому ничего не обещай.

Последняя строчка была зачёркнута, а под ней мама приписала:

Даже если будут просить. Особенно если будут просить.

Ни объяснений. Ни прощаний. Ни привычного: «Я люблю тебя, моя птичка».

Только предупреждение.

Мира сжала конверт в кулаке.

Снег уже шёл.

Он начался утром — редкий, колючий, почти прозрачный. К полудню превратился в серую мокрую крупу, которая липла к колёсам, к ветвям, к крыше кареты. Первый снег в этом году.

И мама, конечно, знала.

От этой мысли становилось хуже.

— Приехали, барышня! — крикнул Егор.

Карета замедлилась.

Мира выпрямилась, поправила чёрную вуаль на маленькой шляпке и заставила себя посмотреть в окно.

Воронцовское поместье стояло на холме, за кованой оградой. Когда-то оно было красивым.

Даже сейчас, в тусклом свете дня, это можно было разглядеть: высокий дом из серого камня, два крыла, арочные окна, чёрные крыши башен. По фасаду тянулись каменные вороны — птицы с расправленными крыльями, охраняющие герб рода. Их клювы были отбиты временем, а глаза потемнели от дождей.

Левое крыло выглядело пустым. В нескольких окнах не было стёкол, и ветер хлопал внутри тяжёлыми ставнями.

В детстве Мира боялась смотреть туда после заката.

Мама говорила, что в старой части дома давно никто не живёт.

Отец — когда он ещё был дома — отвечал иначе.

«Не бойся пустых комнат, Мира. Бойся тех, где тебя ждут».

Она тогда не поняла. Ей было шесть, и она плакала, потому что хотела туда, в запертое крыло, где, по словам старой няньки, жил настоящий призрак.

Через год отец исчез.

Через два года мама увезла её в Петербург.

А через двенадцать лет они вернулись — не вместе.

У ворот стояли люди.

Мира увидела чёрные зонты, тёмные силуэты, экипажи с гербами на дверцах. Слишком много экипажей для семьи, которая, по словам матери, давно никому не была нужна.

Она почувствовала тревогу ещё до того, как карета остановилась.

Не ту обычную, знакомую тяжесть перед чужими взглядами. Другая тревога — быстрая, сухая, почти острая. Будто тонкая нить натянулась между её сердцем и домом.

Егор открыл дверцу.

— Осторожнее, барышня. Скользко.

Мира оперлась на его ладонь и сошла на мокрый гравий.

Холод сразу проник под юбки, под пальто, под кожу. Воздух пах снегом, дымом из труб и сырой землёй.

У крыльца её ждала Аграфена.

Старую экономку Мира помнила почти такой же: высокая, сухая, в тёмном платье до пола, с туго собранными седыми волосами. Разве что раньше в её глазах всегда жила строгая насмешка, а теперь осталась только усталость.

Аграфена сделала поклон.

— Мирослава Александровна.

От полного имени Миру передёрнуло. Так её звали только тогда, когда случалось что-то плохое.

— Здравствуй, Глаша.

Старуха вдруг всхлипнула — коротко, как будто сама испугалась этого звука, — и тут же поджала губы.

— Простите. Не должна я… Проходите, дитятко. В доме холодно.

Она хотела взять у Миры саквояж, но та не отдала.

— Где мама?

Вопрос прозвучал глупо. Бессмысленно.

Аграфена опустила взгляд.

— В малой гостиной. Батюшка приехал? Нет… Простите. Князь Глеб Михайлович уже в доме. И княгиня Елизавета. Остальные тоже собрались.

«Остальные».

Мира кивнула.

Князь Глеб Михайлович Воронцов был старшим братом её отца. После исчезновения Александра Воронцова он стал главой рода — во всяком случае, так писали в газетах. Мира видела его всего несколько раз, всегда издалека: высокий мужчина с тяжёлой сединой в волосах, большим перстнем на правой руке и взглядом, от которого хотелось спрятать руки за спину.

Он не приезжал к ним в Петербург.

Не писал.

Не присылал денег, когда у матери начались трудности.

Зато приехал на похороны.

Как великодушно.

Внутри дома было темнее, чем снаружи.

Вестибюль встретил её запахом пыли, воска и старого дерева. Пол из чёрного дуба блестел от недавней уборки, но в углах лежали серые тени. Огромные часы у лестницы отмеряли секунды тяжёлым, почти сердитым стуком.

Тик. Тик. Тик.

На стенах висели портреты Воронцовых.

Мужчины в военных мундирах. Женщины в платьях с высокими воротниками. Суровые лица, белые руки, тёмные глаза. У большинства на груди — чёрная брошь в форме ворона.

Мира всегда думала, что этот дом ненавидит людей, которые в нём живут.

Теперь ей показалось, что дом узнал её.

И не обрадовался.

— Господа уже в гостиной, — сказала Аграфена.

— Я сначала увижу маму.

Экономка помедлила.

— Разумеется.

Они прошли не к парадной лестнице, а по узкому коридору, где когда-то стояли кадки с пальмами. Теперь пальмы исчезли, а на стенах висели выцветшие гобелены. На одном из них ворон держал в клюве золотой ключ. Мира машинально провела пальцами по ткани, когда проходила мимо.

Нить под её ладонью дрогнула.

Она застыла.

Это было так слабо, что можно было списать всё на усталость. Сквозняк. Шорох ткани. Собственное воображение.

Но Мира точно почувствовала: гобелен был тёплым.

— Мирослава Александровна? — тихо спросила Аграфена.

Мира убрала руку.

— Ничего. Показалось.

Они дошли до малой гостиной.

Двери были распахнуты.

Внутри горели свечи. Их поставили десятки — на каминной полке, на круглом столе, у окон, на высоких бронзовых подставках. Пламя отражалось в зеркалах и делало комнату почти золотой, но от этого не становилось теплее.

Посередине стоял гроб.

Мама лежала в нём в тёмно-синем платье, которое любила надевать на зимние приёмы. Её рыжеватые волосы уложили слишком аккуратно, и от этого лицо казалось незнакомым. Спокойным. Молодым почти.

Мира остановилась в дверях.

Она думала, что подготовилась.

Думала, что успела выплакать всё в больнице, когда врач снял очки и произнёс ровным тоном: «Сожалею». Что выдохлась в дороге, что оставила горе где-то между станцией и последней почтовой заставой.

Оказалось — нет.

Горе просто стояло за дверью и ждало, пока она войдёт.

Мира подошла к гробу.

На маминых руках лежали белые лилии.

Она ненавидела лилии.

Мама говорила, что у них запах похорон и чужого дома. Она любила полевые васильки, простые, синие, немного растрёпанные. Летом ставила их в пузатый кувшин на кухне, даже когда денег не хватало на мясо и дрова.

Почему здесь лилии?

Кто решил, что они подходят?

Мира протянула руку и коснулась холодных пальцев матери.

— Я приехала, — прошептала она.

Ей хотелось сказать ещё что-нибудь.

Прости, что не была рядом в последнюю ночь.

Прости, что не заметила, как тебе плохо.

Прости, что злилась, когда ты не отвечала на мои вопросы об отце.

Но слова не шли.

Вместо них пришла память.

Мамины пальцы перебирают её волосы.

Мамин голос в темноте: «Не бойся, Мира. У каждого человека есть право не отвечать. Но у тебя всегда есть право спросить».

Мама смеётся, когда Мира впервые случайно поджигает занавеску свечой.

Мама стоит у окна и думает, что дочь не видит её лица.

Мира сжала холодную ладонь сильнее.

И вдруг почувствовала.

Не тепло.

Не движение.

Слово.

Оно возникло не в комнате и не в голове. Скорее — под кожей, там, где пульс бился в запястье.

Не обещай.

Мира резко отдёрнула руку.

Свечи дрогнули.

Одна из них погасла с сухим щелчком.

Аграфена за её спиной ахнула так тихо, что Мира почти не услышала.

— Что случилось? — спросила она, оборачиваясь.

Экономка побледнела.

— Ничего, барышня.

— Ты что-то видела.

— Ничего я не видела.

Но голос у неё дрожал.

Мира посмотрела на мать.

Лицо осталось неподвижным. Спокойным. Чужим.

Ей снова захотелось плакать, но теперь к боли примешалось что-то другое.

Злость.

На дом. На родственников. На маму — за её странное письмо, недомолвки, тайны. На отца, которого не было рядом ни тогда, ни сейчас. На себя, потому что она всё это время соглашалась жить так, будто прошлое не имеет значения.

За дверью послышались голоса.

Мужской — низкий, раздражённый.

Женский — сдержанный, но звонкий.

— …не может же она рассчитывать, что всё останется как прежде.

— Девочка только приехала, Глеб.

— Девочке восемнадцать. Она совершеннолетняя. И она последняя из прямой линии.

Мира замерла.

Аграфена сделала шаг к двери, но та уже приоткрылась.

На пороге появился мужчина лет пятидесяти пяти. Высокий, массивный, в траурном чёрном сюртуке. Его седые волосы были гладко зачёсаны назад, а взгляд — холодным, как окна в левом крыле дома.

Князь Глеб Михайлович Воронцов.

Он несколько секунд смотрел на Миру, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

Потом произнёс:

— Мирослава.

Не «племянница».

Не «соболезную».

Просто имя.

— Дядя, — ответила она.

Он подошёл к гробу, наклонил голову перед телом матери Миры. Жест был безупречен. Настолько, что выглядел отрепетированным.

— Александра была упрямой женщиной, — сказал он. — Но она достойно носила наше имя.

Мира едва не рассмеялась.

Смех поднялся внутри, острый и неправильный, но она удержала его.

— Вы редко вспоминали, что она носила ваше имя.

Глеб медленно поднял глаза.

— Сейчас не время для детских обид.

— А когда будет время?

— Когда закончится траур.

— Траур закончится, когда вы этого захотите?

Аграфена шумно втянула воздух.

Дядя не повысил голоса. Это, пожалуй, было хуже всего.

— Понимаю, ты расстроена.

— Неужели?

— Но в ближайшие дни тебе придётся принять несколько решений. И я советую не усложнять себе положение.

Мира почувствовала, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Я ещё даже не попрощалась с мамой.

— Ты попрощалась.

Он сказал это спокойно, как факт.

Будто имел право решать, когда ей горевать.

Будто имел право решать хоть что-то.

Мира посмотрела ему прямо в глаза.

— Тогда я продолжу.

Глеб задержал на ней взгляд.

На мгновение ей показалось, что воздух в комнате стал гуще. Пламя свечей наклонилось в одну сторону, будто по гостиной прошёл ветер, хотя окна были закрыты.

На правой руке дяди блеснул перстень.

Чёрный камень в серебряной оправе.

Мира не знала, почему смотрит именно на него.

Камень был гладким, без единой грани, и внутри его медленно двигалось что-то тёмное. Не отражение свечи. Не игра света.

Тень.

Ей стало трудно дышать.

На языке вдруг появился металлический вкус.

— Глеб, — раздался женский голос от двери. — Довольно.

В гостиную вошла княгиня Елизавета.

Она была красивой той строгой красотой, которая не нуждается в украшениях: высокая шея, прямые плечи, тёмные волосы без седины, чёрное платье с матовыми пуговицами. Елизавета Воронцова приходилась Мире дальней родственницей — женой Глеба. Её Мира помнила смутно: в детстве княгиня однажды подарила ей серебряную заколку с маленьким вороном и сказала, что в семье девочке нужно учиться смотреть, а не говорить.

Тогда это прозвучало как совет.

Сейчас — как угроза.

Елизавета подошла к Мире и легко коснулась её локтя.

— Прими мои соболезнования, дорогая.

Мира не отстранилась. Только потому, что не хотела показывать слабость.

От рук княгини пахло полынью.

— Спасибо.

— Твоя мать была… непростой женщиной. Но она любила тебя.

«Была непростой» — так обычно говорят о людях, которых при жизни не смогли сломать.

— Я знаю.

Елизавета внимательно посмотрела на неё.

— Мы все здесь, чтобы поддержать тебя.

Мира перевела взгляд на дверь, за которой слышался шёпот. Родственники. Юристы. Возможно, представители других родов. Люди, которые приехали не ради мамы.

— Правда?

— Конечно.

— Тогда пусть никто не входит сюда до вечера.

Княгиня чуть улыбнулась.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что дом не может оставаться без хозяина.

Тишина стала такой плотной, что Мира услышала, как за стеной щёлкнуло полено в камине.

Она медленно повернула голову к дяде.

— Дом мой.

Глеб не усмехнулся. Не стал спорить.

— Дом принадлежит роду Воронцовых.

— Я Воронцова.

— Ты дочь человека, отрёкшегося от рода.

— Мой отец не отрекался.

— Ты слишком мало знаешь, чтобы судить.

— А вы, кажется, знаете всё.

Елизавета отпустила её локоть.

— Мирослава, — сказала она чуть тише, — твой отец был объявлен предателем Империи. Это не семейная ссора. Не недоразумение. Он поставил под угрозу жизнь десятков людей.

Мира почувствовала, как по спине пробежал холод.

Ей было девять, когда об отце перестали говорить вслух.

До этого мама отвечала уклончиво: «Он далеко», «Он занят», «Он обязательно вернётся, когда сможет». Потом однажды к ним пришли двое мужчин в серых мундирах. Они долго говорили с мамой в гостиной, а после их ухода она сожгла несколько писем в камине.

На следующий день они уехали из поместья.

С тех пор имя Александра Воронцова в доме произносили редко.

Но никогда — «предатель».

— Моя мать не верила в это, — сказала Мира.

— Твоя мать верила в то, во что ей было удобно верить, — резко ответил Глеб.

Елизавета бросила на мужа быстрый взгляд.

Он замолчал.

Мира посмотрела на мать.

Лилии всё ещё лежали на её руках — белые, неподходящие, чужие.

Она вдруг поняла, что если останется в этой комнате ещё минуту, то либо закричит, либо сделает что-то хуже.

— Я хочу побыть одна.

— Конечно, — сразу сказала Елизавета.

Но Глеб не двинулся с места.

— После службы мы соберёмся в кабинете. Нужно обсудить завещание Александры и дальнейшее устройство твоей жизни.

— Моей жизни?

— Ты не можешь оставаться здесь одна.

— Почему?

— Потому что это небезопасно.

— Для кого?

Дядя посмотрел на неё так, словно оценивал вещь на торгах.

— Для тебя.

Мира удержала его взгляд.

— Я буду в кабинете после службы.

Она не пообещала.

Это почему-то показалось важным.

Когда они ушли, Аграфена закрыла двери и несколько секунд стояла, прислонившись к ним спиной.

— Глаша, — тихо позвала Мира. — Что происходит?

Экономка не ответила сразу.

— Много всего происходит, барышня.

— Это не ответ.

— Правильный ответ вам не понравится.

— Я уже приехала на похороны матери. Думаешь, меня ещё можно напугать?

Аграфена подняла на неё глаза.

В них было столько жалости, что Мира пожалела о своих словах.

— Нельзя вам здесь оставаться, — наконец сказала старуха. — Не сейчас.

— Дядя сказал то же самое.

— Так вот он-то и хочет, чтобы вы уехали.

— Тогда почему мне нельзя?

Аграфена оглянулась на дверь, будто опасалась, что их могут услышать.

Потом подошла ближе и почти беззвучно прошептала:

— Потому что дом вас ждал.

Мира нахмурилась.

— Что?

— Я думала, всё кончено. Что после Александры Алексеевны… что больше никого не осталось. Но вы вошли, и часы остановились.

Мира посмотрела на старые часы в коридоре — те были видны через приоткрытую дверь.

И правда.

Маятник застыл.

Стрелки показывали без двадцати три.

— Они сломаны, — сказала Мира, хотя сама услышала, как неуверенно это прозвучало.

— Им сто семьдесят лет. Они не ломались ни разу. Даже когда дом горел.

— Дом горел?

— Давным-давно. Неважно.

— Глаша.

Аграфена закусила губу.

— Ваша матушка велела мне не говорить. Сказала: «Если Мира вернётся сама, дом решит, готова ли она». Я не понимаю, что это значит. Я служанка, барышня. Я не лезла в господские дела.

— Мама знала, что умрёт?

Вопрос вырвался прежде, чем Мира успела себя остановить.

Аграфена вздрогнула.

— Не знаю.

— Она говорила что-нибудь? Перед смертью?

— Письмо передала. И ключ.

— Какой ключ?

Старуха медленно достала из кармана фартука тонкую цепочку.

На ней висел ключ — маленький, чёрный, будто выкованный не из железа, а из застывшего угля. Его головка была сделана в форме ворона с закрытыми крыльями.

Мира протянула руку.

Стоило ключу коснуться её ладони, как боль пронзила кожу.

Она вскрикнула.

На внутренней стороне запястья проступила тонкая тёмная линия. Потом ещё одна. Они сплелись в рисунок — круг, пересечённый тремя острыми перьями.

Ключ рассыпался чёрной пылью.

Аграфена отшатнулась и перекрестилась.

— Господи всемогущий…

Мира смотрела на свою ладонь.

Тёмный знак не исчезал.

Он пульсировал.

Один раз.

Другой.

Третий.

И вместе с каждым ударом ей чудилось, будто где-то в глубине дома отвечает другое сердце.

Не человеческое.

Старое.

Огромное.

— Что это? — выдохнула она.

Аграфена побледнела ещё сильнее.

— Печать.

— Какая печать?

— Воронцовых.

Мира подняла глаза.

— У Воронцовых герб — ворон.

— Герб для людей, — сказала Аграфена. — А это… это для дома.

Снаружи хлопнула дверь.

Где-то в коридоре послышались шаги.

Экономка мгновенно накрыла ладонь Миры платком.

— Никому не показывайте, — прошептала она. — Слышите? Никому. Особенно князю.

— Почему?

— Потому что он поймёт.

— Что поймёт?

Шаги становились ближе.

Аграфена смотрела на неё с ужасом, почти мольбой.

— Что вы не просто последняя Воронцова.

Дверная ручка дрогнула.

— Вы — хозяйка Чёрного Терема.

Дверь начала открываться.

Глава 2

Дверь открылась медленно, с тем особым скрипом, который бывает у старых дверей, если их слишком долго не тревожили.

Мира успела только опустить руку.

Платок Аграфены скользнул по её запястью, прикрывая тёмный знак, но пульсацию спрятать было невозможно. Она чувствовала её даже через ткань: ровное, глухое биение, будто под кожей поселилось второе сердце.

На пороге стоял не князь Глеб.

Молодой лакей в тёмной ливрее — Мира смутно помнила его мальчишкой, сыном прежнего садовника — низко поклонился.

— Мирослава Александровна, прошу прощения. Князь просил передать, что служба начнётся через четверть часа. Гости уже собираются в часовне.

— Передай князю, что я услышала.

Лакей помедлил.

— Ещё… из столицы прибыли господа из нотариальной палаты. Они ждут распоряжений.

Мира почувствовала, как Аграфена рядом с ней чуть напряглась.

— Каких распоряжений?

Парень опустил глаза.

— Не могу знать, барышня.

«Можешь», — подумала Мира. — «Просто боишься».

Он попятился, снова поклонился и поспешно исчез за дверью.

Несколько секунд в комнате было тихо.

Мира медленно повернула голову к Аграфене.

— Нотариальная палата?

— Они приехали ещё утром, — нехотя призналась та. — Вместе с людьми князя.

— Моя мать умерла четыре дня назад.

— Знаю.

— И они уже привезли нотариусов.

— Знаю.

Мира сжала пальцы под платком.

Тёмная печать отозвалась коротким жжением.

В голове всплыло мамино письмо.

Не верь тем, кто заговорит о долге рода.

Она тогда решила, что это про дядю. Обычная осторожность. Материнская привычка защищать её от всего, что связано с Воронцовыми.

Теперь эти слова звучали иначе.

Как будто мама знала, что они придут.

Как будто заранее представляла этот дом, полный чужих экипажей, вычищенных полов, лилий у гроба и людей, которым не терпится открыть шкафы, пересчитать картины и решить, что делать с её жизнью.

— Где завещание? — спросила Мира.

Аграфена вздрогнула.

— Я не знаю.

— Совсем?

— Ваша матушка ничего мне не говорила. Только велела, чтобы вы обязательно вернулись в дом. Лично. Не письмом, не через поверенного. Сказала, что вы должны переступить порог сами.

Мира посмотрела на дверь.

— И я переступила.

— Да.

— Что изменилось?

Старуха поджала губы.

— Я не знаю, барышня.

Это прозвучало честно.

Но Мира уже так устала от честности, в которой было так мало пользы.

Она ещё раз взглянула на мать. На белые лилии. На неподвижное лицо, которое казалось не маминым, а только похожим на него.

— Убери цветы, — сказала она.

Аграфена моргнула.

— Что?

— Лилии. Мама их не любила.

— Но княгиня…

— Мне всё равно, кто их принёс.

В собственном голосе Мира услышала что-то твёрдое. Не силу — до силы ей было далеко. Скорее, последнюю ниточку упрямства, за которую она успела ухватиться, прежде чем весь мир окончательно сдвинулся с места.

— Поставь васильки.

Аграфена посмотрела на неё так, будто Мира потребовала достать солнце с неба.

— В ноябре?

— В оранжерее были голубые астры. Они почти похожи.

— Оранжерея давно закрыта.

— Тогда найди любые цветы, которые выбрала бы она. Не эти.

Мира кивнула на лилии.

Экономка медленно расправила плечи.

— Найду.

Она подошла к гробу и начала осторожно собирать белые стебли. Когда первая лилия исчезла, Мира вдруг почувствовала, что может дышать чуть свободнее.

Не хорошо.

Но свободнее.

***

Семейная часовня стояла в глубине парка, за голыми липами и старой оградой, по которой ползли почерневшие плети дикого винограда.

Мира шла туда одна.

Аграфена осталась в доме — сказала, что должна проследить за цветами и поминальным столом. Егор куда-то исчез ещё утром, а рядом с Мирой не оказалось ни одного человека, за чью руку можно было бы незаметно ухватиться.

Она была благодарна за это.

Если бы кто-то сейчас проявил к ней сочувствие, настоящее или притворное, она могла бы не выдержать.

Снег усилился.

Он ложился на чёрную ткань её пальто, таял на вуали, превращался в холодные капли на щеках. Можно было бы подумать, что она плачет. Удобно. Никто не отличит.

Часовня была невелика, но высока. Тёмный камень, тяжёлые двустворчатые двери, витражное окно над входом. На нём был изображён ворон, летящий сквозь золотое пламя.

В детстве Мира любила этот витраж.

Ей казалось, что если стоять внутри в солнечный день, то птица оживает: переливается красным и синим, расправляет крылья, пролетает прямо по стенам.

Сейчас день был серым.

Ворон выглядел чёрным пятном.

У входа стояли люди.

Родственники, которых Мира видела раз в несколько лет или не видела никогда. Пожилые женщины в меховых воротниках. Мужчины в траурных сюртуках и военных мундирах. Молодые девушки с одинаково сочувственными лицами. Несколько незнакомцев из соседних родов — их выдавали гербы на экипажах и тонкие серебряные броши на лацканах.

Они расступились, когда Мира поднялась по ступеням.

Не сразу.

С той короткой заминкой, в которой читалось: вот она.

Последняя прямая наследница.

Дочь предателя.

Сирота.

Возможная проблема.

Она чувствовала их взгляды кожей.

Раньше мама учила её не реагировать.

«Люди смотрят не потому, что знают о тебе правду, — говорила она. — Они смотрят, потому что боятся, что ты знаешь правду о них».

Тогда Мира не понимала.

Теперь слова матери всплывали сами собой — не как утешение, а как ключи к замкам, которые она прежде даже не замечала.

У дверей её остановила княгиня Елизавета.

Сегодня она была в вуали, закрывающей половину лица, и в длинных чёрных перчатках. В руках держала тонкую свечу.

— Мирослава, — тихо произнесла она. — Ты хорошо держишься.

Мира посмотрела на неё.

— Я не держусь.

Елизавета помедлила.

— Иногда это одно и то же.

— Нет. Иногда люди просто не видят, как ты падаешь.

Княгиня не улыбнулась.

— Твоя мать говорила почти так же.

Это могло бы прозвучать как что-то доброе. Если бы не лёгкая тень раздражения в её голосе.

— Значит, вы её хорошо знали.

— Когда-то — да.

— А потом?

— Потом она решила, что прошлое можно оставить за закрытой дверью.

Елизавета наклонилась ближе. Её голос стал едва слышным:

— Только прошлое редко соглашается оставаться снаружи.

Она отступила, пропуская Миру внутрь.

В часовне было многолюдно.

Вдоль стен горели высокие свечи. Воздух пах ладаном, воском и мокрой шерстью. Перед алтарём стоял закрытый гроб; должно быть, его перенесли сюда раньше, пока Мира оставалась в гостиной.

Она остановилась у первого ряда.

Князь Глеб уже был там.

Рядом с ним сидел мужчина в сером форменном сюртуке, слишком официальном для похорон. На его груди поблёскивала брошь нотариальной палаты — весы над раскрытой книгой. Чуть поодаль стояли ещё двое: худой чиновник с папкой и женщина средних лет с лентой императорской канцелярии на рукаве.

Мира почувствовала, как под платком опять дрогнула печать.

Один раз.

Ещё один раз.

Не больно.

Предупреждающе.

Она не знала, от чего именно.

Служба началась.

Священник говорил негромко. О душе, которая завершила земной путь. О милосердии. О прощении. О том, что смерть не конец, если человек не забывает света.

Мира слушала отдельные слова, но не могла собрать их в смысл.

Перед глазами стояли совсем другие картины.

Мама сидит у окна, завёрнутая в тёплый плед, и притворяется, что ей не холодно.

Мама в последний раз поправляет на Мире воротник перед отъездом в Петербургский лицей.

Мама говорит: «Если однажды тебе станет страшно, не беги от вопроса. Беги от того, кто запрещает тебе его задавать».

Мира опустила голову.

Почему ты не сказала мне?

Вопрос не был обращён ни к священнику, ни к Богу.

Только к женщине в закрытом гробу.

Почему оставила письмо вместо ответа? Почему позволила мне вернуться сюда одной? Почему не сказала, что они будут ждать?

Печать на запястье обожгла её так резко, что Мира едва не вскрикнула.

Она стиснула зубы.

Ей показалось, что в полумраке под сводами часовни кто-то шепчет.

Не слова.

Имена.

Одно за другим.

Слишком много.

Она подняла голову.

Люди стояли неподвижно. Свечи горели ровно. Священник продолжал читать молитву.

Шёпот исчез.

Мира заставила себя выдохнуть.

Это усталость.

Горе.

Сон по два часа в сутки.

Всё что угодно, только не дом, не кровь рода, не чёрная метка на руке.

Когда служба подошла к концу, родственники стали подходить к гробу по одному.

Кто-то крестился.

Кто-то молчал.

Кто-то шептал слова, которые Мира не могла разобрать.

Князь Глеб задержался у матери дольше всех. Он стоял, опустив голову, и его лицо было скрыто тенью. На одно короткое мгновение Мира почти поверила, что он скорбит.

Потом он выпрямился, повернулся к нотариусу и едва заметно кивнул.

Тот раскрыл папку.

И всё внутри Миры похолодело.

Похороны ещё не закончились.

Но они уже начали делить дом.

***

Воронцовский стол накрыли в большой столовой.

Раньше здесь проходили рождественские ужины. В детстве Мира сидела в самом конце длинного стола, рядом с матерью, и пыталась не заснуть от бесконечных тостов взрослых. Тогда в доме было тепло, пахло жареной уткой, корицей и хвоей. Из дальних комнат доносилась музыка, а отец иногда подмигивал ей через стол, когда Глеб начинал говорить слишком долго.

Теперь за тем же столом стояли графины с водкой, холодные закуски, чёрный хлеб, рыба, пироги и кутья.

Еды было слишком много.

Людей — тоже.

А тепла не было вовсе.

Мира сидела по правую руку от княгини Елизаветы. Слева расположился Глеб. Напротив — нотариус, чиновник из палаты и женщина из канцелярии. Остальные родственники заняли места дальше, но никто не ел. Только переговаривались вполголоса, будто боялись, что тишина начнёт отвечать им.

Перед Мирой поставили тарелку.

Она не притронулась к еде.

Княгиня Елизавета сделала вид, что не замечает.

— Александра всегда умела принимать гостей, — произнесла сидевшая напротив пожилая дама в траурном чепце. — Даже когда… обстоятельства были сложными.

— Тётушка Варвара, — мягко сказал Глеб, — сегодня не стоит обсуждать прошлые трудности.

— Я не обсуждаю, — быстро отозвалась она. — Я говорю о достоинстве. Александра держалась достойно.

Мира подняла глаза.

— А что именно было сложным?

Тётушка Варвара замолчала.

Елизавета едва заметно качнула головой, словно просила не продолжать.

Это только разозлило.

— Я правда хочу знать, — сказала Мира уже громче. — Моя мать жила в Петербурге почти без помощи семьи. Она работала переводчицей, давала уроки музыки и лечилась у городского врача, хотя могла остаться в этом доме. Я хочу понять, что именно вы называете сложными обстоятельствами.

По столу прошёл шорох.

Кто-то поставил бокал слишком резко.

Глеб медленно повернул к ней голову.

— Твоя мать сделала свой выбор.

— Какой?

— Уехать.

— После того как мой отец исчез.

— После того как твой отец совершил то, за что род не мог нести ответственность.

Мира почувствовала, как в комнате становится тесно.

— А я?

— Что — ты?

— За что род не мог нести ответственность в моём случае?

Глеб смотрел на неё долго.

— Не путай личную боль с политикой, Мирослава.

— Не называйте это политикой, если вам просто было удобно бросить нас.

В этот раз даже Елизавета не попыталась её остановить.

Глеб откинулся на спинку стула.

Его пальцы спокойно лежали на столе — широкие, сильные, с тем самым перстнем на правой руке. Чёрный камень казался матовым в свете свечей.

— Ты молода, — сказал он. — Ты имеешь право на гнев. Я понимаю это. Но если хочешь услышать правду, я скажу её прямо: после дела твоего отца род Воронцовых оказался под надзором Имперской канцелярии. Наши счета проверяли. Наши договоры пересматривали. Несколько союзных семей разорвали с нами помолвки и торговые соглашения. Мы потеряли земли, людей, влияние.

— И виноват в этом отец?

— Виноват тот, кто дал врагам повод уничтожать нас.

— А мама?

— Твоя мать отказалась свидетельствовать против него.

Мира замерла.

— Что?

— Она знала больше, чем сказала следствию.

— Вы лжёте.

— Нет.

Глеб произнёс это ровно.

Без торжества.

И именно потому Мира почти испугалась.

— Мама сказала, что отец исчез.

— Он исчез после того, как погибли люди.

— Какие люди?

— Не за столом.

— Какие. Люди.

Князь сжал челюсть.

Княгиня Елизавета тихо произнесла:

— Мира.

Но Мира больше не могла остановиться.

Все эти годы она жила рядом с дырой в собственной жизни. Никто не объяснял ей, почему отец исчез, почему мама перестала улыбаться, почему им пришлось продать петербургскую квартиру поменьше и переехать в другую, холодную, с видом на серый двор.

Теперь дядя говорил так, будто имеет ответы.

И будто эти ответы принадлежат ему.

— Люди моего отца? — спросила она. — Люди рода? Его друзья? Кто?

Глеб посмотрел на женщину с лентой канцелярии.

Та едва заметно качнула головой.

— Не здесь, — сказал он. — Не сегодня.

— Конечно. Сегодня ведь похороны. А завтра вы принесёте мне папку, посадите напротив нотариуса и скажете, что всё уже решено.

— Завтра мы обсудим будущее дома.

— Моего дома.

— Рода.

Мира услышала, как в дальнем конце стола кто-то кашлянул.

Нотариус, до этого молчавший, выпрямился.

— Если позволите, князь, — произнёс он сухо. — Полагаю, вопрос следует прояснить, чтобы избежать недопонимания.

Глеб посмотрел на него с явным раздражением.

— Сейчас?

— Госпожа Воронцова имеет право знать положение дел до вскрытия завещания.

Мира перевела взгляд на нотариуса.

Он был немолод, с редкими светлыми волосами и усталым лицом. Его звали, кажется, Павел Аркадьевич Ланской. Она слышала это имя утром, но тогда не придала значения.

Сейчас он смотрел не на Глеба, а на неё.

И в его взгляде не было сочувствия.

Только профессиональная осторожность.

— Какое положение дел? — спросила Мира.

Ланской сложил руки поверх папки.

— Родовое владение Воронцовых имеет значительные долги. В течение последних пятнадцати лет доходы от земель сокращались. Часть лесов была заложена. Доходный дом в столице продан. Северное имение сдано в долгосрочную аренду. Два года назад прекратилось финансирование ремонтных работ.

— Кем прекратилось?

— Главой рода.

— То есть князем Глебом?

Нотариус помедлил.

— Финансовые решения принимались советом рода.

— Не уходите от ответа.

Елизавета подняла бокал воды, но не сделала глотка.

Глеб же оставался неподвижен.

— Да, — сказал он. — Моей подписью.

Мира смотрела на него.

— Почему?

— Потому что у нас не было средств.

— Почему не было средств?

— Потому что твой отец оставил после себя не наследство, а руины.

Эти слова упали на стол между ними.

Тяжёлые.

Окончательные.

Мира почувствовала, как печать на руке жжёт кожу.

Она опустила ладонь под скатерть и сжала её так сильно, что ногти впились в кожу.

Не обещай.

Не соглашайся.

Не позволяй им решать за тебя.

Мамины строки звучали в голове отчётливее голосов вокруг.

— И что вы хотите сделать? — спросила Мира.

Глеб чуть наклонился вперёд.

— Продать поместье.

В комнате стало тихо.

Даже родственники перестали шептаться.

Мира моргнула.

Она услышала слова.

Поняла их.

Но смысл будто задержался где-то далеко, за толстыми стенами дома.

— Продать, — повторила она.

— Дом, земли вокруг него и часть оставшегося имущества. Это позволит закрыть основные долги и сохранить имя рода от окончательного позора.

— Сохранить имя рода?

— Да.

— Продав дом Воронцовых?

— Дом — это камень и дерево.

— Нет.

Первое слово вырвалось слишком быстро.

Глеб нахмурился.

Мира подняла голову.

— Нет, — повторила она. — Этот дом не камень и дерево.

Ей показалось, что дальняя стена дрогнула.

Совсем чуть-чуть.

Лампада у иконы мигнула.

Княгиня Елизавета побледнела.

— Мирослава…

— Вы хотите продать его? — Мира уже не смотрела на неё. — После того как мама умерла? После того как вы годами позволяли ему разваливаться? После того как выгнали нас и сделали вид, что мой отец — чудовище, а она — неудобная женщина?

— Никто вас не выгонял, — резко сказал Глеб.

— Мы уехали потому, что маме сказали: здесь для нас больше нет места.

— Я сказал, что дом небезопасен.

— Почему?

Он молчал.

И в этом молчании Мира вдруг почувствовала ложь.

Не разумом.

Не по выражению лица.

Она почувствовала её как тонкий сквозняк, прошедший по комнате. Как холодный след на коже. Будто слово «небезопасен» несло за собой другую, невысказанную клятву.

Печать под платком болезненно сжалась.

Мира медленно вдохнула.

— Вы боитесь этого дома.

Глеб резко поднялся.

Стул с тяжёлым стуком отъехал назад.

— Довольно.

— Я права?

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Тогда объясните.

— Я не обязан отчитываться перед ребёнком.

— Мне восемнадцать.

— Именно. Ты ничего не знаешь о том, как устроен мир.

— А вы знаете?

Её голос звенел.

Она слышала это, но остановиться не могла.

— Вы знаете, что моя мать ненавидела лилии, и всё равно положили их ей в руки? Знаете, что она просила не клясться до первого снега? Знаете, что она велела мне вернуться именно сюда? В этот дом, который вы уже мысленно продали?

По лицу Елизаветы скользнула тень.

Глеб перестал дышать — на миг, едва заметно.

Но Мире этого хватило.

Он знал.

Или догадывался.

— Кто ещё видел мамино письмо? — спросила она.

— Какое письмо? — холодно отозвался он.

Ложь.

Снова.

Теперь она почувствовала её чётче.

Тёмная нитка, натянутая между его словами и чёрным камнем перстня. Она тянулась куда-то вниз, сквозь пол, вглубь дома.

Мира моргнула.

Нитка не исчезла.

Она действительно видела её.

Тонкая, почти прозрачная, как дым. Чёрная, с редкими серебряными искрами. Она обвивала пальцы Глеба, уходила под рукав сюртука, затем — под стол, в половицы.

И там, под домом, отзывалась глухим пульсом.

Мира застыла.

— Что с тобой? — спросила Елизавета.

Она не ответила.

Вокруг Глеба были и другие нити.

Несколько тонких светлых линий тянулись от него к родственникам за столом. От княгини Елизаветы — к женщине из канцелярии. От нотариуса — к папке на столе.

Мира смотрела на них и не понимала, как могла не замечать раньше.

Нет.

Она не видела нитей.

Она видела обещания.

Клятвы.

Долги.

То, чем люди связывали себя друг с другом.

Нотариус нервно поправил манжету.

На его запястье мерцала бледно-золотая нить, уходящая к папке. Служебный обет: говорить правду в делах наследования. Не всю правду. Но правду в пределах того, о чём спросят.

Женщина из канцелярии была скована серебристым узором, туго охватывающим горло. Мира не понимала значения, но чувствовала: ей запрещено произносить какое-то имя.

А у Глеба…

У Глеба чёрная нить была старая.

Сильная.

И она пахла страхом.

— Мирослава, — произнёс Глеб. Теперь в его голосе появилась опасность. — Сядь.

Мира медленно перевела взгляд на него.

— Вы принесли в дом клятву.

За столом кто-то выдохнул.

Елизавета прикрыла глаза.

— Мира, не надо.

— Я вижу её.

— Ты не можешь видеть…

Княгиня оборвала себя.

Поздно.

Мира почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Не могу видеть что?

Елизавета молчала.

Глеб сделал шаг к ней.

— Ты устала после дороги и похорон. Тебе нужно отдохнуть.

— Не подходите.

— Мирослава.

— Я сказала: не подходите.

Печать на её руке вспыхнула.

Не светом.

Темнотой.

Платок, закрывавший запястье, рассыпался серой пылью. Скатерть у края стола вздрогнула, словно по ней пробежала волна. Свечи погасли одна за другой — сначала возле Миры, затем дальше, по всей столовой.

В темноте раздались испуганные голоса.

Кто-то вскочил.

Кто-то перекрестился.

Мира стояла, не чувствуя ног.

На её ладони чернел знак — круг и три пера.

Он был виден всем.

Глеб смотрел на него так, будто увидел мертвеца.

Нет.

Хуже.

Будто увидел того, кого надеялся никогда не встретить.

— Печать Терема, — прошептал кто-то.

Тётушка Варвара вскрикнула.

Нотариус выронил папку.

Листы рассыпались по полу белыми птицами.

А женщина из канцелярии резко поднялась, её стул опрокинулся с грохотом.

— Немедленно прекратите, — сказала она.

Её голос был тихим, но в нём звучал приказ.

Не человеческий.

Магический.

Мира ощутила, как от женщины к ней тянется тонкая серебряная нить. Она хотела обвиться вокруг запястья, закрыть знак, затянуть рот, заставить опустить голову.

Подчинись.

Слово не прозвучало.

Оно пришло прямо в сознание.

И Мира почти подчинилась.

Внутри всё сжалось. Колени ослабли. Мир поплыл.

Но в этот миг из-под пола ударило другое.

Глухое.

Чёрное.

Дом ответил.

Воронцовское поместье вздрогнуло всем телом.

Где-то наверху с треском захлопнулась дверь. В коридорах сорвался с места ветер, хотя все окна были закрыты. По стенам пробежали тени — похожие на огромные крылья.

Часы в вестибюле ударили.

Один раз. Два. Три.

И продолжили бить, не останавливаясь.

Мира услышала, как в доме один за другим лопаются старые замки.

Глеб побледнел.

— Уведите её, — приказал он.

— Куда? — спросила Мира.

Он не ответил.

Двое мужчин, сидевших в дальнем конце стола, двинулись к ней. Не родственники. Слишком одинаковая походка. Слишком пустые лица.

Охрана.

Мира отступила.

Наткнулась спиной на высокий буфет.

Чёрная печать горела, будто её ладонь держали в огне.

— Не трогайте меня, — сказала она.

Один из мужчин протянул руку.

И тогда Мира увидела на его запястье толстую серую петлю.

Клятва подчинения.

Не добровольная.

Она почувствовала это так ясно, что к горлу подступила тошнота.

Этот человек не мог ослушаться приказа. Не мог остановиться. Не мог даже испугаться по-настоящему.

Он был связан.

— Вам больно, — прошептала Мира.

Мужчина замер.

Его пальцы находились в нескольких вершках от её плеча.

— Отойдите, — повторил он чужим, глухим голосом.

— Вам больно, — сказала она снова, уже громче. — Я вижу.

Серая петля на его руке дрогнула.

Мира не знала, что делает.

Она просто вытянула ладонь.

Тёмный знак на её коже вспыхнул, и нить, связывающая мужчину, стала видимой — грязная, плотная, уходящая куда-то к женщине из канцелярии.

Мира коснулась её.

Холод прошёл через пальцы.

Крик ударил по столовой.

Не мужской.

Женщина из канцелярии схватилась за горло, будто её душили невидимые руки. Серебряная нить на её шее натянулась, зазвенела — тонко, почти музыкально.

Мира не хотела причинять ей боль.

Она хотела только понять.

Но сила уже тянулась из неё, как вода из разбитой плотины.

Она почувствовала клятву мужчины целиком.

Страх.

Приказ.

Три года службы.

Обещание отдать жизнь за чужую волю в обмен на спасение младшей сестры.

Мира ахнула и отдёрнула руку.

Нить лопнула.

Мужчина рухнул на колени.

В столовой воцарилась тишина.

Он поднял голову.

В его глазах впервые появилось что-то живое.

Ужас.

— Я… — он сглотнул. — Я не хотел.

Женщина из канцелярии тяжело дышала, придерживаясь за край стола.

— Вы не понимаете, что сделали, — выдавила она.

— Нет, — ответила Мира.

Она смотрела на мужчину на полу.

На оборванную серую нить.

На собственную ладонь.

— Но вы понимаете.

Глеб ударил ладонью по столу.

— Хватит!

Дом ответил ему низким гулом.

Откуда-то из глубины, из-под пола, донёсся звук, похожий на далёкий удар колокола.

Мира обернулась к дяде.

Он стоял среди погасших свечей, с чёрным перстнем на руке и ненавистью в глазах.

Теперь она увидела его клятву полностью.

Не только тёмную нить.

Три узла.

Первый — старый, почти выцветший: верность роду Воронцовых.

Второй — серебряный, холодный: служение Имперской канцелярии.

И третий — чёрный, вросший в сердце так глубоко, что от одного взгляда на него Мире стало трудно дышать.

Не допустить возвращения Хозяйки Терема.

Слова не были написаны.

Она не читала их глазами.

Она знала.

Глеб смотрел на неё, и его лицо медленно теряло человеческую неподвижность. В нём проступал страх, который он так долго прятал под властью, деньгами, правильными словами и чужими приказами.

— Ты ничего не знаешь о Тереме, — сказал он.

— Тогда расскажите.

— Он уничтожит тебя.

— Или вас?

Князь шагнул вперёд.

Елизавета встала между ними.

— Глеб, нет.

— Отойди.

— Не смей.

В её голосе впервые прозвучало не спокойствие, а настоящая злость.

Мира уставилась на княгиню.

Между Елизаветой и Глебом тянулась нить.

Тонкая.

Почти прозрачная.

И в ней не было страха.

Только боль.

И любовь.

Старая, изломанная, едва живая.

— Ты не тронешь её в день похорон Александры, — сказала Елизавета. — Не в этом доме.

— Дом больше не наш.

— Вот именно.

Глеб застыл.

Мира почувствовала: слова княгини задели его сильнее любого заклинания.

Женщина из канцелярии наконец выпрямилась. Её лицо стало серым.

— Князь, — произнесла она. — Ситуация вышла за пределы семейного разбирательства. О происшествии следует немедленно доложить.

— Никому вы не доложите, — отрезал Глеб.

— У меня прямое предписание…

— Я сказал — нет.

Серебряная нить на её горле вспыхнула.

Женщина замолчала так резко, словно её губы сшили невидимой нитью.

Мира похолодела.

Глеб мог приказывать ей.

Значит, его связь с канцелярией была не просто служебной.

Гораздо глубже.

— Вот что вы называете порядком? — спросила Мира.

Он медленно повернулся к ней.

— Я называю это выживанием.

— А я?

— Ты не понимаешь, что пробудила.

— Тогда объясните.

— Не сейчас.

— Когда?

— Когда перестанешь вести себя как ребёнок.

Мира усмехнулась.

Злость вдруг стала такой ясной, что в ней оказалось почти легко стоять.

— Я веду себя как ребёнок, потому что вы все обращались со мной как с вещью.

Она указала на нотариуса, который всё ещё стоял у рассыпанных листов.

— Вы приехали сюда до похорон, чтобы продать дом.

На женщину из канцелярии.

— Вы привели людей с клятвами, чтобы забрать меня, если я стану неудобной.

На родственников.

— Вы молчали, пока меня обсуждали, будто меня здесь нет.

Потом Мира посмотрела на Глеба.

— А вы боитесь, что дом выбрал не вас.

Князь побледнел.

Этого было достаточно.

Она попала.

Мира не знала, откуда в ней взялись эти слова. Наверное, не из смелости. Смелые люди не дрожат так, что едва стоят на ногах.

Но иногда страх перестаёт быть клеткой.

Иногда он становится последней ступенью перед прыжком.

Глеб медленно выдохнул.

— Хорошо, — сказал он.

Его голос снова стал ровным.

И это было хуже, чем крик.

— Ты хочешь знать положение дел? Узнаешь. Сегодня вечером в моём кабинете будет вскрыто завещание Александры. Там же тебе представят документы по имуществу рода. Ты увидишь долги. Увидишь отчёты. Увидишь, сколько стоит содержать этот дом и сколько в нём осталось ценного.

— И что потом?

— Потом ты примешь решение.

— Моё решение?

— Формально — да.

Мира ощутила ловушку раньше, чем он договорил.

Он хочет, чтобы она сама подписала продажу.

Чтобы потом никто не смог обвинить его.

Чтобы дом ушёл не из-за предательства дяди, а по воле последней Воронцовой.

— Я ничего не подпишу сегодня, — сказала она.

Печать на руке отозвалась тёплым ударом.

Не болью.

Одобрением?

Глеб улыбнулся одними губами.

— Это твоё право.

Но чёрная нить его клятвы дрогнула.

Он ожидал другого.

Он ожидал, что она сорвётся, испугается, даст слово или поставит подпись, лишь бы всё это закончилось.

Мира опустила руку.

— И ещё.

— Что?

— До вечера никто не войдёт в старое крыло.

Впервые за всё время князь потерял контроль над лицом.

Совсем ненадолго.

Но Мира увидела.

— Оно закрыто, — сказал он.

— Я знаю.

— Тебе там нечего делать.

— Это мой дом.

— Дом будет продан.

— Вы так уверены?

Глеб сделал шаг к ней.

Елизавета снова напряглась.

Но князь остановился.

Его взгляд скользнул по тёмной печати на ее ладони.

— Будь осторожна с тем, что считаешь своим, племянница, — произнёс он. — Некоторые двери открываются только затем, чтобы выпустить то, что за ними заперто.

Он развернулся и вышел из столовой.

За ним поспешила женщина из канцелярии. Освобождённый мужчина остался стоять у стены, растерянный, бледный, впервые свободный — и, кажется, совершенно не понимающий, что с этой свободой делать.

Родственники начали расходиться, не глядя на Миру.

Они шептались.

Теперь уже не о долгах.

О печати.

О Тереме.

О том, что дом нельзя продавать.

Или, наоборот, что его нужно продать немедленно.

Мира осталась у края стола.

Перед ней лежала перевёрнутая тарелка, на скатерти темнело пятно от пролитого вина, а на полу белели листы нотариуса.

Один из них остановился прямо у её туфель.

Она наклонилась и подняла его.

Это был перечень имущества, составленный сухим аккуратным почерком.

Поместье Воронцовых: состояние неудовлетворительное.

Западное крыло: закрыто, требует обследования.

Родовая часовня: действующая.

Библиотека: частично утрачена.

Оранжерея: не используется.

Подвальные помещения: доступ ограничен по распоряжению главы рода.

Ниже шёл список предметов, подлежащих оценке.

Картины.

Серебро.

Мебель.

Книги.

Архив.

И последняя строчка, обведённая красными чернилами:

Объект № 17. «Чёрный Терем». Статус: не подлежит учёту. Доступ запрещён.

Мира перечитала её дважды.

Сердце ударило сильнее.

Она медленно подняла голову.

На противоположной стене висел портрет женщины в чёрном платье. До этого Мира не замечала его среди других.

Женщина была молода, с такими же тёмными глазами, как у Миры. На её запястье виднелся знакомый знак — круг и три пера.

Под портретом тускло блестела табличка.

Княжна Аделаида Воронцова.

Хранительница Терема.

1864–1889.

Мира стояла неподвижно.

А затем портретная женщина едва заметно улыбнулась.

Глава 3

Письмо лежало на её ладони, как что-то живое.

Мира смотрела на конверт, не решаясь вдохнуть глубже. Бумага была плотной, дорогой, с едва заметным рельефом по краю. Та самая, которую мама покупала только для важных писем — и никогда для обычных записок, списков покупок или жалоб хозяйке квартиры на шумных соседей.

Она почему-то сразу поняла: это не то письмо, которое можно просто прочитать и убрать в карман.

Это было письмо, после которого что-то в жизни меняется.

— Не здесь, барышня, — тихо сказала Аграфена.

Мира подняла взгляд.

Экономка уже успела закрыть дверь столовой и теперь стояла рядом, заслоняя её от коридора. На лице у Глаши читался не столько испуг, сколько напряжённая осторожность. Такой вид бывает у людей, которые слишком долго прожили в одном доме и научились понимать: если стены слушают, лучше говорить шёпотом.

— Что это значит? — спросила Мира.

Аграфена посмотрела на письмо, потом на её запястье, где под кожей ещё пульсировала печать.

— Не здесь, — повторила она. — И не сейчас.

— Глаша, я не могу ждать.

— Можете. И должны.

Мира почти рассмеялась от этой твёрдости. Почти.

Но вместо смеха пришла усталость. Такая тяжёлая, что пальцы чуть дрогнули.

Они ушли из столовой через боковую дверь и поднялись по узкой служебной лестнице, которой Мира не пользовалась с детства. Здесь пахло пылью, щёлоком и старым бельём. Где-то выше скрипнуло дерево, и Мира невольно подняла голову — словно ждала, что сверху на неё упадёт нечто большее, чем просто кусок штукатурки.

Аграфена привела её не в бывшую детскую, как Мира ожидала, а в маленькую комнату рядом с библиотекой.

Здесь стоял узкий диван, столик с потемневшей вазой и высокая печь, сейчас холодная. На подоконнике лежал моток засохшей лаванды. Окно выходило в сад, где снег уже покрывал кусты и дорожки бледной рваной пеленой.

— Садитесь, — сказала Глаша.

— Ты ведёшь себя так, будто кто-то вот-вот войдёт и арестует меня.

— Я веду себя так, будто кто-то уже давно хотел, чтобы вы сюда не возвращались.

Мира села на диван.

Старый бархат неприятно холодил ладони.

Она посмотрела на конверт. Теперь, когда рядом не было ни дяди, ни нотариуса, ни колких взглядов родственников, письмо казалось ещё более странным. Как будто всё это время ждало не её, а какого-то другого человека.

— Откуда оно? — спросила Мира.

Аграфена села напротив, сложив руки на коленях.

— Ваша матушка велела передать, если вы придёте в дом сами.

— Когда?

— Перед самой смертью.

— Почему не раньше?

Экономка отвела взгляд.

— Сказала, что если передать раньше, вы не поверите.

Мира замерла.

— Не поверю чему?

— Тому, что написано внутри.

Мира опустила глаза на конверт.

На обороте не было ни печати, ни подписи. Только маленький, почти незаметный рисунок в углу — ворон, держащий в клюве ключ.

Символ Воронцовых.

Но не официальный герб. Тот был грубее, строже, с расправленными крыльями и щитом под лапами. Этот ворон выглядел иначе — древнее, тоньше, будто его нарисовали не для людей, а для самих стен.

— Она писала это давно? — тихо спросила Мира.

— Не знаю.

— Но ты видела письмо.

— Видела только конверт и строку сверху.

— И всё?

Аграфена кивнула.

Мира медленно подняла письмо двумя пальцами, словно оно могло обжечь.

Конверт был запечатан тёмно-красным воском. На нём отпечатался всё тот же знак — круг и три пера.

Тот самый знак на её руке.

От одного этого совпадения стало не по себе.

— Чем открывали? — спросила она.

— Ничем. Только положила его туда, где вы нашли.

Мира нахмурилась.

— Но ты сказала, что я должна была вернуться сюда сама.

— Так и есть.

— Глаша.

Экономка вздохнула.

— Ваша матушка оставила несколько писем. Это — последнее.

Последнее.

Слово ударило неприятно.

— Несколько?

— Да.

— Почему я не знала?

— Потому что их нельзя было отправлять все сразу. И потому что ваша мать боялась.

— Чего?

— Не знаю. Всего.

Мира подняла письмо ближе к лицу.

Ниже воска бумага едва заметно светилась от свечей. Ей вдруг почудилось, что внутри шевельнулась тень.

Она вздрогнула и отдёрнула руку.

— Ты это видела?

Аграфена бледно улыбнулась без радости.

— Что именно?

— Ничего.

— Вот именно.

Мира перевела дух и осторожно сломала печать.

Воск треснул сухо, будто ломалась тонкая кость.

Из конверта выпала сложенная вчетверо бумага.

Она была всего одна.

И почему-то Мира знала, что в нескольких строках уместится куда больше, чем в целой книге.

Развернув лист, она сначала увидела только почерк матери — тот самый, чуть наклонённый вправо, с твердой буквой «М» и длинным росчерком у последней буквы.

Первые слова выбили воздух из груди.

Мира, если ты читаешь это письмо, значит, ты вернулась в дом и я уже не успела тебе всё объяснить сама.

Мира прикусила губу.

Прости меня за это.

Она не сразу поняла, что глаза застилают слёзы.

Не бурные. Не беспомощные. Тихие, обидные, такие, от которых только сильнее хочется стиснуть зубы.

Она продолжила читать.

Не верь никому, кто попытается говорить с тобой от имени рода. Особенно если начнут говорить о долге, наследии или безопасности. Тебе будут обещать защиту, но защитой назовут то, что у тебя хотят отнять.

Мира опустила взгляд.

Аграфена смотрела в сторону окна, делая вид, что не следит.

До первого снега никому не обещай ничего.

Ниже была короткая, твёрдая приписка:

Даже если будут просить. Особенно если будут просить.

Мира перечитала строчку.

Потом ещё раз.

Потом ещё.

Слова не менялись, но смысл всё время ускользал, как рыба в ледяной воде.

— Это всё? — спросила она наконец.

Аграфена не ответила сразу.

— Читай до конца.

Мира нахмурилась и перевела взгляд ниже.

Там было ещё несколько строк.

Если тебе скажут, что отец виноват, не соглашайся с первой версией. Он сделал страшный выбор, но не всё, что о нём говорят, правда.

Если князь Глеб предложит тебе сделку, не отвечай сразу.

Если в доме пробудится Терем, не бойся его. Бойся тех, кто захочет использовать его без тебя.

И помни: твоя сила — не в том, чтобы повелевать. Твоя сила — в том, чтобы знать цену слов.

Подписи не было.

Только маленькая пометка внизу, почти в самом углу:

Я люблю тебя. И очень боюсь не успеть.

Мира долго смотрела на последнюю строку.

Потом аккуратно сложила письмо обратно.

Руки не дрожали. Или ей просто казалось, что не дрожали.

— Она знала, — тихо сказала она.

— Да.

— Знала, что умрёт.

Аграфена опустила голову.

— Я не спрашивала.

— Но ты догадывалась.

— Да.

Мира закрыла глаза.

Всё внутри было туго стянуто, будто кто-то медленно затягивал на груди ремни. Не было ни слёз, ни истерики. Только холодное, сжимающее ощущение: мама оставила ей не прощание. Мама оставила ей инструкции на случай, если всё пойдёт хуже, чем можно представить.

А значит, всё и правда шло хуже.

— Почему «до первого снега»? — спросила Мира.

Аграфена наконец посмотрела на неё.

— Потому что первый снег в этом доме всегда что-то меняет.

— Это суеверие?

— В вашем роду суеверия часто оказываются хуже правды.

Мира хотела спросить ещё что-то, но в этот момент почувствовала, как запястье под манжетом обожгло.

Она резко опустила рукав.

Печать пульсировала.

Не просто напоминая о себе — будто отзывалась на слова письма.

— Глаша.

Экономка сразу напряглась.

— Да?

— Ты знала про Терем?

— Нет.

— Совсем нет?

— Я знала, что в доме есть закрытое крыло. И что ваша мать велела не трогать подвалы. Больше — ничего.

Мира смотрела на свою ладонь.

Знак на коже оставался чётким, словно выжженным изнутри.

— А отец?

— Не говорите о нём здесь.

— Почему все так реагируют, будто он всё ещё жив?

Аграфена сжала губы.

— Потому что некоторые мертвецы громче живых.

Мира чуть вздрогнула.

Это была не та фраза, которую обычно слышишь от экономки. Не здесь, не от Глаши, не с такой горечью.

— Ты что-то знаешь, — сказала Мира.

— Нет.

— Лжёшь.

Аграфена медленно выдохнула.

— Ваша матушка однажды сказала мне, что если вы спросите про него, я должна отвечать только одно: «Он не исчез просто так». Больше ничего.

— И это всё?

— И ещё: «Не позволяй ей ненавидеть раньше, чем она поймёт».

Мира хмыкнула невесело.

— Замечательно. В семье, похоже, у всех любимое занятие — недоговаривать.

Глаша не стала спорить.

С улицы донёсся глухой удар — ветер хлопнул по ставне. За окном сад медленно тонул в сером свете сумерек. Снег продолжал идти, но теперь уже не крупой, а крупными мягкими хлопьями.

Первый настоящий снег.

Мира подошла к окну.

Белое падало на тёмные ветви, на дорожки, на крышу оранжереи, на пустые качели в глубине сада. Всё становилось тише, мягче, будто кто-то накрывал дом тонким саваном.

И тут она вспомнила.

Мамин голос в детстве: «Когда пойдёт первый снег, мы закроем окна и будем пить чай с малиновым вареньем. Не обещай никому ничего в такие дни. Снег любит слова».

Она тогда смеялась.

Мира всегда смеялась, когда мама говорила странные вещи. Потому что мама часто говорила их с таким серьёзным лицом, что нельзя было понять, шутит она или предупреждает.

— Она говорила мне это раньше, — тихо сказала Мира.

Аграфена подошла ближе.

— Значит, была причина.

— Какая?

— Не знаю.

Мира повернулась к ней.

— Ты ведь тоже боишься.

Экономка не стала отрицать.

— Да.

— Чего?

Глаша помолчала.

— Того, что дом выбрал вас не случайно.

Мира стиснула письмо в руке.

— Это уже второй раз, когда ты говоришь о доме так, будто он живой.

— А разве нет?

Вопрос прозвучал так спокойно, что Мира не сразу нашлась с ответом.

Она повернулась к окну снова.

Снег шёл плотнее.

На стекле проступали мутные капли — то ли от тающего инея, то ли от её собственного дыхания.

— Если он живой, — сказала Мира, — то почему молчал всё это время?

Аграфена тихо ответила:

— Может быть, он ждал.

— Меня?

— Вас.

— Зачем?

— Чтобы увидеть, кто вы.

Мира усмехнулась.

— Последняя Воронцова. Отличный способ проверить характер.

— Не шутите.

— Я не шучу.

Но голос у неё дрогнул.

Письмо в руке казалось тяжелее, чем должно быть. Будто вместе с ним мама передала ей не только слова, но и свой страх. И не успела забрать его обратно.

— Что мне делать? — спросила Мира, сама не ожидая, что спросит это вслух.

Вопрос повис между ними.

Аграфена долго молчала.

Потом очень тихо сказала:

— Не обещайте никому ничего до утра.

— Это почти невозможно.

— Тогда хотя бы не отвечайте сразу.

Мира кивнула.

Почти машинально.

Но внутри что-то щёлкнуло.

Не решение. Пока нет.

Скорее, первая трещина в той твёрдой стене, которая весь день держала её на ногах. С одной стороны — мамино письмо. С другой — дядя, завещание, долги, Терем, люди с клятвами, отец, который, возможно, не был таким уж мертвецом, как ей рассказывали.

Всё это хотело от неё одного: ответа.

Сию минуту.

Без права подумать.

Именно этого мама, кажется, и боялась.

— Где остальные письма? — спросила Мира.

Аграфена чуть дёрнулась.

— Какие остальные?

— Ты сказала, что мама оставила несколько.

Экономка замолчала.

Мира посмотрела на неё очень прямо.

— Глаша.

Та опустила глаза.

— Я не должна была говорить.

— Но сказала.

— Потому что вы уже в доме. И потому что теперь всё пошло не так, как она хотела.

— А как она хотела?

— Чтобы вы сами нашли дорогу.

Мира усмехнулась криво.

— В семейном особняке, полном тайн, это звучит как издевательство.

— Возможно.

— Где письма?

— Не знаю всех мест. Только одно.

— Какое?

Аграфена оглянулась на дверь, потом на окно, словно проверяя, не слушает ли кто-то за стеной.

— В библиотеке есть тайник.

Мира молчала.

— Вашей матери он принадлежал, — поспешно добавила Глаша. — Она показывала мне только раз. Сказала, что там бумаги, которые нельзя держать в спальне.

— Почему не в сейфе?

— Потому что сейф князь Глеб мог открыть.

Это прозвучало так просто, что у Миры внутри снова холодно сжалось.

Она уже собиралась задать следующий вопрос, когда в коридоре послышались шаги.

Обе замерли.

Шаги были тяжёлые, уверенные. Мужские.

Остановились у двери.

Потом раздался короткий стук.

Мира и Аграфена переглянулись.

— Кто там? — спросила Глаша.

Ответил голос князя Глеба.

— Мирослава. Открой.

Мира не пошевелилась.

Шаги за дверью не двинулись.

— Я знаю, что ты здесь, — продолжил он. — Нам нужно поговорить.

Мира стиснула письмо в ладони.

— Я не соглашалась на разговор.

— Это не просьба.

Она закрыла глаза.

Вот и началось.

Ровно этого письмо и предупреждало: не отвечай сразу. Не клянись. Не соглашайся на условия, пока не поймёшь, что хотят отнять.

Глеб снова постучал, уже жёстче.

— Мирослава.

Аграфена тихо прошептала:

— Не открывайте.

Но Мира и не собиралась.

Она подошла к двери и остановилась на расстоянии шага, не притрагиваясь к ручке.

— Что вам нужно? — спросила она.

За дверью последовала короткая пауза.

— Завещание вскроют через час, — сказал Глеб. — Ты должна присутствовать.

— Должна?

— Да.

— Почему?

— Потому что речь идёт о доме и о тебе.

— Если вы о доме, разговаривайте с нотариусом.

— Не упорствуй.

Мира посмотрела на собственную ладонь. Печать под кожей едва заметно шевельнулась.

— А если я откажусь?

Глеб ответил не сразу.

— Тогда ты сама создашь себе проблемы, которых можно было бы избежать.

Пауза.

Потом, уже мягче:

— Александра оставила тебе письмо. Я знаю.

Мира медленно подняла голову.

— Откуда?

— Это не важно.

— Важно.

— Нет.

Его тон оставался спокойным, но в нём вдруг появилась настороженность.

Мира поняла: он действительно знает.

И скорее всего знает больше, чем должен.

Это было похоже на щелчок замка в груди — неприятный, но ясный. Теперь у неё было ещё одно доказательство, что взрослые в этом доме играют в игры, правила которых от неё скрывают.

— Я прочла письмо, — сказала она.

За дверью Глеб не ответил. Но Мира чувствовала: он слушает очень внимательно.

— И?

Она сжала пальцы.

— И я не обещаю ничего до утра.

Тишина.

Такая плотная, что слышно было, как внизу, в глубине дома, работает старый котёл.

Потом князь медленно произнёс:

— Ты слишком быстро учишься её привычкам.

Мира нахмурилась.

— Чьим?

— Александры.

— Моей матери?

— Да.

— Вы говорите о ней так, будто она вам мешала.

На этот раз пауза стала длиннее.

Слишком длиннее.

— Открой, — наконец сказал он.

Мира почувствовала, что в этот момент нужно сделать выбор: отступить, замолчать, поддаться или снова удариться лбом о стену, которую этот дом и так возвёл вокруг неё с рождения.

Но письмо ещё лежало в руке.

И там были строки, от которых не получалось отмахнуться.

Не верь тем, кто попытается говорить с тобой от имени рода.

До первого снега никому не обещай ничего.

Она медленно улыбнулась — совсем без радости.

— Нет, князь.

Глеб за дверью молчал.

Мира почти видела, как он стоит там, с тем самым чёрным перстнем, с идеально выверенной осанкой, с лицом человека, привыкшего получать ответ сразу. И не получать отказов.

— Завещание касается тебя, — произнёс он, уже заметно холоднее. — И ты не можешь позволить себе глупостей.

— Я как раз пытаюсь их не делать.

— Открой дверь.

— Нет.

Голос князя стал ниже.

— Мирослава, если ты немедленно не выйдешь, я сам войду.

Это было бы похоже на угрозу, если бы не одно «если». В этом слове слышалось не только раздражение, но и что-то ещё.

Неуверенность.

Он правда не хотел входить.

И от этого страх Мира ощутила ещё сильнее, чем от его прямого приказа.

Сзади тихо шевельнулась Аграфена.

Мира не оборачивалась.

— Скажи ему, что я приду через десять минут, — тихо сказала она.

Глаша кивнула.

— Князь, — громко произнесла она через дверь. — Барышня выйдет позже.

— Кому ты служишь, экономка? — резко бросил он.

— Наследнице дома, — сказала Аграфена с неожиданной твёрдостью.

На этот раз тишина за дверью стала почти осязаемой.

Потом послышались удаляющиеся шаги.

Мира не двинулась, пока они не исчезли.

Когда коридор снова стих, она медленно вдохнула.

— Ты его не боишься, — сказала Глаша.

— Боюсь, — ответила Мира. — Просто не хочу, чтобы он это видел.

Экономка коротко кивнула, словно признала в этом очень взрослую мысль.

Мира подошла обратно к дивану и села.

Письмо лежало у неё на коленях.

Снег за окном сгущался, свет в комнате начал тускнеть, и казалось, что весь дом понемногу закрывает глаза.

Но внутри Миры уже что-то изменилось.

Не сильно.

Пока ещё только тонкая трещина.

Однако через эту трещину начал проступать смысл.

Её мать не просто предупреждала ее.

Она готовила её.

К чему — Мира пока не знала.

Но одно было ясно точно: письмо оказалось не про страх. Оно было про выживание.

И, возможно, про войну, о которой ей никто не говорил вслух.

Мира аккуратно сложила лист и снова убрала его в конверт.

— Глаша.

— Да?

— В библиотеке есть тайник, сказала ты?

— Да.

— Пойдём туда.

Аграфена медленно поднялась.

— Сейчас?

— Сейчас.

— А завещание?

Мира посмотрела на дверь, за которой минуту назад стоял Глеб.

— Подождёт.

И впервые за весь день она почувствовала не только боль, но и нечто другое.

Не надежду.

Нет.

Скорее, направление.

Осторожное, почти невидимое.

Но своё.

Она не знала, что именно скрыто в библиотеке.

Не знала, насколько глубоко в этом доме переплелись ложь, долг и старая кровь.

Не знала, что ещё оставила ей мать.

Но теперь у неё было письмо.

И первый снег.

А это уже значило, что чужие обещания начнут рушиться быстрее, чем ей пытались внушить.

И что она ещё успеет выбрать собственные слова.

Глава 4

Библиотека была заперта.

Это Мира поняла сразу, как только они с Аграфеной вошли в длинный полутёмный коридор. Дверь в конце, высокая, дубовая, с потемневшей латунной ручкой, выглядела так, будто не открывалась много лет. Но Мира заметила тонкую полоску света у порога и остановилась.

— Кто-то уже там, — тихо сказала она.

Аграфена побледнела.

— Не может быть.

— Может.

Мира подошла ближе и приложила ладонь к дверному косяку. За дверью не было слышно ни шагов, ни голосов, ни шороха бумаг — только еле различимый сухой треск, будто где-то рядом горела свеча.

— Открой, — прошептала Глаша. — Но осторожно.

Мира потянула ручку.

Дверь поддалась легко, почти беззвучно.

В библиотеке оказалось холоднее, чем в коридоре. Воздух стоял неподвижный, сухой, пахнул пылью, старой кожей и чем-то ещё — слабым, горьким, как пережжённые травы. Высокие шкафы уходили в темноту до самого потолка. На длинных полках теснились книги в тёмных переплётах, альбомы, журналы, толстые папки. У окна горела одна-единственная лампа, а рядом с ней лежала стопка бумаг и серебряная лупа.

Кто бы ни был здесь до них, он ушёл совсем недавно.

— Видишь? — тихо сказала Мира.

Аграфена подошла, огляделась и нервно сжала пальцы.

— Это не должно было выглядеть так.

— Как — так?

— Будто кто-то искал что-то срочно.

Мира медленно прошла внутрь.

На столе лежала раскрытая книга учета. Рядом — листы с пометками на полях, какие-то квитанции, старые письма. Бумаги были разложены небрежно, но не хаотично. Человек, который их просматривал, знал, что ищет.

Мира коснулась края одного листа.

Он был тёплым.

Она резко отдернула руку.

— Что? — спросила Глаша.

— Ничего.

Но это было уже не «ничего». Это становилось слишком частым словом за последние сутки.

Мира обошла стол и посмотрела в сторону стены, где стоял высокий книжный шкаф в тёмном углу. Несколько томов там были сдвинуты чуть в сторону, а один — явно вставлен обратно криво, не до конца.

Она нахмурилась.

— Здесь кто-то уже рылся.

— Может, бухгалтер? — неуверенно предположила Аграфена.

— Бухгалтеры не возвращают книги криво.

Мира дотянулась до полки, сняла том в коричневом потрёпанном переплёте и увидела за ним тонкую металлическую щель.

Секретный механизм.

Сердце болезненно сжалось.

— Глаша.

— Что?

— Подойди.

Старуха подошла, и когда увидела щель, её лицо вытянулось.

— Господи…

— Ты знала?

— Нет. Клянусь.

Мира провела пальцами по краю полки. Металл поддался не сразу, потом тихо щёлкнул. Изнутри пахнуло затхлой сыростью и холодом камня. Шкаф едва заметно сдвинулся в сторону, открывая узкий проём.

За ним была лестница вниз.

Не в подвал, а куда-то глубже и древнее.

Мира замерла.

На мгновение ей показалось, что там, внизу, очень тихо дышит огромный дом.

— Не ходите, — резко сказала Аграфена.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что там.

— И я не знаю.

— Вот именно.

Мира посмотрела на лестницу.

Она уходила в темноту ровными каменными ступенями. На стенах по бокам были вделаны старые лампы, но ни одна не горела. И всё же внизу было не совсем черно: откуда-то тянулся слабый сероватый свет, словно из глубины поднималось нечто, умеющее светиться само.

— Это и есть тайник? — спросила Мира.

— Похоже, — прошептала Глаша.

Мира обернулась к ней.

— Ты можешь не идти.

— И оставить вас одну?

— Это не просьба.

Аграфена посмотрела на неё с такой усталой обречённостью, будто заранее знала: спорить бесполезно.

— Тогда возьмите лампу.

Мира сняла со стола тяжёлый подсвечник с толстой свечой. Пламя дрогнуло, вытянулось и тут же стало ровнее. Она закрыла книгу учета, хотя даже не поняла, зачем это сделала, и только потом шагнула на лестницу.

Камень под ногами был влажным.

С каждым шагом холод усиливался. Воздух становился плотнее, тяжелее, будто вниз вёл не проход, а горло огромного зверя. Мира держала свечу перед собой, и свет выхватывал то стены с облупившейся штукатуркой, то ржавые крюки, то старые следы от чего-то металлического, что когда-то здесь тащили или хранили.

— Здесь слишком глубоко, — тихо сказала она.

— В старых домах любят прятать самое плохое подальше, — ответила Глаша.

Мира обернулась через плечо.

— Ты говоришь, как человек, который слишком много знает.

— Я говорю, как человек, который выжил рядом с вашим родом.

С лестницы они спустились в узкий коридор, выложенный серым камнем. В конце его стояла дверь без ручки — только круглое углубление в центре, похожее на замочную скважину, но слишком широкое. Мира подошла ближе и увидела вокруг углубления потёртый знак: тот же круг и три пера.

Она невольно коснулась ладони.

Печать под кожей откликнулась лёгким жаром.

— Это оно? — спросила она.

Аграфена не ответила.

Мира посмотрела на дверь внимательнее.

Ни пыли, ни паутины. Поверхность была почти чистой, словно кто-то входил сюда совсем недавно. Или словно сама дверь отталкивала грязь.

— Ничего не трогай, — сказала Глаша.

Но Мира уже поняла, что тронет.

Не потому, что хочет.

Потому что иначе не сможет уйти отсюда с этим знанием в голове.

Она поднесла ладонь к углублению.

И остановилась.

Пальцы дрожали.

Не от страха — от того странного ощущения, что стоит ей коснуться двери, и дальше жизнь уже не будет прежней.

— Если это ловушка…

— Тогда мы уже в ней, — тихо сказала Аграфена.

Мира облизнула сухие губы.

И приложила ладонь к кругу.

Холод ударил мгновенно.

Не просто холод — будто руку сунули в ледяную воду, в которой не было дна. Мира вскрикнула и попыталась отдёрнуться, но дверь будто втянула её ладонь внутрь.

Печать на запястье вспыхнула.

Свеча в её другой руке погасла.

В темноте раздался низкий глухой звук — как далёкий удар колокола, только глубже, древнее.

Потом всё осветилось.

Не светом свечи.

Не вспышкой магии в привычном смысле.

По двери, по стенам, по каменному полу побежали чёрные линии, как прожилки в мраморе. Они складывались в сложный узор, расходились кругами, сплетались в перья, ломались, снова тянулись. И в центре этого узора ладонь Миры словно оказалась втиснута в живой камень.

Она закричала от боли.

На мгновение ей показалось, что кисть вот-вот разорвёт.

А потом дверь медленно открылась сама.

Мира упала на колено, хватая воздух.

— Барышня! — вскрикнула Аграфена, подхватывая её за плечи.

— Всё… нормально…

Это была ложь.

Рука горела. По пальцам ползла чёрная тень, словно печать внутри кожи просыпалась, расправлялась, искала выход.

Из-за открывшейся двери потянуло ещё более древним холодом.

— Не заходи, — выдохнула Мира.

Но уже поздно.

Она увидела комнату за дверью.

Это был не склад и не подвал.

Это была маленькая круглая камера, вырубленная прямо в камне. В центре стоял низкий стол, на нём — тонкая бронзовая чаша, в которой лежал пепел. На стенах висели цепочки с засохшими травами, а над столом — зеркало в чёрной раме. Не обычное зеркало: поверхность его была тёмной, почти матовой, словно она не отражала, а поглощала свет.

Мира поднялась, тяжело дыша.

Она не хотела смотреть на зеркало.

Она знала, что всё равно посмотрит.

И посмотрела.

Сначала в нём было только её собственное лицо — бледное, напряжённое, с мокрой прядью у виска. Потом отражение дрогнуло. За её спиной вместо коридора возникла совсем другая комната: высокая, пылающая свечами, с людьми в чёрных мундирах и женщиной в центре круга.

Женщина в зеркале подняла руку.

На её ладони была та же печать.

Мира попятилась.

— Что это?

Аграфена смотрела в зеркало, не дыша.

— Я не знаю.

Но Мира уже не слушала.

Отражение женщины стало чётче. Она была молодой, темноволосой, с тонкими скулами и таким же прямым взглядом, как у Миры. На ней было тёмное платье без украшений. Лицо её было бледным и спокойным, только губы дрогнули, будто она произносила слова, которые Мира не слышала.

Потом женщина повернулась, и зеркало показало её руку.

На запястье — та же чёрная печать.

Но старше.

Глубже.

Будто знак жил там давно.

Мира вдруг поняла: это не просто видение.

Это память.

Чужая, застывшая память дома.

И в тот же миг память ударила по ней всей силой.

***

Она снова была ребёнком.

Семь, может, восемь лет. Маленькие руки, тяжёлые ботинки, слишком длинное синее платье, которое мама велела надеть на «важный семейный обед». Мира тогда скулила и капризничала, потому что хотела бегать по саду, а не сидеть рядом со взрослыми.

Мама держала её за плечо.

— Не вертись, — сказала она.

— Мне жарко.

— Потерпи.

Они стояли в родовой часовне.

Но часовня была иной: светлой, полной свечей, с запахом ладана и мокрых цветов. Люди в ней говорили тихо, уважительно. Глеб был моложе, с более тёмными волосами и ещё не таким тяжёлым лицом. Рядом стоял отец — высокий, раздражённый, красивый той резкой красотой, которая всегда заставляла людей либо любить его, либо избегать.

Мира помнила только куски.

Они пришли в часовню поздно вечером. Мама, отец, дядя Глеб и ещё двое незнакомых мужчин в серых мундирных пальто. На алтаре лежала чёрная бархатная подушка с чем-то маленьким и блестящим.

— Встань сюда, — приказал отец, и в его голосе звучало нетерпение.

Мама побледнела.

— Не сейчас, — сказала она.

— Поздно отказываться.

— Александр…

— Поздно.

Глеб стоял чуть поодаль и смотрел так, словно всё происходящее его не касается. Но Мира уже тогда чувствовала: это ложь.

Мама присела перед ней, взяла её лицо в ладони.

— Послушай меня, птичка.

— Я хочу домой.

— Потом.

— Почему вы злые?

Она помнила, как мама почти улыбнулась, хотя глаза у неё были совсем неулыбчивые.

— Потому что взрослые слишком много обещают.

Отец резко произнёс:

— Александра.

Мама выпрямилась.

— Я не позволю.

— Ты уже позволила слишком многое.

— Нет.

— Ты знала, на что идёшь.

— Я знала, что мы должны были закрыть это.

— Мы должны были использовать.

Голос отца был жёсткий, почти злой.

Мира не понимала, о чём речь. Тогда всё казалось ей просто спором взрослых о чём-то скучном и страшном одновременно.

Потом мама шагнула к алтарю.

— Если вы откроете Терем сейчас, он возьмёт плату с ребёнка.

— Не возьмёт, — ответил Глеб.

— Ты не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Нет.

Отец ударил ладонью по подлокотнику ближайшей скамьи.

— Хватит.

И тогда Мира впервые увидела тот самый чёрный камень.

Не перстень — камень, лежавший на бархатной подушке. Маленький, гладкий, как кусочек ночи.

Он пульсировал.

Не светился — именно пульсировал.

Как сердце.

Мира потянулась к нему, потому что дети всегда тянутся к запретному.

Мама успела перехватить её руку, но было поздно.

Камень ожил.

В часовне погасли свечи.

По полу поползли чёрные тени.

Мама вскрикнула и упала на колени.

Отец схватил Миру на руки, выругался, а Глеб резко выкрикнул что-то неразборчивое. Люди в сером шагнули к алтарю, и одна из фигур вдруг рухнула на пол, будто её ударили изнутри.

Мира помнила только боль.

Не сильную. Маленькую, режущую — в ладони, на месте, где потом появился первый тонкий след печати.

А потом чёрный камень исчез.

И всё закончилось.

***

Мира судорожно вдохнула и открыла глаза.

Она стояла в темной каменной комнате, вцепившись в край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев. Аграфена держала её за локоть и что-то говорила, но слова доходили как через вату.

— …барыня, барыня, посмотрите на меня…

— Я… вижу…

— Дышите. Дышите, прошу вас.

Мира моргнула.

Горло горело. Рука не просто болела — в ней будто расползался огонь, но чёрный, густой, холодный на ощупь.

— Это было… — она не могла договорить.

— Видение? — предположила Глаша.

Мира покачала головой.

— Память.

Она посмотрела на зеркало.

Там больше не было женщины. Только её собственное отражение — смертельно бледное, с широко раскрытыми глазами.

— Чья?

Мира медленно обернулась, словно боялась спугнуть ответ.

— Моей матери.

Сказав это, она вдруг поняла: нет. Не только матери.

Память была не её и не мамина. Домовая. Родовая. Та, что хранится не в бумагах, а в стенах, в камне, в воздухе. Та, которую нельзя сжечь или украсть. Разве что закрыть подальше и ждать, пока кто-то снова не коснётся печати.

— Что мы натворили? — прошептала она.

Аграфена молчала.

Мира посмотрела вниз.

Чёрные линии на полу медленно гасли, уходили в камень, как чернила в воду. Но печать на ладони стала другой. Не просто знаком — теперь она словно вросла глубже, и по её краям проступили новые тонкие трещины.

Она провела пальцем по коже.

Под пальцем ощущалась рельефная, едва заметная выпуклость.

Не рана.

Скорее знак, который решил не прятаться.

В зеркале снова дрогнула тьма, но теперь не показывала ничего. Только черноту.

Мира подняла свечу, которую Аграфена успела зажечь, и подошла ближе. На стене справа, почти у самого пола, заметила маленькую металлическую пластину. Старая, потемневшая, с выгравированной надписью.

Она присела, вытерла её ладонью от пыли.

Прочла вслух:

— «Не открывать без Хозяйки».

Глаша ахнула.

— Хозяйки чего?

Мира долго смотрела на надпись.

Потом на зеркало.

Потом на дверь.

— Терема, — тихо сказала она.

Слово прозвучало так, будто оно было старше этого дома и старше самой фамилии Воронцовых.

Аграфена отступила.

— Вы уверены?

Мира медленно кивнула.

— Нет.

Это была правда. Уверенности не было ни в чём.

Но был страх. Было письмо матери. Было видение в зеркале. Была печать на ладони, которая, казалось, отзывалась на это имя.

Терем.

Не крыло, не подвал и не просто тайник.

Что-то большее. Спрятанное. Живое. И, возможно, опасное.

— Пойдёмте отсюда, — тихо сказала Аграфена. — Сейчас же.

Мира не двигалась.

Её взгляд зацепился за чашу на столе. В пепле лежала тонкая обгоревшая полоска бумаги. Она осторожно взяла её двумя пальцами и расправила.

На бумаге уцелело всего несколько слов.

Кровь открывает. Кровь хранит.

Ниже — ещё две, почти стертые строки:

Не верь клятве без цены.

Не отдавай Терему то, что принадлежит тебе по праву.

Мира перечитала их несколько раз.

Слова будто били по чему-то внутри, слишком старому и слишком больному.

— Это тоже мать написала? — спросила она.

— Не знаю, — прошептала Глаша.

Мира положила полоску обратно в чашу.

Потом вдруг ощутила, как по ладони снова пробежало жжение — на этот раз не резкое, а тягучее, как будто знак под кожей просыпался медленно, со сна. Она стиснула зубы и опустила руку вниз.

— Барышня? — встревожилась Аграфена.

— Всё нормально.

— Вы слишком часто это говорите.

— Потому что я не хочу, чтобы всё стало ненормальным окончательно.

Она попыталась усмехнуться, но вышло плохо.

В следующую секунду из коридора наверху донёсся звук шагов.

Не один человек.

Несколько.

Мира и Аграфена замерли.

Шаги остановились у входа в библиотеку, потом послышался короткий стук в потолок — видимо, кто-то проходил по коридору над ними.

— Нас ищут, — прошептала Глаша.

— Да.

— Кто?

Мира посмотрела на дверь.

— Кто бы ни был, они уже поняли, что мы сюда спускались.

— Откуда?

Она не ответила.

Потому что сама почувствовала это.

Здесь, внизу, печать на её ладони как будто откликалась на присутствие чужой силы. Не враждебной даже — просто внимательной. Чужой взгляд, скользящий по камню сверху вниз, пытающийся понять, что пробудилось.

— Нужно уходить, — повторила Аграфена.

Мира кивнула.

Но прежде чем двинуться, ещё раз посмотрела на зеркало.

И вдруг поняла, почему оно казалось неправильным.

Не потому, что было тёмным.

Потому, что в нём не отражалась лампа.

Свет свечи, огонь, её руки — всё это было. Но зеркальная поверхность оставалась слишком тёмной в углах, как если бы внутри неё скрывалось пространство, а не просто отражение.

Ей стало не по себе.

— Глаша.

— Да?

— Мама была здесь одна?

Экономка помолчала.

— Думаю, нет.

— Почему?

— Потому что у неё был страх не только в письме. Он был в том, как она запирала двери.

Мира ещё раз скользнула взглядом по комнате.

Сухие травы. Чаша с пеплом. Зеркало. Камень. Надпись на пластине.

Здесь действительно кто-то бывал.

И, может быть, не однажды.

Она уже повернулась к выходу, когда заметила ещё одну вещь: на внутренней стороне двери, почти у самого края, был выцарапан маленький знак. Такой же, как на её ладони, только старее и грубее.

А под ним — едва различимая надпись:

Аделаида.

Мира застыла.

— Что там? — спросила Глаша.

Но Мира не ответила сразу.

Она смотрела на имя и чувствовала, как по спине медленно ползёт холод. Это было имя женщины из портрета в столовой. Княжны Аделаиды Воронцовой. Хранительницы Терема. Умершей больше тридцати лет назад.

А значит, кто-то входил сюда до неё.

Кто-то оставлял следы.

И, возможно, кто-то всё ещё ждал, что она их увидит.

— Пойдём, — сказала Мира наконец.

Они поднялись по лестнице почти бегом.

Наверху библиотека встретила их привычной тишиной, но теперь тишина была иной — напряжённой, как натянутая струна. Мира почувствовала, что в доме что-то изменилось. Не сильно. Едва заметно.

Но если смотреть на неё пристально, можно было уловить: воздух стал тяжелее.

И где-то далеко, в глубине стен, будто отозвался глухой удар.

Как сердце.

Мира остановилась у книжного шкафа и обернулась вниз.

Там, под камнем, за дверью с печатью, что-то проснулось.

Не полностью. Не ясно.

Но проснулось.

И в этот момент печать на её ладони снова вспыхнула — уже не холодом, а плотным, почти живым жаром. Она вскрикнула и стиснула руку второй ладонью. На коже почернели края знака, будто он на миг стал глубже и реальнее.

Аграфена схватила её за плечо.

— Что с вами?

Мира смотрела на собственную ладонь и чувствовала, как внутри поднимается чужой голос — не словами, а ощущением:

Теперь ты увидела.

Она резко подняла голову.

В библиотеке никого не было.

Но она точно знала: кто-то или что-то оттуда, из-под камня, только что на неё посмотрело.

И узнало.

Мира выдохнула, стараясь не дрожать.

— Ничего, — сказала она.

Но на этот раз это было неправдой, которую уже невозможно было спрятать.

Чёрная печать пробудилась.

И дом — если он и правда был жив — только что ответил ей.

Глава 5

Первым закричал ворон.

Он сидел на карнизе за библиотечным окном — чёрный, мокрый от снега, с блестящими бусинами глаз. Его крик прорезал тишину дома так резко, что Мира вздрогнула.

Птица ударила крыльями по стеклу.

Раз.

Другой.

Третий.

А потом сорвалась с места и исчезла в белёсой мгле над садом.

— Плохая примета, — прошептала Аграфена.

Мира посмотрела туда, где только что был ворон.

— В этом доме всё почему-то считается плохой приметой.

— Потому что раньше люди умели замечать предупреждения.

— А теперь?

Аграфена не ответила.

В библиотеке всё ещё стоял запах холодного камня, хотя скрытый проход за шкафом уже закрылся. Мира сама видела, как тяжёлый стеллаж с едва слышным скрежетом вернулся на место, будто лестницы вниз никогда не существовало. Она пробовала сдвинуть одну из книг, касалась металла в щели, искала рычаг — ничего.

Дом не позволял вернуться.

Или не позволял вернуться ей.

Печать на ладони перестала гореть, но ощущение чужого присутствия никуда не делось. Оно спряталось глубже — под кожей, под рёбрами, в самом воздухе. Словно после встречи с зеркалом Мира вынесла из тайной комнаты невидимый взгляд, который теперь следовал за ней.

— Нам нужно к завещанию, — сказала Аграфена.

— Нужно?

— Князь не успокоится.

— Он и так не успокоится.

— Тем более.

Мира подошла к столу, где лежали разложенные бумаги. На одном листе она заметила свежий след от пальцев — серый, припорошенный пылью. Человек, обыскивавший библиотеку, действительно торопился.

Искал тайник.

Возможно, нашёл.

Или почти нашёл.

— Глаша, кто имеет ключи от библиотеки?

— У князя. У меня. Раньше ещё у Александры Алексеевны был.

— А сейчас?

Экономка посмотрела на неё.

— Сейчас, должно быть, вы спросите, куда он делся.

— Спрошу.

— Не знаю.

Мира взяла со стола тонкую закладку из тёмного дерева, аккуратно положила её между страницами раскрытой книги учёта и закрыла том.

— Тогда начнём с того, кто успел сюда раньше нас.

— Не сейчас, барышня.

— Почему все вокруг повторяют мне это?

— Потому что вы хотите открыть все двери сразу.

— А кто-то очень старается, чтобы я не открыла ни одной.

Аграфена сжала губы.

За дверью послышались торопливые шаги. На этот раз не тяжёлые, властные, как у Глеба, а быстрые, почти бегущие.

В библиотеку ворвалась молодая служанка — Дуняша, кажется. Она была бледна, её шерстяной чепец сбился набок, а на подоле темнели мокрые пятна от снега.

— Аграфена Петровна! — выдохнула она. — Беда.

Старая экономка мгновенно выпрямилась.

— Что случилось?

— У ворот люди.

Мира почувствовала, как печать на ладони отозвалась тёплым уколом.

— Какие люди?

Дуняша перевела на неё испуганный взгляд.

— Не знаю, барышня. Не наши. Кареты без гербов, три штуки. И ещё верховые.

— Их впустили?

— Нет. Егор с мужиками закрыли ворота. Но князь велел никого не злить и спросить, кого они ищут.

— И?

Служанка сглотнула.

— Они назвали вас.

В комнате стало очень тихо.

Снег за окном падал всё гуще. Он ложился на чёрные ветви сада, на серую крышу оранжереи, на каменные фигуры воронов над воротами. Мире вдруг отчётливо представилось, как внизу стоят три чужие кареты, как лошади переминаются в грязном снегу, как кто-то смотрит на окна дома.

Не на дом.

На неё.

— Что именно они сказали? — спросила Мира.

— Что приехали за Мирославой Александровной Воронцовой. И что сопротивление будет расценено как нарушение имперского порядка.

Аграфена побледнела.

— Канцелярия?

— Не знаю, — быстро сказала Дуняша. — Формы на них нет. Но… у одного на воротнике знак был. Серебряная птица. Я такую не видела.

Мира вспомнила женщину с лентой канцелярии. Вспомнила серую петлю на руке мужчины, которого она освободила. Вспомнила, как Глеб приказал: «Уведите её».

Ей не нравилось, как быстро события начали складываться в одну прямую линию.

Похороны.

Продажа дома.

Печать.

Терем.

Люди с чужими клятвами.

Теперь — неизвестные маги у ворот.

Слишком много совпадений для одного дня.

— Заприте дом, — сказала Мира.

Дуняша моргнула.

— Барышня?

— Все двери. Нижние ставни. Пусть слуги соберутся в людской и не выходят, пока не станет ясно, что происходит.

— Но князь…

— Если князь хочет спорить, пусть спорит со мной.

Слова прозвучали увереннее, чем она себя чувствовала.

Дуняша нерешительно посмотрела на Аграфену.

Та кивнула.

— Делай, как госпожа сказала. И скажи Егору: к воротам не подходить. Ни один человек не должен открывать створки.

Служанка выскочила из библиотеки.

Мира выдохнула.

— Я не госпожа.

Аграфена посмотрела на неё с печальной твёрдостью.

— Дом уже считает иначе.

— Дом не платит жалованье слугам и не разгоняет вооружённых людей.

— Возможно, сегодня начнёт.

Мира хотела ответить, но внизу хлопнула дверь.

Звук прокатился по дому, и почти сразу вслед за ним послышался чей-то голос. Громкий. Мужской. Незнакомый.

— Мирослава Воронцова! По распоряжению Имперской канцелярии вам предписано проследовать с нами!

Она застыла.

Голос доносился из вестибюля.

Значит, они уже внутри.

— Ворота заперты, — прошептала Мира.

— Не для магов, — ответила Аграфена.

Печать на ладони обожгло.

Теперь Мира понимала: это не просто её страх. Знак отзывался на чужую силу. На что-то, что вошло в дом без разрешения.

Внизу раздался вскрик.

Потом звон разбитого стекла.

Аграфена схватила Миру за руку.

— Сюда.

— Куда?

— Есть старый проход в часовню.

— Ты говорила, что не знаешь тайников.

— Я сказала, что не знаю всего.

Они бросились к дальней стене библиотеки. Аграфена сняла с полки тонкий том в синем переплёте, нажала на золотой знак ворона на корешке, и часть деревянной панели бесшумно отъехала в сторону.

За ней оказался узкий коридор.

Мира успела заметить, как в библиотечную дверь ударили снаружи.

Раз.

Ещё раз.

Дерево задрожало.

— Откройте! — крикнул кто-то.

Аграфена втолкнула Миру в проход.

— Быстрее!

Они успели захлопнуть панель за собой прежде, чем дверь библиотеки треснула.

Темнота в коридоре была почти полной. Аграфена нащупала на стене маленький светильник и повернула рычаг. Слабые огни вспыхнули один за другим — редкие, желтоватые, дрожащие.

— Кто построил все эти ходы? — спросила Мира на бегу.

— Люди, которые слишком долго жили среди тех, кому нельзя доверять.

— Очень обнадёживает!

— Дышите носом, не ртом. Тут пыль.

Несмотря на ужас, Мира едва не рассмеялась.

Именно так Аграфена говорила ей в детстве, когда они прятались от грозы в кладовой. Только тогда самый страшный враг заключался в громких раскатах за окнами и мамином строгом приказе не есть варенье ложкой прямо из банки.

Теперь за ними шли маги.

Или чиновники.

Или люди, которых прислал Глеб.

Она не знала.

От этого было хуже всего.

В коридоре пахло сыростью. Под ногами скрипели старые доски, а в стенах иногда слышалось тихое шуршание — крысы, ветер или сам дом. Мира держала руку прижатой к груди, скрывая печать под рукавом. Ей казалось, что знак вот-вот прожжёт ткань.

Впереди Аграфена резко остановилась.

— Что? — прошептала Мира.

Старая женщина приложила палец к губам.

Из-за стены доносились голоса.

Неясные. Но близкие.

— …не в западном крыле.

— Проверить часовню.

— Девчонка пробудила печать. Она никуда не денется.

Мира похолодела.

Они знали.

Знали о печати.

Значит, приехали не просто за наследницей Воронцовых.

Приехали за Хозяйкой Терема.

Аграфена повернулась к ней.

— Они перекрывают проходы.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я слышу.

— А я вижу, — сорвалось у Миры.

Экономка застыла.

— Что?

Мира закрыла глаза на мгновение.

Она увидела их не глазами.

Сначала — тонкие светлые нити на стене, будто кто-то провёл по камню серебряной иглой. Потом эти нити стали понятнее: они тянулись вдоль коридоров, пересекались, замыкались в ловушку.

Магические контуры.

Клятвы?

Нет. Приказы, закреплённые силой.

Три человека шли с одной стороны. Ещё двое — с другой. И кто-то стоял у выхода к часовне.

Мира не знала, как она это понимает.

Просто понимала.

— Нас ждут впереди, — прошептала она.

— Там нет другого выхода.

— Есть.

Аграфена смотрела на неё несколько секунд.

— Где?

Мира повернула голову к стене слева.

Там висела выцветшая картина — на ней был изображён зимний лес и тёмная фигура в плаще. Картина казалась обычной. Но от её нижнего угла тянулась чёрная нитка, едва заметная в сумраке.

Она уходила в камень.

Мира подошла и коснулась рамы.

Печать вспыхнула.

Картина отъехала в сторону.

За ней обнаружилась низкая дверца.

Аграфена перекрестилась.

— Матушка Небесная…

— Не говори, что ты про неё не знала.

— Не знала.

— Тогда будем считать, что дом помогает.

— Или ведёт вас куда-то, куда вам совсем не нужно.

Мира посмотрела в чёрный проход.

Слова Аграфены могли быть правдой.

Но за их спинами уже слышались шаги.

Выбор был простым: неизвестность впереди или люди, которые пришли за ней без приглашения.

Она опустилась на колени и нырнула в проход.

***

Тоннель оказался настолько низким, что им пришлось идти почти согнувшись. Камень царапал плечи пальто, снег с подола таял и холодил ноги. В воздухе висела плотная пыль, и Мира несколько раз кашлянула, зажимая рот ладонью.

Сзади ползла Аграфена.

— Я слишком стара для этого, — прошептала она сдавленно.

— Мы почти выбрались.

— Вы это уже говорили?

— Нет.

— Хорошо. Значит, не врёте.

Мира улыбнулась бы, если бы у неё не дрожали зубы.

Тоннель тянулся долго. Или ей так казалось. Время распалось на короткие отрезки: вдох, движение вперёд, удар коленом о камень, снова вдох. Иногда где-то в стенах тихо гудело — будто по ним проходила магическая волна.

Потом сзади раздался глухой удар.

Кто-то нашёл скрытый проход.

— Быстрее, — сказала Мира.

— Я стараюсь.

— Я знаю.

Она не хотела оставлять Аграфену. Эта мысль возникла так ясно, что её почти затошнило. Старуха была единственным человеком в доме, который не смотрел на Миру как на проблему, ключ или удобную подпись внизу документа.

Но если маги настигнут их здесь, они обе окажутся в ловушке.

Печать на ладони снова стала горячей.

Мира подняла голову.

Впереди блеснул тусклый свет.

Выход.

Она подтянулась, толкнула каменную заслонку — и вывалилась прямо в снег.

Холодный воздух ударил в лицо.

Она лежала на земле, хватая ртом воздух, пока снежинки таяли на ресницах. Над ней темнели голые ветви лип. Часовня возвышалась совсем рядом — её задняя стена была в нескольких шагах, а скрытый выход оказался замаскирован под каменную плиту у фундамента.

Аграфена выбралась следом и тяжело села в снег.

— Никогда, — выдохнула она, — больше не полезу в норы.

— Ты же говорила, что не знаешь этот путь.

— Не знала. Поэтому и не полезу второй раз.

Мира поднялась на ноги.

Сад вокруг был белым и безлюдным.

Снег падал почти стеной.

Но тишина не успокаивала.

Наоборот.

Она была слишком полной.

— Нам надо в часовню, — сказала Мира.

Аграфена резко подняла голову.

— Зачем?

— Там есть другой выход. Или хотя бы укрытие.

— Барышня, часовня — первое место, куда они будут смотреть.

— А дом уже не безопасен.

— Часовня тоже часть дома.

— Нет.

Мира посмотрела на тёмные двери.

Она не знала, почему сказала это. Но чувствовала: часовня была старше поместья. Старше перестроек, долгов, распоряжений Глеба. В ней была память — не та, что пряталась в бумагах и книгах, а другая, древняя.

И печать на её ладони вела туда.

— Я должна туда войти, — произнесла Мира.

Аграфена не спорила.

Они подбежали к боковой двери часовни. Та оказалась незапертой. Внутри было темно, только несколько лампад ещё теплились перед иконами. После дневной службы здесь пахло воском, ладаном и холодными цветами.

Мира остановилась у входа.

Внутри всё выглядело знакомым: скамьи, алтарь, витраж с чёрным вороном, каменный пол. Но теперь она видела то, чего раньше не замечала.

Тонкие линии.

Они тянулись от алтаря к стенам, от стен — к полу, сходились в центре часовни и исчезали в основании родовой усыпальницы.

Серебряные. Чёрные. Золотистые.

Сотни нитей.

Нет — не сотни.

Тысячи.

Мира сделала шаг.

И все они дрогнули.

Аграфена тихо всхлипнула.

— Что вы видите?

— Обещания.

— Чьи?

Мира не ответила.

Потому что среди нитей были такие старые, что казались почти прахом. Клятвы предков. Слова, сказанные у алтаря. Брачные обеты. Воинские присяги. Клятвы служения дому. Обещания защищать, хранить, не предавать.

Они висели в воздухе, переплетались, уходили в камень.

И некоторые были оборваны.

Другие — гнили изнутри.

Мира подошла к алтарю.

Перед ним лежал тот самый чёрный камень из памяти.

Она остановилась так резко, что чуть не упала.

Камень был размером с её ладонь. Матовый, гладкий, без единой трещины. Его не было здесь во время службы. Она бы заметила.

Но теперь он лежал на белой ткани так, словно всегда принадлежал этому месту.

— Глаша.

— Не трогайте, — прошептала та.

Мира смотрела на камень.

Он пульсировал.

Раз.

Другой.

Третий.

В такт её сердцу.

Снаружи донёсся хруст снега.

Кто-то шёл к часовне.

Потом ещё шаги.

Мира почувствовала чужое присутствие ещё до того, как распахнулись двери.

На пороге появились трое мужчин.

Они были одеты не в форму и не в дорожные плащи, а в серые длинные пальто с высокими воротниками. На одежде не было гербов. Только у каждого на груди висел одинаковый металлический знак: серебряная птица с расправленными крыльями.

Не ворон.

Ястреб.

Их лица казались обычными. Слишком обычными. Такие лица трудно запомнить — гладкие, спокойные, лишённые ярких черт.

Мира сразу поняла: они не родственники Глеба.

И не простые чиновники.

— Мирослава Александровна Воронцова, — сказал тот, кто стоял в центре. — Не сопротивляйтесь. Нам велено доставить вас в столицу.

— Кем велено?

— Канцелярией.

— Какой?

Мужчина чуть улыбнулся.

— Имперской.

— У Имперской канцелярии есть печать и распоряжение.

— Вам не следует усложнять своё положение.

Мира взглянула на его руки.

На запястьях, скрытых под перчатками, она видела плотные серые петли. Приказы. Подчинение. Не такие сильные, как у человека, которого она освободила в столовой, но похожие.

Эти мужчины были связаны.

А значит, кто-то достаточно влиятельный и достаточно жестокий направил их сюда.

— Я никуда не поеду, — сказала Мира.

— Поедете.

— Это угроза?

— Предупреждение.

Аграфена шагнула вперёд.

— Девушка в трауре. Вы не имеете права…

Мужчина даже не посмотрел на неё.

— Отойдите.

Серебряная нить сорвалась с его пальцев и ударила в сторону Аграфены.

Мира вскинула руку.

Она не думала.

Не выбирала.

Просто не позволила.

Чёрная печать вспыхнула.

Нить столкнулась с ней в воздухе и рассыпалась серыми искрами. Аграфена отшатнулась, но осталась невредима.

Маги впервые изменились в лице.

Совсем чуть-чуть.

— Вот как, — тихо сказал главный.

— Вы не тронете её, — произнесла Мира.

— Иначе что?

Она посмотрела на чёрный камень у алтаря.

Он лежал неподвижно.

Но в нём уже разгоралось едва заметное внутреннее сияние.

Мира не знала, как пользоваться тем, что проснулось в ней. Не знала ни одного заклинания. Не умела строить щиты, не владела боевой магией, не могла вызвать огонь или ветер.

Но она видела клятвы.

Видела цепи.

И теперь видела, куда тянется нить приказа, связывающего этих людей.

Она уходила не в дом.

Не к Глебу.

Далеко.

За стены поместья. Через лес. К дороге. К экипажам у ворот.

Там был кто-то ещё.

Кто-то, кто не хотел показываться.

— Ваш приказ — доставить меня живой? — спросила она.

Главный маг нахмурился.

— Да.

— А Аграфену?

Он промолчал.

Этого ответа Мире хватило.

— Значит, вы не имеете права причинить вред мне.

— Не злоупотребляйте формулировками, госпожа Воронцова.

— Это вы их выбрали.

Она подняла ладонь.

Чёрная печать стала горячей.

Нить приказа дрогнула.

Мира почувствовала сопротивление — тяжёлое, чужое, вязкое. Это была не просто клятва. Чья-то сила держала её снаружи, запирала, не позволяла ей прикоснуться глубже.

Она потянулась.

И увидела вспышку.

Белая комната.

Кабинет с высоким окном.

Мужчина в перчатках, которого она не могла разглядеть.

Голос:

— Девушка должна прибыть до полуночи. Если сопротивляется — использовать подавитель. Терем не трогать. Девочку не калечить.

Потом — ещё один голос, сухой и раздражённый:

— А старуха?

— Старуха не важна.

Мира распахнула глаза.

Главный маг смотрел на неё уже без улыбки.

— Откуда вы…

— Вы хотели её убить.

Аграфена застыла.

— Барышня…

— Они не повезут нас в столицу.

— Я не говорил такого.

— Нет. Вы сказали, что у вас приказ. Но приказ — это не правда.

Мира подняла руку выше.

Три мага одновременно напряглись.

— Стойте, — сказал один из них.

— Девочка, не делай глупостей, — добавил другой.

Мира услышала слово девочка и вдруг почувствовала почти спокойствие.

Всё стало простым.

Они пришли в её дом.

Они назвали это распоряжением.

Они решили, что страх заставит её идти туда, куда велят.

Как Глеб.

Как канцелярия.

Как все люди, которые знали о ней больше, чем она сама.

— Вы дали слово, — сказала Мира. — Не мне. Но приказ есть приказ. Вы должны доставить меня живой.

Чёрная печать на её ладони раскрылась.

И на миг ей показалось, что круг и три пера стали похожи на чёрное крыло.

Нити вокруг магов натянулись.

Главный вскрикнул и рухнул на одно колено.

Его спутники схватились за запястья. Серые петли на их коже потемнели, задымились.

— Что ты делаешь? — прохрипел один.

Мира не знала.

И это пугало её.

Она ощущала приказы, которыми этих людей связали. Могла вытащить их наружу, сделать видимыми. Могла усилить. Сломать. Развернуть против них самих.

Но если она ошибётся…

Если переступит грань…

Разве не этого она боялась? Стать человеком, который обращается с чужой волей как с нитками на пальцах?

— Уйдите, — сказала Мира.

Главный маг поднял на неё лицо.

— Ты не умеешь управлять Теремом.

— Возможно.

— Ты убьёшь нас.

— А вы пришли убить Аграфену.

Он стиснул зубы.

— Не я отдавал приказ.

— Но ты согласился его выполнить.

Чёрная нить на его запястье дрогнула.

Мира почувствовала его страх — не как свой, а как что-то холодное и мокрое, приставшее к коже. За ним пряталось другое: ненависть к человеку, который держал его на поводке. Усталость. Стыд.

Он не был невиновен.

Но он был несвободен.

Мира медленно опустила руку.

— Я не разорву вашу клятву, — сказала она. — Пока не узнаю, что это сделает с вами.

Она увидела, как лица магов чуть изменились.

Не облегчение.

Недоверие.

— Но я могу напомнить вам о её точных словах. Вы должны доставить меня живой. Не вредить мне. И не причинять вреда тем, кто находится под моей защитой.

— Под твоей… — мужчина осёкся.

— Я хозяйка дома Воронцовых.

Слова прозвучали громко.

И часовня ответила.

Где-то под полом прокатился низкий гул. Витраж с вороном вспыхнул тёмно-синим светом. Камень на алтаре дрогнул и сам собой поднялся в воздух на толщину пальца.

Маги отшатнулись.

Мира тоже.

Она не ожидала этого.

Чёрный камень опустился обратно.

Но теперь в часовне стало холоднее.

А на дверях за спинами мужчин проступили тени — высокие, вытянутые, похожие на крылья.

— Уходите, — повторила Мира.

Главный маг медленно поднялся.

Он тяжело дышал. На его виске выступил пот.

— Это не закончится здесь, Воронцова.

— Возможно.

— За тобой придут другие.

— Пусть сначала научатся стучать.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

Потом развернулся.

Двое остальных двинулись за ним к выходу, но у дверей главный остановился.

— Князь Глеб не защитит тебя, — сказал он, не оборачиваясь. — Он пытается защитить себя.

Мира застыла.

— Ты знаешь князя?

— Я знаю, что он не хотел твоего пробуждения.

— Кто вас прислал?

Мужчина чуть повернул голову.

— Тот, кому принадлежит больше клятв, чем тебе пока доступно увидеть.

И вышел.

Двери часовни захлопнулись.

Несколько секунд Мира стояла, не двигаясь.

Потом ноги вдруг перестали её слушаться.

Она опустилась на первую скамью, прижала ладонь к груди и закрыла глаза.

Внутри было пусто.

Не спокойно.

Именно пусто.

Как после сильного испуга, когда тело ещё не успело понять, что опасность вроде бы ушла.

Аграфена села рядом.

— Вы ранены?

— Нет.

— Точно?

— Не знаю.

— Тогда это не ответ.

Мира открыла глаза.

Старуха выглядела испуганной, но не отстранялась. Не смотрела на печать как на проклятие. Не спрашивала, что Мира сделала с людьми.

Просто сидела рядом.

И от этого Мире хотелось плакать сильнее, чем от всего остального.

— Я видела их клятвы, — прошептала она. — И могла заставить их уйти.

— Но не заставили?

— Я… я не знаю, что именно сделала.

— Вы не убили их.

— Нет.

— Значит, пока знаете достаточно.

Мира невесело усмехнулась.

— Очень низкая планка.

— Иногда с неё и начинают.

Снаружи снова послышался звук.

Но теперь не шаги. Колёса. Карета остановилась у часовни.

А затем — мужской голос, спокойный, не повышающийся даже в метели:

— Мирослава Александровна Воронцова? Позвольте войти.

Мира и Аграфена переглянулись.

— Ещё один, — тихо сказала Мира.

— Может, эти уже не с приказом.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но он попросил.

Это действительно отличалось от «вам предписано».

Мира поднялась.

— Оставайся здесь.

— Даже не надейтесь.

Она не стала спорить.

Двери часовни приоткрылись.

На пороге стоял молодой мужчина лет двадцати трёх или двадцати четырёх. Высокий, широкоплечий, в тёмно-синем дорожном пальто, покрытом снегом. Светлые волосы были мокрыми у висков, а на воротнике блестела серебряная застёжка в форме шестиконечной звезды.

На поясе — тонкая шпага. Не украшение. Оружие.

Лицо его показалось Мире странно знакомым. Она видела его где-то раньше — на портрете, в газетной заметке, возможно, среди гостей на одном из столичных приёмов, куда мама брала её в детстве.

Он не сделал шага внутрь, пока Мира не кивнула.

Только тогда снял перчатки и поклонился.

— Артём Викторович Северин, — представился он. — Простите за вторжение. Я прибыл слишком поздно?

Мира смотрела на него.

На его руках не было серых петель. Не было грубых приказов. Только одна тонкая серебряная нить тянулась от запястья к сердцу — ровная, крепкая, похожая на холодный свет.

Личная клятва.

Принесенная добровольно.

Она не могла понять, кому.

Но чувствовала цену.

Эта клятва могла стоить ему жизни.

— Смотря для чего вы прибыли, — ответила Мира.

В уголке его рта дрогнула почти незаметная улыбка.

— Справедливый вопрос.

Он посмотрел на распахнутые двери, на следы грязного снега, на погасшие лампады и чёрный камень у алтаря. Его взгляд задержался на печати на ее ладони.

Но ни удивления, ни ужаса на лице не появилось.

Только напряжение.

Он знал, что увидит.

— В поместье вошли люди Канцелярии? — спросил он.

— Они назвались Канцелярией.

— Это не одно и то же.

— Вы знаете, кто они?

— Предполагаю.

— И?

— Не здесь.

Мира усмехнулась.

— Кажется, это любимая фраза всех, кто приезжает в этот дом.

Артём задержал на ней взгляд.

— Тогда я скажу иначе: у вас есть причины мне не верить. Но если мы останемся здесь ещё на десять минут, вам придётся отбиваться от следующей группы. Они будут сильнее предыдущей.

— А вы почему здесь?

— Потому что меня попросили вас забрать.

— Кто?

Он помедлил.

— Ваш дядя.

Мира почувствовала, как печать на ладони дрогнула.

Не болью. Осторожным предупреждением.

— Князь Глеб хочет, чтобы я уехала?

— Да.

— И вы приехали исполнять его приказ?

— Нет.

Это слово прозвучало быстро и твёрдо.

Артём чуть наклонил голову.

— Он просил. Я согласился, потому что это совпадает с моими собственными интересами.

— Очень честно.

— Я стараюсь не обещать того, чего не могу выполнить.

Фраза ударила в память.

До первого снега никому не обещай ничего.

Мира машинально сжала руку.

Артём заметил это движение.

— Вы получили письмо от матери, — сказал он.

Не вопрос.

У Миры в груди всё похолодело.

— Откуда вы знаете?

— Потому что оно должно было попасть к вам после первого пробуждения.

— Кто вам это сказал?

— Женщина, которую вы знали как Александру Воронцову.

Мира шагнула к нему. Аграфена тихо ахнула.

— Моя мать умерла.

Лицо Артёма едва заметно изменилось.

Не жалостью. Болью. Настоящей, быстрой и хорошо спрятанной.

— Я знаю, — тихо сказал он. — И мне жаль.

— Не смейте говорить о ней так, будто вы её знали.

— Я знал её недостаточно.

— Тогда почему вы знаете о её письмах?

— Потому что она готовилась к этому дню.

Мира смотрела на него.

Слова не складывались.

— К какому дню?

Артём перевёл взгляд на её ладонь.

— К дню, когда печать выберет вас.

В часовне стало тихо.

Снаружи завывал ветер. Снег шуршал по крыше. Где-то далеко в поместье хлопнула дверь.

Артём быстро обернулся на звук. Его рука легла на эфес шпаги.

— Нам нужно ехать, — сказал он.

— Вы не ответили.

— Отвечу в дороге.

— Я никуда не поеду с человеком, который знает о моей матери больше, чем я.

— В таком случае вы останетесь здесь и позволите им забрать себя.

— Кто «они»?

— Люди Регента.

Мира почувствовала, как слово повисло между ними.

Она знала, что у Империи есть Регент. Все знали. При юном императоре фактическая власть принадлежала Константину Орлову — человеку, которого газеты называли мудрым хранителем государства, а преподаватели в лицее ставили в пример как образец служения Империи.

Мама никогда не говорила о нём.

Ни хорошего. Ни плохого. Вообще ничего.

— Регент? — медленно спросила Мира.

— Да.

— Зачем ему я?

— Потому что вы Воронцова.

— Этого недостаточно.

— Теперь — достаточно.

Он снова посмотрел на печать.

Мира почувствовала злость.

— Вы все смотрите на неё так, будто она объясняет, кто я.

— Она объясняет, почему на вас охотятся.

— А вы?

— Я пытаюсь сделать так, чтобы они вас не нашли.

— Из-за просьбы дяди?

— Несмотря на просьбу вашего дяди.

Она хотела спросить ещё. Хотела потребовать всю правду, здесь и сейчас, под сводами часовни, пока никто не успел уйти от ответа.

Но в этот момент наружная дверь поместья глухо ударила.

Потом раздался взрыв.

Не очень сильный — скорее магический хлопок, от которого витражи в часовне зазвенели.

Аграфена побледнела.

— Они вернулись.

— Не те же, — быстро сказал Артём. — Эти ломают защиту по периметру.

Он шагнул к Мире.

— У вас есть десять минут. Возможно, меньше.

— И вы предлагаете мне бросить дом?

— Я предлагаю вам выжить, чтобы потом вернуться за домом.

Мира замолчала.

За окнами метель размывала мир до серо-белых теней. Где-то там были слуги. Егор. Дуняша. Родственники. Глеб.

И дом.

Дом, который отвечал ей.

Дом, который мать велела не отдавать.

— Аграфена, — сказала Мира. — Что с людьми?

Экономка посмотрела на Артёма, потом на неё.

— В людской. Велено всем там собраться.

— Они смогут уйти?

Артём ответил прежде, чем Аграфена успела открыть рот:

— У меня есть два экипажа и охрана. Ваших людей можно вывести по восточной дороге. Мои люди уже ждут у рощи.

— Почему вы так подготовились?

— Потому что ожидал, что разговоры в этом доме закончатся плохо.

Мира пристально посмотрела на него.

— Вы ожидали нападения?

— Я ожидал попытки забрать вас.

— Это разные вещи.

— Для тех, кто будет вас забирать, — нет.

Он говорил спокойно. Без лишних слов. Без театральной таинственности, которую так любили родственники.

Но спокойствие не означало, что ему можно верить.

Видимые Мире нити не показывали всего. Она видела его личный обет — тонкий, серебряный, натянутый. Он был связан с кем-то или чем-то важным. Возможно, с его родом. Возможно, с Империей. Возможно, с приказом привести её в столицу.

Она не знала.

И не могла позволить себе ещё раз быть доверчивой.

— Я не дам вам клятву, — сказала Мира.

Артём чуть нахмурился.

— Я не просил.

— И не соглашусь на условия, которых не понимаю.

— Это разумно.

— И если вы лжёте…

— Тогда вы это поймёте?

Он сказал это без насмешки.

Мира подняла ладонь.

— Возможно.

Артём посмотрел на чёрную печать. Затем перевёл взгляд ей в глаза.

— Тогда договоримся без клятв, Мирослава Александровна. Вы едете со мной до столицы. В любой момент, когда решите, что я действую против вас, вы можете потребовать остановить карету.

— И вы остановите?

Он помедлил.

— Если это не поставит вас под непосредственную угрозу — да.

— Это не обещание.

— Нет.

— Хорошо.

Артём будто едва заметно выдохнул.

— Хорошо?

— Это не значит, что я вам доверяю.

— Я не рассчитывал на большее.

Снаружи снова что-то взорвалось.

На этот раз гораздо ближе.

Часовня качнулась. С потолка посыпалась пыль. Одна лампада упала на пол и погасла.

Артём резко повернулся к двери.

— Пора.

Они бежали через сад.

Мира не помнила, когда успела надеть перчатки и плотнее запахнуть пальто. Наверное, Аграфена сунула их ей в руки по пути. Наверное, Артём что-то говорил, указывал направление, отдавал короткие приказы своим людям.

Она слышала слова обрывками.

— Восточная калитка.

— Держать щит.

— Не останавливаться.

— Воронцова, со мной.

Снег бил в лицо так сильно, что приходилось щуриться. Мир вокруг превратился в белый вихрь. Чёрные силуэты деревьев возникали и исчезали, словно в лесу двигались огромные тени.

Впереди мелькнуло синее пламя.

Артём резко схватил Миру за локоть и дёрнул вниз.

Над их головами пронеслось заклинание — тонкая светящаяся дуга, ударившая в старый дуб. Кора вспыхнула, и дерево треснуло так громко, что Мира вскрикнула.

Артём выхватил шпагу.

Она не успела заметить, как он это сделал.

Лезвие было узким, почти чёрным, но по нему пробежал серебристый свет. Артём сделал короткое движение кистью — и вокруг них вспыхнула полупрозрачная сфера.

Следующее заклинание ударило в щит.

Серебро зазвенело.

Мира почувствовала удар не телом, а печатью. Вражеская сила оставила в воздухе красную нить — грубую, колючую, тянущуюся откуда-то из сада.

Там были ещё люди.

Не трое.

Не пятеро.

Семеро, может, восемь.

— Они обходят справа, — сказала Мира.

Артём бросил на неё быстрый взгляд.

— Что?

— За беседкой. Ещё двое у оранжереи. И один… нет, двое возле конюшни.

Он не стал спрашивать, откуда она знает.

Только повернул голову и выкрикнул:

— Северный фланг! Двое к беседке! Остальным — к калитке!

Из метели ответили голоса.

Люди Артёма двигались быстро и слаженно. Мира различала их лишь как тёмные фигуры в плащах. На воротниках у них был тот же знак, что у Артёма, — серебряная звезда с шестью лучами.

Род Северинов.

Она вспомнила.

В столичных газетах писали, что Северин — один из старейших военных родов Империи. Их дар связан с металлом и защитными контурами. Они поставляли командиров в армию, дипломатов в канцелярию, магов-дуэлянтов в гвардию.

И, кажется, они были слишком влиятельны, чтобы один из наследников лично приезжал спасать девушку из разорённого дома.

Это не делало ситуацию лучше.

— Мира! — крикнул Артём.

Она обернулась.

Слева из-за деревьев вынырнула фигура в сером. Маг двигался так быстро, что ступни почти не касались снега. В руке у него горела синяя сеть.

Мира увидела, куда она летит.

Не в неё.

В Аграфену.

— Глаша!

Она не успела.

Но печать успела.

Мира вскинула ладонь, и чёрная линия сорвалась с её кожи. Она не была похожа на огонь или молнию. Скорее — на тень от крыла, которое пролетело слишком близко.

Синяя сеть замерла в воздухе.

А затем повернула.

Маг успел только широко раскрыть глаза, прежде чем его собственное заклинание опутало руки и ноги. Он рухнул в снег, захрипел, пытаясь высвободиться.

Мира отшатнулась.

Она не хотела этого делать.

Но сделала.

И внутри не было торжества.

Только ледяной страх.

Артём оказался рядом мгновенно.

— Ты ранена?

Он впервые обратился к ней на «ты».

Мира почему-то заметила именно это.

— Нет.

— Ты использовала печать.

— Кажется.

— Не используй её без необходимости.

— Они напали на Аграфену.

— Я видел.

— Тогда не говори мне, что было необходимо.

Он замолчал.

Его лицо под снегом стало жёстче.

— Я не говорю, что ты ошиблась, — произнёс он наконец. — Я говорю, что твой дар слышат.

— Кто?

— Те, кто умеет.

— И что?

— И они поймут, что Терем проснулся окончательно.

Мира хотела спросить, кто именно «они», но рядом вскрикнул кто-то из его людей.

Щит над садом дрогнул.

Артём схватил её за руку.

— Потом.

Они рванули к восточной калитке.

У дорожки уже ждали две кареты. Одна — чёрная, без герба, с закрытыми окнами. Другая — меньше, с местами для слуг. Лошади нервно фыркали, их бока были покрыты паром.

Егор стоял у второй кареты с ружьём в руках.

Увидев Миру, он снял шапку, но тут же снова надел.

— Барышня, живы!

— Пока да, — выдохнула она.

— Аграфена Петровна, сюда! Все собрались.

Мира повернулась к старой экономке.

— Ты едешь с нами.

— Нет.

— Что?

— Я останусь.

— Глаша, там маги.

— А тут дом.

— Дом не важнее тебя.

Аграфена улыбнулась — впервые за день по-настоящему, пусть и грустно.

— Для вас сейчас важнее. Кто-то должен остаться и проследить, чтобы князь не растащил всё до вашего возвращения.

— Он тебя не послушает.

— Зато я знаю, где лежат документы, ключи и некоторые чужие скелеты.

— Это опасно.

— Милочка, мне шестьдесят восемь. Я всю жизнь прожила в доме Воронцовых. Опасность давно стала частью обстановки.

Мира почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Я не хочу оставлять тебя.

— А я не хочу, чтобы вы ехали. Но иногда приходится делать то, чего не хочется.

Аграфена быстро поправила ей воротник.

Пальцы старухи дрожали.

— Берегите письмо.

— Буду.

— Никому не клянитесь.

— Не буду.

— И не верьте красивым молодым мужчинам только потому, что они приехали вовремя.

Мира невольно посмотрела на Артёма.

Тот стоял чуть поодаль, делая вид, что не слышит. Но уголок его рта дёрнулся.

— Я постараюсь, — тихо сказала Мира.

Аграфена наклонилась и крепко обняла её.

От неё пахло полынью, хлебом и дымом из старой кухни.

Домом.

— Вернитесь, — прошептала она.

— Вернусь.

Мира осеклась.

Она только что почти дала обещание.

Печать на ладони вспыхнула коротким жаром.

Аграфена тоже это почувствовала.

Они отстранились.

— Я постараюсь вернуться, — сказала Мира уже осторожнее.

— Вот это разумно.

Артём подошёл ближе.

— Нам нужно ехать.

— Знаю.

Он открыл перед ней дверцу чёрной кареты.

Мира оглянулась.

За метелью угадывались очертания поместья. Башни, крыши, чёрные окна. Над западным крылом вился дым — то ли от магического удара, то ли от печных труб. Воронцовский дом казался далёким, почти нереальным.

Будто она покидала не место, а часть себя.

На самом верхнем окне левого крыла вспыхнул тусклый свет.

Один раз.

Потом второй.

И погас.

Мира сжала пальцы.

Дом не прощался.

Дом ждал.

Она забралась в карету.

Артём сел напротив. Дверца захлопнулась, и почти сразу экипаж тронулся.

Колёса тяжело заскрипели по заснеженной дороге.

За окнами метель поглотила поместье.

Первые несколько минут они ехали молча.

Мира сидела у окна, хотя почти ничего не видела сквозь занавешенное стекло. Карета качалась на неровной дороге. Под полом глухо стучали колёса. Где-то снаружи перекликались люди Северина, лошади фыркали, ветер бился о дверцы.

Напротив Артём снял мокрое пальто и сложил его рядом. Под ним оказался тёмный форменный мундир без лишних украшений. На груди — серебряная звезда Северинов. На рукаве — тонкая чёрная лента траура.

Мира заметила её и не сразу поняла.

— У вас кто-то умер? — спросила она.

Артём поднял глаза.

— Брат.

— Простите.

— Это было давно.

— Всё равно.

Он кивнул.

На несколько секунд снова стало тихо.

Мира смотрела на него украдкой.

Он был красив — она могла признать это, не испытывая по этому поводу никаких приятных чувств. Чёткая линия скул, светлые волосы, слишком спокойные серые глаза. Но в его спокойствии не было самодовольства. Скорее, привычка держать себя в руках, потому что иначе станет опасно.

И всё же он приехал по просьбе Глеба.

Знал о письме мамы.

Знал о Тереме.

И увозил её в столицу ровно тогда, когда неизвестные маги пытались забрать её туда же.

— Почему я должна ехать с вами, а не остаться? — спросила Мира.

— Потому что в столице легче спрятать человека, чем в доме, который все считают ключом к его силе.

— Спрятать меня где?

— В резиденции Северинов.

— Вы уверены, что это безопаснее?

— Нет.

— Честно.

— Я не люблю ложных гарантий.

— А настоящие у вас есть?

— Есть люди, которые будут сражаться, если за вами придут.

— Это не гарантия.

— Нет.

Мира опустила взгляд на ладонь.

Печать под перчаткой больше не пульсировала, но она чувствовала её постоянно. Как новую кость. Как второе дыхание, к которому нужно привыкнуть.

— Те мужчины в часовне сказали, что за мной придёт кто-то ещё.

— Придёт.

— Вы знаете кто?

— Возможно.

— Артём Викторович…

— Артём.

— Мы не настолько знакомы.

— Верно.

Он чуть склонил голову.

— Тогда Северин.

Мира поджала губы.

Он не усмехнулся. Не пытался показать, что поставил её на место. Просто принял границу.

Это раздражало ещё сильнее: с ним было трудно спорить так, как с Глебом.

— Северин, — произнесла она. — Мне нужны ответы.

— Я знаю.

— Не потом. Сейчас.

Он посмотрел в окно.

— Сейчас нам нужно пережить дорогу до тракта.

— Вы специально говорите так, чтобы я не могла возразить?

— Нет. Но, возможно, звучит именно так.

— Отлично.

— Скажите, что хотите узнать в первую очередь.

Мира замолчала.

Вопросов было слишком много.

Кто такой Регент на самом деле?

Почему Глеб боится Терема?

Что случилось с отцом?

Почему мать доверила Артёму что-то, о чём не сказала дочери?

Почему её дар проснулся именно теперь?

Но первым оказался другой.

Самый простой.

— Почему мама не сказала мне правду?

Лицо Артёма стало серьёзнее.

— Потому что правда могла вас убить.

Мира горько усмехнулась.

— Очень удобный ответ.

— Я знаю.

— И всё?

— Нет.

Он выдохнул и провёл пальцами по запястью. Там, под манжетой, скрывалась та самая серебряная нить клятвы, которую видела Мира.

— Ваша мать считала, что ребёнок не должен платить за ошибки взрослых.

— А я платила.

— Да.

Он не стал спорить.

И от этого что-то внутри Миры болезненно дрогнуло.

— Она пыталась выиграть для вас время, — продолжил Артём. — Увезла из поместья. Спрятала часть архивов. Сделала так, чтобы ваша связь с Теремом спала. Пока могла.

— Спала?

— Печать не возникает из ничего. Она была с вами всегда.

Мира вспомнила видение в подземной комнате. Маленькая ладонь. Чёрный камень. Мамино испуганное лицо.

— Я помню, — прошептала она.

Артём напрягся.

— Что именно?

— Часовню. Отца. Глеба. Чёрный камень. Мне было семь.

Несколько секунд он смотрел на неё, не моргая.

— Вы уверены?

— Нет. Но я видела это в зеркале. Там, под библиотекой.

— Вы были в нижнем хранилище?

— Да.

— Одна?

— С Аграфеной.

— Мира…

Она резко подняла голову.

Он впервые назвал её по имени без отчества.

— Что?

— Никогда больше не ходите туда без защиты.

— Снова приказ?

— Просьба.

— Почему?

Он не ответил сразу.

Вместо ответа его взгляд опустился на её руку.

— Потому что зеркало не просто показывает прошлое. Оно показывает то, что хочет увидеть Терем. И если оно позволило вам вспомнить ту ночь, значит, кто-то уже начал открывать старые узлы.

— Кто?

— Я не знаю.

— Вы очень много не знаете для человека, который приехал меня спасать.

— Я приехал не потому, что знаю всё, — тихо ответил Артём. — А потому, что знаю достаточно, чтобы бояться.

Мира отвернулась к окну.

Этот ответ она ненавидела.

Потому что он был слишком похож на правду.

Карета резко качнулась.

Снаружи крикнули:

— Засада!

Лошади заржали.

Артём мгновенно выхватил шпагу.

— Ложитесь!

Мира не успела спросить почему.

В боковое окно ударила вспышка красного света. Стекло разлетелось внутрь. Артём одним движением выставил перед ней руку, и серебряный щит развернулся между ними и осколками.

Стекло зависло в воздухе.

Потом осыпалось на пол.

Карета остановилась так резко, что Мира ударилась плечом о спинку.

Снаружи гремели голоса.

— Держать линию!

— Слева!

— Они режут упряжь!

Артём распахнул дверцу.

— Оставайтесь здесь.

— Даже не надейтесь.

Он обернулся.

В серых глазах мелькнуло что-то почти раздражённое.

— Это не спор.

— Моя жизнь тоже не ваша военная операция.

— Сейчас она именно военная операция.

Мира стиснула зубы.

Он уже хотел выйти, когда она увидела сквозь метель красные нити.

Они не шли к карете.

Они собирались над ней.

— Стойте! — крикнула она.

Артём замер.

— Что?

— Они не будут атаковать с земли.

Он нахмурился.

— Где?

Мира подняла руку.

Над крышей экипажа, скрытое снегом и магическим маревом, висело плетение. Огромная сеть из красных нитей. Она собиралась обрушиться вниз — не пробить щит, а запечатать карету целиком.

Поймать.

— Наверху, — сказала Мира. — Сейчас.

Артём не стал сомневаться.

Он вскинул шпагу.

Серебряный луч ударил в крышу, прошёл сквозь дерево и взорвался над экипажем ослепительной вспышкой.

Магическая сеть лопнула.

Ветер швырнул в окна снег и красные искры.

Снаружи раздался крик.

Мира увидела фигуру на крыше соседней кареты — худой маг в сером плаще пошатнулся и рухнул в сугроб.

Артём взглянул на неё.

На этот раз в его лице было не просто напряжение.

Удивление.

— Вы видите контуры.

— Похоже на то.

— Это невозможно на таком уровне пробуждения.

— Вы опять говорите так, будто знаете, какой у меня должен быть уровень.

— Потому что знаю.

— Тогда объясняйте быстрее.

Но ответить он не успел.

Снаружи что-то ударило в карету.

Дверь сорвало с петель.

Артём вылетел наружу вместе с потоком ледяного воздуха.

Мира вскрикнула и схватилась за край сиденья.

В проёме возник человек в сером капюшоне.

Его лица не было видно.

Только белая маска без глаз и тонкая металлическая цепь в руках.

Цепь уже тянулась к Мире.

Она увидела на ней слова.

Не написанные — вплетённые в звенья.

Молчать.

Подчиниться.

Забыть.

Холод накрыл её с головой.

— Нет, — выдохнула Мира.

Маг сделал движение рукой.

Цепь рванулась вперёд.

Печать на ладони вспыхнула так ярко, что её свет залил всю карету чёрным пламенем.

Мира не думала.

Она вспомнила маму.

Твоя сила — не в том, чтобы повелевать. Твоя сила — в том, чтобы знать цену слов.

Она увидела чужую клятву.

Маг был связан не цепью, которую держал.

Он сам был цепью.

Его имя, его воля, его память — всё принадлежало кому-то, кто стоял далеко отсюда.

И в центре этой связи было одно условие:

Доставить Хозяйку Терема.

Мира коснулась нити.

Не разорвала.

Не подчинила.

Просто спросила — всем собой, всей болью руки, всем страхом, который больше не хотела носить одна:

А ты этого хочешь?

Маг застыл.

Белая маска треснула.

Сначала тонкой линией.

Потом ещё одной.

Из-под неё вырвался сдавленный крик.

Цепь упала на пол.

Человек схватился за голову, пошатнулся и отступил назад.

В этот миг рядом вспыхнуло серебро.

Артём вернулся в проём кареты, его шпага была в крови — не красной, а мерцающей, магической. Одним движением он выбил мага из дверного проёма и захлопнул повреждённую дверцу так, что та повисла на одной петле.

— Мира! — Его голос впервые сорвался. — Ты цела?

Она не могла ответить.

Рука горела.

Сердце билось слишком быстро.

Артём опустился перед ней на одно колено, взял её за плечи и быстро осмотрел лицо, руки, шею.

— Смотри на меня.

Мира подняла глаза.

— Я… я не знаю, что сделала.

— Потом.

— Он…

— Потом.

— Он был связан…

— Я знаю.

Он говорил резко, но пальцы на её плечах были осторожными.

Снаружи послышался новый взрыв.

Артём закрыл глаза на секунду.

— Нам нужно менять маршрут.

— Что с вашими людьми?

— Держатся.

— А те, в другой карете?

— Уже ушли на северный тракт. Это отвлекающий манёвр.

Мира застыла.

Она выдохнула.

Артём отпустил её плечи.

— Сможешь идти?

— Куда?

— В другую карету. Эта стала слишком заметной.

— Да.

Он протянул руку.

Мира посмотрела на его ладонь.

На короткий миг ей захотелось просто взять её и позволить кому-то другому решать, куда бежать, кому верить, что делать. Хотелось перестать быть Хозяйкой Терема, наследницей, дочерью предателя, целью для магов и предметом чужих планов.

Хотелось быть просто Мирой, которую мама укрывает пледом и ругает за мокрые волосы.

Но мама умерла.

А дом остался позади.

И теперь никто не мог выбрать за неё.

Мира вложила свою руку в руку Артёма.

— Не отпускайте, — сказала она.

Печать обожгло ладонь.

Она замерла.

Слова прозвучали слишком близко к обещанию.

Артём тоже почувствовал это — его взгляд скользнул к её пальцам.

— Я буду рядом, пока это возможно, — тихо ответил он.

Не клятва.

Не ложная гарантия.

Просто правда, ограниченная тем, что он мог выполнить.

И почему-то именно ей Мира поверила.

Они выбрались из кареты.

На дороге шёл бой.

Снег был испещрён следами, чёрными разводами магии и яркими металлическими искрами. Люди Северина держали защитный круг вокруг второй кареты. Несколько нападавших лежали на земле; другие отступали к лесу, растворяясь среди деревьев.

Артём быстро повёл Миру к экипажу.

На полпути она обернулась.

Один из людей в сером стоял у обочины. Тот самый, с треснувшей маской. Он не пытался напасть. Просто смотрел на неё.

Когда их взгляды встретились, он медленно поднял руку к лицу и сорвал остатки маски.

Ему было не больше тридцати.

Он выглядел растерянным.

Свободным.

И испуганным.

Мира хотела сделать шаг к нему.

Артём удержал её.

— Нет.

— Он не нападёт.

— Возможно. Но его хозяин уже знает, что ты умеешь.

— Он не вещь.

— Я знаю.

В голосе Артёма было что-то тяжёлое.

Будто он знал это слишком хорошо.

Маг в сером сделал шаг назад.

Потом ещё один.

И исчез в лесу.

К столице они добрались только к ночи.

Последние часы дороги Мира почти не помнила. Новая карета была теснее, холоднее, и внутри пахло кожей, железом и дымом от магических фонарей. Артём сидел напротив, иногда закрывал глаза на несколько минут, но не спал. На его рукаве темнела кровь, а на скуле появился тонкий порез.

Мира несколько раз хотела спросить, ранен ли он.

Не спросила.

Ей казалось, что если начнёт задавать такие вопросы, это станет первым шагом к доверию, которого она пока не могла себе позволить.

За окном постепенно появились огни.

Сначала редкие — у трактиров, постоялых дворов, сторожевых башен. Потом их стало больше. Свет от фонарей ложился на снег длинными золотыми полосами. Вдалеке поднялись тёмные силуэты башен, мостов, дымных труб.

Столица.

Она всегда казалась Мире огромной и шумной, даже когда они приезжали сюда с мамой на несколько дней. Город не спал никогда. В нём можно было раствориться в толпе — и одновременно попасться на глаза тем, кому не следовало тебя замечать.

Сегодня столица выглядела как пасть зверя, полная огней.

У городских ворот их остановили.

Мира напряглась, но Артём лишь показал документы. Стражники увидели герб Северинов и расступились почти мгновенно.

Один из них заглянул внутрь кареты.

Его взгляд задержался на Мире.

Артём чуть повернул голову.

Этого оказалось достаточно.

Стражник побледнел и отступил.

Когда ворота остались позади, Мира спросила:

— Вы всегда так действуете на людей?

— Как?

— Смотрите.

Артём едва заметно усмехнулся.

— Нет. Обычно приходится говорить.

— Жаль.

— Почему?

— Было бы удобно, если бы вы могли одним взглядом заставить всех перестать лгать.

Улыбка исчезла.

— Если бы мог, я бы не стал.

Мира посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что это слишком похоже на то, чего от вас будут хотеть.

Она отвела взгляд.

Карета свернула на широкую улицу, потом ещё раз. За окном промелькнули яркие вывески, здания с колоннами, экипажи, люди под зонтами. Столица жила своей жизнью, не зная, что в одной из закрытых карет сидит девушка с чёрной печатью на ладони.

Или знала.

И ждала.

Наконец экипаж остановился перед высокими воротами из чёрного металла.

За ними виднелся городской особняк — строгий, светлый, с узкими башнями и множеством освещённых окон. На воротах сияла серебряная шестиконечная звезда.

Дом Северинов.

Артём вышел первым, затем подал Мире руку.

Она снова приняла её.

На этот раз без слов.

Снег здесь почти не лежал — его быстро сметали дорожки слуги. Воздух пах углём, лошадьми и морозом. Где-то наверху звонили часы.

У входа их ждали двое мужчин и женщина в тёмном платье.

Но Мира увидела не их.

На ступенях, в самом центре, стояла девушка примерно её возраста. Высокая, светловолосая, в серебристо-сером пальто. Она смотрела на Миру открыто и внимательно.

А потом перевела взгляд на Артёма.

— Значит, это она, — сказала девушка.

— Софья, — устало предупредил Артём.

Та улыбнулась.

— Что? Я просто констатирую.

Мира мгновенно почувствовала: девушка не боится её печати.

И это было неожиданно приятно.

Но Артём уже повёл её к дверям.

— Тебе нужно согреться и отдохнуть, — сказал он.

— А ответы?

— Утром.

— Вы говорили это в часовне.

— И в дороге.

— Значит, вы постоянно откладываете неудобное.

— Нет. Я стараюсь не говорить о вещах, которые могут стоить вам жизни, на ступенях моего дома.

Мира остановилась.

Артём тоже остановился и посмотрел на неё.

Снег медленно таял на его волосах.

— Что ещё? — спросила она.

Мира сделала вдох.

— Вы сказали, что мне нужно спрятаться.

— Да.

— От кого?

Артём помедлил.

Впервые за весь путь он выглядел не собранным, а почти неуверенным.

Потом произнёс:

— От тех, кто уже решил, что ваша рука может изменить расстановку сил в Империи.

— Моя рука?

— Ваша фамилия. Ваш дар. Ваше право на Терем.

— И что именно они хотят?

Артём посмотрел на чёрную перчатку, скрывающую её печать.

Затем поднял глаза.

— Три великих рода уже подали прошения о браке с вами, Мирослава Воронцова.

Мира не сразу поняла смысл.

Слова прозвучали слишком спокойно.

Слишком буднично.

Будто он сообщил ей о погоде, времени ужина или о том, что завтра ожидается снег.

— Что? — спросила она.

Артём не отвёл взгляда.

— Они хотят заключить союз с вашим родом через брак.

— Я приехала в столицу меньше часа назад.

— Прошения подали ещё до вашего приезда.

Мира почувствовала, как внутри поднимается холод.

Не страх.

Ярость.

В голове вспыхнули лица: Глеб, женщина из канцелярии, маги в серых пальто. Мама, пишущая: не верь тем, кто заговорит о долге рода. Чёрный камень в часовне. Письмо, первый снег, слово «наследница», сказанное чужими людьми так, будто она была вещью.

— Какие? — спросила она.

Артём выдохнул.

— Северины. Белозёрские. И Орловы.

Мира медленно повернула голову к серебряной звезде над воротами.

Потом снова посмотрела на Артёма.

— Значит, и вы тоже.

Он не ответил.

И этого молчания оказалось достаточно.

Глава 6

Дом Северинов встретил Миру теплом.

После ледяной дороги, ветра, магических вспышек и снега, который забивался за воротник даже сквозь плотное пальто, это показалось почти неправильным. За тяжёлыми дубовыми дверями было сухо, светло и тихо. В высоком вестибюле горели магические светильники, похожие на матовые капли света, а под ногами лежал ковёр такого густого тёмно-синего цвета, что на нём почти не было видно следов.

Люди здесь двигались бесшумно.

Слуги в строгой серо-синей форме принимали мокрые плащи, закрывали двери, уводили лошадей. Никто не суетился. Никто не повышал голос. Даже тревога, которую Мира ощущала в воздухе, была организованной — как часть порядка, к которому все в этом доме привыкли.

Она стояла на пороге, всё ещё сжимая пальцы в перчатке.

Под тканью пульсировала чёрная печать.

Не болезненно.

Настороженно.

Как будто Терем тоже вошёл вместе с ней.

— Добро пожаловать, Мирослава Александровна, — произнесла женщина, ожидавшая у лестницы.

Она была высокой, сухощавой, с гладко убранными тёмными волосами и очень спокойным лицом. На ней было серое платье без украшений, но у горла блестела серебряная брошь в форме шестиконечной звезды.

— Госпожа Вересова, — представил её Артём. — Управляющая домом.

— Комната для вас подготовлена, — сказала женщина. — Ванна уже нагрета. Вам принесут одежду и ужин.

Мира посмотрела на неё.

— Я не просила комнату.

Госпожа Вересова чуть наклонила голову.

— Разумеется. Но вы промокли, замёрзли и прибыли в дом после нападения. В подобных обстоятельствах мы не ждём просьб.

Это было сказано мягко.

Но Мира услышала в этих словах привычку распоряжаться людьми.

Она уже почти ответила резко, однако Артём рядом с ней произнёс:

— Никто не будет запирать вашу дверь или ограничивать передвижения, Мира.

Она повернулась к нему.

— Вы читаете мысли?

— Нет.

— Жаль. Было бы проще.

— Я просто понимаю, почему вы так думаете.

Он выглядел уставшим. На тёмном мундире Северина всё ещё виднелись следы снега и крови, хотя кровь уже не была заметна сразу — только если смотреть очень внимательно. Скулу пересекала тонкая красная линия. Он будто не замечал ни раны, ни промокших волос, ни того, что один из его людей только что тихо сообщил ему что-то на ухо.

Мира заметила другое.

К ней, от сердца Артёма, всё ещё тянулась тонкая серебряная нить — личная клятва, которую она увидела в часовне. Теперь она казалась напряжённее, чем раньше.

Как струна.

Она уходила не к Мире.

И не к дому.

Куда-то дальше, за пределы её зрения.

— Я хочу поговорить, — сказала она.

Артём на мгновение закрыл глаза.

— Да.

— Сейчас.

— Сначала вам нужно…

— Нет, — перебила Мира. — Мне не нужна комната. Не нужен ужин. Не нужны ваши слуги, которые будут делать вид, что я здесь гостья. Я хочу знать, почему вы назвали свой род одним из претендентов на мой брак.

Вестибюль стал тише.

Госпожа Вересова не изменилась в лице, но едва заметно отступила на шаг. Слуги опустили глаза. Артём смотрел на Миру спокойно, но его челюсть напряглась.

— Не здесь, — сказал он.

— Конечно. Где же ещё можно говорить о том, что меня решили выдать замуж без моего согласия?

— Мира.

— Что? Это неправда?

Он не ответил.

Мира усмехнулась.

Смех получился коротким и злым.

— Тогда, может быть, мне стоит сразу спросить о приданом? Или о том, какого цвета будет платье, в котором я должна понравиться вашему роду?

— Никто не будет заставлять вас выходить замуж.

— Ваш род уже подал прошение.

— Его подал мой отец.

— А вы?

Вопрос прозвучал тише.

И почему-то именно он оказался самым важным.

Артём опустил взгляд на мгновение. Потом снова посмотрел ей в глаза.

— Я не подавал прошение.

— Но и не отозвали его.

— Не могу.

— Не хотите или не можете?

— И то и другое.

Мира почувствовала, как в груди поднимается знакомый холод.

«Вот оно», — подумала она.

Не спасение.

Не случайная помощь.

Сделка.

Просто сделка, которую красиво упаковали в защиту, тёплый дом и спокойный голос.

Она отступила на шаг.

— Я поеду в гостиницу.

— Нет.

Артём сказал это слишком быстро.

Мира вскинула голову.

— Простите?

Он тут же выдохнул, словно понял, как это прозвучало.

— Я хотел сказать: это опасно. Ваше имя уже известно тем, кто искал вас сегодня. Если вы выйдете из дома одна, вас найдут.

— Тогда я буду не одна.

— С кем?

— С кем угодно, кроме человека, чей род хочет использовать меня, чтобы укрепить своё положение.

В серых глазах Артёма мелькнуло раздражение.

Не на неё.

На ситуацию.

— Вы думаете, мне нравится это прошение?

— Я думаю, что вы могли о нём знать.

— Знал.

Она замерла.

— С какого момента?

— С утра.

У Миры перехватило дыхание.

— С утра?

— Да.

— И вы приехали к нам в поместье уже зная, что ваш отец решил… что?

— Заключить союз с Воронцовыми.

— Через меня.

— Да.

— И всё равно называете это спасением?

Артём шагнул ближе.

Не касаясь её.

Но теперь в его голосе исчезла привычная спокойная ровность.

— Я приехал потому, что знал: после смерти вашей матери вас попытаются забрать. Не пригласить. Не уговорить. Забрать. Прошение моего отца — одна из причин, по которой я мог попасть в ваш дом раньше других. Но не единственная.

— Какая ещё причина?

Он помолчал.

— Ваша мать просила меня.

Мира застыла.

— Когда?

— Несколько месяцев назад.

— Она знала, что умрёт?

— Она знала, что её время заканчивается.

Мира отвернулась.

Слова резанули сильнее, чем ей хотелось показать. Она всё ещё не могла примириться с тем, что мама готовилась к смерти. Писала письма. Прятала ключи. Договаривалась с людьми, которых Мира никогда не видела.

И ни разу не сказала дочери прямо.

— Что именно она вам сказала? — спросила Мира.

— Что, если вы вернётесь в поместье и печать откроется, я должен вывезти вас из дома.

— Почему вы?

— Потому что она считала, что я не отдам вас Регенту.

— А вашему отцу?

Артём не отвёл взгляда.

— Ему тоже.

Мира хотела сказать, что это ничего не меняет.

Что Артём по-прежнему представитель рода, который подал прошение о её браке.

Что он по-прежнему слишком много знает.

Что его красивая, тяжёлая клятва на запястье может означать всё что угодно.

Но где-то глубоко она уже понимала: он не лжёт.

Не полностью.

Это не означало, что ему можно доверять полностью.

Только означало, что его правда сложнее, чем ей хотелось.

— Хорошо, — сказала она.

Артём чуть нахмурился.

— Хорошо?

— Я останусь до утра.

— Это разумно.

— Не обольщайтесь. Утром я всё ещё могу уйти.

— Я не буду вас удерживать.

Мира посмотрела на закрытые ворота за его спиной.

Потом на охрану во дворе.

— Конечно.

Он будто хотел возразить, но вместо этого коротко кивнул госпоже Вересовой.

— Проводите Мирославу Александровну в восточное крыло. И пусть принесут всё, что нужно.

— Разумеется.

Мира сделала шаг к лестнице.

Потом остановилась.

— Северин.

— Да?

— Если я узнаю, что вы или ваш отец пытаетесь заключить за меня сделку, я уйду.

Он помолчал.

— Это ваше право.

— Нет, — сказала Мира. — Это не право. Это предупреждение.

На этот раз он едва заметно улыбнулся.

Не снисходительно.

Скорее, с уважением.

— Принято.

***

Комната в восточном крыле была слишком красивой.

Именно это Мира подумала первым делом, когда за госпожой Вересовой закрылась дверь.

Высокие окна выходили в заснеженный внутренний двор. Стены были оклеены светлыми обоями с тонким серебристым узором. У камина горел огонь. На столе стоял поднос с чаем, маленькими пирожками и фруктами, которых Мира не видела с конца лета.

На кровати лежало тёмно-зелёное платье.

Новое.

Её размера.

Рядом — тёплые чулки, бельё, домашние туфли и коробка с гребнями.

Мира медленно подошла к платью.

Оно было простым только на первый взгляд. Хорошая ткань. Ровная строчка. Высокий воротник, который не стеснит движения. Рукава с узкими манжетами, чтобы скрыть ладонь.

Ей подготовили всё заранее.

Эта мысль была неприятной.

Она провела пальцем по тёмно-зелёному бархату и вдруг вспомнила слова Артёма: я знал с утра.

Знали ли они, что она придёт?

Знали ли, что мама умрёт?

Знали ли о письме, о печати, о Тереме?

Мира резко отдёрнула руку.

Нет.

Она не будет сейчас думать об этом.

Надо было согреться. Поесть. Поспать хотя бы несколько часов.

Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взглядом появлялась часовня.

Серые маги.

Тонкие нити клятв.

Человек в белой маске, который стоял в дверях кареты и держал цепь со словами: молчать, подчиниться, забыть.

Она сняла перчатку.

Печать на ладони выглядела тише, чем прежде. Чёрный круг и три пера на внутренней стороне запястья. Края знака всё ещё были воспалёнными, но кровь не выступала. Будто кожа давно приняла этот рисунок, как часть себя.

Мира положила ладонь на стол.

И увидела.

Слабая золотистая нить тянулась от чайника к чашке.

Обет чистоты.

Кто-то из слуг поклялся, что ничего не подмешано.

Вторая нить — тонкая, бледная — связывала дверной замок с коридором.

Защитный контур.

Не клетка.

По крайней мере, не такая, какую она умела распознавать.

Но третья нить заставила её напрячься.

Серебристая, аккуратная, она шла от двери к окну и дальше, в глубину дома. Слишком сложная, чтобы быть обычной защитой. В её узлах было что-то похожее на наблюдение.

Мира подошла к окну.

Нить не исчезла.

— Значит, всё-таки следите, — тихо сказала она.

Печать потеплела.

Ей показалось, что нить дрогнула в ответ.

Она не стала её рвать.

Пока.

Вместо этого взяла чайник, налила чай и долго смотрела на поднимающийся пар.

Мама в таких случаях сказала бы: «Пей. Даже если мир рушится, горячий чай не становится менее нужным».

Мира никогда не понимала, как мама могла говорить подобные вещи без улыбки.

Теперь понимала.

Она сделала глоток.

Чай оказался крепким и пах бергамотом.

И только после этого Мира позволила себе расплакаться.

Не громко.

Без всхлипов.

Она сидела у камина, стиснув чашку обеими руками, и плакала так, будто внутри медленно таял лёд. За мать. За дом. За отца, которого она почти не помнила и уже не могла ненавидеть так просто. За Аграфену, оставшуюся среди людей, которым нельзя доверять. За себя — потому что никто не спросил, хочет ли она быть наследницей, хозяйкой, невестой или частью чужой войны.

Когда слёзы закончились, стало не легче.

Но стало яснее.

Мира вытерла лицо, встала и направилась к двери.

Она не собиралась спать.

***

Софью Ратникову она нашла сама.

Вернее, сначала Мира услышала смех.

Он донёсся из дальнего конца коридора — слишком громкий для дома, где все словно были обучены говорить вполголоса. Потом послышался женский голос:

— Если он решил, что может запереть её в гостевой комнате и выдать мне задание «не задавать вопросов», то он очень плохо меня знает.

— Софья Александровна, — нервно прошептал кто-то из слуг. — Господин Северин просил…

— Артём просил, чтобы я не пугала девушку. Я и не пугаю. Я собираюсь предложить ей чай, сплетни и возможность сбежать через окно, если это потребуется.

Мира остановилась.

Дверь в конце коридора была приоткрыта. Из комнаты лился тёплый свет.

— В окно я пока не планирую, — сказала Мира.

Внутри стало тихо.

Потом дверь распахнулась шире.

На пороге стояла та самая светловолосая девушка, которую Мира видела на ступенях. Теперь она успела снять пальто и была в бордовом платье с закатанными рукавами. На её шее висел тонкий медный кулон в форме маленького пламени. Волосы, собранные в высокий хвост, выбились у висков золотистыми прядями.

Она окинула Миру быстрым взглядом.

Не оценивающим.

Изучающим.

А потом улыбнулась.

— Отлично. Значит, окно оставим на крайний случай. Ты Мира?

— Мирослава.

— Очень красиво. Но длинно. Я Софья Ратникова.

Она протянула руку.

Мира машинально посмотрела на запястье Софьи.

Там не было тяжёлых цепей или приказов. Только яркая, почти огненная нить, связывающая её с собственным сердцем. Личный обет. В нём чувствовалось упрямство, верность и опасная готовность бросаться в огонь, если рядом кто-то нуждается в защите.

Мира не знала, почему это её успокоило.

Она пожала Софьину руку.

Ладонь оказалась тёплой.

— Вы не родственница Северина? — спросила Мира прежде, чем успела подумать.

Софья моргнула.

А затем рассмеялась так громко, что из комнаты выглянул молодой слуга.

— Вот уж нет! Слава всем богам, у меня одна фамилия и ни одного брата с лицом человека, которого пригласили на собственные похороны.

Мира не удержалась и улыбнулась.

Совсем немного.

Но Софья это заметила.

— Ратниковы — военный род, — пояснила она. — Мой отец служит в Северной армии, мама командует полевым госпиталем, а я пока прохожу обучение и пытаюсь не позорить семью слишком часто. Северины — наши давние союзники. Впрочем, Артём уверен, что это даёт ему право распоряжаться моим расписанием.

— Он пригласил вас сюда?

— Он попросил. Это важная разница.

— И вы согласились?

Софья склонила голову.

— Я знаю, каково это — когда вокруг тебя много взрослых, все говорят «ради твоего блага», а потом ты внезапно обнаруживаешь, что уже обязана половине Империи.

Мира насторожилась.

— Вы тоже наследница?

— К счастью, нет. У меня есть старший брат. Но я учусь в Императорской академии, а там хватает людей, которые считают чужую фамилию чем-то вроде поводка.

Она распахнула дверь шире.

— Войдёшь? Или продолжим серьёзный разговор в коридоре, где у стен есть уши?

Мира внимательно посмотрела на неё.

Софья ждала ответа без нетерпения.

Не давила.

Не просила клятву.

Не называла себя защитой.

И именно поэтому Мира кивнула.

Комната Софьи оказалась меньше и живее, чем та, которую выделили Мире. На диване лежало раскрытое пальто, на столе — книги, листы с записями, несколько карандашей, яблоко и кружка с остывшим чаем. На подоконнике стояли два горшка с какими-то травами, а над камином висела карта Империи, испещрённая цветными булавками.

— Это ваша комната? — спросила Мира.

— Временная. Я приехала вчера. Артём вызвал меня письмом, но, как обычно, написал настолько мало, что я решила: либо он опять лезет в неприятности, либо Империя рушится. Теперь подозреваю, что верны оба варианта.

Мира села в кресло.

Софья поставила перед ней чашку.

— Пей.

Мира посмотрела на чай.

— Вы тоже думаете, что горячий чай может решить все проблемы?

— Нет. Но он делает их чуть менее громкими.

Эта фраза была настолько похожа на мамины слова, что у Миры кольнуло в груди.

Софья заметила.

— Прости, — тихо сказала она. — Я не хотела…

— Ничего.

— Не говори «ничего», если это не ничего. Я не стану заставлять тебя рассказывать. Но и делать вид, что у тебя всё отлично, не надо.

Мира подняла глаза.

В Софье не было жалости.

Только простая человеческая внимательность.

Это оказалось неожиданно тяжело выдержать.

— Мама умерла четыре дня назад, — сказала Мира.

Софья медленно кивнула.

— Я знаю.

— Артём сказал?

— Да. Но не в подробностях.

— Он никому не говорит в подробностях.

— О, тут ты абсолютно права.

Уголок губ Миры дрогнул.

Софья села напротив, подтянув ноги под себя, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. В её движениях не было княжеской выверенности, которая так раздражала Миру у людей вроде Глеба или Артёма.

— Я не буду спрашивать, что случилось в поместье, — сказала Софья. — Но скажу одну вещь. В этом доме ты не обязана никому нравиться.

— Даже твоему другу?

— Особенно моему другу. Он переживёт.

— Он кажется человеком, который не любит, когда его планы рушатся.

— Он кажется человеком, который не любит, когда люди умирают из-за его планов. Разница есть.

Мира замолчала.

Эта фраза не оправдывала Артёма.

Но добавляла ему ещё одну грань.

— Он сказал, что его род подал прошение о браке со мной, — наконец произнесла она.

Софья перестала улыбаться.

— Сказал?

— Да.

— И как он это сформулировал?

— «Три великих рода уже подали прошения о браке с вами».

— Потрясающе. Нежнее он мог только вручить тебе список кандидатов вместе с букетом.

Мира фыркнула.

Софья мрачно кивнула.

— Прости. Это не смешно.

— Немного смешно.

— Хорошо. Тогда я буду считать это нашей первой общей победой.

Мира поставила чашку на стол.

— Ты знаешь, какие это рода?

— Северины, Белозёрские и Орловы.

— Ты говоришь так, будто это нормально.

— Нет, — ответила Софья. — Это катастрофа.

Она поднялась и подошла к карте над камином.

— Видишь? Вот столица. Здесь — земли Северинов, по западной границе. Здесь — Белозёрские, их владения тянутся к озёрам и северным перевалам. А вот это… — её палец остановился на территории, отмеченной тонкой золотой линией вокруг самого центра Империи. — Орловы.

— Род Регента.

— Да.

Мира почувствовала, как холодеют пальцы.

— Он тоже хочет брака со мной?

— Формально прошение подал его племянник, князь Кирилл Орлов. Но все понимают, чья это идея.

— Зачем?

Софья повернулась к ней.

— Потому что ты Воронцова.

— Этого недостаточно.

— Ещё вчера — возможно. Сегодня, после того как по поместью прошли слухи о печати… достаточно.

Мира медленно подняла руку.

Печать скрывалась под длинным рукавом нового платья, но она чувствовала её так, будто знак был открыт всем.

— Уже знают?

— В Империи тайны живут ровно до тех пор, пока кто-то не решит заработать на них или защититься от них.

— Артём сказал, что в столице меня легче спрятать.

— Он не солгал. Но это не значит, что здесь безопасно.

— Ты очень успокаиваешь.

— Я предпочитаю честность.

Мира усмехнулась.

— Это заразно?

— Надеюсь.

Софья села обратно.

— Послушай. Твой статус изменился не потому, что ты кому-то понравилась или потому, что три рода внезапно захотели породниться с Воронцовыми. Ты стала наследницей имущества, имени, старых договоров и, судя по всему, чего-то такого, о чём тебе не успели рассказать.

— Терема.

Софья не вздрогнула.

Но её взгляд стал внимательнее.

— Артём произнёс это слово?

— Да.

— Тогда, видимо, он решил, что скрывать уже поздно.

— Ты знаешь, что это?

— Немного. И то, что знаю, мне не нравится.

— Расскажи.

Софья поджала губы.

— Сначала ты должна понять, почему все так нервничают. Великие роды существуют не только благодаря деньгам, землям или фамильным портретам. У каждого есть свой дар, свои родовые клятвы, свои архивы и свои тайны. Некоторые из этих тайн держат на себе больше власти, чем армия.

— А у Воронцовых?

— У Воронцовых был дар к слову.

Мира молчала.

Софья продолжила осторожнее:

— Так говорят. Будто ваши предки умели заключать обеты, которые нельзя было обмануть. Союзы, договоры, браки, присяги. Когда Воронцовы скрепляли сделку, она становилась прочнее любой печати.

— А потом?

— Потом ваш род начал исчезать из политики. После дела твоего отца — почти исчез. И многие решили, что старый дар ушёл вместе с ним.

— Но он не ушёл.

— Похоже, нет.

Мира опустила взгляд на ладонь.

«Твоя сила — не в том, чтобы повелевать. Твоя сила — в том, чтобы знать цену слов».

Мамино письмо внезапно приобрело новый смысл.

Не просто предупреждение.

Наставление.

— Поэтому им нужен брак? — спросила она.

— Брак — самый чистый способ забрать тебя под защиту рода. На бумаге, в глазах общества и в законах Империи.

— Забрать.

— Да.

Софья не стала смягчать слово.

— Если ты станешь женой Северина, Белозёрского или Орлова, твой дар перестанет быть только твоей проблемой. Он станет частью дома мужа. Его люди будут тебя охранять. Его совет — принимать решения. Его враги — пытаться использовать тебя.

— А я?

— А ты формально станешь княгиней. Очень влиятельной, очень богатой и очень несвободной.

Мира откинулась на спинку кресла.

Внутри поднималась ярость.

Такая знакомая, что почти успокаивала.

Она знала, как обращаться с яростью. Её можно было держать в руках, как нож: опасно, но понятно. Гораздо хуже были страх, горе и беспомощность.

— Почему нельзя просто отказать всем? — спросила она.

— Можно.

— Тогда в чём проблема?

Софья посмотрела на неё с искренним сочувствием.

— В том, что отказ тоже будет политическим решением.

— Это нелепо.

— Добро пожаловать в высший свет.

— Если я откажу Северинам, они обидятся.

— Не обязательно. Но другие рода решат, что ты выбрала независимость. Или Орловых. Или Белозёрских. Или кого-то, кого ещё нет в списке.

— Если откажу Орловым?

— Регенту будет сложно наказать тебя открыто. Но он может сделать твою жизнь гораздо опаснее.

— А если соглашусь?

— Тогда ты отдашь ему доступ к Воронцовским архивам, имени и, возможно, Терему.

Мира почувствовала, как печать на ладони болезненно потеплела.

— Никому нельзя доверять.

— Не совсем так, — тихо сказала Софья. — Просто доверие теперь придётся выбирать самой.

Мира хотела ответить, но в дверь постучали.

Обе девушки замерли.

— Кто? — спросила Софья.

— Артём Викторович Северин просит Мирославу Александровну пройти в малую гостиную, — ответил голос слуги. — Там ожидают представители советов.

Софья закатила глаза.

— Уже?

Мира встала.

— Представители каких советов?

Софья посмотрела на неё.

— Северинского. И, если Артём не соврал, Имперского.

— Я не пойду.

Слуга за дверью помедлил.

— Госпожа Вересова велела передать, что это не просьба.

Мира почувствовала, как воздух в комнате изменился.

Слова были почти теми же, что говорил Глеб.

Это не просьба.

Она посмотрела на Софью.

Та уже поднялась с кресла.

— Тогда пойдём вместе, — сказала она.

— Не надо.

— Надо. Тебе не придётся одной слушать, как взрослые мужчины объясняют, что твоя жизнь — государственный вопрос.

Мира слабо усмехнулась.

— А тебе позволят присутствовать?

Софья поправила рукав.

Под кожей на её запястье на миг вспыхнула огненная нить.

— Пусть попробуют не позволить.

***

Малая гостиная располагалась на первом этаже, рядом с зимним садом.

Когда Мира вошла, она сразу поняла: разговор здесь начался задолго до её появления.

Артём стоял у камина, опираясь рукой о мраморную полку. Он успел переодеться: теперь на нём был чёрный сюртук с серебряной вышивкой по вороту. Рана на скуле была обработана, но от этого стала только заметнее.

У круглого стола сидели трое мужчин.

Первого Мира узнала по семейному сходству: широкие плечи, светлые волосы, холодные серые глаза. Только лицо было старше, жёстче, а в осанке читалась власть человека, привыкшего отдавать приказы.

Князь Виктор Северин.

Отец Артёма.

Рядом с ним сидел сухой пожилой мужчина в тёмно-зелёном мундире с золотой цепью на груди. На его пальцах блестели два перстня с государственным гербом.

Третий — молодой мужчина с идеально гладкими чёрными волосами и белыми перчатками — держал перед собой тонкую папку. От его лица невозможно было отвести взгляд именно потому, что оно почти ничего не выражало.

Мира увидела на его воротнике золотую брошь в форме орлиного крыла.

Орловы.

Регент.

Её сердце практически ухнуло в пол.

— Мирослава Александровна, — произнёс князь Виктор Северин, поднимаясь. — Примите мои соболезнования в связи с кончиной вашей матушки.

— Благодарю, князь.

Она не сделала реверанс.

Не потому что не умела.

Потому что не хотела.

Взгляд старшего Северина на миг задержался на ней. Он заметил. Разумеется.

Но не прокомментировал.

— Прошу, садитесь, — сказал он.

— Я постою.

Софья остановилась рядом с Мирой, чуть позади её плеча.

Это было почти незаметное движение.

Но Мира оценила его.

— Как вам угодно, — спокойно ответил князь Виктор. — Полагаю, мой сын уже успел сообщить о прошении нашего рода.

— Успел.

— Хорошо. Значит, мы можем говорить прямо.

Мира посмотрела на Артёма.

Он стоял неподвижно, но серебряная нить клятвы на его запястье натянулась так сильно, что у Миры заболела ладонь.

— Можете, — сказала она.

Князь Северин сложил руки за спиной.

— После смерти Александры Воронцовой и подтверждения вашей линии наследования положение изменилось. Вы являетесь законной наследницей имущества рода, его титула, части земель и всех прав, связанных с фамилией Воронцовых.

— Я знаю.

— Боюсь, вы знаете не всё.

— Тогда объясните.

Сухой мужчина в зелёном мундире кашлянул.

— Мирослава Александровна, меня зовут статский советник Климов. Я представляю Имперский совет по родовым вопросам. В силу сложившейся обстановки мы обязаны рассмотреть вопрос о временной опеке над наследием рода Воронцовых.

— Мне восемнадцать.

— Речь не о вас лично.

— А о чём же?

— О безопасности активов, архивов, земель и магических объектов, принадлежащих вашему роду.

Мира услышала в его речи холодную гладкость чиновничьих формулировок.

Не «дом».

Не «память семьи».

Не «то, что оставила мать».

Активы.

Объекты.

— Под «магическими объектами» вы имеете в виду Терем? — спросила она.

Тишина в комнате стала мгновенной.

Климов медленно перевёл на неё взгляд.

Артём стиснул челюсть.

Князь Виктор Северин не изменился в лице.

Только Орлов в белых перчатках чуть наклонил голову, словно услышал подтверждение того, чего ожидал.

— Я не могу обсуждать закрытые сведения, — произнёс Климов.

— Зато я могу, — сказала Мира. — Вы пришли обсуждать то, что принадлежит моей семье. Так что либо называйте вещи своими именами, либо не требуйте от меня участия в разговоре.

Софья едва заметно вдохнула.

Артём посмотрел на Миру.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Это почему-то разозлило её ещё сильнее.

Она не нуждалась в его одобрении.

— Хорошо, — сказал князь Виктор. — Вы правы. Мы обсуждаем Терем.

Мира не дрогнула.

По крайней мере, надеялась, что не дрогнула.

— И что с ним?

— Он пробудился.

— Я заметила.

— Тогда вы должны понимать: интерес к вам будет только расти.

— Именно поэтому ваш род подал прошение о браке?

Князь Северин смотрел на неё прямо.

— Именно поэтому.

Мира почувствовала, как Софья рядом чуть напряглась.

Артём сделал шаг вперёд.

— Отец…

— Нет, Артём. Мирослава Александровна имеет право услышать правду.

— Отлично, — сказала Мира. — Продолжайте.

Князь Виктор медленно прошёл к окну.

За стеклом падал снег. В тёмном дворе горели фонари. За высокой оградой столица жила своей жизнью, не подозревая, что в этой комнате решают её судьбу.

— Воронцовский род когда-то был одним из столпов Империи, — сказал он. — Не по богатству и не по числу солдат. По способности закреплять соглашения, которые другие роды не могли нарушить. Когда страна стояла на грани войны, Воронцовы становились посредниками. Когда великие семьи готовы были уничтожить друг друга, их слово останавливало кровь.

— И что случилось?

— Ваш род решил, что может определять, кто достоин свободы, а кто — нет.

Мира замерла.

— Что это значит?

— Это значит, что ваш дар имеет тёмную сторону. Любую клятву можно превратить в союз. А можно — в цепь.

Она вспомнила мужчину из часовни, серую петлю приказа на его руке. Белую маску. Чужую волю, вырванную из человека.

— Воронцовы делали это? — спросила Мира.

Князь Северин не ответил сразу.

— Некоторые из них.

— Мой отец?

В комнате снова стало тихо.

Артём сделал ещё один шаг.

— Мира, не сейчас.

Она резко повернулась к нему.

— Нет. Именно сейчас. Мне надоело, что все знают о моей семье больше меня.

Князь Виктор посмотрел на сына.

Потом на Миру.

— Ваш отец был связан с расследованием незаконных клятв, — произнёс он. — Но расследование закончилось трагедией. Погибли люди. Часть документов исчезла. Александр Воронцов пропал.

— Его объявили предателем.

— Да.

— Вы верите, что он предатель?

На этот раз ответил не князь Виктор.

— Вера не относится к компетенции Имперского совета, — сухо заметил Климов.

Мира посмотрела на него.

— Я не вас спросила.

Князь Северин чуть прищурился.

— Я верю, что ваш отец сделал выбор, последствия которого мы до сих пор не понимаем.

Это не был ответ.

Но это было ближе к правде, чем всё, что говорил Глеб.

Мира сжала пальцы.

— И потому вы хотите выдать меня за своего сына?

— Потому что мой род может дать вам защиту.

— В обмен на что?

— На союз.

— Это красивое слово для сделки.

— Все великие союзы — сделки, Мирослава Александровна.

— Тогда почему не сказать: «Мы боимся, что тебя заберёт Регент, и хотим получить Терем раньше него»?

Софья резко выдохнула.

Артём закрыл глаза на секунду.

А мужчина в белых перчатках впервые улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

— Вы умны, княжна Воронцова, — сказал он.

Его голос был мягким, почти приятным.

И от этого Миру передёрнуло.

— Представьтесь, — потребовала она.

— Князь Кирилл Орлов. Я представляю интересы рода Орловых и Регентского дома.

— Вы тоже пришли говорить о защите?

— Я пришёл предложить вам выбор.

Мира рассмеялась.

На этот раз не удержалась.

— Выбор? После того, как люди Регента напали на меня в моём доме?

В комнате стало холоднее.

Кирилл Орлов не изменился в лице.

— Люди Регента не нападали на вас.

— Я видела их клятвы.

— Вы видели то, что хотели, чтобы вы увидели.

— Вы хотите сказать, что я ошиблась?

— Я хочу сказать, что в нынешней ситуации многие силы будут рады убедить вас: Регент — ваш враг.

— А он не враг?

— Он правитель, который несёт ответственность за Империю.

— И потому посылает магов с цепями «молчать, подчиниться, забыть»?

Теперь улыбка Орлова исчезла.

Он медленно снял одну белую перчатку.

На его запястье Мира увидела золотую нить.

Она была прекрасной.

Слишком ровной. Слишком яркой. Сотни тончайших линий сходились в один узел, уходивший под рукав и дальше — вглубь его тела.

Не клятва.

Поводок.

Но добровольный.

Кирилл носил его не как пленник.

Как знак принадлежности.

— Осторожнее со словами, княжна, — произнёс он. — Ваш дар ещё не стабилен. Вы можете неправильно истолковать увиденное и навредить себе.

— Это угроза?

— Совет.

Мира почувствовала, как печать на ладони разгорается.

Чёрный жар поднялся по руке.

Софья быстро коснулась её локтя.

Не удерживая.

Напоминая, что она не одна.

Артём заметил это и сразу шагнул ближе.

— Довольно, — сказал он.

Кирилл повернул к нему голову.

— Вы защищаете девушку, Артём Викторович, или уже выполняете условия собственного прошения?

Серебряная нить на запястье Артёма вспыхнула так ярко, что Мира увидела её даже сквозь рукав.

Он не ответил.

И этого молчания снова оказалось достаточно.

Мира медленно перевела взгляд на него.

— Условия? — спросила она.

Артём встретился с ней глазами.

— Нет никаких условий, которые касаются вас.

— Но есть другие.

— Есть обязательства перед моим родом.

— И среди них — жениться на мне?

Он не успел ответить.

Князь Виктор Северин произнёс:

— Если Мирослава Александровна согласится на союз с Северинами, мой сын станет её официальным женихом.

Мира почувствовала, как сердце на мгновение остановилось.

Софья тихо выругалась.

Артём резко повернулся к отцу.

— Вы не имеете права объявлять это сейчас.

— Я не объявляю. Я поясняю положение.

— Без её согласия вы не вправе даже обсуждать это как решённый вопрос, — вмешалась Софья.

Князь Северин холодно посмотрел на неё.

— Софья Ратникова, я ценю дружбу наших домов. Но разговор касается рода Воронцовых и рода Северинов.

— Ошибаетесь, князь. Разговор касается Миры.

Впервые кто-то в этой комнате назвал её просто Мирой.

Не наследницей.

Не княжной.

Не ресурсом.

Мира посмотрела на Софью.

И вдруг поняла, что уже не чувствует себя совсем одинокой.

Это было опасное чувство.

Но хорошее.

— Я не соглашусь, — сказала Мира.

Князь Виктор кивнул так, будто ожидал именно этого.

— Вы вправе отказаться.

— Не «вправе». Я отказываюсь.

— Сейчас.

Слово прозвучало спокойно.

Но за ним скрывалась ловушка.

Мира почувствовала её сразу.

— Что значит «сейчас»?

— Вы молоды. Вы только вступили в права наследования. Возможно, вы захотите обдумать предложение позже.

— Нет.

— Не стоит принимать окончательных решений в состоянии горя.

— Я сказала нет.

Кирилл Орлов тихо постучал пальцем по папке.

— Полагаю, этот отказ следует зафиксировать, — заметил он. — Чтобы в дальнейшем не возникло сомнений.

Мира резко повернулась к нему.

— Не смейте.

Он поднял брови.

— Я лишь забочусь о ясности.

— Вы хотите, чтобы я сказала это официально. Чтобы мои слова стали клятвой.

Кирилл на мгновение замолчал.

Это было достаточно.

Мира чувствовала, как по комнате тянутся нити.

От папки Орлова — к Климову.

От Климова — к печати на документах.

От князя Виктора — к Артёму.

И от всех этих нитей — к ней.

Они ждали слова.

Окончательного.

Сказанного вслух.

Им нужно было не её мнение.

Им нужна была формулировка, которую можно привязать к магии, законам, долгу.

Она вспомнила мамино письмо.

*До первого снега никому не обещай ничего.*

Снег шёл за окнами.

Первый снег уже выпал.

Но это не означало, что предупреждение перестало действовать.

Наоборот.

Мира поняла, что мама говорила не о дате.

Она говорила о ловушке.

О словах, которые нельзя вернуть.

— Я не буду ничего фиксировать, — сказала Мира.

Кирилл Орлов чуть улыбнулся.

— Почему же?

— Потому что я не обязана принимать решение в день, когда на меня напали, похоронили мою мать и привезли в чужой дом.

— Но…

— Я не закончила.

Она почувствовала, как голос становится твёрже.

Не громче.

Именно твёрже.

— Я не принимаю никакого предложения о браке. Не от Северинов. Не от Орловых. Не от Белозёрских. Ни от кого. Я не передаю никому прав на дом Воронцовых, его архивы, земли или… магические объекты.

Печать на ладони ожгла её.

Мира остановилась.

Сердце ударило тяжело.

Она почти дала клятву.

Неосознанно.

Но успела.

— Пока, — добавила она.

В комнате дрогнули нити.

Серебряная от папки Орлова не успела замкнуться. Тонкий золотой контур Климова погас. Даже чёрная печать на руке Миры стала холоднее.

Она сделала правильно.

Хотя не знала, почему.

Кирилл Орлов смотрел на неё без улыбки.

— Осторожно, княжна. Слово «пока» не всегда спасает от последствий.

— Зато спасает от людей, которые надеются услышать «навсегда».

Софья рядом с ней почти неслышно произнесла:

— Браво.

Артём ничего не сказал.

Но серебряная нить на его запястье чуть ослабла.

Мира увидела это.

И задумалась: какой именно груз он только что сбросил?

— Совет закончен, — произнёс Артём.

Князь Виктор медленно повернул голову к сыну.

— Ты не решаешь, когда он закончен.

— В моём доме решаю.

— Это мой дом.

— Но она под моей защитой.

Мира напряглась.

Слова были опасными.

«Под защитой».

Она уже слышала их сегодня.

И всё же Артём произнёс это иначе, без права собственности. Без обещания, которого она не давала.

Кирилл Орлов поднялся.

— Мы ещё встретимся, княжна Воронцова.

— Надеюсь, нет.

— Уверяю вас, надеяться на это неразумно.

Он надел перчатку, поклонился и направился к выходу. Климов поспешил следом, прижимая к груди папку. У двери Орлов остановился и обернулся.

— Передайте вашей экономке, если она ещё жива, что старые дома редко переживают новую власть.

Мира похолодела.

Артём сделал движение вперёд.

Но Орлов уже вышел.

Дверь закрылась.

Тишина осталась после него тяжёлой, как запах дыма.

— Что он имел в виду? — спросила Мира.

Никто не ответил сразу.

Князь Виктор Северин смотрел в окно.

Артём смотрел на дверь.

Софья сжала кулаки.

— Что он имел в виду? — повторила Мира громче.

Артём повернулся к ней.

— Это была попытка вывести тебя из равновесия.

— Он назвал Аграфену.

— Я знаю.

— Значит, они знают, что она осталась в поместье.

— Да.

— И вы всё ещё хотите, чтобы я спокойно сидела здесь?

— Нет, — сказал Артём. — Я хочу, чтобы ты была жива, когда мы поедем за ней.

Мира застыла.

— Мы?

— Я отправлю людей сегодня же.

— Не людей.

— Мира…

— Я еду.

— Нет.

Он сказал это так же быстро, как она — несколько часов назад.

И тут же понял ошибку.

Мира почувствовала, как печать на ладони становится горячей.

— Попробуйте остановить меня, Северин.

Князь Виктор шагнул между ними.

— Артём прав. Вы не можете покинуть столицу в нынешнем положении.

— Не можете? Или не должны?

— Это не место для истерики.

Мира посмотрела на него.

Холодно.

Очень спокойно.

— Не смейте называть мою заботу о человеке, который остался один среди ваших интриг, истерикой.

В глазах старшего Северина мелькнуло раздражение.

Но прежде, чем он успел ответить, Софья встала рядом с Мирой.

— Князь, с вашего позволения, Мире действительно нужно отдохнуть. И вам, вероятно, тоже. Раз уж вы решили провести ночь, обсуждая её жизнь без её разрешения.

— Софья…

— Я уверена, Ратниковы будут счастливы узнать, что я осмелилась иметь мнение.

Князь Виктор медленно выдохнул.

Потом посмотрел на Артёма.

— Завтра утром поговорим.

— Нет, — ответил Артём. — Завтра утром мы будем готовить выезд в Воронцовское поместье.

Мира резко повернулась к нему.

Он встретился с ней взглядом.

— Не одна, — добавил он. — И не немедленно. Но я не оставлю Аграфену там, если Орловы уже начали угрожать.

Она не знала, что сказать.

В нём по-прежнему было слишком много тайн. Его отец всё ещё хотел политического союза. Его род не стал безопасным только потому, что Артём вступился за неё в комнате.

Но он услышал её.

Не приказал забыть.

Не назвал её эмоции слабостью.

Просто сказал: я не оставлю.

Не обещание.

Слова, за которыми может последовать поступок.

— Хорошо, — произнесла Мира.

Артём кивнул.

— Хорошо.

Князь Виктор посмотрел на обоих так, будто уже видел последствия.

— Сын, — сказал он тихо, — ты не понимаешь, какую войну начинаешь.

— Возможно, — ответил Артём. — Но, кажется, её начали без нас.

Он развернулся и вышел из гостиной.

Софья тронула Миру за локоть.

— Пойдём.

Мира позволила себя увести.

У двери она всё же обернулась.

Князь Виктор Северин стоял у окна неподвижно. В отражении тёмного стекла его лицо казалось почти таким же жёстким, как лицо Глеба. Но нить, тянувшаяся от него к Артёму, была не только цепью власти.

В ней пряталось другое.

Страх.

Он боялся не того, что Мира откажется от брака.

Он боялся, что она останется свободной.

Глава 7

Утром Миру разбудил звонок.

Не громкий — всего три коротких удара где-то в глубине дома Северинов. Но каждый из них прошёл сквозь сон, сквозь усталость, сквозь туман, в котором она провела ночь, и поднял её на ноги.

Мира села в постели.

Несколько секунд она не понимала, где находится.

Потом увидела чужую комнату, серые рассветные окна, потухший камин и платье, которое оставила на спинке кресла. Воспоминания вернулись сразу: поместье, нападение, дорога, Артём, прошения о браке, разговор в гостиной.

И Аграфена.

Мира резко сбросила одеяло.

На ладони под перчаткой отозвалась печать. Не болью — тяжёлым, предупреждающим теплом.

Она ещё не успела встать, когда в дверь постучали.

— Кто?

— Софья. Если ты уже проснулась, я войду. Если нет, всё равно войду, но постараюсь не кричать.

Мира едва успела накинуть халат.

Софья вошла, держа под мышкой стопку одежды, а в другой руке — две чашки.

— Доброе утро, — сказала она. — Ты выглядишь так, будто всю ночь разговаривала с призраками.

— Почти.

— Отлично. Значит, день начинается предсказуемо.

Софья поставила чашки на стол и разложила одежду на кресле.

Сегодня она была в тёмно-красном костюме для верховой езды. Волосы заплела в толстую косу, через плечо перекинула ремень с коротким кинжалом.

Мира посмотрела на оружие.

— Ты собираешься на войну?

— Пока только на завтрак. Но в этом доме разница невелика.

Мира подошла к столу и взяла чашку.

Чай был горячим, крепким и слишком сладким.

— Ты спала? — спросила Софья.

— Немного.

— Сколько?

— Не знаю.

— Это значит — почти не спала.

— Ты всегда задаёшь столько вопросов?

— Только когда человек выглядит так, будто собирается выйти на улицу и начать личное восстание.

Мира сделала глоток.

— Я собираюсь вернуться в поместье.

— Знаю.

— Сегодня.

— Знаю.

— С Аграфеной что-то случится.

— Знаю.

— Тогда почему ты не пытаешься меня остановить?

Софья пожала плечами.

— Потому что я уже пыталась остановить Артёма. Он решил, что отправит разведчиков, людей, защитников и ещё, кажется, половину родового состава. Я поняла, что спорить бесполезно.

Мира внимательно посмотрела на неё.

— Он правда собирается ехать?

— Да.

— А его отец?

— Против.

— И что сказал Артём?

— Что отец может выразить своё мнение и оставить его при себе.

Мира невольно улыбнулась.

Софья заметила.

— Вот. Уже лучше.

— Что лучше?

— Ты улыбаешься. Значит, ещё не решила убить всех, кто попытался сделать тебя политическим ресурсом.

— Я пока только составила список.

— Прекрасно. Списки помогают сохранять порядок.

За дверью раздались быстрые шаги.

Софья закатила глаза.

— А вот и наш человек-порядок.

Дверь открылась без стука.

Артём вошёл в комнату в тёмном форменном мундире. На плечах лежал короткий дорожный плащ, волосы были тщательно убраны назад, но несколько светлых прядей всё равно падали на лоб.

Он выглядел так, будто не спал вовсе.

— Я слышал, что вы собираетесь в поместье, — сказал он.

— Мы? — уточнила Мира.

— Я, вы и отряд сопровождения.

— Я не согласилась ехать с вами.

— Тогда вы поедете с Софьей.

— А если я не соглашусь ехать с Софьей?

— Тогда Софья поедет с вами одна, а я буду следовать за каретой.

Софья отпила чаю.

— Видишь? Я говорила, что он не умеет спорить. Он просто переставляет людей на карте.

Артём посмотрел на неё.

— Выйдите, пожалуйста.

— Нет.

— Софья.

— Она моя гостья.

— Это мой дом.

— А она моя подруга.

Слово прозвучало так просто, что Мира на секунду забыла, как дышать.

Подруга.

Они знали друг друга меньше суток.

Но Софья произнесла это без сомнений — словно уже решила, что будет рядом, пока Мира сама не попросит её уйти.

Артём перевёл взгляд на Миру.

— Вам нужно одеться. Через час прибудет представитель Регента.

— Что?

Он помрачнел.

— Я хотел предупредить вас после завтрака.

— Кто?

— Советник Климов.

Мира ощутила, как печать на ладони становится горячее.

— Тот самый, что был вчера в гостиной?

— Да.

— Зачем он приходит?

Артём молчал.

Софья поставила чашку на стол.

— Артём.

Он медленно вдохнул.

— Регент хочет встретиться с Мирославой.

— В моём доме или в вашем? — спросила Мира.

— В императорской резиденции.

— Я не поеду.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете. Вчера его люди пытались забрать меня из поместья. Сегодня его представитель требует встречи. Это не приглашение.

— Я знаю.

— Тогда почему вы говорите об этом так спокойно?

Артём посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что если вы откажетесь, Регент получит право официально объявить вас неблагонадёжной наследницей. После этого ни один столичный дом не сможет открыто защищать вас, не вступив в конфликт с Имперским советом.

— А если я соглашусь?

— Тогда вы окажетесь в резиденции Регента.

— То есть в ловушке.

— Возможно.

Мира резко отвернулась.

Софья подошла к окну и отдёрнула штору. Внизу, во дворе, уже собирались люди. Две кареты, четыре всадника, слуги с оружием. Артём действительно готовил выезд.

Но у ворот стоял ещё один экипаж.

Чёрный, строгий, с золотым гербом Империи на дверце.

— Они уже приехали, — сказала Софья.

Мира посмотрела на Артёма.

— Вы знали?

— Предполагал.

— И не сказали?

— Я хотел, чтобы вы хотя бы позавтракали.

— Какая забота.

— Если вы отправитесь на встречу голодной, вы будете раздражены сильнее обычного.

Софья фыркнула.

— Это, пожалуй, самое неудачное утешение, которое я слышала.

Мира не улыбнулась.

— Что будет на встрече?

— Регент предложит вам защиту.

— В обмен на что?

Артём ответил не сразу.

— На временную клятву верности.

В комнате стало тихо.

Печать на ладони словно проснулась.

Мира медленно сжала пальцы.

— Вот почему он хочет встречи.

— Да.

— И что это значит?

— Вы официально признаёте власть Регента над собой и своим наследием до момента, когда завершится разбирательство по Воронцовскому делу.

— На какой срок?

— В документе будет указано «до стабилизации положения рода».

— То есть навсегда.

— Это можно оспорить.

— После того как я свяжу себя клятвой?

— Поэтому важно не соглашаться сразу.

Мира посмотрела на него.

— Вы говорите это мне, хотя ваш род уже подал прошение о браке.

— Да.

— Почему?

— Потому что брак — не единственный способ защитить вас.

— А какой способ предлагаете вы?

— Сначала услышать Регента. Потом решить.

— Нет. Сначала я хочу знать, почему он боится, что я останусь свободной.

Артём замолчал.

Это было достаточно красноречиво.

Софья медленно повернулась от окна.

— Мира, если он вызвал тебя лично, всё хуже, чем мы думали.

— Почему?

— Регент не приглашает к себе людей ради формальностей. Он говорит с теми, кого хочет получить, использовать или уничтожить.

— Как обнадёживает.

— Я стараюсь.

Мира подошла к креслу и взяла тёмно-зелёное платье, которое приготовили ей вечером. Ткань была тяжёлой, плотной, почти чёрной в утреннем свете.

— Я поеду, — сказала она.

Артём поднял глаза.

— Мира…

— Но не одна.

— Разумеется.

— Софья едет со мной.

— Я не возражаю.

— И вы.

— Да.

— И если кто-то попытается потребовать от меня клятву, я встану и уйду.

— Если вам позволят.

Мира резко обернулась.

— Вы можете гарантировать, что позволят?

— Нет.

— Тогда зачем вы нужны?

Вопрос прозвучал жестоко.

Артём принял его без видимой обиды.

— Чтобы вывести вас, если переговоры превратятся в принуждение.

— А если вы сами окажетесь связанным приказом?

Его лицо стало неподвижным.

Серебряная нить под его кожей вспыхнула.

Софья быстро посмотрела на него.

— Артём.

Он отвернулся.

Мира увидела достаточно.

— Вот именно, — сказала она. — У вас тоже есть клятва, которую вы не можете нарушить.

— Есть обязательства, — ответил он.

— Это не одно и то же?

— Иногда.

— А сейчас?

Артём снова встретил её взгляд.

— Сейчас я постараюсь остаться на вашей стороне.

Мира услышала осторожность в этих словах.

Не обещание.

Не клятву.

И всё же ей стало не по себе.

— Постараетесь?

— Я не даю слов, которые могу не выполнить.

Мира вспомнила, как он сказал это накануне.

И вдруг поняла: его собственная осторожность с обещаниями была не просто чертой характера. Он боялся слов так же, как она.

Возможно, даже сильнее.

***

Императорская резиденция стояла в центре столицы, за несколькими рядами стен и ворот.

До неё ехали почти час.

Мира сидела в карете между Софьей и Артёмом. За окном проплывали зимние улицы: торговые ряды, каменные особняки, мосты, покрытые инеем, солдаты у перекрёстков, экипажи с гербами великих родов.

Столица знала о ней.

Мира поняла это ещё до того, как они добрались до дворца.

Люди оборачивались.

Кто-то показывал на карету.

На одном перекрёстке мальчишка выкрикнул:

— Это Воронцова!

Его мать тут же схватила за плечо и отвела в сторону.

В другом месте у кофейни две женщины остановили разговор, едва увидев серебряную звезду Северинов на экипаже.

Софья сидела, скрестив руки на груди.

— Быстро, — сказала она.

— Что?

— Слухи.

— Какие?

— Вчера ты была дочерью предателя. Сегодня — наследница древнего дара. Завтра, вероятно, станешь причиной войны между родами.

— А послезавтра?

— Объявят, что ты тайно помолвлена с тремя князьями одновременно.

Мира посмотрела на неё.

— Люди действительно верят таким вещам?

— Люди любят верить в то, что не требует от них думать.

Артём сидел напротив, глядя в окно.

— Мы въезжаем в правительственный квартал, — сказал он. — Здесь меньше случайных свидетелей.

— Зато больше намеренных, — ответила Софья.

Он не стал спорить.

Мира смотрела на его профиль.

Светлые волосы, чёткая линия носа, спокойное лицо. Вчера он казался почти холодным, отстранённым, будто принадлежал зиме. Но сейчас, рядом, Мира видела больше: небольшую складку между бровей, напряжение в пальцах, едва заметное движение челюсти, когда карета приближалась к воротам.

Артём боялся.

Он просто умел не показывать.

— Ты была здесь раньше? — спросила Мира у Софьи.

— В резиденции? Да. Несколько раз.

— И Регент?

— Видела издалека.

— Какой он?

Софья на секунду задумалась.

— Опасный.

— Это всё?

— Нет. Но остальное сложнее.

— Он добрый?

— Иногда.

— Жестокий?

— Когда считает нужным.

— Умный?

— К сожалению.

Мира вздохнула.

— Ты могла бы ответить нормально.

— Могла бы. Но тогда ты бы решила, что я говорю о чудовище или о гении. А он ни то ни другое. Регент — человек, который всегда знает, какую часть правды показать, чтобы ты сама сделала нужный ему вывод.

— Значит, он будет говорить со мной так, будто я сама всё решаю.

— Именно.

Артём посмотрел на Софью.

— Не запугивай её.

— Я не запугиваю. Я готовлю.

— К чему?

— К тому, что вежливость не всегда означает безопасность.

Мира положила руку на колено.

Под перчаткой печать отзывалась на приближение дворца.

Она чувствовала множество нитей вокруг: защитные контуры, служебные клятвы, приказы, соглашения. Резиденция была буквально оплетена обещаниями. Каждая дверь, каждый пост, каждый коридор — всё держалось на магии, которую люди произносили вслух и забывали, что отдали ей часть свободы.

Карета остановилась.

Дверцу открыл гвардеец.

На его мундире сияла золотая птица.

Мира вышла первой.

Императорская резиденция возвышалась над площадью, белая и строгая, с высокими колоннами и тёмными окнами. Над центральным входом высекли герб Империи: двуглавый орёл, держащий в одной лапе меч, а в другой — закрытую книгу.

Закрытая книга.

Мира задержала взгляд на символе.

Почему-то он показался ей дурным знаком.

У лестницы стоял Климов.

Сегодня на нём был парадный мундир, волосы тщательно уложены, лицо совершенно бесстрастно.

Он поклонился.

— Мирослава Александровна.

— Статский советник.

— Регент ожидает вас.

— Я войду вместе с Артёмом Северином и Софьей Ратниковой.

Климов чуть нахмурился.

— Приём предназначен только для вас.

— Тогда я не войду.

— Это неразумно.

— Мне часто говорят эту фразу.

— Госпожа Воронцова, вы находитесь в императорской резиденции.

— А я думала, что в Империи принято объяснять гостям правила до того, как они входят.

Климов посмотрел на Артёма.

— Господин Северин, вы понимаете последствия подобного поведения?

— Понимаю.

— И всё же…

— Я войду с ней.

Климов сжал губы.

Софья улыбнулась.

— Не волнуйтесь. Мы постараемся не трогать ничего ценного.

— Госпожа Ратникова…

— Что? Я не обещаю.

Мира почувствовала, как печать под перчаткой чуть согрелась.

Она не обещала.

И Софья не обещала.

Артём тоже не дал обещания.

Никто не отдал дворцу ни одного лишнего слова.

— Хорошо, — произнёс Климов. — Но любые нарушения протокола будут иметь последствия.

— С этим мы разберёмся, — сказал Артём.

Климов развернулся и пошёл по лестнице.

Мира последовала за ним.

У входа она ещё раз посмотрела на двуглавого орла.

Одна голова смотрела на город.

Другая — на дворец.

Но обе держали в лапах одну и ту же книгу.

***

Регент принимал их не в тронном зале.

Именно это Мира заметила, когда они миновали несколько охраняемых коридоров и вошли в небольшую комнату с высокими окнами. Здесь не было гербов, мраморных статуй или пышной мебели. Только письменный стол, книжные шкафы, камин и несколько кресел.

Комната человека, который предпочитает управлять не через величие, а через близость.

Константин Орлов стоял у окна.

Он оказался старше, чем Мира представляла. Не старым, но уже за пятьдесят. Высокий, стройный, с тёмно-седыми волосами и внимательными глазами. На нём был простой чёрный костюм без орденов. Только на манжете сверкала тонкая золотая застёжка в форме двуглавого орла.

Он повернулся, когда Мира вошла.

И улыбнулся.

Не широко.

Ровно настолько, чтобы улыбка показалась искренней.

— Мирослава Александровна, — сказал Регент. — Вы очень похожи на мать.

Мира остановилась.

— Вы были с ней знакомы?

— Да.

— Близко?

— Достаточно, чтобы помнить, как она смотрела на людей, когда считала их лжецами.

Софья тихо выдохнула.

Артём шагнул чуть вперёд.

Регент заметил это, но не прокомментировал.

— Прошу, садитесь, — сказал он.

Мира осталась стоять.

— Я предпочту услышать, зачем вы меня вызвали.

— Разумеется.

Он не обиделся.

Это было тревожнее, чем если бы он рассердился.

Регент отошёл от окна и остановился у камина.

— Сегодня вы пережили тяжёлую ночь. Похороны матери, нападение, вынужденный отъезд из дома. Я не буду отнимать у вас время без причины.

— Тогда перейдём к ней.

— Вы стали объектом интереса нескольких великих родов.

— Я заметила.

— Эти роды видят в вас возможность укрепить собственное положение. Одни предлагают брак. Другие — союз. Третьи пока молчат, но уже двигают людей.

— А вы?

Регент посмотрел на неё.

— Я предлагаю защиту.

— В обмен на что?

— На разумную временную клятву верности.

Мира не удивилась.

Она почувствовала предложение ещё до того, как он произнёс его вслух. В воздухе между ними натянулась тонкая золотая нить. Она появилась не из печати Регента и не из документов на столе.

Из его голоса.

Слова были подготовлены.

— Что именно означает «временная»? — спросила Мира.

— До завершения расследования по делу Александра Воронцова и определения правового статуса наследия вашего рода.

— Срок?

— Около года.

— Около?

— Точный срок невозможно назвать заранее.

— Тогда это не временная клятва. Это клятва без срока.

Регент чуть склонил голову.

— Вы быстро освоились с особенностями своего дара.

— Я быстро поняла, что люди любят прятать цепи под красивыми словами.

На лице Регента появилась тень улыбки.

— Александра вас хорошо воспитала.

— Она плохо объясняла, почему нужно бояться.

— Она боялась не за вас.

— А за что?

— За то, что вы станете такой же, как она.

Мира почувствовала укол.

— Такой же — это какой?

— Непокорной.

— Это преступление?

— В зависимости от того, кому вы бросаете вызов.

Софья шагнула вперёд.

— Регент, при всём уважении…

— Госпожа Ратникова, — мягко перебил Орлов, — вы можете оставаться. Я не требовал, чтобы ваша подруга пришла одна.

Мира внимательно посмотрела на него.

Он знал, кто Софья.

Знал, что они подруги.

Знал достаточно, чтобы выбрать это слово.

Ваша подруга.

Небольшая любезность.

Но и напоминание: о них уже собрали сведения.

Регент продолжил:

— Вы можете отказаться от моего предложения. Я не собираюсь заставлять вас прямо сейчас.

— Но?

— Но тогда я не смогу гарантировать, что другие не сделают этого за меня.

Артём нахмурился.

— Это угроза?

— Нет. Описание обстоятельств.

— На поместье уже напали люди, связанные с Имперской канцелярией, — сказал Артём. — Не стоит делать вид, что Империя не имеет к этому отношения.

Регент повернул к нему голову.

— Вы нашли доказательства?

— Достаточно, чтобы понимать направление приказа.

— Направление — не доказательство.

— Но вы его не отрицаете.

— Я не обязан отрицать каждый слух, который рождается из вашего недоверия.

Мира почувствовала, как между ними натягивается ещё одна нить.

Серебряная клятва Артёма вспыхнула.

Золотая сила Регента ответила.

Не столкновение.

Проверка.

Они оба оценивали, сколько можно сказать, прежде чем разговор превратится в открытый конфликт.

Мира вдруг поняла: Артём и Регент уже давно знают друг друга. Возможно, не как друзья. Скорее, как люди, которые много раз стояли по разные стороны одного решения.

— Что будет, если я откажусь? — спросила Мира.

Регент снова посмотрел на неё.

— Ваше наследство перейдёт под временное управление Имперского совета.

— То есть вы заберёте дом.

— Я сохраню его до окончания разбирательства.

— А меня?

— Вам будет предложено место под защитой одного из лояльных родов.

— Как удобно.

— Это не наказание.

— Нет. Это похищение, оформленное печатями.

Регент вздохнул.

— Вы считаете меня своим врагом.

— Я вас почти не знаю.

— Но уже обвиняете.

— Я видела, что ваши люди делают с клятвами.

В комнате изменился воздух.

Не резко.

Но достаточно, чтобы Софья перестала дышать на мгновение.

Регент медленно поставил руку на спинку кресла.

— Что именно вы видели?

Мира почувствовала опасность.

Он не спросил, видела ли она.

Он спросил, что именно.

— Людей, которые не могут выбирать, — сказала она.

— Вы считаете, что любой приказ разрушает свободу?

— Если он закреплён так, что человек не может отказаться, — да.

— А присяга солдата?

— Если он дал её добровольно — это его выбор.

— А клятва слуги?

— Зависит от того, можно ли её нарушить без угрозы жизни.

— А клятва рода?

— Зависит от того, кто её навязал.

Регент внимательно слушал.

Не перебивал.

Не поправлял.

Мира чувствовала, как в его золотой нити появляются новые узлы. Не раздражение. Интерес.

Он проверял её.

Каждый вопрос был не вопросом, а щупом.

— Вы понимаете, что Империя держится на клятвах? — спросил он.

— Понимаю.

— Без них великие роды начнут войны.

— Возможно.

— Торговые соглашения рухнут.

— Возможно.

— Военные части перестанут подчиняться приказам.

— Тогда пусть присягают добровольно, а не продают свою волю.

Регент чуть улыбнулся.

— Вы говорите так, будто государство можно перестроить одним правильным словом.

— Нет. Я говорю так, будто государство не имеет права требовать от людей забыть, что они люди.

Софья посмотрела на неё с гордостью.

Артём — с тревогой.

Регент — с чем-то похожим на сожаление.

— Именно это говорила ваша мать, — произнёс он.

— А вы не согласны?

— Я считаю, что свобода без порядка превращается в право сильного съесть слабого.

— А порядок без свободы превращает людей в инструменты.

— Вы умеете отвечать.

— Меня часто заставляют.

— И всё же вы ещё не понимаете, с чем столкнулись.

— Тогда объясните.

Регент подошёл к письменному столу и взял документ.

Бумага была плотной, с золотой каймой. На ней стояла печать Имперского совета. Мира увидела множество линий — формулировки, оговорки, скрытые обязательства.

— Клятва не будет касаться ваших мыслей, чувств или личных решений, — сказал Регент. — Вы сохраните титул, имущество и право распоряжаться собственностью. Империя гарантирует неприкосновенность вашей жизни. Ни один род не сможет принудить вас к браку или изъять наследие без вашего согласия.

Мира слушала.

Звучало почти разумно.

Слишком разумно.

— Что я должна буду обещать?

Регент посмотрел в документ.

— Лояльность Империи. Сотрудничество с расследованием. Неразглашение сведений о Тереме до окончания проверки. Запрет на заключение политических союзов без согласия Имперского совета.

— Политических союзов?

— Включая браки, способные повлиять на баланс между великими родами.

— То есть я не смогу выйти замуж без вашего разрешения.

— В течение ограниченного срока.

— А если я откажусь от брака вообще?

— Это ваше право.

— Но если соглашусь с кем-то, кого вы не одобрите?

— Тогда возникнет угроза гражданской стабильности.

— И вы отмените мой брак?

— Я предложу вам рассмотреть последствия.

Мира посмотрела на документ.

— Вы красиво говорите.

— Я долго занимаю эту должность.

— Как долго?

— Двенадцать лет.

— И за это время Империя стала свободнее?

Регент не ответил.

Мира впервые увидела на его лице усталость.

Не притворную.

Настоящую.

Но усталость не оправдывала власть.

— Ваша защита будет действовать только после того, как я подпишу?

— После того, как вы произнесёте клятву.

— Конечно.

— Вы можете взять время на размышление.

— Сколько?

— До полуночи.

Софья резко подняла голову.

— Это не время.

— Для подобного решения достаточно нескольких часов, если человек понимает, что поставлено на карту.

— Или если его хотят заставить бояться, — сказала Мира.

Регент не отрицал.

— Вы вправе уйти.

Мира посмотрела на него.

— И если я уйду сейчас?

— Вы покинете резиденцию под охраной Северинов. До полуночи я не предприму никаких действий против вашего наследия.

— А после?

— После этого защита Империи не будет распространяться на вас автоматически.

— То есть вы дадите другим родам возможность напасть.

— Я не смогу удерживать их без основания.

— Основание у вас есть. Они уже пытались меня похитить.

— У вас нет доказательств, что нападавшие действовали по приказу рода или государства.

— А вы не хотите их искать.

— Я хочу предотвратить дальнейшую борьбу за власть.

— За власть над чем?

Регент посмотрел на её руку.

— Над вами.

Слова прозвучали неожиданно прямо.

Мира замерла.

— А вы не хотите власти надо мной?

— Я хочу власти над тем, что может разрушить Империю.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать открыто.

В комнате стало совсем тихо.

Мира почувствовала, как печать на ладони оживает. Золотые нити вокруг Регента стали ярче. Он не лгал полностью. Но и правдой не делился.

Его собственная клятва была странной.

Она шла от сердца к трону.

Не к человеку.

К Империи.

И в ней было столько боли, что Мира на миг потеряла дыхание.

Регент не просто хотел власти.

Он был связан с государством так глубоко, что уже почти не отделял себя от него.

«Если Империя падёт, паду и я».

Это не было произнесено.

Но Мира это почувствовала.

И впервые увидела не только опасного правителя, но и человека, который мог искренне считать принуждение спасением.

От этого он стал не безопаснее.

Только сложнее.

— Вы хотите, чтобы я дала клятву, потому что боитесь, что без неё я разрушу Империю? — спросила Мира.

— Я хочу, чтобы вы дали клятву, потому что боюсь, что кто-то заставит вас использовать дар против неё.

— А если я сама решу?

— Тогда мне придётся остановить вас.

— Как?

Регент посмотрел ей в глаза.

— Всеми доступными способами.

Мира кивнула.

— Вот теперь вы честны.

— Я никогда не говорил, что добр.

— Нет. Вы говорили, что защищаете.

— Иногда это одно и то же.

— А иногда — нет.

Он позволил ей произнести это.

— Иногда, — согласился Регент.

Артём шагнул ближе к Мире.

— Мы уходим.

Регент не остановил его.

— Конечно.

Мира посмотрела на документ.

— Я возьму его.

Климов, стоявший у двери, напрягся.

Регент кивнул.

— Вам дадут копию.

— Нет. Я заберу этот экземпляр.

— В нём есть государственная печать.

— Тогда вы не боитесь, что я его украду.

Регент слегка улыбнулся.

— Вы не похожи на воровку.

— Вы мало меня знаете.

— Возможно.

Он протянул документ ей.

Мира взяла его, стараясь не касаться пальцев Регента.

Но даже через бумагу почувствовала чужую магию.

Золотая клятва на документе была похожа на золотую нить на его запястье. Они принадлежали одной системе.

Мира не подписала.

Не пообещала.

Не поблагодарила.

Просто развернулась и пошла к двери.

У самого выхода Регент окликнул её:

— Мирослава.

Она остановилась.

— Да?

— Ваша мать тоже отказалась от защиты Империи.

Мира медленно обернулась.

— И что с ней стало?

Регент смотрел на неё без улыбки.

— Она умерла одна.

Софья резко вдохнула.

Артём сжал кулак.

Мира почувствовала, как боль поднялась в груди, но не позволила ей выйти наружу.

— Вы сейчас угрожаете мне моей матерью?

— Я предупреждаю вас, что свобода иногда требует платить.

— Я знаю.

— Вы не представляете, сколько.

— А вы представляете, сколько стоит жить, когда все вокруг называют клетку защитой?

Регент долго смотрел на неё.

Потом тихо сказал:

— Да.

И в этот момент Мира увидела его настоящую клятву.

Не только ту, что связывала его с Империей.

Под ней лежала другая.

Старая.

Почти чёрная.

Я больше никого не потеряю из-за свободы.

Мира отступила на шаг.

Регент не знал, что она увидела.

Но теперь она понимала его главный страх.

И знала: если он предложил защиту, то не откажется от неё просто потому, что Мира сказала «нет».

***

В коридоре Мира шла молча.

Софья держалась слева. Артём — справа. Климов провожал их до лестницы, но больше не пытался говорить.

Мира сжимала документ Регента.

Бумага казалась тяжёлой.

Не из-за печати.

Из-за того, сколько людей уже успели вписать в неё свои намерения.

— Ты не подпишешь? — тихо спросила Софья.

— Нет.

— Даже если без этой клятвы станет опаснее?

— Особенно тогда.

Софья кивнула.

Артём ничего не сказал.

Они вышли на широкий балкон, ведущий к лестнице. Внизу ждали кареты. Над городом сгущался снегопад.

Мира остановилась у перил.

На площади под дворцом люди казались маленькими, почти игрушечными. Где-то там были рынки, дома, улицы, Воронцовское поместье, дорога обратно и вся Империя, которая уже успела решить, кем она должна стать.

— Он не лгал, — сказала Мира.

Артём посмотрел на неё.

— В каком смысле?

— Регент действительно считает, что защищает страну.

— Это не делает его предложение безопасным.

— Знаю.

— Он будет давить сильнее.

— Знаю.

— Может забрать наследие под опеку.

— Знаю.

— Может объявить вас угрозой.

— Вы сейчас пытаетесь отговорить меня или напугать?

— Готовлю к последствиям.

Мира посмотрела на него.

— Ты говоришь как Софья.

— Это плохо?

— Пока не решила.

Софья облокотилась на перила.

— Зато теперь мы обе можем говорить, что Артём нас копирует.

Артём бросил на неё взгляд.

— Вы обе слишком быстро объединяетесь.

— Это называется дружба, — сказала Софья.

Мира посмотрела на неё.

Софья улыбнулась.

— Привыкай.

Мира хотела ответить, но на дальнем конце площади заметила движение.

Мужчина в красно-коричневом плаще стоял под фонарём и смотрел прямо на неё.

Тёмно-рыжие волосы, падающие на лоб.

Резкие черты лица.

Слишком спокойная поза.

Он не пытался скрыться.

Мира не знала его, но сразу поняла: это не случайный прохожий.

Под его кожей вспыхнула тёмно-красная нить.

Совсем не такая, как серебряная у Артёма.

В ней чувствовались вода на камнях, кровь, насмешка и очень старое одиночество.

Мужчина поднял руку.

В пальцах у него блеснула чёрная монета.

На одной стороне был выдавлен знак Белозёрских — тонкая корона над волной.

Он подбросил монету.

Та перевернулась в воздухе.

Когда упала, мужчина уже исчез.

— Что такое? — спросил Артём.

Мира не ответила.

Она всё ещё смотрела на пустое место под фонарём.

— Кто это был? — спросила Софья.

Артём тоже увидел монету на снегу. Его лицо стало жёстким.

— Лев Белозёрский.

— Он приехал в столицу? — удивилась Софья.

— Он не приезжает. Он появляется.

Мира посмотрела на Артёма.

— Ты его знаешь?

— Достаточно.

— И он тоже хочет, чтобы я вышла за него?

Артём замолчал.

Софья медленно подняла монету со снега.

На обратной стороне была выцарапана короткая фраза:

Не верь защите, которая требует клятвы.

Мира почувствовала, как печать на ладони ожгла её сквозь перчатку.

Артём забрал монету у Софьи.

— Это провокация.

— Возможно, — сказала Мира.

— Не верьте ему.

— Ты говоришь так, будто он уже сделал мне предложение.

— Лев Белозёрский не делает предложений. Он делает так, чтобы люди сами решили, что это была их идея.

Софья посмотрела на пустую площадь.

— Но он прав в одном.

Мира перевела взгляд на документ Регента.

Золотая печать блестела на бумаге.

— В чём?

Софья ответила не сразу.

— Любая защита, которая требует сначала отдать себя под власть, действительно очень похожа на клетку.

Артём сжал монету.

— Софья.

— Что? Я не сказала, что Белозёрскому можно верить.

Мира снова посмотрела на столицу.

На дворец.

На снег.

На документ, который мог сохранить её дом и одновременно связать её жизнь с Регентом.

За спиной стояли Артём Северин и Софья Ратникова — люди, которые ещё вчера были ей чужими.

Где-то впереди, в городе, исчез Лев Белозёрский.

А над всем этим возвышалась власть человека, который искренне верил, что имеет право защищать людей от их собственного выбора.

Мира убрала документ в сумку.

— Я не дам клятву сегодня.

Артём кивнул.

Софья улыбнулась.

Но в тот же миг в глубине дворца прозвонил колокол.

Один раз.

Второй.

Третий.

И на четвёртом ударе чёрная печать на ладони Миры вспыхнула так ярко, что сквозь перчатку проступил тёмный свет.

Где-то далеко, за стенами столицы, в старом поместье Воронцовых, ответил другой удар.

Дом услышал её отказ.

И, кажется, кому-то внутри он очень не понравился.

Глава 8

Колокол замолчал, но его звук ещё долго жил в воздухе.

Он не исчезал сразу. Тяжёлые удары будто расходились по дворцу кругами, проникали в стены, поднимались к башням, спускались в подвалы и терялись где-то под землёй.

Мира стояла на балконе, не сводя взгляда с собственной руки.

Чёрный свет под перчаткой погас.

Но ощущение осталось.

Дом услышал её отказ.

И кому-то это не понравилось.

— В резиденции нельзя оставаться, — сказал Артём.

Я заметила.

Он стоял рядом, держа в пальцах чёрную монету Белозёрского. Та казалась совершенно обычной, но Мира видела, как вокруг неё тонкой красной дымкой вьётся магия.

— Мы возвращаемся в дом Северинов, — продолжил Артём. — До вечера я смогу организовать выезд к Воронцовскому поместью.

— А если я не хочу ехать обратно к вам?

— Тогда вам придётся выбрать другое место, где вас будут искать.

— Мне нравится, как вы заботитесь о моём праве выбора.

— Я не пытаюсь решить за вас.

— Нет. Вы просто перечисляете последствия, пока решение не станет очевидным.

Артём посмотрел на неё.

— Вы хотите, чтобы я солгал?

Мира сжала пальцы.

— Я хочу, чтобы хоть кто-нибудь предложил мне не выбор между клетками.

Софья встала по другую сторону от Миры и посмотрела на снег, покрывавший площадь.

— Есть ещё один вариант.

Артём нахмурился.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я собираюсь сказать.

— Знаю.

— Тогда скажи сам.

Он перевёл на неё взгляд.

— Академия.

Мира медленно повернула голову.

— Какая академия?

Софья посмотрела на неё, будто ждала этого вопроса.

— Императорская академия магии и государственного права.

— Ты учишься там?

— Учусь. Точнее, должна учиться. Последние два дня я была слишком занята тем, что следила за Артёмом и пыталась понять, почему в доме Северинов собрались все самые неприятные люди Империи.

— Я могу поступить туда?

— Если имеешь право на обучение, подтверждённый дар и рекомендацию.

Артём покачал головой.

— Не сейчас.

— Почему? — спросила Мира.

— Потому что Академия находится под контролем Имперского совета. Там вы будете не свободнее, чем в резиденции.

— Зато там я буду ученицей, а не невестой.

Софья кивнула.

— Именно.

Артём посмотрел на неё жёстко.

— Ты понимаешь, что предлагаешь?

— Да. И именно поэтому предлагаю.

— Академия не укрытие.

— Я знаю.

— Там учатся наследники великих родов, дети чиновников, военные маги и те, кто мечтает попасть в Совет. Любая ваша слабость станет слухом. Любая ошибка — поводом для давления.

— А здесь что будет? — спросила Мира. — В доме Северинов меня будут охранять. В резиденции Регент предложит мне временную клятву. В поместье за Аграфеной могут прийти люди. Вы называете это защитой, но везде я остаюсь чьей-то проблемой.

— В Академии вы станете политическим символом.

— Я уже им стала.

— Там это будет публично.

— Тогда пусть все видят, что я умею выбирать сама.

Артём сжал челюсть.

Софья положила руку на перила.

— Она имеет право подать прошение.

— Право — не всегда возможность.

— Тогда пусть они откажут официально.

— Софья…

— Нет, Артём. Она хочет попасть в Академию. Имеет право. Пусть попробуют объяснить, почему наследницу рода, допущенную к управлению собственным наследием, нельзя допустить к образованию.

Мира смотрела на них и вдруг поняла, что впервые разговор идёт не вокруг её согласия на чужое предложение.

Не о браке.

Не о защите.

Не о Тереме.

А о том, чего хочет она.

— Я подам прошение, — сказала Мира.

Артём посмотрел на неё.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Приёмная комиссия не заседает ночью.

— Тогда я подам его утром.

— Климов может заблокировать заявление.

— Пусть попробует.

— Регент может не подписать допуск.

— Тогда я потребую объяснений.

— А если вам откажут?

Мира посмотрела на белый двор, на следы карет, на закрытые ворота резиденции.

— Тогда я потребую письменный отказ.

Софья улыбнулась.

— Вот теперь ты похожа на Ратникову.

— Не втягивай её в свои семейные привычки, — сказал Артём.

— Поздно, — ответила Софья. — Она уже моя подруга.

Мира почувствовала, как губы сами собой дрогнули.

— Это решено.

Артём ничего не сказал.

Только вернул Софье монету Белозёрского и направился к лестнице.

— Куда вы? — спросила Мира.

— Организовать ваш выезд.

— Мы не возвращаемся в дом Северинов?

— Возвращаемся. Но теперь у меня будет ещё больше дел.

— Это наказание?

— Нет.

— А что?

Артём остановился на ступенях и посмотрел на неё через плечо.

— Последствие вашего выбора.

***

В доме Северинов её ждали не как гостью.

А как решение, которое нужно было срочно обсудить.

Едва Мира вошла в гостиную, госпожа Вересова сообщила, что князь Виктор Северин ожидает её в кабинете. Мира сняла перчатки, отдала плащ слуге и сразу поняла: сегодняшний разговор будет тяжелее вчерашнего.

Она вошла без стука.

Князь Виктор стоял у письменного стола. На нём был тёмный сюртук, застёгнутый до горла, а перед ним лежали три раскрытые папки. В одной Мира увидела герб Регентского дома. Во второй — печать Академии. В третьей — знак Белозёрских.

— Я слышал о вашем решении, — произнёс он.

— Быстро.

— В столице новости распространяются быстрее огня.

— Тогда вы уже знаете: я поступаю в Академию.

— Знаю.

— И?

— Это не лучшая идея.

— Я уже слышала это от вашего сына.

— Артём пытается вас защищать. Я пытаюсь не дать вам погибнуть.

— Чем отличается одно от другого?

— Он готов поставить на карту всё. Я понимаю, сколько именно это «всё» стоит.

Мира подошла к столу.

— Вчера вы сказали, что мой род может дать вам защиту. Сегодня я хочу получить образование. Почему это так вас пугает?

Князь Виктор посмотрел на неё внимательно.

— Потому что Императорская академия — не школа.

— Я знаю.

— Нет, вы не знаете. Там не учат только заклинаниям и истории. Там формируются будущие союзы, фракции, военные подразделения и государственные решения. Там каждое место связано с чьими-то интересами.

— Значит, мне там будет удобно.

Он не улыбнулся.

— Если вы войдёте в Академию как обычная ученица, вас не оставят в покое.

— А если войду как наследница Воронцовых?

— Вас будут пытаться поставить во главе одной из сторон.

— А если я не захочу ни во главе, ни в чьей-то стороне?

— Тогда вас будут пытаться использовать как знамя.

Мира наклонилась над столом.

— Все говорят, что я политический ресурс. Но никто не спрашивает, что будет, если я стану человеком, который понимает правила лучше тех, кто привык ими пользоваться.

Князь Северин молчал.

— Вы не можете запретить мне поступать, — продолжила Мира. — У меня есть право на образование. Я совершеннолетняя. Я законная наследница. У меня есть пробудившийся дар.

— У вас есть дар, который вы ещё не умеете контролировать.

— Именно поэтому мне нужно учиться.

— Академия не даст вам времени.

— Тогда пусть не даёт. Я всё равно поступлю.

Князь Виктор сложил руки на столе.

— Кто вам это посоветовал?

— Софья.

— Разумеется.

— Не только она.

— Артём?

— Он пытался отговорить.

На лице князя Виктора мелькнуло что-то похожее на раздражение.

— Мой сын слишком быстро принимает сторону тех, кого ещё не знает.

— А вы слишком быстро решаете, кого можно использовать.

— Я не предлагал вам брак лично.

— Но одобрили его.

— Я одобрил возможность союза, который мог защитить два дома.

— Защитить Северинов.

— И вас.

— Меня никто не спрашивал.

Князь Виктор отвернулся к окну.

— В политике спрашивают не всегда.

— Тогда это не политика. Это принуждение.

Он резко повернулся.

— Вы думаете, что достаточно сказать правильное слово и мир изменится?

— Нет. Я думаю, что если не говорить правильных слов, мир точно не изменится.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом князь Виктор взял папку с печатью Академии и протянул её Мире.

— Устав.

Она не сразу взяла документ.

— Вы уже достали его?

— Я хотел понять, можно ли использовать Академию как временное укрытие.

— И?

— Можно. Но цена будет высокой.

— Всё имеет цену.

— В Академии вы будете обязаны пройти проверку дара. Если комиссия решит, что ваш уровень опасен, вас направят в закрытый корпус.

— Что это значит?

— Ограниченный режим. Индивидуальная программа. Запрет на самостоятельное использование магии. Контроль со стороны кураторов.

— Тюрьма для учеников.

— Без решёток.

— Тогда я не соглашусь на проверку.

— Без неё вас не примут.

Мира открыла папку.

Устав был написан мелким, плотным почерком. В нём говорилось о праве на обучение, об испытаниях, дисциплине и обязательствах студентов перед Империей.

На последних страницах она увидела пункт, от которого печать на ладони резко потеплела.

Каждый поступающий, владеющий родовым даром, обязан представить его для регистрации и надзора.

— Вот, — сказала Мира. — Это и есть ваша ловушка.

— Это закон.

— Закон можно изменить.

— Не в одиночку.

— Тогда я найду союзников.

Князь Виктор посмотрел на неё с новым выражением.

— В Академии вы будете искать союзников или выбирать между теми, кто захочет вас использовать.

— Пока все предлагают мне только одно: позволить им решать за меня.

— А я предложу другое.

Мира подняла глаза.

— Что?

— Я могу добиться для вас места в закрытой программе без публичного объявления.

— Нет.

— Вы даже не выслушали.

— Я не хочу, чтобы меня прятали.

— Я хочу, чтобы вы выжили.

— Я не просила о таком.

— В этом и проблема вашего поколения. Вы считаете, что право выбирать должно существовать без последствий.

— А ваше поколение считает, что последствия дают право отнять выбор.

Князь Северин устало провёл рукой по лицу.

Он действительно выглядел старше, чем утром.

— Вы очень похожи на Александру, — сказал он.

— Все так говорят.

— Но вы не похожи на неё полностью.

— Чем?

— Она знала, когда нужно отступить.

Мира закрыла папку.

— Я не буду отступать.

— Тогда хотя бы научитесь, куда направлять удар.

— Для этого я и иду в Академию.

Князь Виктор не остановил её, когда она направилась к двери.

Но у самого выхода сказал:

— Мирослава Александровна.

Она обернулась.

— Если вы поступите, три великих рода начнут борьбу за влияние над вами прямо внутри Академии.

— Пусть.

— Вы не понимаете.

— Тогда я пойму там.

Князь Виктор долго смотрел на неё.

— Вы действительно решили стать невестой Империи.

Мира покачала головой.

— Нет. Я решила стать собой.

***

Заявление подали в тот же день.

Софья настояла, чтобы они ехали в Академию лично. Артём возражал, что можно отправить курьера, но Мира отказалась.

Если она хотела поступить, то должна была сама войти в здание, где её собирались изучать, регистрировать и распределять.

Академия находилась в северной части столицы, за высокой чёрной оградой. Её башни поднимались над городом, соединённые крытыми переходами и мостами. На каменных стенах мерцали защитные руны, а над главным входом был высечен герб: раскрытая книга, над которой горел голубой огонь.

Во дворе толпились ученики.

Кто-то спешил на занятия, кто-то спорил у фонтана, кто-то стоял группами возле доски объявлений. На формах сверкали знаки разных родов и факультетов.

Когда карета Северинов остановилась у входа, разговоры начали стихать.

Софья вышла первой.

— Дыши, — сказала она Мире.

— Я дышу.

— Пока да.

Артём спустился следом и протянул Мире руку.

Она посмотрела на неё.

— Я могу сама.

— Я знаю.

Он убрал руку.

Мира вышла из кареты, не опираясь ни на кого.

Взгляды ударили почти физически.

Кто-то узнал её.

Кто-то узнал Артёма.

Кто-то заметил Софью.

Среди учеников прошёл шёпот:

— Воронцова.

— Та самая?

— Наследница Терема.

— Её должны были взять под опеку.

— Она приехала с Северином.

— Значит, прошение уже приняли?

Мира услышала всё.

И каждый шёпот будто превращал её в предмет.

Не девушку.

Не ученицу.

Титул.

Фамилию.

Выгодный союз.

Она подняла подбородок и вошла в здание.

Приёмная комиссия находилась в старом крыле. За длинным столом сидели четыре человека: ректор, женщина с седыми волосами, декан боевого факультета, мужчина с металлическим протезом вместо левой руки, представитель Совета и молодой секретарь.

Все они встали, когда Мира вошла.

Не из уважения.

Из осторожности.

— Мирослава Александровна Воронцова, — произнесла ректор. — Вы понимаете, что подаёте заявление не на обычное обучение?

— Понимаю.

— В связи с вашим наследственным статусом и пробуждением родового дара вам необходимо пройти расширенную процедуру.

— Я согласна пройти вступительные испытания.

— Это не всё.

— Что ещё?

Представитель Совета открыл папку.

— До зачисления вы должны подписать соглашение о временном подчинении академическому надзору.

Мира почувствовала, как у неё холодеет спина.

— Формулировка.

Секретарь подал ей документ.

Мира взяла его.

На первой странице всё выглядело безобидно: посещение занятий, соблюдение дисциплины, контроль использования магии.

Но дальше шли пункты о невозможности покидать территорию Академии без разрешения, об обязательном предоставлении информации о родственниках, контактах и политических союзах.

А внизу — фраза:

В случае угрозы государственным интересам руководство Академии вправе временно ограничить свободу действий учащегося до принятия решения Имперским советом.

— Это не соглашение об обучении, — сказала Мира. — Это клятва подчинения.

— Это стандартная форма для наследников великих родов.

— Я не подпишу.

— Тогда вы не можете быть зачислены.

Артём шагнул вперёд.

— Вы не можете отказать ей в рассмотрении заявления на основании этого пункта.

Представитель Совета посмотрел на него.

— Я могу отказать в ускоренной процедуре.

— Я не просила ускоренной.

— Тогда рассмотрение займёт несколько недель.

— Я буду ждать.

— До окончания проверки ваше наследие может перейти под опеку.

Мира развернулась к нему.

— Вы угрожаете мне?

— Я объясняю правовые последствия.

— Почему каждый человек, который произносит эти слова, считает, что я не понимаю разницы?

Ректор подняла руку.

— Довольно.

Ее голос оказался спокойным, но под ним чувствовалась сила.

— Мирослава Александровна, вы можете подать заявление без подписания соглашения. Комиссия рассмотрит его в общем порядке.

Представитель Совета резко повернул голову.

— Госпожа ректор…

— Устав Академии позволяет принять заявление любого совершеннолетнего носителя подтверждённого дара, имеющего законное право на обучение.

— В её случае действует особый статус.

— Особый статус не отменяет устав.

Мира внимательно посмотрела на ректоршу.

Та не улыбалась.

Но в её глазах не было желания завладеть Мирой.

Только усталость человека, который слишком долго защищал правила от людей, считающих себя выше них.

— Что потребуется? — спросила Мира.

— Свидетельство о рождении, подтверждение наследственного права, заключение целителя и первичная демонстрация дара.

— Демонстрация обязательна сегодня?

— Нет. Но если вы откажетесь от неё полностью, комиссия не сможет определить уровень допуска.

— Я не отказываюсь. Я хочу, чтобы проверку проводил преподаватель Академии, а не представитель Имперского совета.

В комнате повисла пауза.

Ректор медленно кивнула.

— Справедливо.

Представитель Совета резко захлопнул папку.

— Это создаёт опасный прецедент.

— Академия существует именно для того, чтобы создавать прецеденты, когда старые правила перестают работать, — ответила ректор.

Мира взяла чистый бланк.

Секретарь протянул ей перо.

Она написала:

Прошу принять меня на вступительные испытания в Императорскую академию магии и государственного права на общих основаниях с учётом моего наследственного статуса и подтверждённого родового дара.

Рука не дрожала.

В конце она поставила подпись.

Не клятву.

Не обещание.

Подпись.

Своё имя.

Мира Воронцова.

Чернила впитались в бумагу.

Ничего не произошло.

Ни вспышки.

Ни звона.

Ни магического отклика.

И это было прекрасно.

— Заявление принято, — сказала ректор.

Представитель Совета поднялся.

— Я подам возражение.

— Подавайте.

— Вы не понимаете, с каким давлением столкнётся Академия.

Ректор посмотрела на него.

— Академия существует под давлением с момента основания.

Он вышел, хлопнув дверью.

Мира выдохнула.

Софья наклонилась к ней.

— Поздравляю.

— Меня ещё не приняли.

— Но ты уже заставила их открыть устав. Для первого дня неплохо.

Артём смотрел на подписанный лист.

— Ты понимаешь, что теперь обратной дороги нет?

— У меня её и раньше не было.

— Теперь твоё имя официально внесено в систему Академии.

— Значит, пусть официально увидят, кто я.

— Они будут наблюдать за каждым твоим шагом.

— Пусть наблюдают.

— И искать повод отстранить.

— Пусть ищут.

Артём посмотрел на неё так, будто хотел сказать что-то важное, но не нашёл подходящих слов.

Софья заметила это и усмехнулась.

— Не мучайся. Она не боится.

— Я не боюсь, — сказала Мира.

Это было неправдой.

Она боялась.

Но страх больше не был причиной отказываться.

***

После комиссии они не сразу вернулись в дом Северинов.

Софья повела Миру во внутренний двор Академии, где под стеклянным куполом росли редкие зимние растения. Здесь было тепло, пахло землёй и травами. Между клумбами проходили ученики, некоторые бросали на Миру любопытные взгляды, но никто не подходил.

— Здесь мы обычно прячемся от преподавателей, — сказала Софья. — Иногда от родственников. Иногда друг от друга.

— А от судьбы?

— От неё нет. Она слишком упрямая.

Мира остановилась возле высокого растения с серебряными листьями.

— Ты не боишься, что из-за меня у тебя будут проблемы?

— У меня и без тебя достаточно проблем.

— Это не ответ.

— Хорошо. Нет, не боюсь.

— Почему?

Софья обернулась.

— Потому что я сама решила остаться рядом.

— Ты меня почти не знаешь.

— Зато знаю, как выглядит человек, которого пытаются превратить в удобную фигуру.

— Ты рассказывала о семье.

— Да. Мой отец хотел, чтобы я стала военным стратегом. Мать — чтобы я пошла в целители. Брат — чтобы я не мешала ему занимать место наследника. А Академия решила, что из меня получится хороший символ Ратниковых.

— И что ты выбрала?

— Пока что я учусь всему понемногу и делаю вид, что не собираюсь никому принадлежать.

Мира улыбнулась.

— Похоже на план.

— Ужасный план. Поэтому он мой.

Они некоторое время молчали.

— Почему ты решила стать моей подругой? — спросила Мира.

Софья пожала плечами.

— Потому что ты была одна среди людей, которые говорили о тебе как о документе.

Мира посмотрела на неё.

— И это всё?

— Нет.

— Что ещё?

— Ты не попросила меня тебе верить.

— А надо было?

— Большинство людей требуют доверия сразу. Ты спросила, кто я, не сестра ли я Артёма, можно ли мне верить, и посмотрела на мою руку так, будто видишь больше, чем я показываю.

— Я вижу клятвы.

— Знаю.

Софья не выглядела испуганной.

— Ты не удивлена?

— Я удивлена. Но не испугана.

— Почему?

— Потому что ты могла использовать это против меня и не использовала.

Мира опустила взгляд.

— Иногда я боюсь, что начну.

— Тогда я буду напоминать, кто ты.

— А если ты ошибёшься?

— Тогда будем разбираться вместе.

Мира почувствовала, как что-то внутри неё болезненно расслабилось.

Не полностью.

Но достаточно.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо?

— Я тоже буду считать тебя подругой.

Софья улыбнулась.

— Вот теперь официально.

— Никаких клятв.

— Никаких клятв.

Они пожали руки.

И в этот момент под кожей Софьи вспыхнула огненная нить. Печать на ладони Миры ответила мягким теплом.

Никакой цепи.

Никакого приказа.

Просто выбор.

***

К вечеру в Академию пришёл ответ.

Миру вызвали в кабинет ректора, где уже находились Артём, Климов и двое представителей Имперского совета.

Софью внутрь не пустили, но она осталась под дверью, заявив, что если Мира не выйдет через десять минут, то войдёт сама.

— Комиссия рассмотрела ваше заявление, — сказала ректор. — С учётом рекомендаций, подтверждённой линии наследования и особенностей дара вам разрешено пройти вступительные испытания.

Мира выдохнула.

— Когда?

— Завтра утром.

Климов резко поднял голову.

— Это слишком быстро.

— Решение комиссии принято единогласно.

— Без согласования с Советом?

— Академия не обязана согласовывать каждое решение о приёме.

— В данном случае обязана.

— В данном случае нет.

Мира посмотрела на ректора.

— Я буду зачислена после испытаний?

— Если пройдёте их.

— А если мой дар признают опасным?

— Вам назначат индивидуальный режим обучения.

— Я не соглашусь на заключённый корпус.

— Вы сможете обжаловать решение.

— А если обжалование отклонят?

Ректор выдержала её взгляд.

— Тогда вам придётся убедить нас, что вы способны контролировать силу.

Мира кивнула.

Это было честнее, чем всё, что предлагали ей за последние два дня.

— Я согласна.

Климов закрыл папку.

— Регент не одобрит.

— Это проблема Регента, — сказала ректор.

Он посмотрел на Миру.

— Вы понимаете, что поступление в Академию не освобождает вас от обязательств перед Империей?

— У меня нет обязательств, которых я не принимала.

— Ваш род находится под защитой Империи.

— Нет. Вы предложили мне защиту в обмен на клятву. Я отказалась.

Климов побледнел.

Артём смотрел в сторону, но Мира заметила, как в его глазах мелькнуло одобрение.

— Отказ зафиксирован, — сказал Климов.

— Тогда зафиксируйте и моё заявление.

— Вы умышленно ставите себя вне системы.

— Нет. Я пытаюсь войти в неё на своих условиях.

— Система этого не любит.

— Придётся привыкнуть.

Ректор постучала пальцами по столу.

— Завтра в восемь утра. Испытание будет состоять из трёх частей: теория, практическое управление даром и проверка устойчивости к внешнему воздействию.

— Внешнему воздействию?

Климов холодно усмехнулся.

— Ваш род славится способностью связывать людей словами. Академия должна убедиться, что вы сами не подвержены влиянию чужих клятв.

Мира почувствовала на коже холод.

— Кто будет проводить проверку?

— Комиссия из пяти преподавателей.

— Представитель Совета будет присутствовать?

— Наблюдатель — да. Но не будет вмешиваться.

Климов открыл рот.

Ректор остановила его взглядом.

— Завтра вы придёте одна?

— Нет.

— Допуск сопровождающих в зал испытаний запрещён.

— Я приду с Софьей до дверей.

— Это допустимо.

Мира встала.

— Тогда до завтра.

Климов тоже поднялся.

— Мирослава Александровна.

Она остановилась.

— Вы можете считать отказ от клятвы проявлением независимости. Но когда на вас нападут снова, вы поймёте, что свобода не спасает от заклинаний.

Мира посмотрела на него.

— А клятва не спасает от предательства.

Он ничего не ответил.

За дверью Софья немедленно спросила:

— Ну?

— Завтра экзамен.

— Ты принята?

— Если пройду.

— Значит, уже почти.

Артём вышел следом.

— Нам нужно вернуться.

— Почему?

— Я получил сообщение из поместья.

Мира остановилась.

— От Аграфены?

— Нет. От одного из людей, которых я отправил туда.

По выражению его лица Мира сразу поняла: случилось что-то плохое.

— Что?

Артём достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— В Воронцовском доме нашли следы вскрытия нижнего хранилища.

Мира почувствовала, как печать на ладони вспыхнула.

— Аграфена?

— Жива.

— Где она?

— В поместье.

— Тогда что?

Артём посмотрел ей прямо в глаза.

— Она утверждает, что ночью кто-то открыл Терем изнутри.

Мира медленно сжала пальцы.

— Кто?

Он не ответил.

Софья нахмурилась.

— Артём.

— Нашли следы не одного человека.

Мира почувствовала, как за стенами Академии, далеко на юге, дом снова тянется к ней нитями.

— Сколько?

— Трое.

— Маги?

— Один из них оставил знак рода.

Мира посмотрела на него.

— Какого?

Артём развернул лист.

На бумаге была нарисована печать: чёрная волна, пересечённая тонкой короной.

Белозёрские.

Софья тихо выдохнула.

Артём сложил лист.

— Лев Белозёрский был в столице этой ночью.

— И в моём доме тоже? — спросила Мира.

— Похоже на то.

Она посмотрела в окно коридора.

За стеклом медленно падал снег.

Завтра ей предстояло доказать Академии, что она может контролировать собственный дар.

Сегодня кто-то уже вошёл в её дом.

И, возможно, открыл дверь, которую Мира ещё не умела закрывать.

Она подняла подбородок.

— Я всё равно пройду испытания.

— Я знаю, — сказал Артём.

— А потом мы вернёмся в поместье.

— Да.

Софья встала рядом.

— И если Белозёрский действительно там, то сначала найдём его, а потом решим, что делать.

— Нет, — возразила Мира.

Они оба посмотрели на неё.

— Сначала я выясню, зачем он пришёл.

Под перчаткой печать ответила тёмным светом.

— А потом уже решу, что с ним делать.

Глава 9

Утро началось с драки.

Мира поняла это ещё до того, как открыла глаза: за дверью кто-то громко спорил, по коридору бегали люди, а затем раздался глухой удар, от которого задребезжали стёкла.

— Я предупреждала, что нельзя поджигать учебный зал до завтрака! — крикнула госпожа Вересова.

— Я не поджигала зал! — возмутилась Софья. — Я подожгла только манекен!

— Манекен стоял рядом с занавесками!

— Он был слишком близко к занавескам. Это не моя вина, что архитекторы не учитывают направление огня.

Мира открыла глаза.

Несколько секунд она смотрела в потолок, пытаясь понять, действительно ли проснулась или всё ещё находится в кошмаре.

Снаружи снова что-то упало.

— А теперь объясни мне, почему в доме пахнет горелой шерстью, — произнёс Артём.

— Потому что учебный манекен был сделан из шерсти.

— Он был сделан из зачарованной кожи.

— Значит, он горит ещё хуже.

Мира села в постели.

Несмотря на тревогу, уголок её губ дрогнул.

Софья Ратникова была в доме всего несколько дней, но уже успела разрушить утреннюю тишину, вывести из равновесия госпожу Вересову и заставить Артёма говорить больше трёх предложений подряд.

Мира надела платье, быстро заплела волосы и подошла к двери.

— Если вы закончили войну с архитектурой, я войду, — сказала она.

За дверью стало тихо.

Потом Софья ответила:

— Заходи. Только не наступи на пепел. Он ещё может быть живым.

Мира открыла дверь.

Коридор действительно пах горелым. У стены лежал обугленный учебный манекен — или то, что от него осталось. На его деревянной голове всё ещё тлел один маленький красный огонёк.

Софья стояла рядом в чёрной академической форме, накинутой поверх белой рубашки. Рукава были закатаны до локтей. На пальцах виднелись следы копоти, а на щеке — чёрная полоска.

Артём стоял напротив, скрестив руки на груди. Его светлые волосы были ещё влажными после душа, а взгляд выражал то терпение, которым обычно пользуются люди, давно привыкшие к чужим катастрофам.

— Доброе утро, — сказала Мира.

— Нет, — ответил Артём.

— Не доброе?

— Уже нет.

Софья подняла палец.

— Оно было добрым до того, как Артём обнаружил манекен.

— Он стоял посреди прохода.

— Ему было одиноко.

— Это неодушевлённый предмет.

— Он был зачарованным неодушевлённым предметом. Не будем обесценивать его чувства.

Мира прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться.

Софья сразу заметила.

— Вот. Ради этого я всё и устроила.

— Ты устроила пожар, — сказал Артём.

— Небольшой.

— В доме.

— Управляемый.

— Он обуглил фамильный портрет.

Мира взглянула на стену.

На месте большого портрета одного из предков Северинов теперь осталось чёрное пятно. Огонь не тронул раму, но лицо мужчины исчезло, оставив после себя только белёсый силуэт.

— Он был не очень симпатичный, — сказала Софья. — Я сделала дом лучше.

Артём посмотрел на неё.

— Это портрет моего прадеда.

— Тогда тем более.

Мира снова не удержалась и рассмеялась.

Артём перевёл взгляд на неё.

В его глазах мелькнуло удивление, словно он впервые увидел, что она умеет смеяться не от вежливости, а по-настоящему.

— Вот теперь утро стало добрым, — сказала Софья.

— Ты опасно близка к тому, чтобы тебя выставили из дома, — заметил Артём.

— Я живу у тебя третий день. Если бы хотел выставить, сделал бы это в первый.

— Я был занят.

— Ты всегда занят.

— Именно поэтому мне не нужны новые проблемы.

— Поздно. У тебя уже есть Мира.

Мира почувствовала, как воздух вокруг слегка изменился.

Артём замолчал.

Софья посмотрела на неё и поняла, что произнесла лишнее.

Но не стала отыгрывать назад.

— Я не проблема, — сказала Мира.

— Разумеется, — ответила Софья. — Ты катастрофа более высокого уровня.

Мира хотела возмутиться, но снова улыбнулась.

Артём отвёл взгляд.

— Завтрак через десять минут, — сказал он. — Потом мы едем в Академию.

— У меня испытание завтра, — напомнила Мира.

— Сегодня — подготовка.

— Вы будете меня готовить?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Софья согласилась.

Мира медленно повернулась к Софье.

— Ты согласилась?

— Я сама предложила.

— Ты умеешь готовить к испытаниям?

— Я умею объяснять, как не умереть во время испытаний.

— Это не одно и то же.

— В нашем роду разница считается незначительной.

Артём уже направился к лестнице.

— И переоденься, Софья.

— Почему?

— Ты в форме Академии.

— Я собираюсь в Академию.

— После того как подожгла манекен.

— Это была практическая подготовка.

— Ты не проходишь испытание.

— Но я поддерживаю боевой дух.

Артём остановился.

— Софья.

— Хорошо, хорошо. Переоденусь.

Она повернулась к Мире.

— Идём. Я расскажу тебе, почему все считают, что Академия воспитывает элиту, хотя на самом деле она учит наследников не разрушать себя до двадцати пяти.

— Успокаивает.

— Я стараюсь.

Артём посмотрел им вслед.

— И никаких тренировок без наблюдения.

Софья, не оборачиваясь, махнула рукой.

— Конечно.

— Софья.

— Я услышала.

— Это не значит, что ты согласна.

— А ты начинаешь понимать разницу.

Мира шла рядом с ней по коридору и вдруг почувствовала, что напряжение в груди немного ослабевает.

Софья была слишком громкой, слишком прямой и слишком легко переступала чужие границы.

Но рядом с ней не приходилось всё время следить за каждым словом.

Софья не рассматривала Миру как тайну.

Не пыталась разгадать её дар.

Не обращалась с ней как с фамилией, которую нужно выгодно разместить на политической карте.

Она просто говорила.

И ждала, что Мира ответит.

***

После завтрака Софья отвела Миру не в тренировочный зал, а в библиотеку.

— Ты сказала, что будешь готовить меня к испытаниям.

— И готовлю.

— Здесь?

— Конечно. Главная ошибка огненных магов — считать, что сражение начинается с огня.

— А с чего?

— С информации.

Софья забралась на подоконник, подтянула одну ногу и взяла с полки толстую книгу.

— Ты знаешь устройство Академии?

— Немного.

— Тогда слушай. Императорская академия делится на четыре основных направления: магическое право, боевые дисциплины, управление даром и государственная служба. На первых курсах все изучают базовую историю Империи, структуру великих родов, виды клятв и основы противодействия магии.

— А родовой дар?

— Его изучают отдельно.

Софья раскрыла книгу.

— Боевые маги учатся управлять силой в условиях давления. Целители — удерживать чужую жизненную нить. Маги права — распознавать недействительные клятвы и составлять новые. А государственники… — она скривилась. — Они учатся говорить так, чтобы никто не понял, что их уже связали.

— Ты на каком направлении?

— Боевой факультет.

— Почему?

Софья посмотрела на свои ладони.

Мира увидела огненную нить под её кожей.

Она была яркой, живой, почти золотой у сердца и алой на кончиках пальцев.

— Потому что огонь не терпит полумер, — сказала Софья. — Он либо горит, либо нет. С ним проще, чем с людьми.

— Ты так думаешь?

— Нет. Но красивое звучит лучше.

Она подняла руку.

На кончике указательного пальца вспыхнуло маленькое пламя.

Не большое — размером с монету. Но оно держалось ровно, не колыхаясь даже от движения воздуха.

— Огонь — не просто разрушение, — объяснила Софья. — Это скорость, давление, температура и намерение. Если ты хочешь поджечь что-то, это легко. Если хочешь остановить пламя в одном волоске от кожи, не обжечь человека и при этом сохранить форму, становится сложнее.

— И ты умеешь?

— Я умею не сжигать дом. Иногда.

— Сегодня утром?

— Там были особые обстоятельства.

— Манекен был один.

— Он выглядел вызывающе.

Мира покачала головой.

Софья снова улыбнулась, но потом выражение её лица стало серьёзнее.

— А твой дар не похож на огонь.

— Я знаю.

— Ты видишь клятвы. Можешь на них влиять. Возможно, создавать новые. Но пока не умеешь отличать собственное желание от того, что тебе навязывают.

— Я отличаю.

— Правда?

Мира промолчала.

Софья не стала давить.

— Я не пытаюсь тебя обидеть, — сказала она. — Просто завтра на испытании будут проверять именно это. Комиссия может создать контур давления. Он будет похож на чужой приказ. Тебе предложат выполнить действие, которое покажется правильным.

— Что за действие?

— Подписать, согласиться, отказаться, назвать имя. Не знаю. Испытание каждый раз меняют.

— И если я выполню?

— Они решат, что твой дар нестабилен.

— А если откажусь?

— Они решат, что ты умеешь защищаться.

— Значит, нужно всегда отказываться.

— Нет. Нужно понимать, что именно тебе предлагают.

Мира посмотрела на огонь на её пальце.

— Ты умеешь?

— Что?

— Понимать, что тебе предлагают.

Софья хмыкнула.

— Я из военного рода. Нас с детства учат распознавать, кто хочет нас убить, кто хочет использовать и кто просто пришёл попросить соль.

— И как отличать?

— Если человек улыбается слишком вежливо — использует. Если не улыбается — скорее всего, убить. Если просит соль — это обычно Артём.

— Почему?

— Он не умеет просить ничего другого.

Мира невольно рассмеялась.

В дверях библиотеки появился Артём.

Он стоял, опираясь плечом о косяк, и слушал их уже, видимо, какое-то время.

— Я прекрасно умею просить, — сказал он.

— Тогда попроси Миру не смеяться над моей семейной трагедией.

— Не буду.

— Видишь? У тебя получилось.

Мира посмотрела на него.

— Вы подслушивали?

— Дверь была открыта.

— Удобное оправдание.

— Я пришёл сказать, что через двадцать минут нам нужно выехать.

Софья опустила ноги с подоконника.

— Мы ещё не закончили.

— Вы читаете ей теорию.

— Она важна.

— Ей нужно отдохнуть перед завтрашним испытанием.

— А тебе нужно научиться не командовать.

— Мне не нужно.

— Вот в этом ты и ошибаешься.

Мира перевела взгляд с одного на другого.

— Вы всегда так разговариваете?

— Да, — ответила Софья.

— Нет, — одновременно сказал Артём.

Софья указала на него пальцем.

— Вот. Он даже спорит неправильно.

Мира снова улыбнулась.

Артём посмотрел на неё — чуть дольше, чем требовалось.

— Вам смешно?

— Немного.

— Тогда я рад.

Он произнёс это тихо, почти без интонации.

Но Мира услышала.

И почему-то перестала улыбаться.

Между ними возникло короткое, неловкое молчание.

Софья заметила его первой.

— Великолепно, — сказала она. — Два человека, которые смотрят друг на друга так, будто пытаются прочитать условия договора на лбу.

Мира вспыхнула.

Артём выпрямился.

— Софья.

— Что? Я просто наблюдательна.

— Ты бестактна.

— Это семейное?

— Мы не родственники, — напомнила Софья Мире. — Если ты вдруг снова решишь уточнить.

Мира улыбнулась уже спокойнее.

— Я запомнила.

— Отлично. Тогда идём. Нам нужно успеть в Академию до начала практического занятия.

***

Академия утром была похожа на живой организм.

Студенты торопились по переходам, магические светильники гасли один за другим, по коридорам летали зачарованные записки, а где-то на верхних этажах звонко сработала защитная система.

Софья вела Миру через старое крыло, не обращая внимания на удивлённые взгляды.

— Здесь боевые аудитории, — пояснила она. — На первом этаже — базовая работа с оружием и щитами. На втором — стихийные направления. Ниже — симуляционные залы.

— Симуляционные?

— Комнаты, где можно пережить битву, не умерев окончательно.

— Успокаивает.

— Я опять стараюсь.

Артём шёл чуть позади.

Мира чувствовала его внимание, но не навязчивое. Он не следил за каждым её шагом, как охрана. Скорее, держал в поле зрения всех вокруг.

Он замечал слишком много.

Студента, который задержал взгляд на Мире.

Преподавателя, который резко сменил направление.

Дверь, закрывшуюся слишком быстро.

— Вы всегда такой? — спросила Мира.

— Какой?

— Будто ожидаете нападения из каждой стены.

— Не из каждой.

— Из большинства?

— Из тех, за которыми достаточно места для человека.

Софья повернулась к нему.

— Он был таким ещё в академии.

— Ты училась со мной только один год.

— Этого хватило.

— Мы не учились вместе.

— Мы проходили подготовку в одном корпусе.

— Это не одно и то же.

— Для меня — одно.

Мира посмотрела на Артёма.

— Вы тоже учились в Академии?

— Да.

— На каком факультете?

— Военном.

— Разумеется.

— Что это значит?

— Вы выглядите как человек, который добровольно выбирает занятия, где можно получить ранение.

Софья кивнула.

— Точное наблюдение.

— А Софья?

— Она была на огненном отделении, — сказал Артём.

— Была?

— Меня перевели на второй курс, — вставила Софья. — Потому что преподаватель решил, что я слишком часто спорю.

— Ты подожгла его кабинет.

— Он поставил мне незаслуженно низкую оценку.

— Ты получила высшую оценку за контроль пламени.

— А он поставил мне «удовлетворительно» за дисциплину.

— Это была справедливая оценка.

— Дисциплина переоценена.

— Говоришь так, пока не окажешься под чужим заклинанием.

Софья резко замолчала.

Мира заметила изменение.

Огонь на её пальцах, которого не было видно, вспыхнул где-то под кожей.

— Что произошло? — спросила Мира.

Софья повернулась к ней.

— Ничего.

— Ты так же говоришь, когда это «ничего»?

— Обычно хуже.

Артём бросил на Софью быстрый взгляд.

— Не сейчас.

— Когда тогда?

— После испытания.

— Конечно.

Мира почувствовала, что за коротким обменом скрывается что-то важное.

Но не стала спрашивать снова.

Софья сама заговорила через несколько шагов:

— Я однажды потеряла контроль над огнём.

— В Академии?

— На учениях.

— Ты кого-то ранила?

— Нет. Но могла.

Она говорила легко, однако нить её клятвы потемнела.

— Там был мой младший брат, — продолжила Софья. — Он решил, что может пройти через тренировочный круг, пока я держу стену пламени. Я сорвалась. Огонь поднялся выше, чем должен был.

— И что сделал Артём? — спросила Мира.

Софья усмехнулась.

— Пробил стену своей защитой.

— Это опасно.

— Для него — да.

Артём не обернулся.

— Для неё тоже.

— Ты получил ожог.

— Несущественный.

— У тебя шрам остался.

Мира посмотрела на Артёма.

Он промолчал.

— Я думала, вы знакомы с детства, — сказала Мира.

— Нет, — ответила Софья. — Наши семьи связаны союзом, но мы познакомились в Академии.

— И после этого стали друзьями?

— Нет, — сказал Артём.

— Да, — одновременно с ним ответила Софья.

Она посмотрела на Миру.

— Он просто не признаёт.

— Я признаю факты.

— Факт: ты трижды приходил ко мне после того, как я провалила контрольную.

— Я приходил потому, что твой брат просил проверить, не сожгла ли ты общежитие.

— Факт: ты приносил мне книги.

— Потому что ты потеряла свои.

— Факт: ты не дал старшим курсантам избить меня после того, как я подожгла их форму.

— Факт: они нарушили устав.

— Ты вмешался.

— Я не люблю нарушения устава.

— Какой принципиальный.

Мира слушала их и постепенно понимала: Софья и Артём не были братом и сестрой, но их связывало нечто почти столь же прочное.

Не родство.

Выбранная верность.

Привычка защищать друг друга, даже если один из них всё время делал вид, что это просто исполнение правил.

Они дошли до тренировочного зала.

Высокое помещение с каменными стенами и деревянным полом было разделено на несколько кругов. Над каждым висели металлические кольца, испещрённые рунами. В центре стояли манекены, щиты и столы с инструментами.

Почти пустой зал.

Только у дальнего окна несколько студентов заканчивали упражнение.

— Здесь я тренировалась, — сказала Софья.

— И сегодня снова собираешься поджечь манекен?

— Нет. Сегодня я собираюсь показать Мире, что могу быть ответственной.

— Ты сказала это слишком уверенно, — заметил Артём.

— Мой огонь любит уверенность.

Софья сняла пиджак и бросила его на скамью.

На запястьях у неё были защитные браслеты — медные, с красными камнями. Она встала в центре тренировочного круга и подняла руки.

— Огонь не появляется по приказу, — объяснила она Мире. — Он приходит на намерение. Если ты вызываешь его злостью, он будет жадным. Если страхом — рваным. Если гордостью — слишком ярким.

— А чем лучше?

— Спокойствием.

Мира посмотрела на неё.

— Ты не похожа на человека, который часто бывает спокоен.

— Я не говорила, что у меня всё получается.

Софья закрыла глаза.

Воздух вокруг неё стал теплее.

Сначала едва заметно.

Потом над ладонями вспыхнуло пламя.

Оно было не красным, а почти белым у основания, золотым по краям. Огонь рос медленно, поднимаясь спиралью, и вскоре превратился в длинную ленту, которая обвила Софью вокруг плеч, не касаясь кожи.

Мира видела нити внутри пламени.

Они переплетались с огненной клятвой Софьи, но не подчинялись ей полностью.

Софья не заставляла огонь.

Она договаривалась с ним.

— Ты видишь? — спросила она, не открывая глаз.

— Да.

— Что?

— Он связан с тобой.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Он не слушается тебя полностью.

— Зато и не пожирает.

Софья сделала движение рукой.

Огненная лента резко свернулась в узкий круг и ударила в манекен. Дерево почернело, но не вспыхнуло.

— Вот это контроль, — сказала Софья.

Артём наблюдал молча.

— Теперь ты, — сказал он Мире.

— Я не умею.

— Умеешь видеть.

— Это не одно и то же.

— Завтра от тебя не потребуют сражаться. Тебя попросят распознать воздействие.

Софья погасила огонь.

— Нужно потренироваться на простом контуре.

— Разве это безопасно?

— Если Артём рядом, он остановит меня.

— Ты сейчас говоришь обо мне или о себе? — спросил Артём.

— Оба варианта подходят.

Он вздохнул.

Мира встала в центр круга.

Каменный пол был холодным под подошвами. За защитной линией стояли Софья и Артём. Их нити были видны особенно отчётливо: огненная у Софьи и серебряная у Артёма.

— Что мне делать? — спросила Мира.

— Закрой глаза, — сказала Софья. — Не пытайся найти все клятвы сразу. Выбери одну.

— Какую?

— Ту, что появится первой.

Мира закрыла глаза.

Сначала услышала дыхание.

Софьи — спокойное, чуть неровное.

Артёма — тихое и глубокое.

Потом почувствовала контур.

Он возник вокруг неё мягким серым кольцом. Не агрессивным. Почти ласковым.

Внутри кольца появилась мысль:

Ты устала.

Мира действительно была усталой.

Тебе нужно отдохнуть.

Это тоже было правдой.

Остановись.

Она почти согласилась.

Слово проникло под кожу и начало превращаться в тяжесть. Руки опустились. Плечи расслабились.

Ты не обязана ничего доказывать.

Мира почувствовала облегчение.

Можно было остановиться.

Вернуться в дом.

Принять защиту Регента.

Позволить Артёму решить, что безопасно.

Всё стало бы проще.

Она увидела перед собой белую комнату, тихий огонь, чашку чая и документы, которые можно подписать одной чертой.

Откажись от Академии.

Голос был мягким.

Разумным.

Правильным.

Мира открыла глаза.

Серое кольцо стало плотнее.

— Это не моё желание, — произнесла она.

Контур дрогнул.

— Почему? — спросил голос.

— Потому что оно звучит слишком удобно.

Серая нить обвилась вокруг запястья.

Мира увидела её источник — не Софья, не Артём, не преподаватели.

Сама Академия.

Старая защитная система.

Она не приказывала прямо. Она подталкивала. Создавала ощущение, что отказ от цели принесёт облегчение.

— Я не согласна, — сказала Мира.

Нить натянулась.

Внутри ладони вспыхнула печать.

— Мира! — крикнула Софья.

Она не слышала, откуда донёсся голос. Серый контур стал теснее. Нить превратилась в петлю.

Подтверди.

Скажи, что отказываешься.

Произнеси.

Мира почувствовала, как слова поднимаются к горлу.

— Я…

Чужая сила давила.

Она видела её узлы.

И вдруг поняла: контур не связан с Академией целиком. Его питал один человек.

Тонкая золотая нить уходила за стены зала — к административному крылу.

Климов.

Он наблюдал.

Мира ощутила ярость.

Не страх.

Не растерянность.

Ярость.

Она потянула за нить.

— Ты не имеешь права.

Серый контур вспыхнул.

Нить попыталась вырваться, но Мира удержала её.

Где-то далеко за стенами кто-то резко вдохнул.

Климов почувствовал её ответ.

— Мира! — снова крикнул Артём.

Он уже входил в круг.

Серебряная защита ударила в серое кольцо, но Мира подняла руку.

— Не надо!

Артём остановился.

Софья вспыхнула огнём.

— Он вмешался в испытание!

— Я знаю.

— Дай мне его сжечь.

— Не сейчас.

Мира смотрела на нить Климова.

Она могла разорвать её.

Могла заставить его отступить.

Могла вернуть давление обратно.

Но не хотела становиться тем, чего боялась.

— Я не разорву тебя, — сказала она нити. — Я просто возвращаю тебе право выбирать.

Мира отпустила контур.

Серая петля рассыпалась.

Нить к Климову оборвалась сама.

По залу прошёл гул.

В дальнем конце что-то разбилось.

Артём подбежал к Мире.

— Ты в порядке?

— Да.

— Он пытался принудить тебя.

— Я знаю.

Софья стояла рядом, и вокруг её пальцев уже плясало белое пламя.

— Где он?

— Софья, не надо.

— Я не собираюсь его убивать. Только объясню разницу между наблюдением и вмешательством.

— Это не объяснение, — сказал Артём. — Это нападение.

— Я адаптирую методы к уровню понимания собеседника.

Мира посмотрела на свои руки.

Они дрожали.

— Он хотел, чтобы я сама отказалась от Академии.

Артём сжал кулак.

— Я поговорю с ректором.

— Нет.

— Мира.

— Я сама.

Он нахмурился.

— Ты только что отбила воздействие.

— Именно поэтому сама.

— Ты не обязана доказывать…

— Я не доказываю.

Мира подняла голову.

— Я заявляю о нарушении.

Артём посмотрел на неё и медленно кивнул.

Софья погасила огонь.

— Вот теперь ты точно готова к Академии.

***

Разговор с ректором состоялся через час.

Климов отрицал всё.

Он не входил в зал.

Не создавал контур.

Не приказывал Мире отказаться.

Но Мира видела его клятву.

И могла показать узел, который связывал его с серым воздействием.

Комиссия использовала диагностический камень. Мира положила ладонь на его поверхность, и в прозрачном кристалле вспыхнули нити.

Они показали всё.

Контур.

Золотую связь.

Момент, когда она оборвалась.

Климов побледнел.

— Это не доказывает моего намерения, — сказал он.

— Но доказывает вмешательство, — ответила ректор.

— Я хотел проверить её устойчивость.

— Испытание проводилось без вашего участия.

— Я представляю Имперский совет.

— Вы нарушили порядок.

— Она опасна.

Климов повернулся к Мире.

— Вы только что воздействовали на чужую клятву без обучения и разрешения.

— Вы воздействовали на меня без разрешения.

— Я проверял.

— В таком случае я тоже проверяла.

— Вы не понимаете, что сделали.

— Тогда объясните.

Он замолчал.

Ректор забрала диагностический камень.

— Советник Климов, вы временно отстранены от участия в испытаниях Мирославы Воронцовой.

— Вы не можете…

— Могу.

Он бросил на Миру тяжёлый взгляд.

— Вы пожалеете, что сделали из себя мишень.

— Я уже была мишенью до вас.

Климов вышел.

Когда дверь закрылась, ректор долго смотрела на Миру.

— Вы понимаете, что поступление после этого станет сложнее?

— Да.

— Представители Совета не любят, когда им отказывают.

— Я тоже не люблю, когда мне приказывают.

Ректор устало улыбнулась.

— Испытание завтра состоится в полном составе. Я сама буду председательствовать.

— А Климов?

— Будет наблюдать из-за защитного стекла.

— И не сможет вмешаться?

— Если вмешается, я лично отправлю его объяснять это Регенту.

Мира кивнула.

— Спасибо.

— Не благодарите пока. Возможно, завтра вы всё равно не пройдёте.

— Но меня допустят.

— Вас допустят.

Для Миры это было уже много.

***

Вечером Софья привела её на крышу дома Северинов.

— Это незаконно, — сказала Мира, когда они вышли из окна на узкий каменный балкон.

— Разумеется.

— А если нас увидят?

— Артём увидит.

— И?

— Скажет, что это опасно.

— А потом?

— Скорее всего, принесёт нам плащи.

Так и случилось.

Через несколько минут дверь на крышу открылась, и Артём вышел с двумя тяжёлыми плащами.

— Я не спрашиваю, как вы сюда попали, — сказал он.

— Потому что знаешь? — спросила Софья.

— Потому что не хочу знать.

Он накинул плащ на плечи Миры, потом передал второй Софье.

— Завтра испытание. Вам обеим нужно спать.

— Тебе тоже, — ответила Софья.

— Я не прохожу испытание.

— Ты проходишь другое.

Артём посмотрел на неё.

— Какое?

— Испытание на терпение.

— Я его уже прошёл.

— Нет. Ты всё ещё с нами.

Мира подошла к краю крыши.

Столица лежала внизу, залитая огнями. Вечерний снег падал медленно, мягко, почти красиво. Вдали виднелись башни Императорской академии.

— Ты часто сюда приходишь? — спросила Мира.

— Только когда Артём не знает, где я, — ответила Софья.

— Я знаю, где ты, — сказал он.

— Но не знаешь, о чём я думаю.

— Это не всегда достоинство.

— А ты часто приходишь сюда? — спросила Мира у него.

— Раньше.

— Почему перестал?

Артём посмотрел на город.

— После выпуска пришлось заняться делами рода.

— Ты хотел служить в армии?

— Хотел.

— А почему не служишь?

— Служу. Просто не там, где планировал.

— Ты говоришь так, будто всё в твоей жизни решили за тебя.

Он усмехнулся без радости.

— В моей семье решения принимают заранее. Иногда задолго до рождения.

— Прошение о браке?

— В том числе.

— Ты знал, что твой отец собирается это подать?

— Знал утром в день, когда приехал к вам.

— И что почувствовал?

Артём долго молчал.

— Злость.

— На него?

— На себя.

— Почему?

— Потому что я понимал, что ты увидишь во мне не человека, который приехал помочь, а представителя рода, который хочет получить тебя.

Мира посмотрела на него.

— Ты мог отказаться.

— Тогда отец отправил бы другого.

— И это что-то меняет?

— Для тебя — возможно. Другой не стал бы предупреждать.

— Ты считаешь, что я должна быть благодарна?

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь?

Артём повернулся к ней.

В свете городских огней его лицо казалось более открытым, чем обычно.

— Чтобы ты не принимала решения из-за страха передо мной.

Мира не ожидала такого ответа.

— Я не боюсь тебя.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты слишком часто споришь.

— Это не означает отсутствия страха.

— Тогда скажи, чего ты боишься.

Мира посмотрела на свои руки.

— Что однажды перестану понимать, где заканчивается моя воля.

Артём не перебил.

— Мой дар связан с клятвами, — продолжила она. — Я вижу, как слова становятся цепями. Вижу, как люди связывают себя чужими решениями. И теперь боюсь, что сама начну так делать.

— Ты уже могла заставить тех магов в часовне подчиниться.

— Да.

— Но не заставила.

— Я могла случайно.

— Но не случайно.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Мира посмотрела на него.

— Как?

— Потому что видел, как ты остановилась.

— Ты видел?

— Да.

— Ты всё время за мной наблюдаешь?

— Когда ты находишься рядом, сложно не замечать.

Она не знала, что ответить.

Софья стояла чуть поодаль, опираясь на каменную трубу. В её глазах мелькало выражение, которое Мира уже начинала узнавать: она видела больше, чем говорила, но на этот раз решила не вмешиваться.

Артём продолжил:

— Воля — это не отсутствие силы. Это способность остановиться, когда можешь заставить других сделать то, чего они не хотят.

— Ты говоришь так, будто сам умеешь.

— Не всегда.

— А когда не умеешь?

— Тогда Софья поджигает что-нибудь рядом, чтобы я отвлёкся.

— Работает, — сказала Софья.

Мира тихо рассмеялась.

— Ты всегда спасала его огнём?

— Нет. Иногда словами.

— Что опаснее?

— Зависит от того, кто слушает.

Артём покачал головой.

— Она спасала меня один раз.

— Ты сам только что сказал, что я делала это несколько раз.

— Я имел в виду жизнь.

Софья замолчала.

Мира посмотрела на неё.

— Что случилось?

Софья не ответила сразу.

Огонь в её клятве стал темнее.

— На последнем курсе, — сказала она, — Артёма связали боевой клятвой.

— Кто?

— Один из наставников.

Артём резко произнёс:

— Софья.

— Она должна знать.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что это не имеет отношения к её испытанию.

— Имеет, — возразила Мира. — Я должна понимать, с кем рядом.

Артём посмотрел на неё.

В его взгляде не было злости.

Только просьба не продолжать.

Мира впервые увидела, что он действительно хочет, чтобы она остановилась.

Не приказывает.

Просит.

Она кивнула.

— Не сейчас.

Софья взглянула на неё.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Ты не хочешь знать?

— Хочу. Но он не готов рассказать.

Артём тихо выдохнул.

Софья некоторое время смотрела на Миру, потом кивнула.

— Хорошо.

Пауза оказалась странной.

Не неловкой.

Скорее, честной.

— Спасибо, — сказал Артём.

Мира обернулась к нему.

— Не привыкай.

— Не буду.

Софья усмехнулась.

— Впечатляет. Вы двое уже научились обмениваться обещаниями так, чтобы не произносить слова «обещаю».

— Мы не обмениваемся обещаниями, — сказала Мира.

— Конечно.

— Софья.

— Я молчу.

Она замолчала примерно на три секунды.

— Но вообще, если завтра на испытании вас попытаются связать, не подписывайте ничего.

— Я знаю.

— Не соглашайтесь устно.

— Знаю.

— Не говорите «да», если не понимаете, о чём вас спрашивают.

— Софья.

— Всё, молчу.

Мира посмотрела на неё.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не обращаешься со мной как с наследницей.

Софья пожала плечами.

— Ты сама по себе достаточно интересная. Фамилия тут даже мешает.

Мира улыбнулась.

Артём смотрел на них обеих.

В его лице впервые появилось что-то мягкое.

Не улыбка.

Но почти.

— Что? — спросила Мира.

— Ничего.

— Вы тоже так говорите?

— Иногда.

— И это всегда неправда?

— Обычно.

Софья подняла кружку с чаем, которую принесла с собой.

— За первый день знакомства с Артёмом.

Мира посмотрела на него.

— Только первый?

— Сегодня ты узнала больше, чем обычно удаётся за месяц.

— А за Софью?

— За Софью нужно пить отдельно. Она опаснее.

— Ты здесь, — напомнила Мира.

— Именно поэтому.

Мира подняла свою кружку.

Они не произносили клятв.

Не обещали быть рядом всегда.

Не связывали судьбы словами, которые могли стать цепями.

Просто стояли на крыше, пили остывающий чай и смотрели на столицу.

И Мира впервые за долгое время чувствовала, что рядом с ней люди, которые видят не только то, чем она может быть полезна.

Софья была огнём.

Язвительным, беспокойным, ярким.

Но за её насмешками скрывалась способность бросаться в пламя ради других.

Артём был сталью.

Сдержанной, холодной, надёжной только до тех пор, пока сам не решит, что за человека стоит сражаться.

И Мира ещё не знала, кем они станут для неё.

Друзьями.

Защитниками.

Или ещё одной опасной связью.

Но уже понимала: в одиночку она больше не пойдёт.

***

Утром перед испытанием Мира нашла на подоконнике маленький свёрток.

Внутри лежал медный браслет с красным камнем.

К нему была приколота записка.

Если кто-то попробует связать тебя без согласия, разбей камень.

Если увидишь огонь — это я.

Если увидишь Артёма — не пугайся, он просто делает вид, что всё под контролем.

Софья.

Мира невольно улыбнулась.

Под браслетом лежала вторая записка — без подписи.

Не принимай решений, пока не поймёшь, кому принадлежит право требовать ответа.

Мира узнала почерк Артёма.

Она взяла браслет.

Медный металл оказался тёплым.

Печать на ладони отозвалась мягким светом.

За окном начинался новый день.

Через час Мира должна была войти в испытательный зал Академии и доказать, что её дар не принадлежит ни одному роду, ни Регенту, ни даже самому Терему.

Но прежде чем она вышла из комнаты, в дверь постучали.

— Мира? — позвала Софья. — Ты готова?

Почти.

— Артём говорит, что мы опаздываем.

— Я слышу, — отозвался он из коридора.

Мира открыла дверь.

Софья стояла слева, Артём — справа.

Они не были похожи.

Огненная магиня из военного рода, язвительная и живая.

Светловолосый наследник Северинов, сдержанный и опасно внимательный.

Но сейчас оба ждали её.

Не впереди.

Не вместо неё.

Рядом.

Мира закрыла дверь и сделала шаг между ними.

— Идём, — сказала она.

Артём кивнул.

Софья улыбнулась.

А далеко, в глубине Академии, уже звонил колокол испытаний.

Глава 10

Колокол Академии прозвучал ровно в восемь.

Мира стояла перед высокими воротами вместе с Софьей и Артёмом, сжимая в пальцах медный браслет. Красный камень на нём едва заметно мерцал, словно внутри дремал маленький огонь.

— Последняя возможность передумать, — сказала Софья.

— Ты это говоришь, чтобы поддержать меня?

— Нет. Я просто обязана хотя бы раз предупредить человека, прежде чем он добровольно войдёт туда, где его будут оценивать, проверять и обсуждать.

— Очень воодушевляет.

— Я стараюсь быть честной.

Артём стоял чуть поодаль, рассматривая ворота.

— После церемонии начнутся испытания. Сначала теория, затем проверка дара.

— Я помню.

— Если почувствуешь внешнее воздействие…

— Я разобью камень.

Мира подняла руку, показывая браслет.

Софья довольно кивнула.

— Хорошо.

Артём посмотрел на камень, потом на Миру.

— Разбей его, если воздействие станет сильнее, чем вчера.

— А если я смогу справиться сама?

— Тогда не разбивай.

— Ты всегда даёшь такие очевидные советы?

— Только тем, кто собирается рисковать жизнью.

— Я не собираюсь рисковать жизнью.

Софья поправила ремень на плече.

— Мы в Академии. Здесь достаточно просто неудачно ответить преподавателю, чтобы получить направление в морг.

— У нас нет такого направления, — сказал Артём.

— Пока нет.

Ворота начали открываться.

За ними простирался внутренний двор Академии. Сотни учеников собрались на площади перед центральным корпусом. Над каменной сценой горел голубой огонь, а вокруг неё стояли преподаватели в парадных мантиях.

Мира сделала шаг вперёд.

И сразу почувствовала на себе взгляды.

За ночь слухи успели разлететься по столице. Теперь её знали не только как наследницу Воронцовых, но и как девушку, отказавшуюся от защиты Регента, добившуюся права на поступление и обвинившую советника в незаконном воздействии.

Кто-то смотрел с интересом.

Кто-то — с неприязнью.

Кто-то уже мысленно выбирал, какую сторону занять.

— Не смотри на них, — тихо сказала Софья.

— Почему?

— Потому что они начнут думать, что тебе интересно их мнение.

— А если мне интересно?

— Тогда делай вид, что нет.

— Полезный навык.

— Главный навык любого великого рода.

Артём шёл рядом, но не касался её. Сегодня он был в парадной форме Северинов, тёмно-синей, с серебряной вышивкой на воротнике. Герб рода сиял на груди.

— Ты не обязан идти со мной до сцены, — сказала Мира.

— Знаю.

— Но всё равно идёшь.

— Да.

— Почему?

— Потому что так решил.

Мира посмотрела на него.

— Ты всё чаще отвечаешь так.

— Это помогает не объяснять очевидное.

Софья фыркнула.

— Он хочет сказать, что переживает.

— Я не это хотел сказать.

— Конечно.

— Софья.

— Молчу.

Она снова замолчала, но уже через несколько секунд начала напевать под нос военный марш.

Артём закрыл глаза на мгновение.

Мира едва заметно улыбнулась.

Среди сотен людей, наблюдавших за ней, рядом были двое, чьё присутствие не требовало от неё ни обещаний, ни объяснений.

Это помогало.

Хотя бы немного.

***

Церемония проходила на открытой площади.

Ученики выстроились по факультетам. Новички стояли впереди, отделённые от остальных тонкой серебряной линией. За ней находились преподаватели, представители Совета и старшие студенты.

В центре возвышалась каменная чаша с голубым пламенем.

Ректор Академии поднялась на возвышение.

Её звали Елена Арсеньева. Высокая, прямая, с короткими седыми волосами и взглядом, который заставлял даже самых дерзких учеников держать спину ровнее.

— Сегодня Императорская академия принимает новых учеников, — сказала она. — Каждый из вас пришёл сюда с собственной историей, собственной силой и собственными обязательствами. Здесь вас будут учить не только управлять магией, но и отвечать за последствия своих решений.

Мира почувствовала, как медный браслет нагревается.

В её ладони отозвалась печать.

Ректор продолжала:

— Академия не обещает лёгкой дороги. Она не гарантирует вам славы, положения или защиты. Но она обязуется дать знания тем, кто готов трудиться, и право выбора тем, кто способен его выдержать.

Последние слова прозвучали так, будто предназначались кому-то конкретному.

Мира посмотрела на ректоршу.

Та едва заметно кивнула.

На соседнем возвышении стояли представители Совета.

Климова среди них не было.

Но Мира сразу увидела человека, который занимал его место.

Высокий мужчина в чёрной мантии с золотой вышивкой. Лицо его оставалось безразличным, но вокруг него тянулось множество тонких связей.

Он был связан с Регентом.

С Академией.

С несколькими родами.

И с человеком, стоявшим в конце ряда студентов.

Львом Белозёрским.

Мира увидела его сразу.

Он стоял среди новичков, будто всегда принадлежал этому месту. На нём была форма Академии, но без знаков факультета. Тёмный пиджак, серебряные пуговицы, белая рубашка, свободно расстёгнутая у горла.

Его волосы отливали красным в утреннем свете.

Он не смотрел на ректора.

Не смотрел на представителей Совета.

Он смотрел на Миру.

Между ними было слишком большое расстояние, но Мира почувствовала его нить.

Тёмно-красную.

Живую.

Неровную.

Она была похожа на воду, которую сдерживали плотиной. Под спокойной поверхностью кипела сила.

Лев слегка улыбнулся.

Не приветливо.

Так улыбаются люди, которые уже знают то, что ты только собираешься услышать.

— Не смотри на него, — тихо сказала Софья.

— Почему?

— Потому что это Лев Белозёрский.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь его имя. Это другое.

— Что он сделал?

— Пока ничего.

— А что он делает?

— Обычно слишком много.

Артём стоял по другую сторону от Миры. Он тоже заметил Льва.

Его лицо стало жёстким.

— Он не должен был быть здесь.

— Он студент Академии? — спросила Мира.

— Не в обычном порядке.

— Что это значит?

— Его приняли по специальному распоряжению.

Софья закатила глаза.

— Белозёрские любят двери, которые открываются сами.

— Кто такие Белозёрские? — спросила Мира.

Артём ответил не сразу.

— Один из старых родов. Их сила связана с водной магией, памятью и воздействием на эмоциональные связи.

— То есть они умеют влиять на чувства?

— Не только.

— И Лев умеет?

— Лев умеет всё, что считает полезным.

— Удивительно скромно, — заметила Софья.

Лев всё ещё смотрел на Миру.

Она отвернулась.

Но перед глазами осталась его улыбка.

Ректор завершила вступительную речь и пригласила новичков подойти к чаше.

Церемония зачисления проходила по одному.

Каждый ученик должен был назвать имя, род и направление, после чего коснуться голубого пламени. Огонь принимал ученика, фиксируя его магическую подпись в реестре Академии.

Одни ученики подходили уверенно.

Другие дрожали.

Кто-то получал золотой отблеск, кто-то — зелёный, кто-то — алый.

Когда огонь касался ладони, над чашей появлялся знак факультета.

Мира наблюдала за происходящим, стараясь не думать о том, что случится, когда наступит её очередь.

Софья стояла рядом и шептала комментарии:

— Вот тот парень из рода Гордеевых. Он будет на боевом. Слишком много улыбается — значит, либо очень уверен в себе, либо ещё не понял, куда попал.

— А девушка в серебре?

— Целительница. Род Беловых. Не спорь с ней. Они выглядят мягко, пока не начинают зашивать раны без обезболивания.

— А тот, с чёрными волосами?

— Государственное право. У него уже лицо человека, который трижды продал собственное мнение и считает это карьерным ростом.

Мира старалась не смеяться.

Артём время от времени бросал на Софью предупреждающие взгляды, но не вмешивался.

Когда до них оставалось трое учеников, Лев вдруг сделал шаг вперёд.

Ректор посмотрела на список.

— Лев Александрович Белозёрский.

Вокруг прошёл шёпот.

Лев спокойно вышел из ряда.

На его лице не отражалось ни волнения, ни любопытства.

Он подошёл к чаше, снял перчатку и протянул руку.

Голубое пламя поднялось навстречу.

На секунду оно стало почти чёрным.

По площади прошёл ропот.

Ректор нахмурилась, но ничего не сказала.

Огонь коснулся ладони Льва, и над чашей появился знак — серебряная волна, перечёркнутая тонкой линией.

Мира почувствовала, как её печать отозвалась.

Лев повернул голову.

Их взгляды встретились.

Он не улыбнулся.

Но Мира вдруг услышала его голос прямо в сознании:

Ты всё ещё носишь медальон?

Мира замерла.

У неё не было медальона.

Но вопрос был не случайным.

Она видела, как Лев едва заметно коснулся цепочки на шее.

На ней висел небольшой плоский кулон, скрытый под рубашкой.

Значит, он спрашивал о чём-то другом.

О предмете, который когда-то принадлежал ей.

Или её матери.

Мира не ответила.

Лев убрал руку от огня и вернулся на своё место.

Софья заметила её выражение.

— Что он сказал?

— Ничего.

— Он говорил?

— Не вслух.

Артём резко посмотрел на Льва.

— Он использовал ментальный канал?

— Похоже.

— Ты должна была разорвать связь.

— Я не успела.

— В следующий раз…

— Я сама разберусь.

Артём замолчал, но его серебряная нить натянулась.

Софья наклонилась к Мире.

— Что он сказал?

— Спросил, ношу ли я медальон.

Софья нахмурилась.

— У тебя есть медальон?

— Нет.

— Тогда это код.

— Я тоже так думаю.

— Он хотел проверить, что ты знаешь.

— Или что знала моя мать.

Артём услышал.

— Не отвечай на его вопросы.

— Ты считаешь, что он знает что-то о моей матери?

— Лев знает слишком много о многих людях.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Лев стоял в нескольких шагах, глядя перед собой.

Но Мира чувствовала, что он слышит их разговор.

Она не смотрела на него.

Не хотела давать ему ещё одну возможность проникнуть в мысли.

Один за другим ученики подходили к чаше.

Наконец ректор произнесла:

— Мирослава Александровна Воронцова.

Площадь замолчала.

Даже ветер будто стих.

Мира сделала шаг.

Софья тихо сказала:

— Ты готова.

Артём добавил:

— Не позволяй огню решить за тебя.

— Здесь нет огня.

— Это образно.

— Ты не умеешь говорить образно.

— Поэтому я сказал прямо.

Мира подошла к чаше.

Голубое пламя колыхнулось.

Не как у других.

Оно вытянулось к ней тонкими языками, словно узнавало.

Мира протянула руку.

Едва пальцы коснулись огня, площадь исчезла.

***

Она оказалась в тёмной комнате.

Стены были незнакомыми, но запах — нет.

Старое дерево.

Воск.

Чёрный чай.

И тонкий аромат трав, которые мать добавляла в масло для волос.

Мира стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

Перед ней находился письменный стол.

За ним сидела Александра.

Мира видела её не как воспоминание, а почти живой.

Рыжие волосы были собраны на затылке. На лице — усталость. На столе лежали бумаги, закрытая шкатулка и знакомый медальон.

Тот самый, о котором спросил Лев.

Мира знала его.

Мать носила его почти каждый день.

Серебряный круг с чёрным камнем в центре.

После смерти Александры медальон исчез.

Мира не знала, куда он делся.

— Если ты видишь это, — сказала Александра, — значит, Терем пробудился.

Мира не могла ответить.

— И значит, я не успела сказать тебе правду.

Образ матери был настолько настоящим, что у Миры перехватило дыхание.

Она шагнула вперёд.

Но между ними возникла прозрачная стена.

Александра продолжила:

— Не верь тем, кто станет утверждать, что твой отец предал род. Не верь тем, кто скажет, что он погиб, пытаясь уничтожить Терем. Это ложь.

Мира почувствовала, как холодеют пальцы.

Отец.

Она почти ничего не знала о нём.

Только имя — Александр Воронцов.

Только то, что он погиб, когда Мира была маленькой.

Только обвинение в измене, которое повторяли все.

— Он сделал выбор, — говорила мать. — И этот выбор разрушил нас. Но предательством его назвать нельзя.

Александра встала.

В её руках появился медальон.

— Мира, если ты когда-нибудь встретишь человека, который скажет тебе фразу: «Снег помнит шаги», не верь ему сразу. Но выслушай.

Сердце Миры остановилось.

Эту фразу она знала.

Мать произносила её в детстве.

Всегда перед сном.

Когда Мира спрашивала, почему за окном метель, Александра отвечала:

«Снег помнит шаги. Даже если человек ушёл, земля знает, где он был».

Это была их фраза.

Их маленький секрет.

Никто больше не мог её знать.

Александра положила медальон на стол.

— Если он произнесёт её, значит, у него есть доказательство. Или он нашёл того, кто его передал. Не позволяй ему связать тебя клятвой. Не отдавай Терем. И никогда…

Изображение дрогнуло.

Тьма прорезала комнату.

Мира увидела чью-то руку, схватившую Александру за плечо.

Мать резко обернулась.

— Ты не должен был приходить.

Мужской голос ответил:

— У нас больше нет времени.

Мира не видела лица.

Только тёмные волосы.

Серебряное кольцо.

И тонкую красную нить, протянувшуюся от его сердца к медальону.

Александра прошептала:

— Если ты заберёшь его, они найдут её.

— Если я оставлю, они найдут вас обеих.

— Она не готова.

— Тогда сделай так, чтобы стала.

Комната начала рушиться.

Слова матери стали глухими.

— Мира…

Девушка протянула руку.

— Мама!

Образ Александры поднял голову.

На её лице было отчаяние.

— Не верь тому, кто…

Голос исчез.

Темнота сомкнулась.

Мира резко открыла глаза.

***

Она стояла перед чашей.

На площади по-прежнему царила тишина.

Голубое пламя погасло.

Но над чашей не появился знак факультета.

Вместо него в воздухе висел чёрный круг, пересечённый серебряной линией.

Ректор смотрела на него с напряжённым лицом.

Представители Совета переглядывались.

Климов отсутствовал, но его место занимал другой человек, и тот уже что-то записывал.

Мира убрала руку.

— Что это значит? — спросила Софья.

— Не знаю, — ответила Мира.

Но это было не совсем правдой.

Знак напоминал печать Терема.

Только её перевёрнутую форму.

Мира чувствовала, как внутри поднимается чужой голос.

Снег помнит шаги.

Она обернулась.

Лев стоял в конце ряда.

Он смотрел на неё.

И произнёс вслух:

— Снег помнит шаги.

Мира застыла.

Софья резко повернулась к нему.

Артём сделал шаг вперёд.

Вокруг него вспыхнула серебряная защита.

На площади взорвался шум.

Студенты начали отступать.

Преподаватели подняли руки, создавая барьеры.

Ректор ударила ладонью по каменному столбу, и между Львом и Мирой выросла прозрачная стена.

Но Лев не двигался.

Он продолжал смотреть только на Миру.

— Откуда ты знаешь эту фразу? — спросила она.

— Твоя мать научила меня.

Мира почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Ты лжёшь.

— Нет.

— Моя мать никого не учила.

— Она учила меня многому.

— Где ты с ней встречался?

— Там, где снег не тает даже летом.

Артём резко произнёс:

— Белозёрский, замолчи.

Лев перевёл на него взгляд.

— Ты всё ещё защищаешь её, Северин?

— От тебя — да.

— Как и тогда.

Артём побледнел.

Мира это заметила.

— Что значит «как и тогда»?

Лев улыбнулся.

— Спроси у него.

Артём сделал ещё один шаг.

— Лев.

— Или спроси у Регента. Он тоже любит хранить чужие тайны.

— Ты пришёл сюда ради этого? — спросила Мира. — Чтобы произнести одну фразу?

— Нет.

Лев посмотрел на неё внимательнее.

— Я пришёл убедиться, что ты действительно дочь Александры.

— И?

— Теперь уверен.

На площади стало ещё тише.

— Что тебе от меня нужно?

— Пока ничего.

— Ты проник в мой дом.

— Я проверил, действительно ли Терем проснулся.

— Ты пытался связать меня на испытании.

— Я хотел понять, насколько далеко ты слышишь.

— Ты знал, что моя мать говорила эту фразу.

— Потому что слышал её от неё.

— Когда?

— Перед тем, как она исчезла.

Мира резко вдохнула.

— Она не исчезла. Она погибла.

— Тебе так сказали.

— Я видела её тело.

— Нет, — тихо произнёс Лев. — Ты видела то, что тебе позволили увидеть.

Внутри Миры всё оборвалось.

Её мать была мертва.

Она знала это.

Помнила холодную комнату.

Белое лицо.

Закрытые глаза.

Руки, сложенные на груди.

Помнила, как люди говорили, что Александра умерла после долгой болезни.

Помнила, как плакала, пока не перестала чувствовать собственное тело.

Но теперь в памяти появилась трещина.

— Ты лжёшь, — сказала Мира.

— Хотел бы.

— Ты лжёшь!

Пламя над чашей вспыхнуло.

Чёрный круг в воздухе расширился.

По площади прошла волна давления.

Артём оказался рядом с Мирой за одно мгновение.

— Мира, дыши.

— Он лжёт.

— Возможно.

— Он говорит о моей матери.

— Я знаю.

— Он знает фразу.

— Я знаю.

— Он не мог её знать!

Артём схватил её за плечи, но не сжал.

Просто удержал рядом с собой.

— Посмотри на меня.

Мира не могла.

Перед глазами стояла Александра.

Живая.

Уставшая.

С медальоном в руках.

Если ты видишь это, значит, Терем пробудился.

— Посмотри на меня, — повторил Артём.

Мира встретилась с ним взглядом.

Серебряная нить Артёма была натянута до предела.

Он тоже был потрясён.

Значит, Лев говорил не только ей что-то новое.

— Ты знал? — спросила Мира.

Артём промолчал.

— Ты знал о моей матери?

— Не всё.

— Но знал, что она могла быть жива?

— Нет.

— Лев сказал…

— Лев говорит так, чтобы заставить людей почувствовать что хочет.

— А фразу?

— Я не знаю, откуда он её знает.

— Ты лжёшь.

Серебряная нить у его сердца дрогнула.

Мира увидела её.

Там была тайна.

Не о том, жива ли Александра.

О чём-то другом.

О её отце.

О человеке с серебряным кольцом.

— Ты знаешь, что случилось с моим отцом, — сказала Мира.

Артём отвёл взгляд.

Это было ответом.

Софья встала перед Мирой, закрывая её от Льва.

— Вы двое решили раскрывать тайны прямо на церемонии? Отличный выбор места.

Лев усмехнулся.

— Ратникова всё ещё прячется за огнём.

— А ты всё ещё прячешься за красивыми словами.

— Они горят хуже.

— Проверим.

Огонь вспыхнул у неё на ладонях.

Ректор подняла руку.

— Довольно!

Её голос разнёсся по площади, усиленный магией.

Пламя над чашей погасло.

Все защитные контуры Академии закрылись.

Лев не сопротивлялся.

— Церемония продолжится, — приказала ректор. — Белозёрский, вы явитесь ко мне после завершения. Мирослава Воронцова — тоже.

— Я хочу ответы сейчас, — сказала Мира.

— Сейчас вы получите только хаос. А если хотите правду, сначала научитесь задавать вопросы тем, кто обязан на них отвечать.

Лев посмотрел на ректора с любопытством.

— Вы всё ещё верите, что Академия может защищать от прошлого?

— Нет, — ответила она. — Но может научить не позволять прошлому управлять будущим.

Мира снова посмотрела на Льва.

— Ты не уйдёшь.

— Я и не собирался.

— Я найду доказательства.

— Надеюсь.

— И если ты лжёшь…

— Тогда ты сама решишь, что со мной делать.

Его слова прозвучали странно.

Мира увидела: он не дал клятвы.

Не обещал правду.

Но и не пытался скрыть, что ждал этой встречи.

Церемония продолжилась.

Однако никто больше не слушал речь ректора.

Мира стояла у чаши, чувствуя на ладони пульс Терема, и думала только об одном: если Лев действительно слышал слова её матери, то он был связан с тем прошлым, которое от неё скрывали.

А если он лгал, значит, знал секрет, способный убедить даже её дар.

Оба варианта были опасны.

***

После церемонии ректор увела Миру в отдельный кабинет.

Артём и Софья остались ждать в коридоре.

Лев вошёл последним.

Когда дверь закрылась, ректор создала вокруг комнаты защитный контур.

— Здесь никто не услышит нашего разговора, — сказала она.

— Даже Регент? — спросил Лев.

— Если он попытается, я узнаю.

— Значит, он всё-таки пытается.

Ректор не ответила.

Мира стояла напротив Льва.

Теперь между ними не было площади, студентов или защитных стен.

Только несколько шагов.

— Рассказывай, — сказала она.

— Что именно?

— Всё.

— Это слишком широкое требование.

— Начни с моей матери.

Лев прислонился к столу.

— Александра Воронцова не была моей союзницей.

— Но виделась с тобой.

— Да.

— Почему?

— Она пыталась узнать, кто приказал убить твоего отца.

Мира замерла.

— Моего отца убили?

— Не сомневайся.

— Все говорили, что он погиб во время расследования.

— Так было записано официально.

— А что произошло на самом деле?

— Он нашёл доказательства существования клятвы, связывающей несколько великих родов с Теремом.

— Какой клятвы?

— Не той, о которой ты думаешь.

— Ты будешь отвечать прямо?

— Если смогу.

— Ты знал моего отца?

— Видел его один раз.

— Где?

— В ночь, когда он исчез.

Мира почувствовала, как сердце забилось сильнее.

— Он был жив?

— Да.

— С ним была моя мать?

— Да.

— Они говорили?

— Спорили.

— О чём?

Лев посмотрел на неё.

— О тебе.

Мира сжала кулаки.

— Что именно?

— Твой отец хотел забрать тебя из столицы. Александра отказалась.

— Почему?

— Она считала, что Терем уже пробудился.

— Он пробудился тогда?

— Нет. Но он начал выбирать.

— Кого?

Лев посмотрел на её ладонь.

— Тебя.

Мира почувствовала ледяной холод.

— Почему?

— Потому что ты единственная, кто может открыть его полностью.

— А мой отец хотел остановить это?

— Он хотел уничтожить Терем.

— Тогда почему его считают предателем?

— Потому что для этого ему пришлось нарушить клятву рода.

— Какую?

Лев улыбнулся без радости.

— Вот здесь начинается настоящая история.

Мира шагнула ближе.

— Говори.

— Твой отец не был предателем.

Она ждала продолжения.

Лев не торопился.

— Но он действительно виновен.

Глава 11

— Но он действительно виновен.

Слова Льва повисли в комнате.

Мира стояла напротив него, не чувствуя ни холода каменного пола, ни защитного контура, который дрожал вокруг стен. Она слышала только собственное дыхание и глухой стук сердца.

— В чём? — спросила она.

— Не здесь.

— Ты сам пришёл сюда, чтобы говорить.

— Я пришёл сказать достаточно, чтобы ты перестала верить чужой версии. Не достаточно, чтобы раскрыть всё.

— Ты хочешь, чтобы я тебе поверила?

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь?

Лев посмотрел на неё так, словно ответ был очевиден.

— Чтобы ты не позволила им использовать вину твоего отца против тебя.

Мира почувствовала, как внутри поднимается ярость.

— Они уже используют.

— Поэтому я и сказал это при свидетелях.

— Ты сказал, что мой отец виновен.

— Да.

— После того как заявил, что он не предатель.

— Это разные вещи.

— Не для людей снаружи.

— Для них не существует разницы между правдой и удобной формулировкой.

Мира шагнула ближе.

— Тогда объясни.

Лев не отступил.

— Твой отец нарушил клятву рода. Он использовал закрытый архив Воронцовых без разрешения Совета. Он вывез один из артефактов Терема за пределы поместья. Он скрыл это от Империи. И из-за его действий погибли люди.

Мира молчала.

Каждое слово ложилось тяжёлым камнем.

— Но он не передавал сведения врагам, — продолжил Лев. — Не заключал союза с чужой державой. Не продавал Империю. Не пытался уничтожить род Воронцовых.

— Что же он сделал?

— Он пытался изменить порядок, который считал преступным.

— И это преступление?

— Для закона — да. Для совести — зависит от того, кого спросить.

— Ты говоришь так, будто оправдываешь его.

— Я не оправдываю.

— Тогда что?

— Предупреждаю. У твоего отца были причины. Но причины не отменяют последствий.

Мира сжала кулаки.

— Что за артефакт он вывез?

Лев посмотрел на ректоршу.

Елена Арсеньева до этого молчала, но теперь её лицо стало суровым.

— Лев.

— Она имеет право знать.

— Не всё сразу.

— Они собираются объявить её дочерью изменника перед всей Академией.

— Я сказала: не всё сразу.

— А я говорю, что если вы будете молчать, за неё заговорят другие.

Ректор подошла к окну.

— Ты слишком много себе позволяешь.

— Я слишком долго позволял вам говорить за нас.

Мира смотрела то на одного, то на другую.

— Что происходит?

Ректор не ответила.

Лев выпрямился.

— У твоего отца был ключ.

— К чему?

— К Терему.

— К моему дому?

— К тому, что находится под ним.

Печать на ладони Миры ожгла кожу.

В памяти снова вспыхнула мать с медальоном.

Если ты видишь это, значит, Терем пробудился.

— Он забрал ключ, — продолжил Лев. — Потому что понял: Совет хочет открыть Терем силой.

— А Регент?

— Тогда он ещё не был Регентом.

— Кто хотел открыть?

— Люди, которые теперь сидят рядом с ним.

Мира почувствовала, как в груди поднимается холод.

— Почему ты рассказываешь мне это?

— Потому что сегодня они собираются использовать имя твоего отца, чтобы унизить тебя и заставить согласиться на надзор.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это уже было решено до начала церемонии.

Ректор резко обернулась.

— Церемония закончена.

— А решение Совета — нет.

— Ты не имеешь права вмешиваться.

— Право? — Лев усмехнулся. — Ваши люди забрали право у её семьи, объявили её отца предателем и теперь собираются судить за чужие поступки. Если вы хотите говорить о правах, начните с себя.

Ректор побледнела, но не ответила.

В этот момент за дверью раздался стук.

Не дожидаясь разрешения, вошёл один из представителей Совета — тот самый, что стоял на возвышении во время церемонии.

— Госпожа ректор, — сказал он, — Совет требует присутствия Мирославы Воронцовой в главном зале.

Лев усмехнулся.

— Вот и началось.

Мира посмотрела на него.

— Что началось?

— Публичное разбирательство.

— Они не имеют права проводить его в день зачисления.

— Имеют, если назовут его не разбирательством, а проверкой допуска.

— А если я откажусь?

— Тогда они объявят, что ты скрываешься от следствия.

Мира посмотрела на ректора.

— Вы позволите?

Елена Арсеньева молчала несколько секунд.

— Я не могу отменить распоряжение Совета.

— Но можете присутствовать?

— Да.

— Тогда я пойду.

Лев оттолкнулся от стола.

— Я тоже.

Советник нахмурился.

— Белозёрский, это вас не касается.

— Теперь касается.

— Вы обязаны подчиняться распоряжениям Академии.

— Я подчиняюсь законным распоряжениям.

— Это законное требование.

— Тогда вы не будете возражать против моего присутствия.

Советник посмотрел на ректора.

Та закрыла папку.

— Белозёрский останется.

— Госпожа ректор…

— Вы сами сказали, что проверка должна быть публичной. Значит, свидетели имеют право присутствовать.

Лев открыл дверь.

— После вас.

Мира вышла первой.

И только в коридоре поняла, что руки у неё дрожат.

***

Главный зал Академии был переполнен.

Новички и старшекурсники, преподаватели, представители родов, гости, приглашённые на церемонию, — все собрались вокруг центральной площадки.

Серебряные барьеры разделяли пространство на несколько зон. В центре стоял высокий каменный постамент, на котором лежала книга государственного реестра.

На её обложке был выгравирован герб Империи.

Мира увидела, что у дальней стены стоят Артём и Софья.

Они сразу направились к ней.

— Что произошло? — спросила Софья.

— Совет требует проверки допуска, — ответила ректор.

— Сейчас?

— Именно сейчас.

Софья посмотрела на представителей Совета.

— Они не могут хотя бы дать человеку выпить чаю после церемонии?

— Могут, — сказал Лев. — Но тогда у неё появится время подготовиться.

— К чему?

— К унижению.

Артём резко повернулся к нему.

— Объясни.

— Они собираются зачитать обвинения против Александра Воронцова.

Взгляд Артёма стал тяжёлым.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что видел текст.

— Где?

— У человека, который его принёс.

— Ты украл документ?

— Нет. Он сам его потерял.

Софья посмотрела на Миру.

— Они действительно собираются сделать это публично?

— Да.

— Тогда мы не будем стоять и слушать.

Артём шагнул ближе к Мире.

— Ты можешь отказаться.

— И дать им повод объявить, что я скрываюсь?

— Ты не обязана принимать чужие правила.

— Если я сейчас уйду, они назовут это признанием вины.

— А если останешься, они заставят тебя оправдываться за поступки человека, которого ты почти не помнишь.

— Я останусь.

— Мира…

— Я не буду бежать от его имени.

Артём посмотрел на неё.

Он хотел возразить, но промолчал.

Софья положила руку ей на плечо.

— Тогда мы будем рядом.

— Вам необязательно…

— Не начинай.

— Это может повредить твоему роду.

— Мой род переживал худшее. Например, моё поступление в Академию.

— Ты уже учишься здесь.

— Именно. Значит, поздно спасать репутацию.

Мира посмотрела на Артёма.

— А вы?

Он ответил без паузы:

— Я остаюсь.

— Почему?

— Потому что тебя пытаются заставить отвечать за чужие решения.

— Это не обязанность Северинов.

— Нет. Это моё решение.

Мира почувствовала, как его серебряная нить дрогнула.

Не клятва.

Выбор.

Они втроём встали за спиной Миры.

Лев занял место напротив, чуть в стороне.

И выглядел так, будто пришёл не защищать её, а ждать момента, когда придётся разрушить весь зал.

***

Советник поднялся на помост.

— В связи с выявлением у Мирославы Александровны Воронцовой родового дара повышенного уровня, а также с учётом обстоятельств, связанных с её наследством, Совет считает необходимым провести публичное рассмотрение вопроса о допуске к обучению.

По залу прошёл шёпот.

Мира стояла неподвижно.

— Для начала, — продолжил он, — будет оглашена справка о состоянии рода Воронцовых и деятельности покойного Александра Воронцова.

Софья тихо произнесла:

— Они даже не пытаются скрыть, что это расправа.

Артём ответил:

— Пока не вмешивайся.

— Я не обещала.

Советник открыл папку.

— Александр Воронцов, глава рода, признан виновным в нарушении Имперской клятвы, незаконном использовании родового артефакта, сокрытии сведений о деятельности запрещённых магических групп и содействии лицам, представляющим угрозу государству.

Мира услышала, как кто-то за её спиной прошептал:

— Дочь изменника.

Другой голос ответил:

— Её вообще допустили сюда?

Советник продолжал:

— Согласно материалам дела, Воронцов использовал положение главы рода для сокрытия опасных исследований, связанных с древним объектом, известным как Терем. Его действия привели к гибели нескольких служащих Имперского контроля и создали угрозу прорыва защитного контура.

Мира почувствовала, как внутри поднимается злость.

— В связи с этим, — сказал советник, — возникает вопрос: может ли дочь человека, обвинённого в государственной измене, быть допущена к обучению в учреждении, связанном с государственной безопасностью?

Кто-то громко ответил:

— Нет!

Шёпот усилился.

— Дочь изменника!

— Ей нельзя доверять!

— Она носит ту же кровь!

— Пусть сначала докажет, что не унаследовала его преступления!

Мира стояла у серебряной линии.

Печать на ладони становилась всё горячее.

Голоса сливались в единый шум.

В каждом обвинении появлялась новая нить.

Люди говорили не то, что думали.

Они повторяли то, что им вложили.

Мира видела узлы.

Тонкие золотые связи тянулись от советника к нескольким преподавателям, от преподавателей — к старшекурсникам, от старшекурсников — к толпе.

Не прямое заклинание.

Не приказ.

Сформированная заранее реакция.

Им дали готовую мысль.

Дочь изменника опасна.

Дочери изменника нельзя доверять.

Она должна оправдываться.

Мира почувствовала, как эта мысль пытается войти и в неё.

Будто чужой голос шептал изнутри:

Докажи, что ты не такая.

Она сжала кулак.

— Мирослава Александровна, — сказал советник, — вы слышали обвинения. Вам предоставляется возможность выступить.

— Я не обязана защищаться от чужой лжи.

— Это не ложь. Это официальное дело.

— Официальное дело — не всегда правда.

В зале стало тише.

— Вы отрицаете вину своего отца?

— Я не знаю, в чём именно он виновен.

— Вы не читали материалы дела?

— Мне их не показывали.

— Потому что они относятся к государственной тайне.

— Тогда почему вы оглашаете их здесь перед сотнями людей?

Советник сжал папку.

— Публичное рассмотрение необходимо для сохранения доверия.

— Нет, — сказала Мира. — Вам нужно не доверие. Вам нужно, чтобы люди заранее решили, что я виновата.

Шёпот стал громче.

Кто-то выкрикнул:

— Ты дочь изменника!

Мира повернула голову.

Перед ней стоял юноша в форме боевого факультета. На груди у него был знак рода Вяземских. Он смотрел на неё с самоуверенностью, за которой прятался страх.

— Твой отец предал Империю! — крикнул он. — И ты такая же!

— Назови своё имя, — сказала Мира.

Юноша замер.

— Что?

— Если ты обвиняешь меня публично, назови своё имя.

— Я Тимофей Вяземский.

— Тимофей Вяземский, ты читал материалы дела?

— Всем известно, что там написано.

— Я спросила: ты читал?

Он отвёл взгляд.

— Мне не нужно читать, чтобы понимать.

— Значит, ты не знаешь, в чём именно виновен мой отец.

— Он предал род.

— Это повторяет Совет.

— Совет не лжёт.

— Ты проверял?

— Не обязан.

Мира почувствовала, как чужая нить, связывающая его с советником, натягивается.

Она могла потянуть.

Заставить его замолчать.

Но не стала.

— Тогда ты обвиняешь меня не за действия моего отца, — произнесла она. — А за слова людей, которым решил верить.

Тимофей покраснел.

— Ты пытаешься уйти от ответа.

— Нет. Я показываю, что у тебя нет ни вопроса,ни ответа.

Кто-то засмеялся.

Юноша вспыхнул.

— Ты думаешь, раз у тебя проснулся дар, можешь смотреть на всех сверху?

— Нет. Я думаю, что ты сам поставил себя ниже, когда решил судить человека, которого не знаешь.

В зале кто-то одобрительно хмыкнул.

Советник ударил ладонью по книге.

— Довольно. Госпожа Воронцова, вы обязаны отвечать по существу.

— Я отвечаю. По существу.

— Ваш отец нарушил Имперскую клятву.

— Какую?

— Это относится к закрытой части дела.

— Тогда вы не можете требовать, чтобы я защищала себя от обвинения, которое отказываетесь объяснить.

— Вы признаёте, что не готовы нести ответственность за своё наследие?

— Я признаю, что не собираюсь принимать ответственность за чужие слова.

Советник холодно улыбнулся.

— Ваша мать тоже так говорила.

В Миру будто ударили.

— Вы знали мою мать?

— Я знал материалы, связанные с её деятельностью.

— Тогда вы знаете, что она не была обвинена в измене.

— Её спасло отсутствие доказательств.

— Или то, что она умерла, прежде чем вы успели придумать обвинение.

В зале стало мёртво тихо.

Артём негромко произнёс:

— Мира.

Но она уже не могла остановиться.

— Вы стоите здесь и говорите о доверии, но не показываете ни одного документа. Вы требуете от меня клятвы, но не объясняете, почему считаете меня виновной. Вы называете моего отца предателем, но не говорите, что он сделал. И после этого хотите, чтобы я смиренно склонила голову?

Советник побледнел.

— Вы переходите границы.

— Вы первыми их перешли.

— Вам следует помнить, где вы находитесь.

— Я помню. В Академии, которая должна учить людей думать, а не повторять чужие обвинения.

Кто-то за её спиной тихо хлопнул.

Потом ещё один человек.

Советник повернулся к залу.

— Прекратить.

Но хлопки уже звучали всё громче.

Софья хлопала первой, с таким выражением лица, будто собиралась ударить ладонями по голове каждому, кто был против.

Артём не хлопал.

Он стоял неподвижно, но его серебряная защита мерцала вокруг Миры.

Ректор смотрела на Совет с холодным раздражением.

Советник поднял голос:

— Это не театральное выступление. Здесь решается вопрос допуска опасного наследника.

— Опасного? — переспросила Мира.

— Ваш дар связан с управлением клятвами. Уже зафиксированы случаи несанкционированного вмешательства.

— Вчера в меня вмешался представитель Совета.

— Это недоказано.

— Доказано диагностическим камнем.

— Вы изменили показания артефакта.

— И это вы тоже собираетесь назвать ложью?

— Я называю это нестабильностью.

— А я называю это попыткой заставить меня отказаться от права учиться.

Советник повернулся к ректору.

— Госпожа Арсеньева, вы слышите, что происходит? Эта девушка открыто бросает вызов Совету.

— Я слышу, — ответила ректор. — И вижу, что она умеет защищать свою позицию.

— Это не аргумент в пользу допуска.

— Для Академии — аргумент.

— Она дочь предателя.

— Она совершеннолетняя ученица, подавшая заявление на законных основаниях.

— Кровь не меняется от бумажных формальностей.

Мира почувствовала, как воздух вокруг стал ледяным.

В этом голосе не было просто обвинения.

Была ненависть.

Кровь.

Род.

Предательство.

Она знала: если ответит сама, её дар может сорваться.

Софья шагнула вперёд.

— Ещё раз назовёте её дочерью предателя — я расплавлю ваши папки. Или сожгу.

Советник уставился на неё.

— Ратникова, вы угрожаете представителю Совета?

— Нет. Я предупреждаю предметы, что им может быть жарко.

— Вы забываете, что ваш род зависит от Империи.

— А вы забываете, что мой род держит половину северных гарнизонов. Если хотите поговорить о зависимости, давайте начнём с того, кто первым останется без защиты, когда военные перестанут делать вид, что уважают ваши подписи.

Артём тихо произнёс:

— Софья.

— Что? Он начал.

— Ты усиливаешь конфликт.

— Потому что его недостаточно?

Советник поднял руку.

На его пальцах вспыхнула золотая печать.

В зале мгновенно стало тяжело дышать.

Это была не атака.

Скорее, подавление.

Приказ, усиленный магией статуса.

Замолчать.

Ученики один за другим опустили головы.

У кого-то задрожали колени.

Софья вспыхнула огнём, но золотая сила прижала пламя к ладони.

Артём шагнул перед Мирой.

Серебряная защита развернулась стеной.

Удар столкнулся с ней.

По залу прошёл треск.

Артём отступил на шаг.

Мира увидела его клятву — серебряную, натянутую между сердцем и родом. По ней прошла трещина.

— Убери руку, — сказал он советнику.

— Вы вмешиваетесь в процедуру.

— Вы применили магическое давление к студентам.

— Это дисциплинарное воздействие.

— Это незаконно.

Советник усилил приказ.

Серебряная защита Артёма зазвенела.

Мира увидела, как нить его клятвы начинает рваться.

— Артём!

— Не вмешивайся.

— Ты не выдержишь.

— Я справлюсь.

Он сказал это слишком спокойно.

Мира увидела правду.

Он не справлялся.

Его клятва требовала подчиниться представителю Совета.

Но другая часть — собственная воля — заставляла защищать её.

Софья тоже была связана.

Огненная нить сжималась вокруг запястья, удерживая силу.

Мира могла разорвать золотое воздействие.

Но тогда вмешалась бы в чужую клятву.

И сделала бы то же, чего боялась.

Она посмотрела на Советника.

Потом на Артёма.

— Мира, не надо, — сказал он.

— Я не буду ломать твою клятву.

— Тогда что ты…

Мира подняла руку.

— Я верну тебе выбор.

Она коснулась серебряного браслета на запястье.

Камень Софьи вспыхнул красным.

Мира увидела золотую сеть, опутавшую весь зал.

Она не стала рвать её.

Вместо этого потянула за один узел — тот, что связывал приказ советника с правом его исполнять.

И спросила:

— Вы действительно имеете право приказывать им?

Советник вздрогнул.

— Это не имеет значения.

— Имеет.

Мира произнесла громче:

— Какое основание даёт вам право применять приказ к студентам Академии?

Он попытался ответить, но золотая сеть дрогнула.

В ней не было доказательства.

Только привычка подчиняться.

— Я представитель Совета.

— Это не ответ.

— Я действую в интересах Империи.

— Это тоже не ответ.

— Я уполномочен…

— Документ?

Советник замолчал.

Зал начал возвращаться к себе.

Люди поднимали головы.

Приказ слабел.

Мира видела, как золотая сеть распадается не от её силы, а от собственного отсутствия основания.

— Предъявите документ, — сказала она.

— Немедленно прекратите.

— Предъявите основание.

— Вы не имеете права…

— А вы не имеете права приказывать без подтверждения.

Он попытался снова поднять руку.

Но на этот раз огонь Софьи вспыхнул раньше.

Она ударила пламенем не в него, а в каменный пол перед его ногами.

Трещина прошла по плитам.

— Я бы на вашем месте, — сказала она, — не проверяла, сколько у меня терпения.

Советник отшатнулся.

Золотая печать на его руке погасла.

Артём опустил щит, тяжело дыша.

Мира увидела на его запястье тонкую кровавую полоску.

— Ты ранен.

— Ерунда.

— Это не ерунда.

— Потом.

Советник побелел от ярости.

— Это не закончено.

— Нет, — произнёс Лев.

Он всё это время стоял у колонны.

Теперь оттолкнулся от неё и пошёл к центру зала.

Его лицо стало совершенно спокойным.

И от этого спокойствия у Мира по спине прошёл холод.

— Не закончено, — повторил он. — Но дальше говорить будете вы.

Советник повернулся к нему.

— Белозёрский, отойдите.

— Нет.

— Я приказываю.

— Попробуйте.

Зал замолчал.

Лев остановился в нескольких шагах от советника.

Вода появилась под его ногами.

Сначала тонкая плёнка.

Потом она разлилась по камню, тёмная, почти чёрная.

— Вы публично назвали Мирославу Воронцову дочерью изменника, — сказал Лев. — Не предъявив ни одного документа.

— Её отец официально признан виновным.

— Виновным — да.

— Значит, изменником.

— Нет.

— Это определение Имперского суда.

— Покажите решение.

Советник сжал губы.

— Материалы закрыты.

— Тогда вы не имеете права использовать их как доказательство против неё.

— Вы не судья.

— Я наследник рода Белозёрских.

— И это даёт вам право вмешиваться?

— Нет.

Лев поднял руку.

Вода на полу вздрогнула.

— Мне даёт право вмешаться то, что вы лжёте.

Он сказал это негромко.

Но голос разнёсся по всему залу.

Советник сделал шаг назад.

— Вы обвиняете представителя Совета во лжи?

— Я утверждаю, что вы сознательно подменяете понятия.

— Каким образом?

Лев повернулся к ученикам.

— Александр Воронцов был признан виновным в нарушении родовой клятвы. Это значит, что он совершил действие против воли собственного рода. Но в деле нет ни одного решения, признающего его государственным изменником.

По залу прошёл гул.

— Он был обвинён в сокрытии артефакта, — продолжил Лев. — В нарушении контроля. В незаконном вмешательстве в работу Совета. Но государственная измена — отдельная статья.

Советник попытался перебить:

— Это юридические тонкости.

— Нет. Это разница между преступником и изменником.

Лев сделал шаг вперёд.

— Вы назвали её дочерью изменника, потому что слово «нарушитель» не звучит достаточно страшно.

Вода на полу поднялась вокруг его сапог.

— Вы хотели, чтобы люди услышали не правду, а клеймо.

— Белозёрский, прекратите.

— Почему? Вам неприятно слышать собственные методы?

Советник протянул руку.

— Вы забываете, с кем разговариваете.

— Нет. Я прекрасно знаю.

Красные глаза Льва потемнели.

— Я разговариваю с человеком, который прячется за гербом Империи, потому что без него никто не стал бы слушать.

В зале стало так тихо, что Мира услышала треск огня в настенных светильниках.

Советник побледнел.

— Вы пожалеете.

— Возможно.

Лев улыбнулся.

— Но вы пожалеете раньше.

Он щёлкнул пальцами.

Вода поднялась стеной.

Не к советнику.

За его спиной.

На каменной стене зала возникли письмена — строки из государственного реестра. Светящиеся, чёткие, официальные.

Перед всеми появились выдержки из дела Александра Воронцова.

Мира увидела:

Обвинение: нарушение родовой клятвы.

Обвинение: незаконное перемещение артефакта.

Обвинение: сокрытие сведений от Имперского совета.

И ниже:

Статья о государственной измене — не применялась.

По залу прошёл изумлённый вздох.

Советник резко повернулся к стене.

— Это незаконное раскрытие архивных данных!

— Нет, — сказал Лев. — Это чтение того, что вы сами использовали публично.

— Вы украли доступ к реестру.

— Я воспользовался доступом, который принадлежит моему роду.

— Ваш род будет привлечён к ответственности.

— За что? За то, что я показал разницу между словами?

Лев повернулся к Мире.

— Твой отец не был государственным изменником.

Её сердце сжалось.

Он говорил это уже не ей одной.

Он говорил всей Академии.

Всем, кто смотрел.

Всем, кто шептал.

— Но он нарушил клятву рода, — продолжил Лев. — Он незаконно забрал артефакт. Он скрыл правду. Он позволил людям погибнуть, потому что считал, что имеет право решать сам.

Мира почувствовала, как внутри что-то болезненно сдвинулось.

— Он действительно виновен, — сказал Лев. — Но его вина не даёт вам права объявлять виновной его дочь.

Он резко повернулся к толпе.

— Если вы считаете иначе, выйдите сюда и докажите, что она совершила то же преступление.

Никто не двинулся.

Лев перевёл взгляд на Тимофея Вяземского.

— Ты хотел обвинить её. Выйди.

Юноша побледнел.

— Я…

— Выйди.

Тимофей не сдвинулся с места.

Лев сделал шаг к нему.

Вода на полу поползла следом.

— Ты назвал её дочерью изменника. Теперь скажи вслух, какую именно статью она нарушила.

— Я не обязан…

— Обязан. Ты сделал обвинение публичным.

Тимофей опустил голову.

— Я… не знаю.

— Громче.

— Я не знаю!

Лев остановился.

— Вот и всё.

Он развернулся к залу.

— Вы не знаете, в чём виновна Мирослава Воронцова. Вы знаете только, что её отец совершил ошибку, которую Совет использует как оружие.

Советник попытался создать новый контур.

Лев даже не посмотрел на него.

Вода взметнулась и ударила по его руке.

Золотая печать погасла.

Советник вскрикнул.

— Ещё одна попытка воздействовать на кого-либо в этом зале, — произнёс Лев, — и я свяжу вашу магию так, что вы не сможете произнести ни одного приказа до конца года.

— Это угроза?

— Нет.

Он посмотрел на советника.

— Это обещание.

Мира увидела, как тёмно-красная нить вокруг него натянулась.

Слово стало клятвой.

Не официальной.

Но достаточно сильной, чтобы воздух вокруг дрогнул.

Артём резко шагнул к нему.

— Лев, остановись.

Лев медленно повернул голову.

— Ты снова защищаешь их?

— Я не позволю тебе связать представителя Совета без основания.

— Основание есть.

— Тогда предъяви его через закон.

— Закон был использован против неё.

— И поэтому ты собираешься стать таким же?

Лев усмехнулся.

— Ты всё ещё думаешь, что закон одинаков для всех.

— Я думаю, что если разрушить его окончательно, станет хуже.

— Для кого?

— Для всех.

— Нет, Северин. Для тех, кто всегда стоял внизу.

Серебряная нить Артёма вспыхнула.

— Ты не знаешь, где я стоял.

— Знаю лучше, чем ты думаешь.

Между ними возникло напряжение.

Мира видела, что их связывает старая история.

Слишком много боли.

Слишком много недосказанного.

Софья встала между ними.

— Если вы двое сейчас начнёте выяснять прошлое, я подожгу весь зал и избавлю вас от необходимости выбирать место.

Лев посмотрел на неё.

— Ты не изменилась.

— А ты стал хуже.

— Я стал честнее.

— Нет. Ты просто перестал скрывать жестокость за вежливостью.

Лев улыбнулся.

— Мне приятно, что ты заметила.

— Это не комплимент.

— Я знаю.

Мира слышала их, но взгляд её оставался на стене.

На строках дела отца.

Он действительно нарушил клятву.

Не был изменником.

Но был виновен.

Лев сказал правду.

И от этого она не стала легче.

Мира всю жизнь жила с двумя простыми версиями:

отец был предателем;

отец был невиновен.

Теперь появилась третья.

Он сделал то, чего не имел права делать.

Но, возможно, ради того, что считал правильным.

И это было страшнее.

Потому что теперь Мира не могла просто возненавидеть его или оправдать.

Ей придётся узнать.

***

Ректор поднялась на помост.

— Достаточно.

Её голос перекрыл шум.

— Представитель Совета нарушил порядок публичного рассмотрения, применил незаконное магическое давление и использовал непроверенные формулировки в отношении ученицы.

Советник повернулся к ней.

— Вы не можете…

— Могу.

— Я действовал в интересах Империи.

— В интересах Империи не может быть публичное унижение ученицы на основании неполного обвинения.

Она взяла со стола книгу реестра и закрыла её.

— Рассмотрение допуска прекращено.

В зале прошёл новый гул.

— Мирослава Александровна Воронцова, — продолжила ректор, — зачисляется в Академию на основании решения вступительной комиссии.

Мира не сразу поняла смысл слов.

— Что?

— Вы зачислены.

Софья первой улыбнулась.

— Я же говорила.

— Но испытание…

— Вы прошли церемонию, продемонстрировали способность распознавать внешнее воздействие и успешно защитили собственное право на рассмотрение, — сказала ректор. — Вступительные испытания продолжатся по расписанию, но статус ученицы вам уже присвоен.

Советник резко повернулся к ней.

— Регент не согласует это.

— Тогда он может лично подать возражение.

— Вы бросаете вызов Совету.

— Нет. Я исполняю устав.

Ректор посмотрела на Миру.

— Добро пожаловать в Императорскую академию.

Лев тихо усмехнулся.

— Теперь они не смогут забрать тебя без официальной процедуры.

Мира повернулась к нему.

— А ты?

— Что?

— Ты заступился за меня.

— Я исправил чужую ложь.

— Ты сделал это очень жёстко.

— Иначе они бы не услышали.

— Ты не обязан был.

— Знаю.

— Почему тогда?

Лев посмотрел на неё.

Его лицо стало серьёзным.

— Потому что твоя мать однажды заступилась за меня, когда никто другой не захотел.

Мира замерла.

— Когда?

— Когда мне было пять лет.

— Что случилось?

— Я расскажу.

— Когда?

— Когда ты перестанешь думать, что можешь получить от меня всю правду за один разговор.

— Тогда придётся заставить тебя.

— Попробуй.

На этот раз Мира не отвернулась.

Она смотрела на него и понимала, почему его боятся.

Не только из-за силы.

Лев не останавливался перед границами, если считал их несправедливыми. Он мог защищать так же жестоко, как другие нападали.

И, возможно, именно поэтому его защита была опаснее любой клятвы.

Артём подошёл к ней.

— Ты в порядке?

— Не знаю.

— Это честный ответ.

Софья встала с другой стороны.

— Пойдём. Тебе нужно выпить воды.

— Я не хочу.

— Это не обсуждается.

— Ты тоже начинаешь командовать.

— Я огненная магиня из военного рода. Я не начинаю командовать. Я просто делаю это убедительно.

Артём посмотрел на Льва.

— Ты пойдёшь с нами?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе будет неприятно.

— Это не ответ.

— Тогда потому что я не хочу.

Софья фыркнула.

— Удивительно, как вы оба можете говорить одно и то же совершенно разными словами.

Мира сделала шаг к выходу.

За спиной шумел зал.

Студенты переговаривались.

Кто-то продолжал называть её дочерью изменника.

Но теперь в этих словах звучало меньше уверенности.

Кто-то уже спорил, действительно ли Совет исказил обвинение.

Кто-то смотрел на Льва с восхищением.

Кто-то — со страхом.

А Мира чувствовала на себе не только чужие взгляды.

Она чувствовала, как имя её отца стало тяжелее.

Не клеймом.

Вопросом.

***

В коридоре Софья действительно заставила Миру выпить воды.

Артём стоял рядом, пока она сидела на скамье. На его запястье всё ещё виднелась кровавая полоса.

— Дай посмотреть, — сказала Мира.

— Не нужно.

— Артём.

Он протянул руку.

Мира осторожно коснулась кожи.

Серебряная клятва отозвалась болью.

— Она треснула.

— Заживёт.

— Почему ты не подчинился приказу?

— Потому что не обязан подчиняться незаконному воздействию.

— Но нить всё равно давила.

— Да.

— И всё равно ты встал передо мной.

— Да.

Мира подняла на него глаза.

— Почему?

Он посмотрел в сторону окна.

— Потому что выбор был простым.

— Для тебя?

— Да.

— Ты знал моего отца?

Артём молчал.

Софья перестала улыбаться.

— Артём, — тихо сказала она.

— Я знал его.

Мира почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Откуда?

— Он обращался к моему отцу за помощью.

— Когда?

— Перед исчезновением.

— Ты был там?

— Нет.

— Но знаешь, что произошло?

— Не всё.

— Что именно знаешь?

Артём посмотрел ей прямо в глаза.

— Твой отец пришёл к Северинам с просьбой спрятать тебя.

Мира перестала дышать.

— Меня?

— Да.

— Почему?

— Он считал, что за тобой начнут охотиться.

— Кто?

— Те, кто хотел получить доступ к Терему.

— И вы отказали?

— Отец отказал.

— А ты?

— Мне было тринадцать.

— Но ты знал?

— Я слышал разговор.

— И ничего не сделал?

Серебряная нить на его руке дрогнула.

— Я не понимал, о чём речь.

— А теперь?

— Теперь понимаю слишком много.

Мира встала.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что не знал, как.

— Можно было начать со слов «я знал твоего отца».

— Ты бы не поверила.

— Сейчас я тоже не уверена, что верю.

Он кивнул.

— Справедливо.

Софья посмотрела на него с болью.

— Ты не должен был молчать.

— Я знаю.

— Он приходил к твоему отцу.

— Знаю.

— И ты позволил Мире думать, что…

— Я не знал, что ей сказали.

Мира отвернулась.

Все вокруг говорили правду кусочками.

Регент.

Лев.

Артём.

Каждый держал часть истории и называл это защитой.

— Я хочу домой, — сказала она.

— В дом Северинов? — спросила Софья.

— В Воронцовское поместье.

Артём нахмурился.

— Сейчас нельзя.

— Именно сейчас.

— Там может быть Белозёрский.

— Он уже здесь.

— И это не делает поместье безопаснее.

— Я хочу увидеть место, где мой отец хранил ключ к Терему.

— Ты не знаешь, где искать.

— Тогда найду.

— Мира…

— Я не буду сидеть в чужом доме и ждать, пока вы все решите, какую часть правды мне можно услышать.

Артём замолчал.

Софья положила руку на её плечо.

— Мы поедем с тобой.

— Я не прошу.

— Мы знаем.

— Это может быть опасно.

— У меня есть огонь.

— А у тебя?

Софья посмотрела на Артёма.

— У него есть привычка попадать в неприятности. Очень полезная способность.

Артём тяжело вздохнул.

— Я организую охрану.

— Нет.

— Мира.

— Только мы трое.

— Это неразумно.

— Я не хочу, чтобы за нами следовал отряд Северинов.

— Тогда я поеду один.

— Нет.

Он посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что ты опять будешь решать за всех.

Артём замер.

Мира продолжила:

— Ты можешь ехать с нами. Но не впереди. Не вместо меня. Рядом.

Софья кивнула.

— Отлично сказано.

Артём долго смотрел на Миру.

Потом согласился:

— Рядом.

Мира почувствовала, как напряжение между ними ослабевает.

Но сразу за этим пришло другое ощущение.

Тёмно-красная нить.

Лев стоял в конце коридора, прислонившись к стене.

Он слышал всё.

— Ты тоже едешь? — спросила Мира.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе нужно сначала самой решить, кому доверять.

— А если я решу доверять тебе?

— Тогда я всё равно не поеду.

— Ты невыносим.

— Мне часто это говорят.

— Ты защищаешь меня, знаешь тайны моей матери, говоришь о моём отце и после этого отказываешься помочь.

— Я уже помог.

— Как?

Лев посмотрел на неё.

— Я заставил их перестать видеть в тебе дочь изменника.

— Они не перестали.

— Но теперь каждый, кто повторит это, будет знать, что лжёт.

Мира хотела ответить, но не нашла слов.

Лев оттолкнулся от стены.

— Завтра ты начнёшь учиться.

— А ты?

— Я тоже.

— На каком факультете?

— Там, где учат выживать среди людей, которые думают, что всё уже знают.

Софья закатила глаза.

— Он невыносим ещё сильнее, чем Артём.

— Я слышу, — сказал Лев.

— Это не случайность.

Он прошёл мимо них, но остановился рядом с Мирой.

— Я не называл твоего отца невиновным.

— Я знаю.

— Не делай из меня того, кем я не являюсь.

— А кем ты являешься?

Лев посмотрел на неё.

— Тем, кто знает, что иногда правда ранит сильнее лжи.

— И всё равно говорит её?

— Только когда ложь становится опасной.

— Сегодня ты сказал её ради меня.

— Сегодня я сказал её, чтобы они не смогли использовать тебя.

— Это почти одно и то же.

— Нет.

Он ушёл.

Мира смотрела ему вслед.

Софья вздохнула.

— Он всегда оставляет после себя столько вопросов?

— Видимо, да.

— Тогда добро пожаловать в Академию.

Артём посмотрел на закрывшуюся дверь.

— Лев не должен был вмешиваться.

— Почему?

— Потому что теперь Совет считает его открытым противником.

— Он и раньше им был.

— Нет. Раньше он мог делать вид, что играет по правилам.

— А теперь?

— Теперь он публично бросил им вызов.

Мира посмотрела на свою ладонь.

Печать Терема едва светилась под кожей.

— Значит, теперь у него нет пути назад.

Артём ответил не сразу.

— У некоторых людей его никогда не было.

***

К вечеру в Академии уже знали всё.

Знали, что Мира Воронцова — дочь человека, нарушившего родовую клятву.

Знали, что её публично назвали дочерью изменника.

Знали, что она не отступила.

Знали, что Лев Белозёрский раскрыл часть архивного дела и заставил Совет отступить.

Но слухи никогда не повторяют правду точно.

К полуночи говорили, что Лев вызвал на дуэль половину Совета.

Что Мира уничтожила государственный реестр.

Что Софья подожгла плащ советника.

Что Артём нарушил собственную клятву ради Воронцовой.

Из всего этого правдой было только последнее.

И то — не полностью.

Мира сидела в своей комнате у окна и смотрела на медный браслет.

Красный камень потускнел.

Софья сказала, что это нормально: защитный артефакт расходует силу после контакта с чужим воздействием.

На столе лежала копия дела Александра Воронцова.

Ректор передала её Мире перед отъездом, несмотря на то что документ считался закрытым.

Внизу, под обвинениями, стояла подпись.

Не отца.

Другого человека.

Константин Орлов.

Регент.

Мира провела пальцем по имени.

Он подписал дело.

Знал, что Александр Воронцов не обвинён в государственной измене.

Но позволил всем называть его предателем.

За дверью послышался голос Софьи:

— Ты спишь?

— Нет.

— Отлично. Я принесла еду.

— Не хочу.

— Это не имеет значения.

Дверь открылась.

Софья вошла с тарелкой, а за ней — Артём.

— Я думала, ты сказала, что принесла еду, — заметила Мира.

— Он сам пришёл.

— Он следит, чтобы я не подожгла дом?

— Нет, я слежу, чтобы ты поела.

— Это почти то же самое.

Софья поставила тарелку на стол.

— Как ты?

Мира посмотрела на документ.

— Мой отец виновен.

— Ты не обязана решать, что это значит, сегодня.

— Но он нарушил клятву.

— Возможно.

— Лев сказал.

— Лев много чего говорит.

— Но он не лгал.

Софья присела на край стола.

— Ты видишь клятвы. Это не всегда означает, что видишь мотивы.

— Он говорил правду.

Артём стоял у двери.

— Да.

Мира подняла голову.

— Ты тоже считаешь, что он виновен?

— Да.

— В чём?

— Он нарушил клятву рода, вывез артефакт и скрыл информацию.

— Почему?

— Чтобы остановить Совет.

— Ты знаешь это точно?

— Знаю.

— Но не можешь сказать, что именно они хотели сделать.

— Не могу.

— Из-за клятвы?

— Из-за клятвы.

Мира встала.

— Вы все связаны.

— Да.

— И каждый из вас знает что-то, чего не могу знать я.

— Пока.

— Ты думаешь, это утешает?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что это правда.

Мира отвернулась к окну.

— Я не знаю, кем был мой отец. Не знаю, действительно ли умерла моя мать. Не знаю, почему Терем выбрал меня. Не знаю, почему Регент хочет связать меня клятвой. Не знаю, что Лев скрывает. И не знаю, почему ты всё время смотришь на меня так, будто уже видел, чем это закончится.

В комнате стало тихо.

Софья посмотрела на Артёма.

Он не отвёл взгляд.

— Я не знаю, чем это закончится, — сказал он.

— Тогда что ты знаешь?

— Что завтра ты пойдёшь на первый учебный день.

— И всё?

— Нет.

— Что ещё?

— Что я буду рядом.

Мира почувствовала, как в груди что-то дрогнуло.

— Даже если я не попрошу?

— Особенно если не попросишь.

Софья подняла тарелку.

— Я тоже буду рядом. Но я буду говорить неприятные вещи, чтобы ты не привыкала к драматичным речам.

Мира улыбнулась.

— Ты уже говоришь неприятные вещи.

— Значит, всё идёт по плану.

Артём подошёл к столу и положил рядом с делом ещё один предмет.

Небольшой серебряный ключ.

Мира посмотрела на него.

— Что это?

— Он принадлежал твоему отцу.

— Откуда он у тебя?

— Он оставил его у моего отца.

— Почему ты отдаёшь его мне сейчас?

— Потому что теперь ты знаешь достаточно, чтобы не использовать его вслепую.

Мира взяла ключ.

На металле проступил знакомый знак — чёрный круг, пересечённый серебряной линией.

Тот же символ, который появился над чашей.

Печать на ладони вспыхнула.

В стенах дома что-то ответило.

Далеко на юге.

В Воронцовском поместье.

Терем проснулся.

На этот раз его зов услышали все трое.

Софья побледнела.

Артём резко поднял голову.

А Мира увидела в окне отражение.

За её спиной стоял Лев.

Но когда она обернулась, в комнате никого не было.

На стекле остались только слова, написанные инеем:

Снег помнит шаги.

Мира смотрела на них, пока буквы не начали таять.

— Завтра мы едем в поместье, — сказала она.

Артём кивнул.

— Да.

Софья взяла с подоконника свой плащ.

— Я так и знала, что первый учебный день будет испорчен.

Мира сжала серебряный ключ.

Теперь её отца нельзя было назвать просто предателем.

Но и оправдать его она ещё не могла.

А где-то между этими двумя правдами скрывалась причина, по которой её мать исчезла, Терем проснулся, а Лев Белозёрский решил встать против целой Империи.

Мира посмотрела на тающий иней.

И впервые подумала, что, возможно, самое страшное в прошлом — не то, что оно может оказаться ложью.

А то, что оно может оказаться правдой.