Кровь Бога Смерти: Мастеровое имя

Предисловие.

Загадки. Загадки неинтересны.

Вы можете спрятать миллионы загадок в одной книге, но читатели разгадают лишь треть из них, а может и того меньше.

И даже когда вы расскажете вашу историю до конца и отложите перо, удовлетворенно потянувшись, вы будете знать, что еще слишком много сказанного вами не было раскрыто. Слишком много. И от этого в душе будет такое противное чувство, словно вы все же не до конца сделали свою работу, недостаточно потрудились, что нужно что-то еще, чтобы уж все загадки были точно отгаданы. Но зачем раскрывать все карты? Разве не интереснее будет раз за разом перечитывать строки, среди которых запрятаны тайны, и искать их? Разве нет?

Загадки окружают нас. Но не на все вопросы есть ответы.

Хотите сыграть со мной в карты? Будьте готовы, что уже через три главы мы будем играть еще и в шахматы на соседнем столе, потом и в шашки, и в кости, — ах, во все, что захотите. Только не забывайте главные, самые важные мысли всей этой огромной истории.

Добра не существует. Зло относительно. Мир не зависит от группы людей. Путешествия во времени невозможны. Невозможное возможно — нужно лишь знать подход. Невинные тоже страдают. Добро может обернуться злом, а зло — добром. Под маской всегда скрывается то, чего не стоит видеть.

Ну что, открываем двери? Не робейте. Там, впереди, много интересного, я вас в этом уверяю. Все же, я лично отвечаю, чтобы вам было интересно.

Лунные территории, освещенные тьмой.

— Прелесть, просто прелесть, — щебетала камеристка*, воркуя над платьем своей маленькой госпожи, которая стояла, поникшая, у зеркала, уже не надеясь на скорое высвобождение из плена душной туалетной комнаты. — Ах, вы просто прелестны! Вашей матушке обязательно понравиться! — Мэри–Энн* продолжала томно чирикать, прикалывая булавкой к подолу очередной пышный цветок. Это было её любимое занятие — полностью захватывать власть над наследницей рода Найт и мучить её, заставляя стоять на одном и том же месте долгие минуты.

Элис уныло смотрела в зеркало, наблюдая, как смешные овечьи кудряшки камеристки постоянно подпрыгивают, когда та крутила головой или вскакивала, чтобы взять новую ленту. Ей было скучно. И грустно. В одиннадцать лет не хочется стоять у зеркала и прихорашиваться, в одиннадцать лет хочется спрыгнуть со второго этажа своей комнаты в кусты, — и все равно, как это отразится на туфлях и платье, — убежать играть в прохладном саду в прятки и вернуться только под вечер, измазанной, но довольной жизнью, детством и днем в целом.

— Вот, — нараспев протянула Мэри-Энн, — платьишко ваше готово, mistress, вам нравится? — камеристка с такой радостью и удовлетворением в скрытых садистских потребностях смотрела на Элис, что той оставалось только устало кивнуть. Не говорить же, что в боку колет, а на спине ткань трет, словно ершик, иначе она снова застрянет здесь еще на час для выяснения всех проблем и их исправления. Правда, когда исправят эти проблемы, появятся другие, потом еще другие. И еще другие, до тех пор, пока уже не начнется сам бал по случаю дня рождения виконтессы.

Камеристка помогла Элис слезть с табуретки, и проводила к столику для умывания. Теперь девочку будут мучить другим способом: расчесывая и делая из её черных-пречерных волос чуть ли не целые строения, в которых могут жить куколки из деревянного домика, подаренного ей на прошлое день рождения отцом.

Кривясь от боли, — Мэри-Энн виконтессу не жалела, — Элис сидела на стуле и отсчитывала минуты до прихода её друга, с которым она сможет уйти с этой ненавистной комнаты и больше тут дня два не появляться. Часы над дверью, темневшей среди шкафов, громко тикали, и девочке вдруг показалось, что они тикают медленней, чем обычно. «Неужели это гадкая женщина с этими дурацкими кудряшками их замедлила?» — думала Элис, ерзая.

Но вот, спустя какое-то время, дверь тихо щелкнула и приоткрылась. Мэри-Энн повернулась к заглянувшему в проем человеку и нахмурила брови, насупившись:

— Майкл, я еще не закончила, — камеристка надула щеки. Она сама по себе была довольно полной, а когда надувала щеки, становилась похожа на ожиревшего кота в платье, только одних усов и не хватало.

— Прошу меня извинить, — чрезвычайно вежливо отозвался юноша, с мягкой улыбкой кивая, — но госпожа Эклиптия требует дочь к себе для обсуждения нюансов праздника, — он чуть склонился, всем своим видом выказывая уважение к Мэри-Энн.

Та снова надулась, но теперь уже не от злости, а от удовольствия, и раскраснелась:

— Ох, хорошо, пару минуточек и мы закончим, да, милочка? — у камеристки очень быстро изменилось настроение от столь почтительного отношения к ней, а когда она была довольна, начинала тошно сюсюкать сверх меры.

Элис согласно моргнула. Сейчас кивать было опасно для жизни, если хоть часть прически испортится, то виконтессе скальп снимут живьем. В переносном смысле, конечно. А может и нет.

— Я подожду снаружи, — отозвался Майкл и скрылся в темноте.

— Ах, каким же он стал галантным! — снова завелась Мэри-Энн и продолжила кружить вокруг девочки коршуном.

Еще несколько минут лекции о том, какой же её друг теперь хороший и прекрасный, закончились для Элис абсолютным крахом надежды на то, что на балу ей будет удобно. Не будет ни капли. Камеристка так уложила волосы, что голову нужно было держать обязательно прямо, иначе вся конструкция упадет, да еще и высоко подняв подбородок, чтобы было видно маленькую игрушечную коронку, которую Майкл, — милейший паренек! — нашел в антикварной лавке. Ах, если бы он знал, какими мучениями обернется для его подруги эта находка, он бы в жизни не принес это украшение в особняк Найт!

— Ну вот и все, милочка. Беги к своей mère, — Мэри-Энн выпустила виконтессу из своих цепких лап и принялась убираться на столике, собирая многочисленные деревянные расчески и щетки.

Закатив глаза к потолку, — Элис уже думала, что никогда не уйдет от этой говорливой камеристки, — черноволосая леди чуть поклонилась и, звонко цокая широкими каблуками, вышла из туалетной комнаты. Около двери, как и было обещано, её дожидался Майкл.

— Михаил*, я сейчас лягу в гроб, — выдала виконтесса, едва только защелкнулся замок.

Юноша тихо усмехнулся:

— Элис, тебе не стоит так говорить, — он сделал очень важный голос, от которого девочке тут же захотелось смеяться. — «Как ты можешь, Найт, так вести себя? Один раз в году. Один, Господи Боже, раз в году ведь можно потерпеть?! Неужели тебе так сложно надеть платье и сидеть тихо?!» — Майкл облокотился на стену и принялся томно обмахиваться несуществующим веером. — «Вся в отца!..»

Девочка засмеялась во весь голос: как же смешно её друг изображал её несносную мать! Но вдруг дверь скрипнула и начала открываться. Парень мигом встал солдатиком, поправил чуть приподнявшуюся жилетку и сделал каменное лицо: «вы что, никакого смеха, я серьезен как труп клоуна», — а малышка только и успела, что закрыть раскрасневшееся лицо ладонями и отвернуться, с трудом сдерживая смех.

— Разве mistress Элис не звала к себе госпожа Эклиптия? — с подозрением спросила камеристка, выглядывая из-за двери.

— Да, конечно, мы уже идем к ней, — Майкл поклонился и повернулся к виконтессе. — Уважаемая, пройдемте.

Девочка, трясясь от беззвучного смеха, быстрым шагом, почти бегом, направилась к лестнице в коридор, к кабинету госпожи Найт. С самым суровым видом темноволосый юноша последовал за ней, сохраняя дистанцию в два шага.

Мэри-Энн проводила их скептическим взглядом и подняла с пола ящик с разными обрывками тканей, потащив его в платейную комнату. Оттуда его заберут горничные и отнесут в чулан, что бы по приезду портного можно было решить, что делать с этой тканью дальше.

Едва только парочка друзей скрылась за углом и огляделась, — нет ли вездесущей прислуги, — как Майкл схватил Элис за плечи и принялся трясти (но осторожно, чтоб прическу не повредить):

— Хватит смеяться! Хватит! — но виконтесса продолжала умирать, задыхаясь в наступившей истерике. — Ты серьезно? — девочка повисла на юноше, не прекращая свой хохот. — Да хватит тебе, если ты сейчас к ней придешь красная, она решит, что ты опять бегала! И снова будет тебя ругать!

Элис мигом успокоилась и вытерла выступившие слезы. Шмыгнув носом, она кивнула:

— Да. Все, видишь, я успокоилась, — поправив платье, девочка взволнованно вздохнула.

— Давай-ка проветримся, — юноша взял свою госпожу за руку и шагнул к настежь распахнутому окну, — так быстрее краснота уйдет.

— Хорошо, Михаил, — виконтесса выглянула на улицу, — о, смотри, там Томас снова с той поварихой заигрывает. Как ты думаешь, когда они все же уйдут отсюда, они поженятся и у них будут дети? Они будут давать мне с ними играть? — она так быстро говорила, что её друг даже не мог и слова вставить. — Вот будет здорово-то!..

У Элис была странная привычка фантазировать о самых разных вещах на ровном месте. Она любила строить воздушные замки и мечтать о том времени, когда она совершит что-нибудь эдакое, такое, и она станет знаменитой, и все её будут любить. Единственно, она не замечала, что и так все любят, просто по-своему. В силу возможностей.

— Что-то я сильно сомневаюсь, — сказал Майкл, пожав плечами, — что они смогут иметь детей. Всю жизнь ведь здесь проживут.

— Как и я, — грустно произнесла Элис и поправила выбившийся локон. Она всегда гадала, как же ей выбраться из этого дома, — иначе как же совершить что-нибудь «эдакое, такое»? — но вот беда, на ум ничего не приходило, и девочка в расстроенном состоянии думала, что чудесных подвигов, которые ей принесут славу, совершить не удастся. В такие минуты она утешалась тем, что строила новые планы, — о том, как она будет спасать утопающих, или станет сиделкой в госпитале, или возглавит Крестовой поход, или будет петь, или рисовать, или еще чего, — но непременно станет гордостью семьи Найт. Как-нибудь. Потом.

Юноша ничего не смог на это сказать.

— Идем. Тебя ждет «Ты вся в отца!» и «Сиди тихо!».

— Если б она только знала, что сравнение меня с отцом делает мне комплимент, — протянула виконтесса, — в отличие от неё он не сидел, запершись в одном месте, а путешествовал и познавал новое, — она с тоской посмотрела в окно, на то, как шелестят вдалеке ярко-зеленые деревья. — Хотя из-за этого он так редко появлялся дома.

— Ну и что? — Майкл хмыкнул. — Зато ты знаешь, что он был великим путешественником и много знал! Им можно гордиться! Я уверен, что, если бы не то страшное кораблекрушение, то он бы обязательно сегодня приехал!

Элис благодарно кивнула и одернула неудобные рукава. Парочка, тихо переговариваясь, прошла коридор и оказалась у очень вычурной двери, с позолоченной табличкой и резным медным замком.

Откашлявшись, виконтесса взялась за ручку и уже хотела повернуть, как юноша отдернул её. Девочка удивленно посмотрела на друга: тот указывал на совершенно спокойно летящего под потолком крупного черного жука, чем-то похожего на пуговичку от жилета.

— Я читал, что увидеть жука в доме — на счастье, — пробормотал Майкл.

— В последний раз, когда мы видели жука, повариха сожгла полкухни, потому что боится насекомых, — скептически ответила Элис и усмехнулась. Состроив максимально спокойную физиономию, виконтесса снова повернулась и все же открыла дверь.

Она отворилась почти беззвучно, только по ворсу ковра прошуршала. Здесь находился большой, просторный кабинет графини Эклиптии, в котором она была большую часть своей жизни. Он был довольно светлый, шторы были отдернуты, а окно распахнуто настежь. Абсолютно во всех комнатах, принадлежащих только лишь одной графине, были всегда распахнуты окна, даже зимой. Элис всегда думала, что её мама просто очень любит холод, но тогда, по логике, Эклиптия должна была любить зиму. Как бы ни так: эта женщина ненавидела все времена года. Она вообще мало что любила, даже свою дочь Эклиптия принимала больше за очень дорогой, но, в целом, не особо нужный чайник, причем в хозяйстве мог иметься еще один, точно такой же. Графиня всегда ходила с опущенной головой, в задумчивости, и поднимала взгляд лишь тогда, когда давала указания или отчитывала, при этом глаза её либо были пусты и стеклянны, либо сверкали яростью.

— Добрый день, графиня Эклиптия, — негромко произнесла девочка и тихонько скользнула в уголок меж косяком и шкафом, сжавшись от страха. Эклиптия и Элис были очень похожи, у них у обеих были черные волосы, черные глаза, светлая кожа розоватого оттенка, и часто наследнице рода Найт снились кошмары, что, когда она вырастет, то станет точно такой же, как и её мать, будет иметь бумажное лицо, на всех кричать и ходить с пустым взглядом.

— Элис Найт! — женщина сидела на диванчике посередине комнаты и томно обмахивалась веером, взглядом раздирая свою дочь на куски. — Я позвала тебя тридцать минут назад! Где ты была?

Виконтесса, трепеща, робко потупилась. Графиня Эклиптия всегда задавала риторические вопросы, и если на них попытаешь ответить, то тебя тут же перебьют, да еще и сверху розгов выдадут, за непослушание.

— Я жду твоего ответа! — воскликнула графиня гневно, расправив плечи.

— Камеристка задержала меня! Она готовила меня к балу! Простите, прошу вас! — вскрикнула девочка в страхе.

— Не смей кричать на меня! — Эклиптия резким движением собрала веер. — Вся в отца пошла, такая же невоспитанная и непослушная! Если ты извиняешься перед матерью, то обязана поклониться! Я прикажу Майклу тебя выпороть за твою невежливость!

Элис со слезами на глазах посмотрела на свою маму. Она не могла даже чуть-чуть приклонить голову, ведь тогда её прическа распадется, а если она распадется, то придется снова идти к камеристке. И можно даже снова вытерпеть полчаса в душной комнате, но ведь камеристка пойдет к Эклиптии и нажалуется, что виконтесса не может сохранить прическу для праздника, а это значит, что графиня снова рассердится! Что кланяться, что не кланяться — все равно на неё будут сердиться и ругаться!

— Впрочем, с Майклом я поговорю позже, — женщина глубоко вздохнула и перевела взгляд на маленький серебряный поднос на кофейном столике рядом. — Мне нужно знать, куда вы с Майклом ездили сегодня утром.

Девочка нервно сглотнула. Выезжать ей за пределы особняка можно было лишь с позволения графини или же с разрешения главного дворецкого, и только в сопровождении камеристки или же Майкла, который исполнял роль лакея виконтессы.

— Мы ездили на кладбище, графиня Эклиптия, проведать Еву и папу. Искренне прошу прощения, что не спросили разрешения у вас, но дворецкий Томас позволил нам выехать и провести на кладбище время до десяти часов утра, — Элис поникла. Дворецкий на самом деле их не отпускал, и за десять минут, пока его будет искать камеристка графини, его нужно найти самим и попросить защитить. С Томасом у Элис с Майклом замечательные отношения: он помогал этой парочке сбегать с особняка на разные выставки, в библиотеки и театры, а они взамен узнавали о главной поварихе разные факты, и помогали этой паре сблизиться.

— Я проверю, — графиня Эклиптия сложила руки на груди. — Постарайся уж не испортить свой наряд до окончания бала, и не мешайся под ногами. Уходи.

Виконтесса сделала книксен и, не поворачиваясь к своей матери спиной, вышла, чуть не споткнувшись о длинную юбку. Дверь не закрылась, и уже в коридоре Элис услышала возглас Эклиптии: «Майкл! Сюда!». Юноша схватил девочку за пальцы, чуть сжал и ободряюще улыбнулся, затем поцеловал свою госпожу в лоб и тут же повернулся, влетев в комнату. Дверь защелкнулась. Наступила тишина.

Вытаращив глаза, виконтесса облокотилась на стену. Общение с матерью вытягивало из неё все силы, словно бы Эклиптия была каким-то энергетическим вампиром.

Майкл вышел быстро, не прошло и двух минут. Элис с надеждой посмотрела на своего друга.

— Я негодяй. Я не слушаю свою госпожу, графиню Эклиптию, представляешь? — сказал юноша, едва только дверь закрылась. — Просто ужас. А еще нам нужно найти Томаса и как можно скорее.

Виконтесса ухмыльнулась. Конечно же её друг ни в коем случае не тронет её розгами, даже если Эклиптия попытается свести со света Майкла. Они ведь самые лучшие друзья!

Томаса они вдвоем нашли очень быстро: главный дворецкий не сдвинулся с места, он так и продолжал стоять и заигрывать с поварихой. Майкл быстро разъяснил ему ситуацию и тот, разумеется, согласился замолвить за них словечко, светясь от доброты всеми своими морщинками, но мягко пожурил, что они никого не предупредили, и отправил их, умиротворенных его добрыми словами, в библиотеку, сидеть там до бала.

В библиотеках особняка, — их было целых четыре штуки, — всегда было очень тихо, лишь изредка заходил какой-нибудь лакей за книгами для графини Эклиптии, да и только. Это было идеальное место для посиделок друзей, только очень-очень пыльное и темное. Но свечи вторую проблему быстро решали, правда, теперь весь пол в их любимой «Линейной» библиотеке, особенно под столом, где парочка устроила что-то вроде убежища, был залит воском.

— Так, — Майкл сел на расшитую разными цветочными узорами подушку и принялся ковыряться под шкафом, — продолжим наше чтение?

— Конечно, Михаил! — Элис села на соседнюю подушку и накинула на плечи коричневый плед, когда-то давно сворованный с чердака. — Мы закончили на том моменте, где в стране Мастера Времени появился дракон.

— Я помню, — чуть раздраженно ответил юноша и, встав на четвереньки, заглянул под шкаф. — Её тут нет, — он поднял голову и посмотрел на виконтессу. — Ты никуда не убирала?

— Нет, я же все время у этой камеристки была, — «этой» девочка сказала с особенным презрением.

— Хм, может, я куда-то в другое место положил наши «Темные территории»? — Майкл начал шарить по полкам шкафов. — Черт возьми, — выругался лакей, — а вдруг её взяла какая-нибудь горничная? Она ведь может нажаловаться Томасу, что я украл из подвала книгу. Мне ведь ничего нельзя брать с подвала, иначе у меня ключи заберут, — он посмотрел на подругу несчастным взглядом. Если Майкл лишится ключей, то никаких полуночных прогулок на кухню больше не будет, и на чердак они больше не попадут, и, что самое важное, классная и игровые комнаты тогда будет открывать только Томас, а у него и без этого дел не впроворот.

— Может, она просто в другой проем случайно попала? — Элис поднялась и пошла в соседний коридор меж шкафами, а лакей пошел следом. Вдвоем они обследовали все шкафы и ничего не нашли.

— Не может же быть такого, чтобы она сама исчезла, — растерянно пробормотал Майкл, присев на краешек стола. — Мистика какая-то, — он задумчиво начал оглядывать шкафы, в надежде, что их любимые «Темные территории» попадут в поле зрения сами.

— Может, нам просто пока забыть про эту книгу? — Виконтесса улыбнулась. — Вещи ведь теряются тогда, когда они нужны и находятся тогда, когда нам до них уже нет дела, так всегда было.

— Тоже верно, — юноша выпрямился и потянулся. — Тогда попробуем забыть о «Темных территориях», и она сама появится, — Майкл достал из кармана коробок спичек и взял со стола огарок свечи. При метущемся свете пламени, он заметил темнеющую на белом листе печать. — Смотри, тут, похоже, какое-то письмо.

— Кто же письма в библиотеку приносит? — с сомнением спросила Элис. Ведь, как и было сказано, библиотеки были только их местом обитания.

— А я откуда знаю? — лакей осмотрел конверт. — Адреса нет, ни отправителя, ни тому, кому принадлежит. И печати я такой не знаю, часы какие-то, — а уж раз Майкл говорит, что не знает такой печати, значит, в дом к Найтам этот человек написал впервые, у лакея хорошая память на образы. — Черт знает что.

Виконтесса ткнула друга в плечо:

— Хватит ругаться! Это неприлично! — она взяла письмо в руки. — В теории, если оно никому не принадлежит, то мы можем его открыть, — и прежде чем Майкл успел что-либо возразить, девочка схватила с полки ножичек и разрезала бумагу.

Из конверта сквозь дырку посыпался черный, легкий песок. Элис потерла пальцы: песок мазался, словно сажа, оставляя темные отпечатки.

— Это пепел, — сообщил юноша, пробуя находку на ощупь, — но зачем присылать пепел? Это угроза? Что-то вроде: «Я сожгу тебя до тла» или «божественный огонь придет к тебе»? Наверняка это для госпожи Эклиптии, она же здесь самая странная. Странное письмо для странного человека.

— Здесь есть еще что-то, — измазюкав руки, виконтесса выудила из конверта небольшую бумажку с ободранными краями, на которой маленькими буквочками на волнообразных строках было написано «Сновидение — самое дорогое личное богатство. Никто не может его унести, разве что ты сам от него откажешься». — Хорошо, предположим, пепел это действительно угроза, а это тогда что за ересь?

— И это мне еще ругаться нельзя… — протянул Майкл. — Насколько я помню, это цитата из «Темных территорий», помнишь, в главе про Демиурга Сноведений, который однажды заснул и не проснулся, отправившись в путешествие в другой мир.

— Ничего не понятно.

— Согласен.

Часы за всеми этими загадками пролетели быстро. Майкл с Элис так долго гадали, что же происходит, куда делась книга, и кому предназначалось это письмо, что даже не заметили, как наступило время, когда начали подъезжать гости. Из библиотеки их позвала горничная, сообщив, что через полчаса начнется бал и лучше бы виконтессе спуститься в главный зал для приветствования гостей.

Скорчив недовольную рожицу, девочка последовала за горничной, вызвавшейся её проводить, а Майкл в это время пошел искать Томаса — мало ли, может, нужна будет помощь.

Главный зал, он же бальный, весь сверкал золотыми огнями. Более, кажется, в этом зале не было иных цветов, помимо красного, белого и золотого. Даже гости, которые, вроде бы, не договаривались о каком-либо особом дресс-коде, все приехали в масках с золотыми перьями и вычурных костюмах и платьях разных оттенков красного. Лишь столы, стоявшие около стен, были пятнистыми из-за разноцветных пирожных и других вкусностей, единственные счастливые пятна на этом празднике трицветия.

Элис никого здесь не знала. Пока её друг помогал с последними приготовлениями к празднику: трудился вместе с горничными и другими лакеями, таская бочки с вином, бегал по особняку с поручениями и бродил по близлежащим к бальной зале помещениям, чтобы проверить, все ли там в порядке, — девочке было нечего делать. Графиня Эклиптия не приглашала на её дни рождения друзей, у виконтессы их и не было, мама приглашала только взрослых незнакомых дядек и тетек, которые высокомерно смеялись и обсуждали глупые вещи, вроде погоды, последнего писка моды или событий в городе. «Зачем обсуждать то, что уже случилось, если предотвратить это нельзя? — размышляла виконтесса, стоя в отдалении от всех. — Нелепость».

Есть же действительно важные темы для разговоров: прочитанные книги, посещенные выставки, увиденные экспонаты, — в этом Элис, без сомнения, разбиралась, но все были увлечены вчерашним дождем, а не июньской футуристической выставкой с итальянскими работами. «Почему же они такие скучные?» — думала девочка, стараясь как можно незаметнее зевать. Бал еще даже не начался, а её уже клонит в сон.

Майкл появился неожиданно, словно материализовался из воздуха, — на самом деле, он вышел из потайной дверцы, спрятанной за обоями, — и выглядел очень взлохмаченным. Пригладив волосы, лакей скользнул к виконтессе:

— Фух, меня отпустили. Говорят «следи за Элис, а то она чего учудит», представляешь, так и сказали, — юноша шмыгнул носом и, достав из кармана перчатки, развернул их и надел. Всем на балу полагалось носить перчатки, этикет как-никак.

— Скучно. И чудить нечего, — ответила девочка, переплетая пальцы. На неё даже никто не смотрел: Элис даже не была уверена, что хотя бы половина из всех этих взрослых гостей знает, по какому поводу состоялся праздник, — пригласили, значит приеду, выпью, потанцую, повеселюсь. Скромный набор веселья.

— Не волнуйся, — Майкл прикрепил парадный значок лакея семьи Найт на жилетку, — мы тут часик пирожные поворуем, да и уйдем, кому мы тут нужны? Ляжем пораньше спать, а завтра пораньше встанем и в сад пойдем.

— Зачем в сад? — удивилась Элис.

— Как зачем? Сделаем твоей камеристке головную боль, поиграем в Мастера Времени и дракона, посмотрим, как она тебя потом отмывать будет, — юноша хмыкнул, но тут же стал серьезным. — Смотри, сейчас поздравлять будут, — он указал на приближающуюся пару пожилых людей.

По прошествии получаса принятия одинаковых словесных поздравлений, виконтесса начала засыпать на ходу, даже несмотря на то, что в зале было режущее глаза освещение, при котором любая попытка заснуть представляется ну крайне неразумной.

Еще полчаса Элис со скукой наблюдала, как взрослые танцевали, пили и смеялись с глупых анекдотов, а Михаил с таким же скучающим лицом стоял рядом, даже его извечная каменная гримаса спокойствия испарилась от такого ничегонеделания. Даже графиня Эклиптия, грозившаяся не спускать с этой парочки взгляда, не обращала на них внимания. Делать было ровным счетом нечего, — пирожные съелись быстро, — и, едва только выпал шанс, как друзья скрылись под покровом общего веселья в тишину непраздной части особняка, в спальню маленькой наследницы рода Найт.

— Почему все праздники такие скучные? — спросила виконтесса, стягивая с себя туфли и забираясь с ногами на холодную кровать.

— Это здесь праздники скучные, — ответил Майкл, подойдя к окну, — потому что их устраивает твоя мать. На самом деле праздники очень веселые, нужно только уметь их делать, — он выглянул на освещенную фонарями улицу, посмотрел на темнеющие в ночи кареты и задернул плотную штору.

— А ты умеешь их делать?

— Я? Нет, но, думаю, этому можно научиться. Ложись-ка спать, завтра нас ждет месть твоей камеристке, — юноша очень смешно всплеснул руками, как это обычно делала Мери-Энн, и начал тихо причитать, какая же Элис свинюха и бормотать разные оскорбления на немецком языке. То есть, это девочка думала, что он говорит на немецком — на самом деле, лакей отнюдь не знал немецкого, а просто говорил все, что когда-то слышал от камеристки.

— Михаил, помоги этот глупый бант развязать! — попросила девочка, поворачиваясь к другу спиной. Тот быстро справился с шелковыми лентами. — Слушай, — Элис начала стягивать с себя неудобное платье, а Майкл — шарить в комоде у окна, ища сорочку. Обычно это делала камеристка, но, увы, сейчас она пила на кухне ворованное вино, то есть, была очень сильно занята, — я ведь знаю тебя, подлого обманщика!

— Чего? — возмутился Майкл. — С каких это пор я подлый обманщик?! — Он кинул подруге сорочку, и та приземлилась ей на голову.

Элис сдернула рубашку, и на её голове тут же образовался полнейший бедлам. Девочка не упустила случая, и еще больше растрепала волосы, став похожей на какого-то лесного монстрика с наимилейшей улыбкой и гадким взглядом, свидетельствующим о пакостном характере.

— Да ладно, я же знаю, что когда я ушла, ты дочитал главу про дракона до конца. Расскажешь мне эту историю на ночь? — виконтесса показала лакею язык. Что ж, вполне в её власти.

— А, ты про это, — юноша задумался, — да, я дочитал. Но вот по поводу того, рассказывать тебе или нет, я еще подумаю, больно уж ты вредная.

— Ну, Михаил! — начала ныть девочка. — Ты должен мне рассказать, раз книжка потерялась! И вообще, ты должен меня слушаться!

— Да, да, а так же я должен слушаться прекрасную графиню, а раз так, то я поручу Джону тебя выпороть, у самого вот рука не поднимется. Ну что, ты согласна? — юноша усмехнулся.

— Ты злой гений, — ответила виконтесса и натянула сорочку, откинув платье подальше к углу кровати. Все равно она его больше никогда не наденет, и оно будет пылиться в углу платейной комнаты долгие годы, пока графиня Эклиптия вновь не захочет заняться благотворительностью и не сдаст это несчастное платье куда-нибудь в детский дом.

— Я добрый гений, — поправил Майкл с мягкой улыбкой. Он не был вредным, и лишь шутил, что не расскажет своей подруге концовку рассказа. Чтобы так поступить, нужно быть, по меньшей мере, слугой дьявола, это же просто мука, не знать, что там случилось дальше.

Тяжело вздохнув, Элис залезла под одеяло и затихла. Ей вдруг подумалось: а вдруг у неё никогда-никогда не будет таких, праздничных дней рождений? Действительно интересных. Детство уходит, а настоящих праздников у неё ни разу и не было. «То, что обычно бывает после всех «торжеств»: посиделки с Михаилом на чердаке, в библиотеках, все эти глупые перепалки, — это ведь не праздники. Вот бы мне однажды хоть кто-нибудь сделал настоящий праздник, такой, чтобы все-все сверкало, только не золотом, а чем-нибудь еще» — так размышляла девочка.

— А как блестит праздник? — спросила виконтесса, чуть-чуть выглянув из-под одеяла, на котором лежали темные тени.

— Как блестит? — Майкл задумался. — Странный вопрос. Хотя ты всегда задаешь странные вопросы, — юноша сел на край кровати. — Я думаю, что праздник — это свечи. Обычно ведь праздники вечером отмечают, значит, нужно много света. Еще я думаю, что праздник блестит этими отражения от шаров, ты видела, как на новогодней елке, если поднести к стеклянной игрушке огонек. Там красивые отблески, я думаю, праздник так блестит. Он вообще по-разному может блестеть, смотря какой праздник. Если на улице — то он может блестеть росой, если ночью, на крыше, то звездами. Но вот в чем я точно уверен, — Майкл поднял палец к потолку, — праздник всегда должен блестеть улыбкой того, в честь кого состоялся праздник. Без этого праздник не праздник.

— Больно ты мудрено говоришь, — пробормотала Элис, поворачиваясь на бок, к свече, стоящей на тумбочке, чтобы смотреть на то, как колышется маленькое пламя.

— Значит, я прав, — ответил юноша и зевнул, ведь ему и уже самому хотелось спать. — Ты, вроде, что-то там говорила про историю о Маге Времени?

— Две минуты назад умоляла тебя рассказать о нем, ты очень плохой актер, — девочка приподнялась на локте. — Так ты расскажешь?

— Да, если ты как следует ляжешь, — лакей щелкнул подругу по лбу. Та, словно бы от щелчка, упала на подушку, натянула одеяло по самый нос и затихла, ожидая рассказа. — С самого начала? — Элис молча покивала. Глаза её сверкали: от света ли огня или от желания все же услышать конец истории — неясно. — Тогда слушай. Некогда, в далекой-предалекой стране жил да был величайший в своем роде Мастер Времени. Величайшим он был только по одной причине: кроме него Мастеров Времени не было — вот и весь секрет. Однако Мастер был очень сильным, он умел менять само время и мог победить кого угодно, кто когда-либо жил на его земле. Но однажды, — виконтесса выглянула из-под одеяла, на этом моменте её позвала собираться к балу камеристка, — явился на земли Мастера дракон с иной земли, не имел над ним временной власти Мастер. И сказал дракон: «Сразись со мной, Величайший Мастер Времени, коли ты победишь — я уйду, и больше не трону твое королевство, а коли я — я сожгу его до тла». Если б только дракон хоть раз сел на землю Мастера, то он смог бы победить нечестивого чешуйчатого монстра, но дракон был хитер, и кружил над лесами и полями, принадлежащими народу Мастера. Не знал Мастер, как ему выиграть битву, и пошел к своему другу, великому синему Чародею, попросить у него совета. Чародей сказал: «Не могу я помочь тебе с битвой, мой дорогой друг, но могу наслать на тебя проклятие великое, чтоб ты стал его носителем. Если ты победишь дракона — он умрет и не тронет твой народ, а если же он победит тебя — ты умрешь, но тогда проклятие высвободится и само одолеет дракона». Мастер согласился, ему было важно лишь то, чтобы его народ был счастлив, а вовсе не его собственная жизнь. Настал час битвы. Великий Мастер твердо стоял на своей земле, держа в руках посох, и молил духов, коих все время миловал и защищал от напастей, о помощи, о благословлении на страшный бой. Дракон взревел и вызвал Мастера в воздух, чтобы не было ни у кого преимущества и все было честно. Мастер Времени был благонравен — и взлетел он выше самых высоких сосен, самых высоких гор, воспарив над страшным зверем. «Я, — сказал Мастер, — великий, я повелеваю этим народом вот уже триста лет!» — и нанес дракону первый удар своим посохом. Небо озарило красная вспышка. Заметили её духи, дриады, боги, жившие у Мастера, собрали все силы, и дали своему великому Господину силу невиданную, кою он и заслуживал по своей совести и размаху души. Дракон бросился на Мастера, но тот снова нанес ему удар, и снова, и снова, не останавливаясь, победа была близка. Но нечестивый Дракон заметил с высоты, как в молитве были сложены руки у магических существ на земле, и захотел он полыхнуть огнем своим волшебным, что уничтожал все на своем пути, на них, и на Мастера, надеясь, что уничтожит их разом. Мастер вскрикнул, едва увидев, на какое коварство хочет пойти Дракон, и бросился на него, собираясь нанести решающий удар. Коли он проиграет, то дракон успеет сжечь всех духов, что так добросовестно помогали Мастеру, а этого прекрасный воитель допустить не мог. Три раза небо озарилось багряным светом магии великого господина тех земель, три раза нанес он удар — и победил. Но когда страна Мастера вскрикнула радостно, вдруг обнаружилось, что сам Мастер словно бы испарился, и никогда его в мире и не было. Конец, — Майкл тяжело выдохнул. Он как только мог дословно пересказал.

— Ухты, — девочка от восторга даже покраснела, — вот это здорово! Но куда же делся Мастер? Ты смотрел в конце книги?

«Темные территории» были отнюдь не обычной книгой. Это был сборник разных рассказов, и в каждом рассказе была своя загадка. Читатель должен был предложить несколько догадок и вписать их на несколько пустых строк после главы, а затем посмотреть в самый конец, — после перечня глав было особое дополнение, с разгадками, и там нужно было сверять варианты.

— Я смотрел, только там не было ничего почему-то, — ответил юноша. — А теперь ложись спать, маленькая бестия, если хочешь завтра пойти в парк!

Виконтесса мигом скрылась под одеялом и наигранно захрапела, делая вид, что уже спит. Майкл беззвучно усмехнулся: «ну что за ребенок!» — и отошел в другую часть комнаты, где был пустой камин, все же лето на дворе, и большой роскошный диван, на котором редко кто-то сидел.

Юноша опустился на него, облокотился на холодную кожаную спинку и задумчиво уставился в потолок. Он никак не мог отделаться от странного предчувствия, которое появилось у него еще в тот миг, когда высыпался пепел из конверта с неизвестным адресом и гербовой печатью в виде часов, вместо стрелок у которых были инструменты, вроде гаечных ключей.

Не прошло и трех минут, как Элис уже спала, сладко посапывая. Ей снилось море: синее, волнующееся, такое, каким его описывал отец в редких своих письмах, — и большой-большой маяк на крутом берегу, освещавшим путь потерявшим дорогу кораблям. И небо ясное, и воздух резали лучи белого солнца, — эту картину девочка видела однажды, когда провожала отца в очередное плаванье. Но вдруг вода начала прибывать, небо потемнело, и не прошло и минуты, как море сравнялось с основанием маяка, и даже поднялось выше. Сон тонул в черной воде, его будто в водовороте тянуло вниз, к неизведанному дну.

Но дна не было. Пройдя темноту, Элис оказалась в мрачной пещере, с потолка которой, по сталактитам, капала, звонко разбиваясь о гладь маленьких озер в полу, все та же черная вода. Виконтесса, кажется, сделала лишь пару шагов, а почти тут же оказалась уже совсем в другой пещере: более темной и сухой, а прямо посередине неё стояло большое зеркало, как в ассамблейной зале особняка, почти три с половиной метра в высоту, без рамы.

«Какой же чудной сон!» — подумала девочка, но тут же поймала себя на том, что впервые во сне она поняла, что спит. Ей это казалось очень странным: все такое туманное, и одновременно очень четкое, и такое неземное, и постоянно меняющееся, будто океан перед началом грозы, когда жесткий ветер еще только-только начал хлестать воду.

В зеркале сначала совсем ничего не отражалось, только одна темнота, даже когда Элис подошла к нему вплотную. Неожиданно оно начало сверкать ядовито-зеленым светом, виконтесса отступила на несколько шагов назад, её ослепило. Секунда — и все погасло, но теперь прямо перед зеркалом стояла девушка.

Элис опешила. Девушка была очень сильно похожа на неё, будто они какие-то очень близкие родственницы, только новоприбывшая была на половину головы выше и с немного другим разрезом глаз, более узким. И волосы не по пояс, а по плечи, да оттенка, кажется, немного другого, синеватого, хотя это может быть ошибка освещения. Иных различий в темноте виконтессе разглядеть не удалось.

— Элис? Ты — Элис? — спросила девушка, очень пристально разглядывая порядком обескураженную виконтессу, которая стояла, прижав руки к груди.

Та неуверенно кивнула. «Странные сны какие-то…» — подумала наследница Найт, размышляя, кто же это ей снится. Может, это бабушка? Пять поколений женщин в роду Найт, — то есть, фамилия-то менялась, конечно, — были похожи друг на друга как пять капель воды, отличаясь лишь чем-то мало-мальским, к примеру, у Элис и графини Эклиптии были разные носы и уши, а еще телосложение — девочка была чуть полнее, чем её мама в детстве.

— Отлично, — девушка подошла к Элис, — послушай меня, это очень-очень важно, и обязательно все запомни, хорошо? — она присела на корточки и уставилась на свою маленькую двойняшку снизу вверх.

— Ну, хорошо, — в замешательстве ответила виконтесса, — только, я ведь когда проснусь, все забуду, нет? Так же всегда бывает.

И почему она об этом беспокоится?

Девушка засмеялась, — жуткая атмосфера в пещере от этого мигом испарилась, будто её смех заменил свет, а где нет тьмы, там и не жутко, — и сказала:

— Нет, поверь мне, это такой сон, особенный, незабываемый. А теперь слушай меня, — девушка стала серьезной и поднялась, приблизившись прямо к лицу Элис, — передай Мастеру, что ключ нужно отдать потомку ночи и изумруда, чтобы он смог защитить безымянного ангела. Ты все запомнила?

— Оу, — виконтесса замешкалась, — что? Я ничего не поняла…

— Да не надо ничего понимать! — отмахнулась девушка. — Просто запомни! Ключ нужно отдать потомку ночи и изумруда, чтобы он смог защитить безымянного ангела! Ясно?

— Ясно, — Элис кивнула, хотя ей все еще ничего не было ясно, но на всякий случай она отложила эту информацию в дальний уголок памяти, может пригодиться, — а ты кто?

— Кто-то, — загадочно произнесла девушка и шагнула спиной к зеркалу. — Обязательно передай, и ничего не бойся, чтобы не случилось. Рядом с тобой всегда есть те, кто тебя защитят! И еще: никому не верь слепо, всегда все проверяй! — она легонько щелкнула виконтессу по лбу. — Удачи, мы обязательно увидимся! Не забудь, потомку ночи и изумруда!

Элис даже и ответить ничего не успела, как девушка подпрыгнула и исчезла в зеркале, пройдя сквозь стекло как сквозь желе или, скорее, как сквозь жидкую глину. Пещера снова озарилась зеленым светом, и все погасло.

— И что это такое? — спросила девочка у самой себя. — Может, мой день был настолько скучным, что теперь фантазия подкидывает мне всякие штуки? Хотя это можно использовать для завтрашней игры…

Майкл всегда спал очень чутко. Наверное, это из-за его работы: на протяжении пяти лет юноша присматривал за маленькой виконтессой, и, порой, его помощь была нужна и в два часа ночи. Однажды Элис вызвала сонного лакея к себе в половину первого, чтобы показать ему звезды. Майкл даже не злился за такие ночные вызовы, ведь звезды в ту ночь и вправду были очень красивы.

В комнату сквозь щель в шторе влетел яркий луч оранжевого света, пробежал по стене, по камину, забрался под диван и погас, будто его и не было. Парень вздрогнул и лениво приоткрыл один глаз, думая, что это Элис проснулась и зажгла свечку. Протерев лицо, Майкл повернулся к кровати: девочка тихонько посапывала и совсем не собиралась просыпаться.

В окно бил дождь.

Лакей встал, неторопливо потянулся, подошел к виконтессе, поправил ей одеяло и, встав посередине комнаты, положил руки на голову и огляделся. Сон от него уже ушел, и явно не вернется.

Комнату снова озарил луч света с улицы, секунда — и он исчез.

Майкл шагнул к окну и чуть отодвинул штору. Прямо у парадного входа стояла группа людей с фонарями, они что-то кричали другу и по несколько человек забегали в особняк с оружием, но вот с каким именно разглядеть было проблематично из-за ливня.

Туго соображая, юноша с полминуты стоял и пялился на этих людей. Только потом до него дошло, что что-то идет не так. «Так, стоп — подумал лакей, — это кто?». Его о новых гостях никто не оповещал, особенно о тех, кто кричит нехорошими словами так, что слышно даже на третьем этаже сквозь стекло.

— Элис! — Майкл подбежал к кровати и лихорадочно принялся будить подругу. — Элис, что-то не так! Просыпайся!

— А? Что случилось? — девочка еще не очнулась от своего странного сна.

— Это и впрямь было письмо с предостережением. Бежим, нужно спрятаться.

Усыпанные черным снегом

На первом этаже что-то грохотало, яркими отзвуками исчезая в лабиринте темных коридоров. От сильных сквозняков свечи потухли, а мрачные белые лица на картинах злобно скалились, наводя ужас.

Неизвестность пугала Майкла и Элис больше темноты и белых лиц. По тайным проулкам, по незапертым второстепенным комнатам они пробежали до первого этажа, держась друг за друга и веря, что все, что происходит — это сон. Точнее, им хотелось бы верить, но верилось с трудом.

Почти все непрошеные гости уже были в особняке и начали вытворять нечто несусветное, но очень громкое, когда друзья оказались прямо у черного входа, маленькой дверцы для прислуги. Выбежав в сад, и спрятавшись за первым же мокрым кустом, они, тяжело дыша, прижались друг к другу.

Из окна верхнего этажа, откуда-то слева, где была спальня графини Эклиптии, послышался срывающийся крик. Элис вздрогнула и уткнулась лакею в плечо, сжав его ладони в своих. В её груди что-то сжималось каждый раз, когда она слышала, как кто-то кричит, жутко смеется или как что-то разбивается. Слезы сами собой появлялись, застилая глаза и обжигая горло, которое и без этого будто обхватила обручем недолгая пробежка, не давая вздохнуть полной грудью.

— Тш, angel, не бойся, — пробормотал Майкл, сжимая виконтессу покрепче. — Все будет хорошо.

— Что будет хорошо?! — тут же вспылила девочка, резко подняв голову, да так, что у неё даже шея хрустнула. — Что будет хорошо?! Особняк грабят, ты говоришь, что все будет хорошо?! И.! — Элис хотелось разрыдаться, но чувствовала, что сейчас этого делать не надо, и от этого чувства ей становилось еще хуже, чем есть. Нам всегда хуже, когда мы не можем сделать что-то невероятно важное для нас. И девочке оставалось лишь чувствовать, как редкие соленые капли стекают по щекам к краешкам губ, давай морской, грустный привкус.

— Да тихо ты! Глупая! Я знаю, что нужно делать!

В отличие от Элис, Майкл всегда знал, что нужно делать. Он был очень умен и хорошо соображал, умел подстроиться к любой ситуации и привлечь на свою сторону любого человека, ну, почти, — любого, кроме графини Эклиптии, хотя и та относилась к нему более милостиво, чем к своей дочери.

— Д-да? — растерянно спросила виконтесса и шмыгнула носом, стараясь вытереть рукавом своей рубашки щеки. Только слезы не хотели останавливаться, они лились и лились, и убрать их никак не получалось.

— В саду, в белой беседке ведь есть телефон! Мы можем добраться до туда и позвонить в полицию, они приедут и помогут нам! — лакей чуть привстал и потянул девочку из-за куста. — Ну же!

— Михаил, Томас отключил телефон! Дождь же! — она затянула друга обратно.

— Точно, — Майкл шлепнул себя по лицу и затих, сосредоточенно думая.

Все больше окон в особняке загорались, все больше дом заполнялся звуками, все громче дождь барабанил по крыше, деревьям, дорожной плитке, все сильнее ветер завывал в облаках.

— Можно пройти к черной калитке, — пробормотала Элис растерянно, дрожа от страха и холода. Слезы, наконец, начали останавливаться. — Попробовать дойти до перекрестка, там же всегда полиция дежурит.

— Да! — воскликнул юноша. — Вперед! — он выглянул из-за куста, посмотрел, нет ли кого, и вылез, не переставая оглядываться на лес. Что-то его там волновало, но что именно — он бы навряд ли смог сказать.

Небо пронзила первая молния. И секунды не прошло, как землю сотряс гром.

— Она же совсем близко! — Майкл помог девочке вылезти. — Бежим, скорее!

До калитки было рукой подать, метров десять, но путь до неё был заросшим, ведь ею никто не пользовался, а ключ был утерян в веках.

Возможно, когда-нибудь я смогу рассказать вам о нем чуть больше.

По грязи они добежали до клубы и скользнули за неё, в тернии высокой травы. И как раз вовремя: из черного входа вышло несколько человек и начали о чем-то оживленно разговаривать, через слово вставляя какие-то такие слова, которых Элис не знала. Зато их знал Михаил — знал и помалкивал, ибо негоже в приличном обществе.

Лакей остановился и отдернул девочку, знаками показывая ей сидеть тихо. Даже в темноте эти люди могли заметить, что трава шевелится, и отнюдь не от ветра, значит, нужно было затихнуть на время, пока они не уйдут, и тогда друзья смогут продолжить путь.

Виконтесса примолкла, стараясь не двигаться.

Дождь прекращался.

Сквозь шум Майкл силился услышать, что там говорят у входа, но никак не мог, слишком уж большое расстояние.

— Идем, — шепнул лакей, едва только те мужчины ушли, не переставая о чем-то громко говорить.

Элис кивнула, и первая чуть приподнялась и, вполовину согнувшись, начала тихонько шагать сквозь частые кусты к калитке, а Майкл следом. И, кажется, вот-вот уже калитка, вот-вот уже помощь, и все хорошо, однако…

— А ну стоять! — послышался недалеко насмешливый голос.

— Давай, давай! — лакей подтолкнул девочку вперед, и они оказались прямо у калитки.

Майкл взял виконтессу на руки, помогая перелезть. Элис спрыгнула с другой стороны каменного забора, юноша — следом, чуть не порвав себе штаны, зацепившись краем за острые прутья сверху.

— Я кому сказал «стоять»?! — заорал кто-то сзади. Уже не насмешливо. Уже с угрозой.

— Бежим, Михаил, ну же, — воскликнула девочка чуть не плача, видя, что её друг медлит, уставившись с каким-то невообразимым выражением лица на что-то у забора.

— Да, да, — он, с трудом оторвавшись от этого «что-то», схватил виконтессу за руку и потянул в лес, — бежим! — и снова оглянулся на забор, на его верхушку.

Я чуть сдвинула митенку с запястья и два раза коснулась пальцами стекла наручных часов. Майкл сглотнул, но тут же развернулся и побежал вглубь леса, что есть силы сжимая руку своей подруге.

— Я сказал стоять! — раздался отчетливый, даже в нечастом дожде, и очень громкий хлопок.

Майкл дернулся и споткнулся. Какую-то секунда, может две, три, а то и целую вечность, — девочка смотрела на эти удивительные моменты растерянности человека, когда он уже знает, что мертв, но все еще хочет что-то изменить. Элис показалось, что падал Майкл очень долго, хотя это произошло всего за мгновение. Одно мгновение, которое началось с часов, дула пистолета и грязи на ботинках, а закончилось кровью на темных волосах, медленным осознанием произошедшего и невыносимой боли.

— Михаил? Давай, вставай, бежим… — вскрикнула виконтесса и тоже упала, поскользнувшись на грязи. — Михаил?

Он не отзывался.

— Михаил! Михаил, что такое? — девочка подползла к другу и потрепала его. — Эй, ну ты чего?.. — она растерянно перевернула юношу лицом вверх. — Honey! Михаил! Вставай же!

Говорят, смерть не имеет цвета, не имеет запаха. Говорят, она мимолетна, и не состоит не из чего. Она просто есть.

Какая дурацкая мысль! Смерть — это все сразу. Почему нет цвета? Вот он, цвет смерти: оттенок между обычным серым цветом и ярким черным, который сейчас спрятался в стволах деревьев и поникшей листве, в траве, в грязи, смешавшейся с, на мгновение появившимся, лунным светом. Почему нет запаха? А как же вот этот: запах грязи, свежего ясного воздуха, еще не наполненного пылью, и еще один. Я бы назвала его запахом боли, но, боюсь, вы не поймете меня. Этот запах появляется вместе со следами пороха на пальцах, широко раскрытыми глазами, и неожиданной темнотой вокруг, за которой нас будет кто-то встречать.

Дождь стих. Причитания Элис были хорошо слышны в тишине. Она держала в мокрых холодных руках голову лакея и просила его открыть глаза, не замечая, что по её ладоням течет густая, горячая кровь, она смотрела на пустое выражение лица своего друга, она смотрела, держала, но ничего не чувствовала, будто и пальцы её, и глаза перестали воспринимать мир. Молчание звенело в ветвях. С листьев падали ледяные капли, разжижая грязь и пустоту аспидно-серого цвета, цвета одиночества. Память, — сотни чудесных событий, происшествий, самого прекрасного времени в жизни, — проскальзывала через глаза маленькой виконтессы и скатывалась по щекам.

— О, малышка, — похабским голосом сказал кто-то в темноте, с раздражающим шумом пробираясь между кустов — иди сюда, мы тебя не обидим.

Не сейчас. Зачем ты пришел сейчас, глупый человек? Когда горе — хочется молчать, хочется плакать, никому не хочется говорить с человеком, спрятавшим под рубашкой, полной пятен, пистолет. Зачем ты пришел? Не вовремя. Всему свое время — так вот сейчас явно не твое.

Элис молча подняла голову и посмотрела на говорящего стеклянным взглядом.

— Кто вы? — спросила она бесцветным голосом, сжимая окоченевшими пальцами темные волосы, будто спящего Майкла. — Это вы стреляли?

Человек в темноте замешкался.

Луна на мгновение снова выглянула из-за кучерявых туч и осветила поляну, где сидела на коленях девочка. Элис уставилась на белое лицо лакея, ставшее маской.

— Михаил умер, — сказала виконтесса и снова подняла взгляд. — Это ведь вы сделали?

— Х-хах, — издал неловкий смешок человек, — н-нет. Идем, — он вышел из темноты, и девочка увидела, что это был мужчина среднего роста, с блестевшей лысиной и большим мерзким животом, — нас очень ждут там.

Люди бывают глупы, бывают умны, но все они бессознательно понимают, когда их ждут для чего-то «хорошего», а когда — для «плохого». В этом есть разница, и ею нельзя пренебрегать. Вообще ничем нельзя пренебрегать — именно поэтому физика в мире людей еще только-только развивается.

— Я вас боюсь. Я не пойду.

Элис опустила голову. Что-то такое у неё было на сердце, тяжелое, грубое, но она не понимала что это. Будто вся кровь — её было немного, — которая была у виконтессы на руках, съежилась в один шарик и проникла в грудь, прилипнув к сердцу, мешая тому стучать.

— Да кто ж тебя спрашивает, — прохрипел мужчина и, вразвалочку подойдя к Элис, схватил её за плечи. — Идем.

Девочка не сопротивлялась. Она чувствовала себя тряпичной куклой, с промокшими насквозь разлитой красной краской негнущимися руками и ногами. У неё не было сил двигаться. На её плечи навалилась усталость.

Знаете, лучше смерть, чем усталость.

Мужчина взвалил виконтессу себе на плечо и понес обратно. Элис так и продолжала висеть, прикрыв веки. В глазах у неё все плыло, то ли от слез, то ли от того, что внезапно все её тело потяжелело.

— О, этот нашел.

— Отлично, мы все сделали, идем отсюда.

— А с тем парнем что?..

Снова заморосил дождь. Прошла всего минута, и девочка вымокла до нитки. Её куда-то усадили, она сама уже не видела. Все вокруг стало темнее. Мир за секунды сузился до полуметра в радиусе вокруг девочке, и теперь состоял только из мокрой серой плитки, потрескавшейся от времени. Когда-то эта плитка видела, как Эклиптия Оллфорд выходила замуж, она видела, как Майкла впервые привели сюда, она видела, как Саймон Найт в последний раз уезжал из дома, она видела столько поворотов в жизни, сколько, порой, и мудрецы не видят. Теперь плитка смотрела, как один огонь затухал, а другой — разгорался.

Молния снова сверкнула.

Элис подняла голову. Капли падали ей на лицо, остужая его, горячее от незамеченных слез.

Она ничего не видела. Даже свет молний. Все черным-черно.

Прогремел гром. Что-то еще громыхнуло, вторя небу.

Потом прозвучали крики, чем-то похожие на карканье ворон. Кто-то кричал: много людей кричало, — девочка едва понимала что происходит. Для неё все было в отдалении, где-то там, все её не касалось. Она смотрела пустым взглядом перед собой, ощущая, как по её холодным пальцам стекает уже остывшая кровь.

Когда людям страшно, они могут не осознавать многих вещей.

Земля озарилась оранжевым светом — теперь его было видно. Он освещал кусты, плитку, освещал бордюрчики, освещал черные фигуры людей. Он дрожал, словно и сам боялся себя.

Виконтесса повернулась к особняку и застыла с отрешенным лицом, лишь её глаза на миг сверкнули паникой — да и та вспыхнула и исчезла.

Дом горел. Горел ярым пламенем, горели все письма, все книги, все события, воспоминания — все горело, трещало и грохало. Огонь сжирал все.

— М-мама? — тонко произнесла Элис, но тут же взвизгнула, — половина особняка за секунду обвалилась с жутким грохотом и прямо посередке дома теперь зияла дыра.

С трудом поднявшись на ноги, девочка растерянно смотрела на свой умирающий дом.

Он стонал, скрипел, оглушительно вопил, умоляя дождь погасить пламя, разжившееся в нем, — или это был лишь скрежет обваливающихся балок и шум коричневых в темноте деревьев. Где-то там, среди рушившихся стен, рушились и мечты.

Одна из них исполнилась, — вот же, нет особняка, нет клетки, из которой ты хотела сбежать, Элис, чего же ты плачешь? Чего же ты в рыданиях бежишь ко входу, чего же ты отталкиваешь темную фигуру, что держит тебя, чтобы ты не попала в огонь и ласково шепчет, чтоб ты успокоилась? Там нет и не было ничего, что удерживало бы тебя, Элис, так чего же тебя трясет, бедную, на плитке, среди черного горячего снега? Такой снег не стоит ловить ртом, — опалишь, а язык сварится вкрутую. Ты плачешь, рыдаешь кому-то в плечо, — ты даже его не знаешь, — а он сажает тебя на повозку, говоря, что все будет хорошо, а ты продолжаешь рыдать.

И я бы подошла, милая, поверь, я бы подошла, я бы погладила бы по голове, попросила бы не шептать мольбы о смерти, пообещала бы, что все будет хорошо. Но в чем же толк давать обещания, если не знаешь наверняка, сбудутся они или нет?

А Элис все продолжала что-то бормотать о скорой погибели, шепча предательски дрожащим голосом. Ей казалось, как это бывает почти со всеми, что нет ничего легче, чем умереть в ту самую минуту, когда что-то происходит не так, как мы планировали, как мы хотели. Но смерти не было. До её первого прихода из оставшихся шести, виконтессе еще нужно сделать то, что она никогда не делала и побывать там, где она никогда не бывала.

Шести. Я точно не ошиблась. Шести.

Девочка с трудом подняла голову и посмотрела куда-то в лес. Её глаза опухли от слез, а синеватые от холода губы дрожали, выдавая, что Элис находится на грани своего разума.

— Я так устала, — сказала виконтесса едва слышно, и упала без сознания.

Тебе всего одиннадцать, Элис. Ты еще слишком молода, чтоб уставать.

А вот я устала. Устала смотреть на бесконечное сборище красок, устала смотреть на то, как черное небо, совсем невысокое, задевающее деревья, игнорирует умирающий в огне особняк Найт, не давая ему достаточно дождевой воды, чтобы погасить все пламя. Ну же, дождь, уничтожь огонь до того, как он проберется в подвал. В подвал тайн, семейных тайн, где нет ни капли магии, лишь человеческая подлость, трусость и нахальство.

А виконтесса все продолжала непробудно спать. Долго, долго очень длился её сон, и Элис не замечала ни боли, ни холода, ни голода. Она тихо спала, плавая между смертью и жизнью, между черным и белым миром, и все быстрее её душа всплывала к черному. Но вот — мгновение, один щелчок длинных пальцев, — и цвета смешались, оставив океан гнить темно-серым цветом. «Давай, шептало что-то, — открой глаза, маленькая, посмотри на меня, посмотри, дай мне руку». Элис не слышала. Она плыла. И не знала об этом.

***

— Эй, ты. Да, ты, черноволосая, а ну вставай! — кто-то громко гаркнул виконтессе на ухо.

Та сморщилась и открыла глаза.

Было мокро — очень, — девочка все еще была в воде, но теперь рядом с её головой высился ровной линией берег. А над её телом, — «странно» — подумала Элис, — вился красный дым, искря редкими белыми блестками.

— Ничего странного! — прозвучало сверху. — Что ты, серомирных никогда не видела?

— Нет, — коротко ответила виконтесса, увлеченная вихрящимся дымом. Он её завораживал.

— А кто это?

— Где?

— Серомирные. Кто это? — спросила девочка. Не сказать, что её интересовал ответ, по правде, ей сейчас вообще мало что интересовало, но все-таки такое удивительное видение не лезло ни в какие рамки. Отражение в зеленом зеркале — глупость, по сравнению с говорящим дымом.

— Так, — дым переместился, повиснув над берегом, — ты хоть помнишь, как тебя зовут?

Виконтесса спокойно кивнула, чувствуя, как тяжелые мокрые волосы оттягивают голову:

— Элис.

Волны с тихим равнодушием плескались о твердый, такой же равнодушный, бетон. Кажется, и океан, и этот берег, они всегда тут были. Веками простаивали. От них так и веет древностью, хотя ни запаха пыли, ни этого тошнотворного вкуса старины на губах не было. Только свежесть, но настолько застоявшаяся, что стала неотделимой от бетона и серой воды.

— А фамилия? — спросил красный дым, делая вид, что он сидит на краю. Часть его была прямая, как спина у человека, а еще часть, будто ноги, в изгибе висели над водой.

— Найт. Кажется, Найт.

— Почему «кажется»? — дым завис над её лицом. Девочке вдруг стало интересно — а вот та часть, которой он сейчас на неё смотрит, этот дым, это его лицо? Хотя это же дым, у него нет лица. Но все же? Вдруг эта часть дыма, предположим, его рука?

— Потому что от моей семьи ничего не осталось. От семьи, от дома, — виконтесса почувствовала странную горечь во рту. — От фамилии. Тут только я, и больше ничего, — Элис закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но слезы не лились, даже в глазах не щипало. Часто так бывает, не плакать больнее, чем плакать.

— Не страшно, — дым вернулся на берег, — всегда можно создать новую семью. Или иметь семью из одного человека. Не будь однотипной, семьи разные бывают, — он, кажется, насмешливо хмыкнул. — С разными флагами. А теперь вставай. Долго ты собираешься в этой грязи плавать?!

— Не знаю. Сколько нужно, столько и буду, — виконтесса уставилась на небо. Оно было темно-серым, таким же, как и океан, совсем неотличимым от него. Лишь спустя время Элис поняла, что небо было продолжением воды, и никакого неба, на самом деле, и не было никогда.

— Уже не нужно, — проговорил дым со скукой, — давай вылезай, если жить хочешь.

— А если не хочу? — спросила с надеждой виконтесса. Она ведь была не самой глупой девочкой, и прекрасно понимала, что если она находится в каком-то совершенно непонятном месте без неба и разговаривает с красным дымом, то это явно происходит не в реальности. Или же это реальность, но такая, из книжек, в которых рассказывается про магов, призраков, богов и вампиров — как в «Темных территориях». А раз есть такая реальность, значит, есть и тот мир, загробный, — почему маги есть, а загробной жизни нет? Такого не бывает, — и в загробном мире все можно будет начать сначала.

— «А если» оставь кому-нибудь другому, — отозвался дым. — У меня «аеслибы» долго не задерживаются, либо туды, либо сюды.

— А «сюды» — это примерно «куды»?

— Это «туды», только в противоположную сторону. Хотя тоже, смотря как взглянуть на путь. В любом случае, «сюды» тебе пока еще рановато. «Сюды» в другой раз придешь. Видишь, — дым указал куда-то вдаль, по пустому берегу, — тут скучно. А «там» еще есть смысл. Хотя мое «сюды» нередко пропускают, чтобы уйти подальше в «куды», хотя «куды», «сюды» и «туды» это одно и то же.

— Мне ничего не понятно, — сказала Элис, перевернулась в воде на живот, ухватилась за край берега и подтянулась, усевшись на холодный бетон. Её ноги едва доставали до серой воды.

— Тебе и не должно быть. Тебе должно быть ясно, куда идти — это одно, а вот что происходит — это совсем другое, — дым начал напоминать виконтессе Чеширского кота из «Алисы в Стране Чудес». Я думаю, это сравнение вам объяснять без надобности.

— А вы знаете, что происходит?

— Не всегда, — дым замолк. Элис тоже замолчала. Ей вообще вся эта беседа казалась очень странной: кажется, ни дым, ни она сама не понимала ни её сути, ни её темы. «Особенно глупо, — подумала девочка, — это странные «сюды», «туды» и «куды». — Хочешь чаю? — спросил вдруг дым, приподнимаясь над берегом.

— Чай? — виконтесса оторвалась от рассматривания своих босых ног и уставилась на нового знакомого, который все так же продолжал ниоткуда клубиться и шелестеть блестками. — Почему бы и нет. Давайте чай. Чай — это хорошо.

— Чай — это основа будущего, — ответил дым и издал звук, будто он пальцами щелкнул. «Но он же не мог щелкнуть, у него ведь нет пальцев» — решила Элис, даже не догадываясь, что щелкать может вообще все что угодно. И где угодно. И как угодно, стоит лишь захотеть.

В тот же миг, прямо на берегу, в трех метрах от их странной компании, появилось два кресла, — большие, бордовые, с клетчатыми пледами, прямо как в маленькой гостиной у госпожи Эклиптии, — маленький кофейный столик с подносом, на котором стояли две кружки и средних размеров заварочный чайник. Кроме всего этого, к некоторому удивлению Элис, появились напольные часы, раза в три выше самой девочки.

С серого океана поддувало. Виконтесса с ногами забралась на кресло и завернулась в плед, а дым просто повис над подушками, как плотное облачко, насвистывая что-то себе под нос.

— Так что, — произнес, наконец, дым, — ты знаешь куда идти?

Элис с самой большой печалью во взгляде, какая только может быть у девочки в её возрасте, уставилась на чуть волнующееся море и тихо ответила, что совсем ничего не знает.

— Что, совсем ни капельки? Ни крошечки не знаешь, куда идти? — поразился дым, разливая чай. При этом он даже не касался чайника, но Элис этому уже не удивлялась: черт побери, она где-то на берегу среди серого море, в месте, где нет неба, и разговаривает с каким-то очень странным существом, — самостоятельно поднимающийся чайник уже не такое удивительное событие.

— Нет, не знаю, — она подняла голову к серому свету, — а что, я должна знать?

— Ну, не должна, конечно, — дым протянул (?) виконтессе чашку. — Я просто спросил. Ну, знаешь, чисто из любопытства. Я, думаешь, зачем тут нахожусь? Меня сюда прислал кое-кто, — не спрашивай кто, я все равно не скажу, — чтобы я тебе рассказал, как отсюда выбраться.

— Зачем этот человек хочет, чтобы я выбралась отсюда? Мне и тут неплохо, — ответила Элис. — Я не хочу обратно. Там нет никого, — она спрятала лицо в пледе. — Там страшно. Там гроза. И чайников летающих нет, — девочка грустно вздохнула, но тут же почувствовала, как на душе полегчало. Во-первых, она все же высказалась, а во-вторых, мысль о летающих чайниках смешила сама по себе.

— Так, — тут же встрепенулся дым, — вот чайники там есть, ты только найди того, кто сможет заставить его влететь! — Элис улыбнулась при этих словах. — А гроза — она и в Африке гроза, она всегда будет приходить, всегда будет уходить, глупо боятся грозы, — дым отхлебнул чая, и он исчез в глубине его паров.

— Я не грозы боюсь, — ответила девочка, думая, что, дым, наверное, считает её очень глупой из-за странных страхов. — Я боюсь того, что было во время старой грозы, и что может случиться во время новой.

— Тогда еще проще: это уже было, и это уже не исправить, а случиться или нет — это еще неизвестно. Нечего боятся того, чего никогда не появится.

Элис кивнула. Хоть дым и говорил очень странными словами, а все равно разумно.

— Верно.

— На земле пять миллиардов человек, и ты говоришь, что там никого нет?

— Нет никого, кому я была бы там нужна, — девочка отхлебнула еще немного чая.

— Ой, как же ты ошибаешься, малышка, ой, ошибаешься. — Дым многозначительно хмыкнул. — Берешь ноги в руки и идешь наверх, поверь, если ты очнешься, тебя схватят под белы рученьки, зацелуют и на золотой трон посадят, так что очень ты там нужна. Определенным личностям.

— В жертву, что ли, хотят принести? — Элис посмотрела на своего красного нового друга со странной смесью ужаса и иронии.

— Фи, как банально. Нет, я на полном серьезе говорю, ну, может с легким преувеличением. Вот как ты думаешь, — дым отпил (?) немного чая (?) и тот исчез (???) в глубине его вихрей (????), — я существую?

— Ну, я вас вижу. Наверное, существуете, — виконтесса чуть склонила голову и, прикрыв веки, в задумчивости остановила свой взгляд на красных дымных вихрях.

— А может существовать что-то, чего ты не видела? — продолжил задавать свои вопросы дым, держа (?) навесу наполовину опустошенную чашку.

— Я же вас раньше не видела, а вы существовали. Почему нет? — несмотря на некоторые проблемы в учебе, к примеру, девочка мало что понимала в математике и иностранных языках, Элис была с логикой в ладах, и редко когда совершала странные или необдуманные поступки. Любовь к чтению книг сделала её разумной не по годам, а вера в исполнение мечтаний — способной к быстрому реагированию на все изменения вокруг неё.

— А что-то другое может существовать?

— Если вы намекаете на магов, демонов и ведьм — я не удивлюсь. — Элис чуть улыбнулась уголками губ. Сколько она уже мечтала о таком, о волшебном: годами, — и вот, кажется, дым подводит её к тому, что её фантазии — реальность, что есть еще мир, а может и миры, в которых живут магические существа и…

— Не удивляйся, — буркнул дым.

— Серьезно? — Элис приподняла голову. Как-то дым не выглядел сильно эпично для того персонажа, который должен рассказать ей о существовании потусторонних сил. Когда девочка об этом подумала, то тут же решила, что с дымом этим какая-то подстава. Во всех книжках к главным героям приходит некто невероятно важный: король там, какой-то очень сильный маг, а тут … Какое-то очень дерзкое существо, состоящее из газа. Что-то тут не так.

— Ты же сказала, что не удивишься, — он (оно?) снова отпил чая из чашки. Кажется, газ смотрел куда-то на море. — Дым говорящий, значит, тебя не удивляет, а наличие в мире существ, о которых люди тысячелетиями болтают — да?

Элис уставилась на дым, потом перевела взгляд туда, где, по её мнению, находился горизонт, потом обратно на дым, потом на чайник, снова на дым и, вздохнув, сказала:

— Не удивляет.

— Мало заметно, — отозвался газ со смешком.

— Да правда! — виконтессу неверие странного существа задело за живое. Говорить одиннадцатилетней, что она не верит в магию, это все равно, что говорить Микеланджело, что он не умеет рисовать. Все дети до тринадцати лет хотя бы подсознательно должны верить в магию, это их святая обязанность! Если они не верят — они становятся частью потерянного поколения. Но вот беда: магия-то бывает разной. В какую верили вы пока не поняли, что уже стали взрослыми? Или вы верите в неё до сих пор? — Тут чайники летают, конечно, я верю в магию! Если бы я не верила в магию, я бы, не знаю, — девочка вскочила с кресла, не снимая со своих плеч плед, — разбила бы этот чайник!

— А вот это уже совсем нелогично, — протянул дым, не переставая нахально хихикать. — Бояться магии и не верить в магию — разные вещи. Если бы ты разбила чайник, то это значило бы, что ты боишься магии, а не не веришь в неё. И вообще, чайник — это не показатель твоей веры в магию.

Элис снова уставилась на горизонт. «Черт возьми, — думала девочка, — а он прав!». Она начала лихорадочно мыслить, чтобы доказать свою веру в магию, но тут как-то остановилась и уставилась на дым, а тот вроде бы как уставился на неё.

— А я умею колдовать? — спросила она, не отрывая взгляда от красных вихрей.

— Нет. Но ты не спросила, можешь ли ты научиться, — дым снова отхлебнул чаю и поставил на стол уже пустую чашку.

— А я могу?

— Сейчас — нет. Но чуть позже, возможно, если тебе помогут… — задумчиво протянул дым и замолк. Будто начал что-то вспоминать.

— Кто поможет? — тут же спросила Элис. Сейчас ей нужно узнать как можно больше про волшебный мир и магию, потому что ну это же магия! Если она сможет научиться управлять магией, то станет волшебницей! Сможет сделать все, что пожелает! Читать мысли людей! Летать! Уметь совладать с огнем, водой, воздухом и землей, разве это не невообразимо здорово?!

— Да есть личности, которые могут тебе помочь… — дым вроде как нахмурился, заблестев черными искорками. — «Ангел в маскировке». Найдешь такого — и, считай, магия твоя.

— Серьезно? — Элис от счастья даже раскраснелась. Вся тяжесть в теле словно испарилась, а грусть, которая не давала спокойно раскрыть глаза без вероятности скорого пролива реки из слез, исчезла. Магия существует!

— Конечно, — дым хитро усмехнулся, — но для этого нужно вернуться обратно. «Туды», — Элис уже открыла рот, что бы задать миллионы вопросов, к примеру, как она найдет этого «ангела», если совсем никак не может перемещаться по миру, ей всего одиннадцать, да и не с кем, а одна она не выживет, но дым продолжил, — прям «туды». В этом «тудам» тебя будут поджидать два престранных существа, — твой демон-искуситель и ангел-хранитель. Они оба хотят тебе лишь добра…

— Даже демон? — перебила девочка. Как бы её отец не утверждал о глупости Библии, чтобы самой удостовериться, что содержание этой книги действительно глупо, Элис пришлось её прочитать. И демоны там выставлены не в самом лучшем свете.

— Даже демон, — дым сложил свои отростки завихрений перед собой, словно руки на груди скрестил. — Вообще-то разницы между ними почти нет, а демон тебя любит даже чуть больше, чем ангел, потому что твой ангел — это что-то похожее на бизнесмена без зарплаты, вечно в делах и заботах, а толку никакого. Так что давай, вперед.

— Куда вперед? — тут же переспросила Элис. Ей уже не терпелось познакомиться со своими хранителями, еще бы — иметь хранителей — это так чудесно! Иметь любящих хранителей — еще чудесней, жаль только, что мы не всегда можем узнать об их существовании. Элис повезло в этом смысле — она узнала еще до своего двадцатилетия.

— Куда хочешь, — ответил дым и испарился вместе со всей своей мебелью, будто бы его и не было никогда. Только аромат чая все еще предательски висел в воздухе.

Элис не удивилась. Удивляться дальше было уже попросту некуда, если бы ей прямо сейчас сказали, что один из её родственников — пеликан, другой птеродактиль, а третий — сын коровы по бабушкиной линии, она бы пожала плечами и ответила, что почти динозавр. Но это так, к слову пришлось.

Виконтесса принялась осматривать все, что было вокруг неё. Проблема только была в том, что вокруг неё ничего не было: только бетонный берег, на котором, как можно было видеть на многие-многие километры, ничего не было, и серое море, то с черными, то с белыми волнами.

Берег никаких особых подсказок, как выбраться «туды» не давал, поэтому Элис подошла к краю бетонной плиты, села на неё, свесив ноги, и уставилась в волнующиеся воды серого моря.

Прошло минут десять тщательного вглядывания в воду — и ничего не произошло. Но девочка была терпеливой: попробуй только ею не быть, когда нужно три часа стоять, не двигаясь, пока тебе подбирают платье! — и продолжала бесцельно смотреть в воду.

— Мда, — сказала Элис своему отражению, — если я и могу стать магом, то точно не самым умным, раз не могу вернуться обратно.

Отражение оставалось все таким же растерянным и одновременно напряженным.

Подсказывать девочке выход оно не собиралось.

Виконтесса задумчиво провела босой ногой по воде, подняла голову наверх и уставилась на водное небо. «Если это серый мир, — думала девочка, — то он находится между белым и черным. Но справа или слева нет ничего, так что, наверное, эти миры сверху или снизу. То есть, один мир — это вода внизу, а другой мир — вода наверху. Но вот откуда я приплыла?»

Элис этого никак не могла вспомнить, поэтому встала и принялась ходить взад-вперед по бетонному краю берега. Михаилу это помогало лучше соображать.

— Ну, — сказала девочка, — к небу я все равно подняться не могу, значит, нужно спускаться, — она снова подошла к краю и свесила ноги.

Какой умный ребенок, черт возьми!

Глубоко вздохнув, Элис скользнула в серую воду, зажмурив глаза. Ничего не произошло, — девочку это испугало, — и виконтесса открыла глаза, ведь передвигаться на ощупь очень неудобно. Она не могла дышать, и теперь находилась в чем-то сером, что уже не было похоже на воду, а скорее на разжиженное серое желе, явно неаппетитное. Элис сделала пару взмахов руками — всплывать, раз не получилось сразу, — но кромка серого моря будто затвердела и не отпускала её. Девочка тут же запаниковала.

«Не в вверх, так вниз», — пришла ей в голову мысль, и виконтесса нырнула еще глубже, со всех сил стараясь не вздохнуть. Воздуха не хватало. Кажется, еще секунда и…

Элис ухватилась руками за пленку — та мгновенно порвалась и девочка, начав кашлять, — хотя кашлять было совершенно нечего, вода вся словно испарилась, даже одежда была сухая, — оказалась в маленькой комнатке с черными стенами и белым полом и потолком. «Они тут хоть какие-то другие цвета имеют?» — подумала девочка, с любопытством оглядываясь. Все казалось таким нереальным, как в книге, и очень захватывающим. Интересным.

Посередине комнаты стояло нечто большое, круглое, Элис сначала подумала, что это просто большое зеркало, только на зеркало эта штука совсем не была похожа, и она отставила эту идею.

Протянув руку, виконтесса потрогала неизвестный объект. Тот был холодным, приятным на ощупь, и очень гладким.

— Ну, чего стоим? — послышался сверху дерзкий голосок красного дыма, и газ спустился непонятно откуда к девочке.

— Думаю, — ответила она и отняла руку, — а куда идти?

— Куда хочешь, — повторил дым и испарился. После него вокруг странной штуки образовался круг из красноватых блесток, которые, одна за другой, поднимались и входили внутрь «нечта».

«Он мне уже надоел», — подумала девочка, и шагнула вслед за блестками в никуда, зажмурившись в страхе неведения.

И тут же открыла глаза.

Голова тут же начала болеть, — да так сильно, что у девочки на глазах появились слезы. Тело совсем не слушалось, вокруг неё все было очень холодным, воздух, кажется, пришел прямо с улицы, игнорируя существование камином и батарей, а пол — насквозь промерзшая доска, — была едва теплой под окоченевшей виконтессой.

Элис, едва двигаясь, слегка приподнялась на локте. Жгучие слезы, — она не хотела плакать, это само получалось, — текли по ее холодным бледным щекам и беззвучно падали на пол. Все словно сковало, замерзло, — и ноги, и руки едва шевелились, а шея, казалось, и вовсе никак не двигалась. Извернувшись, — позвоночник пронзило той неприятной болью, когда долго-долго лежишь, и все тело затекает, — виконтесса огляделась. Чтобы это ни было за место, из него нужно выбираться и как можно скорее, или она здесь ноги от холода откинет. Буквально: они так замерзнут, что затвердеют и сами отваляться, — Элис читала, такое и вправду возможно.

— Elise? — позвал кто-то со странным, французским акцентом, с ударением на второй слог. — Милая!

Прямо рядом с девочкой, буквально в паре шагов, осветив прутья решетки неяркой свечой, появился мужчина, словно бы из черного воздуха возник. Без шума, без вспышки.

Элис вздрогнула и подалась к нему. Просто потому что больше некуда, — но тут же чуть не упала — слабые руки не хотели держать навесу даже такое порядком исхудавшее тело, как у неё сейчас.

Мужчина не подошел ближе. Он сел на корточки, прямо перед виконтессой, поставил свечку на пол и, будто стараясь успокоить своими движениями, показал ладони. Это у него старая привычка — мол, «я безоружен».

— Послушай, — едва слышным шепотом проговорил он, — я не могу подойти ближе. Здесь, — мужчина указал на небольшую задвижку на одной из решеток, — замок, отпереть его ты сможешь. Давай только скорее, — он настороженно оглянулся куда-то назад.

— Я не могу, — Элис начала плакать пуще прежнего. Такого страха она в жизни не испытывала: и тело, и разум, все почти против неё, хотя вот, буквально недавно все было так хорошо у серого моря! Зачем она вернулась только?!

— Можешь, давай, это несложно, — мужчина произнес это так сурово, что девочка разрыдалась в три ручья. Попробуй тут не разрыдаться, когда ты не можешь двигаться, ты замерз, голоден и на тебя давят, чтобы ты сделал хоть что-то, хотя хочется просто укрыться одеялком и получить немного тепла. Хотя бы физического, про душевное можно молчать. Уже не до душевного.

Элис протянула ослабевшую руку к щеколде и мужественно, со всех оставшихся сил, начала пытаться вытащить её, но то ли она напрочь заржавела, то ли просто ей сил не хватало, но щеколда едва двигалась, и никак не хотела открывать клетку, в которой оказалась виконтесса.

— Пожалуйста, помоги, — прошептала девочка, с мольбой в глазах смотря на мужчину.

Тот мигом изменился в лице: от суровости и следа не осталась, скорее, он стал выглядеть невероятно грустно и одновременно растерянно.

— Я не могу, правда, — он протянул руку, но буквально в тридцати сантиметрах от щеколды его пальцы натолкнулись на нечто твердое, — если б я мог, тебя бы уже давно здесь не было, клянусь, ты думаешь, я бы оставил бы гнить свою подопечную в этой яме?! Демон не может подойти к человеку, если человек сам к нему не пойдет, поэтому давай, давай, скорее, нужно вытащить эту, — Элис не знала такого слова, но, предположим, что с французского это можно было перевести весьма матерно, — щеколду, и просто дай мне руку. Я обещаю, — он с такой невообразимой тоской и жалостью в глазах посмотрел на виконтессу, что у той сердце сжалось, — я обещаю, я заберу тебя отсюда, просто вытяни эту чертову щеколду!

«Демон, — подумала Элис, — так он демон!».

Девочка со всей силы уперлась негнущимися ногами в пол, навалившись на щеколду всем весом. Та не выдержала: полностью проржавевший металл треснул, и щеколда отскочила. Решетчатая дверь с гулким скрипом отперлась.

Мужчина подал ей руку. Элис уставилась на неё, словно и не знала что делать. Страх, — а вдруг это все неправда? — вдруг змейкой проник в её крохотное замерзшее сердечко, да там и остался.

— Скорее же, милая, — с дрожью в голосе взмолил мужчина.

— Как ваше имя? — спросила виконтесса, прижав руку к груди.

— Себастьян, — тут же ответил демон.

Он был напуган. Растерян. В его глазах метался этот огонек: такой, какой бывает у тех, кто не нашел места в своей жизни, — но сейчас он словно заморозился, и

дрожащие, — от страха, от холода, — пальцы коснулись теплой ткани белоснежных перчаток Себастьяна. Тот с секунду, может, чуть больше, смотрел на хрупкую ладошку Элис, которая была раза в два меньше его собственной, но потом словно очнулся, задул свечу и прижал девочку к себе.

— Нужно бежать, — произнес Себастьян тихо, продолжая неподвижно стоять, смотря на тусклые, едва видные в темноте черные волосы его подопечной. Тяжко вздохнув, демон взял девочку на руки. Та вцепилась ему в шею, спрятав заплаканное в лицо в складках капюшона плаща своего хранителя.

Себастьян обернулся: ему все время что-то мерещилось в темноте, но он не понимал, сквозняк ли это гуляет по сырой комнате, или и вправду некто живой прячется там и следит. Нахмурившись, он быстро и бесшумно направился вдоль стены, следуя позыву ветра. И десяти минут не прошло как, никем не замеченный, демон вышел на промозглую улицу.

Сняв с себя плащ, Себастьян надел его на Элис. Девочка завернулась в него, как в одеяло, и комочком осталась сидеть на руках у хранителя. Она устала. Так бывает, люди устают.

— Не волнуйся, — сказал демон, шагая по скрипящему снегу, — мы скоро будем дома.

— У меня нет дома, — безжизненным голосом ответила виконтесса, дыша на свои руки.

Себастьян усмехнулся и покачал головой. Дом есть у каждого. Вопрос в том, известно ли, где он находится. Где можно чувствовать себя действительно свободным? Среди сотен полотен известных художников, среди деревьев в лесу или среди доверху заполненных книжных полок? Каждому свое счастье, несомненно. И за него нельзя порицать.

Связанные случайностью

У Себастьяна были самые красивые руки на свете, — так думала Элис. Они были изящные, ухоженные, и явно ловкие, часто работали. Кожа казалось девочке бледной, даже болезненно-бледной, словно бы их обладатель выходил на улицу раз в тридцать лет, чтобы пополнить запасы еды еще на тридцать лет, и больше ни в жизни на улице не бывал. Пальцы были длинные, точно паучьи лапы, но сильные и цепкие. На запястьях немного выступали зеленовато-синие вены, что придавало какой-то особенный, эстетический вид.

Виконтесса сидела, завернутая в плащ, на диванчике, среди пыльных подушек, и смотрела на то, как демон разжигал камин. На вид Себастьяну было лет двадцать, может и больше, точнее сказать трудно. У него были узкие, но европейского разреза, чуть раскосые глаза темно-красного винного цвета, с длинными ресницами. Сильно выступающие острые скулы, чуть длиннее общепринятой нормы красоты нос, — уродом это его не делало, а даже наоборот, необыкновенно шло, — и бледные, синеватые по краям, губы. Волосы цвета черного янтаря были длиной почти до шеи.

Элис прямо-таки налюбоваться не могла. Демон выглядел как самый настоящий вампир из сказок, в которых девочка влюблялась, когда ей было лет шесть или семь.

Себастьян же, со свойственной ему мрачностью, — напускной, — зажег камин, встал и расправил плечи, потянувшись. Он упорно не хотел смотреть на виконтессу, по крайней мере, так казалось ей самой, хотя на самом деле демон следил за ней изподтишка, наблюдая за отражением в стекле фотографии в рамке.

На этой фотографии было три мужчины: черноволосый Себастьян, ехидно улыбающийся слева, беловолосый юноша, выглядящий чуть помладше демона, стоял справа с совершенно непроницаемым лицом, а между ними, с чуть смущенной ухмылкой, находился мужчина, которому на вид было лет тридцать, с длинными темно-синими волосами и странными заостренными ушами. Удивительно только, что Элис не показались странными синие волосы.

И девочка, и демон таращились друг на друга минут десять, не зная, что сказать, пока Элис не довела себя раздумьями о тайнах и загадках серомирных, — так ведь их называл дым? — до белого каления:

-Так ты мой демон-искуситель, да? — спросила она, чтобы хоть как-то заговорить с Себастьяном. Не то чтобы она испытывала смущение от молчания, как обычно бывает, но любопытство не давало ей покоя.

— évidemment, — ответил демон, так же продолжая смотреть в отражение пустым взглядом.

-Я не знаю французский, — отозвалась Элис, скрестив руки на груди. Одна из горничных, новенькая, была из Франции и знала целых три языка. Девочка научилась различать их между собой, и знала несколько слов на каждом, но больше ничего.

— Очевидно, да. Очевидно, демон.

Виконтесса приподняла одну бровь. На её лице отчетливо просвечивалось полное разочарование: ей-то казалось, что, когда она встретится хотя бы с одним своим хранителем, он ей мигом объяснит, что к чему. И если даже не про магию: вдруг это страшный секрет, который нужно хранить от рода человеческого, — так хотя бы то, что произошло в особняке!

— Hmm, — протянула девочка, завернулась в плащ и закрыла глаза. Не хочет разговаривать, и не надо.

— И? — сказал Себастьян, поворачиваясь к дивану. — Я не умею вообще разговаривать с людьми, так что просто скажи, чего ты хочешь, и я тебе отвечу, не усложняй нам обоим жизнь!

Не думайте, пожалуйста, что он такой противный и нелюдимый. Себастьян наоборот даже, очень любит поболтать, но сейчас хранитель сильно нервничал и был на взводе. Ему казалось, что еще чуть-чуть — и он сделает что-то весьма неправильное. Возможно, даже жестокое. Себастьяна можно понять: у него подопечная четыре года в коме пробыла, и он, не отходя, сидел рядом, а теперь даже не знал, как с ней заговорить!

— Ты умеешь разговаривать с людьми, — виконтесса открыла глаза и, неестественно выпрямившись, села. — Ты умеешь! — Элис сделала этот вывод, основываясь на том, что Себастьян точно произносил связные между собой слова, а значит, мог вполне себе разговаривать. Об умении поддержать разговор, о котором, собственно, и имел в виду демон, девочка как-то не подумала.

— Умею, ладно, — тут же сдался хранитель, — с людьми, но не с детьми.

— Дети — это те же люди, только в маленьком теле! — начала негодовать девочка, состроив возмущенную мину. Он что, её только что оскорбил?!

— Если я буду разговаривать с тобой, как со всеми, ты ни слова не поймешь. Ты еще и слов таких не знаешь, — Себастьян довольно усмехнулся и фыркнул, однако взгляд его все равно был темным, обеспокоенным.

Элис насупилась. Какой противный! Если это демон, то где же ангел? Может, с ним отношения получше выстроятся, он, может, хотя бы объяснит что происходит. Для начала.

— А где ангел-хранитель? — спросила виконтесса, оглядывая комнату.

Здесь стоял большой красивый камин, но огонь в нем только разгорался, из-за чего в комнате стоял противный едкий запах гари. Было совсем темно, свечи не зажгли, шторы задернули, а до выключателя лампочки Элис идти не собиралась. Посередине комнаты, на большом ковре, стоял кожаный бордовый диван, — на нем девочка и сидела, — на котором валялись разные покрывала и подушки, все покрытые пылью. Перед ним находился маленький деревянный кофейный столик, где стояла пылящаяся стопка книг и пустая ваза, которая явно не находила себе содержания уже долгие годы. Около камина было два кресла: одно светло-бежевое, с рюшами, на мягкой спинке его было вышито «Chit», а другое темно-коричневое, строгое, с вышивкой «Chat». По углам, во вместительных бледно-серых горшках, стояли разные растения с большими листьями, которые достали бы и до потолка, не поникли б они без солнечного света, а в темноте, у стен, прятались книжные шкафы со старинными фолиантами.

— Занят, — Себастьян тоже сложил на груди и нахмурился. — Хочешь, — он вдруг усмехнулся, — позвонить ему? Позовешь как раз. Это ведь он тебя спас, а не я, да, — он развел руками и пожал плечами.

— Ты что, обиделся? — Элис склонила голову набок и улыбнулась. Она, с трудом, но начала понимать характер её хранителя. Уже кто-кто, а Себастьян тот еще ребенок — полная противоположность своему коллеге-ангелу. Однако если этот демон очнется, и ему кто-нибудь вправит мозги, то он точно сможет найти с девочкой общий язык. Осталось только найти вправителя.

— non, — Себастьян подошел к дивану, сел рядом с виконтессой, и, пошарив в карманах плаща, достал устройство, похожее на прозрачное блюдце.

Элис не знала, с чем можно сравнить такую штуку, потому что никогда не читала русских сказок. Вы помните блюдечко с золотой каемочкой и яблочко наливное, которое нужно по этой самой каемочке пускать? Считайте, это устройство — то же блюдце, только прозрачное и без яблока. А каемочка не обязательно золотая, на усмотрение хозяина ставиться цвет. У Себастьяна, к примеру, серебряная. Или светло-серая — так и не разглядишь.

— Так хочешь ему позвонить? — демон хитро улыбнулся.

Девочка тут же почувствовала подвох, но так и не поняла в чем. Хотя блюдечко её заинтересовало: «чудной механизм», — подумала виконтесса.

— Давай тогда чуть позже, — решила она оттянуть такой неоднозначный момент встречи с другим хранителем. — Если честно, то я очень хочу есть.

Себастьян кивнул, положил блюдце на подлокотник дивана, встал и ушел в другую комнату, больше ни слова не говоря. Элис скорчила хранителю рожу: ну вот и чего он такой гадкий-то? Спасти-то спас, а дальше? Мог бы хоть что-нибудь рассказать, — о себе, для начала, — так нет же, молчит, как рыба! Как рыба в могиле! Как рыба подо льдом в могиле!

«Хм, — подумала девочка, — тогда спрошу у него напрямую, что происходит, раз он не хочет сам объяснять. Он же сам так сказал!»

Виконтесса поднялась, — это было трудно, потому что все тело будто бы стало деревянным и едва двигалось, — и направилась вслед за хранителем.

В коридоре было три двери: одна в гостиную, другая входная, она была в самом конце, и еще одна у противоположной стены, на кухню. Элис на мятых ногах прошла к ней и повернула скрипучую ручку.

Комната, в которую вошла девочка, оказалась кухней, совмещенной со столовой. У стены, рядом с окном, стоял небольшой стол, украшенный смешной скатертью с цветочками и разноцветным букетом в округлой вазе. В дальнем углу ютилась электрическая плита — виконтесса такой еще не видела, — она была совсем новенькой, железной, и чем-то напоминала тумбочку с нагревательным механизмом сверху. Вокруг неё стояло несколько, уже настоящих, тумб, буфет, а на стенах висели ящики со стеклянными дверцами, сквозь которые было видно посуду. Еще, вдали от всех, у стены, был холодильник, который выглядел как небольшой металлический белый шкафчик с двумя дверцами: сверху и снизу, — и кривыми ножками. Стены были покрашены в бледно-оранжевый цвет, а на полу лежал коричневый ковер с длинным ворсом. Все казалось таким уютным и домашним, что хотелось остаться в этой кухне подольше.

Себастьян стоял у плиты, держа в руках половник, и колдовал над кастрюлей, не обращая внимания на свою подопечную. Он был занят своими мыслями, и его лицо каждую секунду отображало новую эмоцию.

Виконтесса на миг задержалась, в ней проснулось сомнение: расскажет ли? Стоит ли спрашивать? — но тут же взбодрилась, твердым шагом подошла к столу и села на ближайший к двери стул, скрестив руки на груди.

Демон кинул на неё взгляд, но тут же повернулся обратно к своей кастрюле.

Нервно постукивая ногой, Элис продолжала бурить взглядом своего хранителя, но тот так и продолжал её игнорировать. Точнее, не то чтобы игнорировать, просто он был очень увлечен своей кастрюлей.

По правде говоря, несмотря на многие свои странные замашки, Себастьян любит готовить. И убираться. Можно сказать, что это его успокаивает — раньше, когда-то давно, в другой жизни, если вдруг что-то начинало нервировать демона, он просто начинал вести себя, мягко говоря, грубо. Но, так бывает, люди находят свое средство успокаиваться — и он нашел. Теперь только и делает, что посуду моет, когда нервничает. Отличный способ успокаиваться, кстати. А если уж совсем доведут, то можно тарелку разбить, и сослаться на скользкие пальцы и случайность. Никаких истерик. Никаких слез и криков. Холодный расчет.

— Так что произошло? — спросила девочка, наконец, набравшись храбрости. Порой для того, чтобы что-то сказать нужно недюже постараться.

— Где? — тут же переспросил Себастьян, не оборачиваясь. Он будто ждал этот вопрос.

— В особняке Найт, — уточнила девочка и выпрямилась, расправив плечи. При этом она смотрела исподлобья. — Там был пожар! Ты знаешь, откуда он взялся? Это те люди устроили поджог? Всех убили? Почему я оказалась в том здании в клетке? И вообще…

— Та-а-а-к, — протянул демон, тихонько усмехнувшись под нос, — понятно, проще уже самому обо всем raconter, чтобы ты не мучила своими вопросами, — хранитель повернулся к виконтессе. Элис тут же смутилась: Себастьян выглядел очень растерянно и, мало того, — грустно. — В общем, — демон оглянулся на плиту, — я мало что знаю. Дело в том, — он покраснел, — что в ту ночь меня не было с тобой. — Элис уже хотела возмутиться, но Себастьян тут же махнул рукой: — а я, между прочим, и не обязан был! Это была смена Рафаэля! Моя должна была смениться часа в четыре — и то, я пришел раньше. Точнее, я примчался, едва пришел сигнал тревоги — у нас, хранителей, такой есть. Вот, значит… сначала появился я, пошел тебя искать, но эти люди… Странные. Пока я узнавал, чего они хотят — но так и не узнал, — пришел Рафаэль. Мы вместе уже тебя нашли, точнее, тебя тот мужик притащил… — Элис нахмурилась. По правде говоря, она мало что помнила. — Ты чуть в огонь не бросилась, когда особняк загорелся! Я едва тебя успел подхватить!

— Я была не в себе, — начала оправдываться девочка, но демон покачал головой.

— А я тебя и не обвиняю. Всякое может быть, — Себастьян вспомнил о кастрюле, помешал в ней, и снова повернулся к подопечной. Хоть история была довольно суровая, — а демон жуть как не любил рассказывать суровые истории, смотря в глаза, — именно эту историю именно этой девочке он никак не мог рассказывать, пряча взгляд. Не мог — трусости не хватило. — Так вот… пока мы разбирались с твоим ангелом, что да как, тебя с той повозкой эти гады увезли. Проследили, нашли дом, точнее, даже не дом, больше похоже было на замок какой-то, только маленький, в лесу, смотрим — а это, diable, настоящий черный рынок! Ты бы видела этот ужас! Хотя нет, — Себастьян нахмурился, — лучше наоборот, как раз такое не видеть. Ищем тебя, тебя нет! Я Рафаэля чуть не прибил — он же был за главного, но потом смотрим, тебя увозят. Куда, зачем — так и не поймешь! Помчались за телегой, а там был такой смотритель чуткий, Рафаэль тебя никак выкрасть не мог! Ждем, пока приедет в дом, — там был дом, который был перестроен во что-то несуразное, общежитие или что-то вроде этого, — дождались, смотрим, тебя занесли в подвал, идем в подвал. Точнее, я пошел, потому что Рафаэль не смог.

— Почему не смог? — тут же спросила Элис. — И твоя кастрюля булькает.

Себастьян будто очнулся и снова повернулся к плите и продолжил свои магические флюиды. Пока он творил чудеса кулинарии, девочка размышляла над столь «подробным и информативным» рассказом. Что-то не давало ей покоя, что-то не сходилось, но что — она никак не могла понять. Рассказ был таким несуразным и быстрым, что ухватиться за что-то важное было трудно.

— Так вот, — хранитель закончил с кастрюлей, — дальше… почему Рафаэль не смог войти в здание я не знаю. У меня есть версии — несколько, — но они очень сильно глупые, так что я понятия не имею почему. Скажем так, — Себастьян нахмурился, — вокруг того дома появилось что-то вроде заслонки, если поймешь — силового поля, через которое почему-то мог пройти только я. Почему я тебя не смог вытащить ты уже и сама знаешь. Вот, в общем-то, и все. Как бы, конечно, я ничего не делал, просто смотрел на тебя и отводил взгляды других людей, но это можно считать слежением и заботой. Особенно такое долгое время, — хранитель тяжко вздохнул.

Девочка на мгновение прикрыла глаза. Что ж, теперь, хотя бы, многое прояснилось, хотя бы то, как она из телеги попала в клетку непонятно где.

— Ну да, — Элис повернулась к окну, — уже и снег лежит. Сколько я там была, всю осень?

Неудивительно, что я на скелет похожа, — она мягко улыбнулась и посмотрела на хранителя. Тот стоял с очень-очень сильно растерянным лицом. — Что-то не так?

Себастьян почесал затылок:

— Видишь ли, — протянул он смущенно, — не то чтобы осень… Может, чуть больше…

— «Чуть больше» это сколько? — напряглась девочка.

— Чуть больше это четыре года и осень, — тут же сказал хранитель и мгновенно отвернулся к своей кастрюле.

— Сколько?! — воскликнула Элис. — Как я жива осталась?!

— Ну, знаешь, — демон взмахнул половником, — я, конечно, в магии не силен, но вполне способен держать тебя более ли менее живой… даже через заслонку магических правил, вот так.

— Четыре года! — девочка вскочила, — четыре года! Мне уже пятнадцать! Здесь есть зеркало? — Элис подскочила к двери, — в доме есть зеркало?!

— В коридоре, — Себастьян был немного удивлен такой реакцией, но особого вида не подал. Он не часто встречал детей, которые пролежали четыре года своего детства без сознания, так что любое поведение его бы никак не выбило из колеи. Даже истерика с валянием на полу.

Виконтесса подскочила к комоду у стены и уставилась на свое отражение. Там была до крайности бледная, худая девочка, у которой на лице застыл ужас. Только сейчас, только сейчас она заметила, что смотрит чуточку выше, чем раньше! Пятнадцать лет!

— Все в порядке? — спросил хранитель, с интересом выглядывая из кухни.

— Ничего не в порядке! Как такое вообще возможно, Господи?!

Себастьян поморщился:

— Нашла у кого спрашивать, у господа, да, смешно.

— Мне уже пятнадцать! — воскликнула девочка с ужасом.

— И что?

Демон не видел особой проблемы. Ему было больше пятисот лет — для такого периода жизни пять лет это не очень много.

Элис снова посмотрела в зеркало, потом на Себастьяна и снова на зеркало.

— Не то чтобы это что-то страшное, — девочка пожала плечами, — все-таки еще вся жизнь впереди, но как бы это очень жутко! — виконтесса вскинула руки. Запястья были ужас какие худые, Элис это встревожило. «Я похожа на скелет» — промелькнуло у неё в голове.

— Жутко, да. Но ведь это не самое страшное, что могло случиться?

— Нет, самое страшное, — девочка нахмурилась, — теперь у меня есть всего пять лет на развлечения, а не девять счастливых, как раньше, — Элис с хмурым лицом направилась обратно на кухню. Себастьян потеснился в проходе. Виконтесса прошла и снова села на тот же стул, только теперь она отвернулась к окну всем телом.

— Это еще почему?

— Двадцать лет, — с тоской протянула девочка, — двадцать лет, и мама, и бабушка, и прабабушка, они все выходили замуж до двадцати — такое себе развлечение.

— Согласен, женитьба — отстой, если ты не нагулялся. Я был женат три года, это закончилось разрушенной пещерой, моей смертью и ненавистью к обезьянам на всю оставшуюся жизнь. — Себастьян присел рядом с девочкой на край стола. — У вашей семьи вообще странная генетика, не находишь? Вы все очень сильно похожи между собой.

— И это почти буквально… — Элис прикрыла глаза и положила голову на стол. — Нужно сейчас поплакать как следует, чтобы потом такого желания не было, и приниматься за работу.

Какая чудесная философия! Пострадайте сейчас, чтобы потом не страдать!

— За какую работу? — поинтересовался хранитель с улыбкой.

— Быть счастливой. Всего пять лет на счастье, представляешь?

— Да с чего ты вообще взяла… — демон пожал плечами и подошел к плите. — Нет, серьезно, с чего? — Он достал тарелки. — Может, именно на тебе это все и прервется. И вообще это все глупость, не выйдешь ты замуж в двадцать.

— Почему? — девочка подняла голову и, расстроено выпятив губу, поставила её на подбородок.

— А почему выйдешь? Я сильно сомневаюсь, что и твоя мама, и твои бабушки были под защитой их хранителей и знали об этом! Вот ты, — Себастьян указал половником на Элис, — знаешь. Да еще, если захочешь, а я уверен, что ты захочешь, потому что у тебя выбора нет, — хранитель кинул половник в кастрюлю, поставил две тарелки на стол: одну, глубокую миску с невероятно ароматным супом с зеленью, а вторую с черным хлебом, — и сел напротив Элис на стул, — ты вполне можешь жить здесь, со мной, это особых проблем не доставит. Представь: ни мамок, ни нянек, опека на уровне «только не умри, когда начнешь летать» и все такое. Свободна, как ветер в вентиляторе.

Виконтесса шмыгнула носом и придвинула к себе тарелку:

— Прямо вот так все легко?

— Считай да, — Себастьян улыбнулся и пожал плечами, — правда, Рафаэль может начать возмущаться, — демон следил за тем, как ест его подопечная с особой пристальностью злой, но заботливой мамаши, — но все ведь куда лучше, чем лишиться памяти и оказаться одной где-то в центре Лондона?

— Зачем память? — Элис уплетала суп ложка за ложкой, но все равно очень внимательно прислушивалась к словам своего хранителя. Еще бы! Было бы прекрасно жить с Себастьяном! Особенно теперь, когда виконтесса окончательно удостоверилась, что он вполне себе адекватный и даже веселый. И разговорчивый, хоть и отрицал это.

— Сама понимаешь, демоны, ангелы, магия и все такое, — демон покачнулся на стуле. — Было бы здорово, да, если бы ты осталась здесь? И мне бы проще было следить за тобой, верно?

— Да… — девочка пододвинула к хранителю пустую тарелку, — а еще можно?

Себастьян посмотрел на часы и покачал головой:

— Давай через часик я подогрею. Если много будешь сейчас есть — потом будешь рвать. Серьезно, зрелище не из приятных.

— Но я хочу есть!

— Я не хочу выносить за тобой тазики с блевотой, — хранитель зевнул. — Проще тебе перетерпеть, чем мне потом их таскать.

— Справедливо.

Элис замолчала, расстроено уставясь в пустую тарелку. Но вдруг она открыла рот:

— А откуда это все вообще взялось? В смысле, ангелы, демоны, это что такое? Люди веками сражаются за эти знания, а тут сама дьявольская сущность может мне об этом рассказать. Расскажи, пожалуйста!

— Здорово конечно, — Себастьян состроил недовольную физиономию, — «дьявольская сущность», ничего не скажешь. Вообще-то обидно!

— Пожалуйста!

— Пожалуйста! — хранитель откинулся на стуле. — История длинная, и мне лень рассказывать. Пусть Рафаэль придет и расскажет.

— Расскажи ты! Ты интересно рассказываешь!

— Ты мне льстишь, чтобы выведать информацию, я рассказываю как идиот.

— Да, — тут же отозвалась девочка и хитро улыбнулась.

— Что да?

— Да, ты плохо рассказываешь, но интересно, так что расскажи! Пожалуйста! Пожалуйста- пожалуйста! Пожа…

— Да, я понял, только умолкни. Так, ну дело было давно, давно — это примерно с начала зарождения человечества. — Себастьян решил больше не задерживать свою историю, и начал без раскачки. Он считал, что чем быстрее он расскажет, тем быстрее отделается. — Люди жили, как жили — они обладали магией, но, чтобы её разбудить, требовались годы, а то и десятилетия, так что многим людям было проще жить без неё. Люди, конечно, верили в мистику, то есть, в духов. К примеру, у какого-нибудь племени мог быть их «покровителем» дух какого-нибудь особо большого дерева — ты поняла меня.

— Но на самом деле духов не было? — спросила девочка.

— Сначала, конечно, не было. Но со временем, когда люди объединялись, они появлялись под воздействием общей скрытой магии в людях. То есть, когда много-много людей поклонялись одному и тому же «духу», — Себастьян показал кавычки, — он действительно появлялся. Интересно, да? Сила желания…

— Ага, — Элис уселась поудобнее, положив ноги под себя и наклонилась чуть ближе, — очень.

Хранитель усмехнулся, но продолжил:

— Так вот люди, примерно пять тысяч лет назад, может раньше, создали великого духа, точнее, уже бога — Хоруса. Это было в Древнем Египте, так что не удивляйся именам. По задумке людей, он родился двадцать пятого декабря непорочным зачатием, — ты знаешь, что это такое?

— В Библии читала, — ответила виконтесса, шмыгнув носом.

— Зачем ты читала Библию?! — со смехом возмутился Себастьян. — Там все ложь, экхм, — он запнулся, — и провокация.

Элис состроила невинную мордочку:

— Папа говорил, что это бред, и мне нужно было это узнать.

— Вот да, да, полный бред. Так вот, — хранитель вообще редко когда болтал, хотя очень сильно любил это дело. Слушателей не было: а теперь нашлись, так можно и разойтись на всю ивановскую, — когда он родился, загорелась звезда на востоке, с помощью которой три царя нашли место рождения своего бога. Ему было тридцать, когда он стал частью тогдашнего духовенства, и он имел двенадцать учеников, с которыми он путешествовал, совершая чудеса, там исцелял больных, ходил по воде и все такое. Однако один из учеников его вроде как предал, он был распят на кресте и похоронен на три дня.

— А потом, как следует из Библии, он воскрес?

— Ты что? Какая Библия, — Себастьян наигранно рассердился, отчего Элис заулыбалась еще шире, — мы говорим про древнеегипетского бога! Но да, он воскрес, а ты улавливаешь суть. Будучи богом, Хорус был вполне себе неплохим властителем, был добр, умен и все прочее. Но однажды он задумался: если люди смогли создать его, то что им стоит создать другого бога, если вдруг Хорус допустит ошибку и сделает что-то не так? Логично, верно? — Элис кивнула. Будь она богом — ей бы не хотелось, чтобы ей нашли замену, если вдруг она случайно ошибется. — И этот бог, а так же многие другие, появившиеся раньше него, позже него, начали думать над этой проблемой. Думали долго, размышляли, и все вместе придумали такую идею: сделать семь жизней.

— Как у кошек? Людям семь жизней, как у кошек? — у девочки засияли глаза. Магия!

— У кошек девять, но в целом сгодиться. Так вот. В первой жизни люди должны были быть как бы безгрешными, святыми. Детьми, в общем. Их на небесах — Себастьян указал в потолок, — обучали всякому: как отличать добро от зла, почему нельзя трогать чайник, языкам всяким и так далее. То есть, самым необходимым знаниям в жизни. Потом сплавляли на землю, во вторую жизнь.

— То есть как бы на самом деле не семь, а шесть? — заметила виконтесса. — Первая-то скорее подготовка.

— Да, что-то вроде того. Во второй жизни люди просто жили, вообще без магических способностей, просто жили, жили, жили, делали хорошие дела и плохие, мыслили по-хорошему или по-плохому. А потом, когда они умирали, неважно в каком возрасте, им давали выбор по особой таблице баллов, кем они могут быть. Кстати, из таблицы в три миллиона строчек разница между ангелом и демоном вообще-то не очень большая, всего семь или восемь строчек.

— Почему же? — удивилась девочка. — Они ведь такие разные…

— Разные — не разные, а власть и способности одинаковые. Есть, конечно, различия некоторые, но они особо как-то на жизнь и не влияют, честно говоря. Одно есть, но тоже не очень много привилегий дает, — Себастьян хмыкнул. — Так вот, после того, как люди выбирали, они становились тем, кем выбрали. И, вуаля, они жили, как хотели, делали, что хотели и так далее на протяжении пяти следующих жизней, и, главное, — Себастьян придвинулся к Элис, — их тела не истощались. Весь смысл пяти оставшихся жизней в том, что те, кто выбирал нечто потустороннее, не беломирное, мог жить вечно, если не сляжет от болезни или от врага. Понимаешь? Делать все что угодно!

— Ого… Ничего себе!

— Поэтому сейчас беломирная цивилизация сильно отстает от серомирной: люди, которые раньше думали, что у них мало времени, осознали, что на самом деле-то времени бесконечно много! И те, кто еще при второй жизни не подался в науку, подался потом, ощутив вкус жизни, и открытия, открытия, открытия, просто валят каждый день! Люди счастливы изучать мир, когда они знают, что еще есть время жить в свое удовольствие, и они не будут страдать, умирая в постели от того, что их тело рассыпается на куски!

— Ты начал говорить как оратор, — заметила девочка с улыбкой.

— А, да? Тогда нужно развивать ораторское искусство. Но ведь ты же спросила про демонов и ангелов, так? Это логично, служащие высшим силам или низшим силам, и все такое. Но! — Себастьян прямо вперился виконтессе в её восторженные глаза. — Откуда. Взялась. Библия?

— Э-э-э-э-э, — протянула девочка чуть с испугом, — и восхищением! Магия! — и пожала плечами.

— Вот тут-то все и дело. Библия. Как похожи описания великого Иисуса и Хоруса! Прямо жуть! А знаешь, какие еще есть совпадения?

— Какие? Я просто только Библию знаю и все…

— Поверь, их очень много. Древнегреческий бог Аттис, рожден двадцать пятого декабря, распят, умер на три дня, воскрес. Индийский Кришна — о его приходе рассказала звезда на востоке, творил чудеса с учениками, воскрес после смерти. Дионис, тоже греческий, рожден двадцать пятого декабря, путешествовал, учил людей, творил чудеса, превращал воду в вино, а после смерти он что сделал?

— Воскрес, — Элис хихикнула.

— Конечно. Бог из Персии, как там его, — Себастьян задумчиво почесал подбородок, — Митра, да. Рожден, — он развел руками, предлагая девочке продолжить.

— Двадцать пятого декабря!

— Сколько было учеников?

— Двенадцать?

— Творил чудеса, а после смерти он воскрес через сколько дней?

— Через три, — Элис едва сдерживала смех. И дело было даже не в самой истории, сколько в напыщенно манере Себастьяна рассказывать все так, будто это не величайшая загадка, а игра.

— И представь сколько таких! Можно подобных совпадений найти десятки, серьезно! Не смейся, — Себастьян уже и сам едва сдерживал смех, — правда ведь! Если хорошо разобраться, сколько богов написаны шаблонной историей, списанной с одного! Вот и вся загадка: расселяясь по планете, люди, слышавшие эту историю от египтян, — они же были мореплавателями, — такие «хм, а это хорошая идея, напишем-ка мы свою историю и все» и писали, вот так. Ну, нет, конечно, все не так было, но смысл ты уловила, все пошло из Египта.

— Люди веками бились друг с другом из-за разного пересказа одной и той же истории? — поразилась виконтесса.

— Люди тупые. Не ты, а люди в общем. Хотя, люди, которые писали Библию копнули чуть глубже, чем все остальные. Но возможно и не только они, я просто знаю только общую историю и Библию…

-Зачем ты читал Библию? — противным голосом передразнила Элис.

Себастьян скорчил недовольную мину:

— Интересно узнать, что могут писать про меня.

Девочка засмеялась.

Хранитель растянул губы в довольной усмешке. Он смотрел на свою подопечную таким взглядом, с каким, бывает, старшие братья смотрят на маленьких сестричек, которых они только что научили кататься на двухколесном велосипеде. Мягкая гордость: сначала за неё, что она научилась, потом за себя, что ты добился этого.

— Но откуда же люди придумали Хоруса? — спросила Элис задумчиво. Она перестала хмуриться — демон был рад, что добился этого.

— А? Ну… — Себастьян словно очнулся от своих мыслей, — дело было так…

Неожиданно в коридоре яркой трелью зазвенел дверной звонок. Себастьян кинул взгляд на часы:

— О, черт, мы заболтались, — хранитель помрачнел. — Сейчас ты увидишь своего ангела-хранителя. Он странный, психованный и вообще меня не особо привлекает, — сообщил демон, поднимаясь со своего стула и выходя в коридор. Элис последовала за ним, с интересом выглядывая их кухни на входную дверь. — Тебе здесь не рады, но так и быть, скажу «добро пожаловать», — он отпер дверь.

— Спасибо большое, — с сарказмом ответил беловолосый юноша, стоявший под козырьком на ступеньках в чистеньком, с иголочки, светло-сером пальто. — Где Элис? — он вошел, настороженно оглядываясь.

Себастьян повернулся к девочке, помахал ей рукой и указал на беловолосого:

— Знакомься, твой «великий» хранитель Рафаэль Старр.

— Здравствуй, солнышко! — Рафаэль мигом просветлел, когда увидел свою подопечную, прямо-таки расцвел на глазах, превратившись из хмурого взрослого дядюшки в милого и симпатичного паренька. — Беги скорее ко мне!

Элис подскочила к ангелу, и тот обнял её. Девочка тут же почувствовала странный, но вкусный запах: удивительное смешение лавандового мыла и ручек с цветочным запахом, — и ей он понравился. Виконтесса подняла голову. У Рафаэля было овальное лицо, большие синие глаза и пухлые губы примечательного нежно-красного оттенка, а кожа была очень бледная, какого-то зефирного цвета. Брови — такого же оттенка, что и волосы, впрочем, они были немного подведены чем-то темным. И взгляд у него был добрый-добрый, как у врачей и учителей биологии.

Жалко, Элис не видела, с какой ревностью Себастьян смотрел на своего коллегу.

— Милая, Себастьян тебя покормил? — спросил Рафаэль с улыбкой, взъерошив девочке волосы.

Виконтесса покивала, а демон угрюмо пробубнил:

— Ну конечно покормил, я же не монстр, не давать ребенку после четырехлетней голодовки еду.

«Тарелку супа зажал!» — мысленно возмутилась девочка, но все же промолчала. Что-то ей подсказывало, что лучше на Себастьяна не жаловаться: напряжение между хранителями и без этого можно было нащупать пальцами.

— Славненько, — ангел поцеловал свою подопечную в лоб и посмотрел на коллегу, — а теперь мне нужно серьезно с тобой поговорить, так что, — он сделал странное движение рукой, — отведи её.… Куда-нибудь.

Элис мгновенно перестала пылать к ангелу такой большой любовью и отстранилась, с легким испугом посмотрев на Себастьяна. Тот пожал плечами и ушел в кухню, а Рафаэль — следом, придерживая девочку за плечо.

Виконтесса в смятении смотрела на то, как демон ставит на плиту большие кастрюли с водой, и со страхом оглядывалась на ангела. О чем он хочет поговорить с Себастьяном, еще и без неё? Может, как раз о том, о лишении памяти? Элис испугалась еще больше. А вдруг демону не удастся уговорить Рафаэля? Тогда она останется совсем одна! У неё совсем никого не будет!

— Что ты делаешь? — спросил Рафаэль, присаживаясь на один из стульев. Элис осталась стоять в сторонке: от былого спокойствия не осталось и следа, теперь девочка чувствовала себя неуютно рядом с ангелом.

— Воду грею, — ответил Себастьян глухо.

— Зачем?

— Да просто так! — демон резко повернулся к ангелу, включив газ. — Рассказывай сейчас.

— Слушай, — Рафаэль кинул осторожный взгляд на девочку, от которого ей стало немного жутко, — не надо, пожалуйста. Будет лучше, если мы с тобой все решим, а потом…

— А потом ты сделаешь все как хочешь, отлично. Нет, с вампирами ты переговоры ведешь, а демоны тебя загрызли бы, — Себастьян хмыкнул и повернул голову к подопечной. — Он говорит как раз про то, чтобы лишить тебя памяти и сдать куда подальше. Нет, ну я так и думал, что это произойдет, — демон повернулся к плите и прибавил газу.

— Элис, слушай, — начал было оправдываться ангел, но виконтесса, шмыгнув носом, выскочила из кухни, пулей влетев в гостиную.

На диване она нашла оставленное пальто, завернулась в него и с мокрыми глазами легла между подушек. Себастьян ведь говорил об этом, а все равно, у Элис сердце сжалось, да так, что стало больно, будто веревкой обхватили и затянули. И дышать — дышать было трудно.

— Поздравляю, — донеслось с кухни, — ты лишаешь ребенка последней радости в жизни, единственных родных, ты просто нечто.

— Ты ей не родной, она познакомилась с тобой сегодня, — голос Рафаэля перестал быть таким звонким, и словно омертвел за доли секунды.

— Она познакомилась со мной сегодня, но знает, что я, в отличие от некоторых, следил за неё с четырех лет, и если я ей не родной, то вполне могу стать, а вот она мне очень даже почти и родная.

— Смотрите, — ехидно отозвался ангел, — это что, жалкие проявления любви с твоей стороны? Сейчас разрыдаюсь.

— Смотрите, это что, отсутствие проявления хоть малейшей жалости к человеку, над которым у тебя власть? Серьезно? Сейчас разрыдаюсь, как низко пали ангелы, — ответил без всякой иронии Себастьян.

— Это — не отсутствие жалости, а правила! Правила! Беломирным нельзя жить с серомирными, и как раз для того, что бы избежать такой реакции, я и хотел, чтобы она удалилась!

— Хватит говорить своими канцелярскими словечками! Нашелся тут! Ты не в вампирской башне, я с тобой якшаться не буду!

Когда Себастьян начинал злиться, его акцент проявлял себя во всю силу, да так, что при звуке «r» хранитель почти буквально начинал рычать.

— Француз, а такой грубый, просто ужас.

— Мое долгое проживание в любой стране никак не влияет на мое воспитание, и уж тем более, никак не должно потакать твоему мнению о людях этой страны. Так что иди, извинись и скажи, что ты её не бросишь и все такое.

— Я и не собирался её бросать! Это правила! Мы бы все равно остались с ней…

— Мы? Смешная шутка, очень смешная. Она останется здесь и…

— И! Она не останется! Это невозможно!

— Возможно, если захлопнешь варежку. Не порть ребенку жизнь.

— Куча детей сирот гуляют по улицам! Я понимаю, да, хранительская любовь и тому подобное, но факт остается фактом: мы не можем её оставить, она ничем с нами не связана буквально. Если узнает Вышка — её заберут от нас и все, лишат памяти, и поставят кого-нибудь другого, а мы успеем привязаться и будем страдать.

— То есть ты считаешь, что это нормально: бросить Элис одну, без помощи? Она страдать не будет?

— Я не говорю, что без помощи. Найдем закрытую школу или пансионат, да все что угодно, поставим на учет как сироту, сделаем документы, типа так и так, Элис Найт, проживающая тут, родители такие, погибли тогда, имеет сбережения на таком счете, в такую сумму. Да её быстро кто-нибудь возьмет.

— То есть, она попадет в семью, которая будет с ней ради денег, замечательно придумал, — в голосе Себастьяна был слышен металл.

— Отец оставил ей предостаточно, чтобы её холили и лелеяли до совершеннолетия, а потом… замуж выйдет, да и все.

— Я говорил, что ты меня бесишь?

— Да, миллион раз.

— Ты предлагаешь кинуть ребенка сейчас, лишить его поддержки, скинуть на чужие плечи, пока не вырастет какой-то дряхлый и бесполезный кусок общества, который объединится с другим куском общества и родит такой же кусок общества?

— Так все делают.

— А почему так должна делать она?

— Как же… — Рафаэль замолк.

Девочка уже жалела, что не захлопнула за собой все двери и все слышала. Как же гадко было у неё на душе! Людям всегда гадко, когда они слышат нелестные разговоры о себе, а особенно гадко детям: взрослые могут встать, хлопнуть дверью и заорать, чтобы все заткнулись, а ребенку остается только сидеть, свернувшись калачиком, и тихо винить себя в происходящем.

Протерев глаза, виконтесса села, скрючившись, и задумчиво уставилась на пыльный ковер. Нужно сказать Себастьяну! Сказать про «ангела в маскировке», про которого говорил дым. Если она обзаведется магией, Рафаэль не сможет её оставить ни в каком пансионате! Ведь тогда люди смогут узнать о магии!

— И это-то ангел! — дверь хлопнула. — Элис, — Себастьян вошел в гостиную и сел рядом с диваном на корточки, — кому же я тебя отдам? Чего ты так?

Девочка взяла демон за руку и прижалась к нему. Хранитель тяжко вздохнул — минуту назад его девочка смеялась, но вот пришел этот черствый ангел и испортил ему всю идиллию. Кто его просил?

Наклонившись к подопечной, но очень тихо, едва слышно, прошептал:

— Я обещаю, что никогда тебя не брошу.

Элис встретилась с Себастьяном взглядом. Он выглядел обеспокоенным, может, взволнованным, но в то же время очень уверенным в своих словах.

— Идем, тебе надо в ванную, — громко сказал хранитель и улыбнулся, но тут же шепотом продолжил, — я расскажу тебе, что можно сделать.

Девочка на цыпочках, цепляясь за рукав демона, пошла за ним. В конце коридора было две маленькие узенькие лесенки, которые вели в разные части второго этажа дома. Между стеной и правой лестницей был еще один коридорчик, в конце которого находилась узкая дверь, как сказал Себастьян, в кладовку, потом коридорчик поворачивал, и была еще одна дверь — в ванную.

Ванная была небольшая, но очень светлая, красивая, прекрасного голубого оттенка, с большими окнами в двух стенах, чуть прикрытыми полупрозрачными занавесками. Беспокоиться о взглядах прохожих не приходилось: домик демона ютился глубоко в лесу, и к нему не только прилегала довольно большая земля, но и, конечно, почти четырехметровый забор. Как ни крути, а люди вездесущи, и если вдруг что, случайный прохожий не заметит у хозяев милого домика никаких странностей. Даже если на террасе будет ходить кошка, вывернутая наизнанку. У Себастьяна раньше такая была, а потом он отдал её своей сестре, чтобы народ не пугать.

— Так, — хранитель схватил девочку за плечи и сел на корточки, чтобы быть хоть как-то на одном уровне с Элис, — мне нужно, чтобы ты сделала кое-что серьезное, в чем ты, скорее всего, будешь сомневаться всю жизнь и вообще это полное безумие.

— Заключить договор на душу? — попробовала догадаться виконтесса. Она читала перевод «Фауста» вместе с Михаилом, и теперь, после нескольких часов общения с демоном, догадаться о будущем было не трудно.

— Договор, но не на душу, и тише! Если Рафаэль узнает об этой затее, он лишит меня звания хранителя, — Себастьян с беспокойством обернулся на запертую дверь. — Так вроде бы как… нельзя. Я и так имею власть над тобой как хранитель, а что-то дополнительное ведет к перевесу зла над добром и все такое, но это ведь мелочи? — он с надеждой посмотрел на Элис. Та пожала плечами: добро и зло — не её проблемы. Её проблемы — выжить.

— Если не на душу, то на что?

— Договор может быть на самое разное… Буквально на все что угодно, но чем больше ценность вещи, которую отдаст человек, тем сложнее разорвать договор, — по лицу хранителя блуждала эта взволнованная тень, которая появляется у всякого, кто знает что делать, но не знает как. — Только что можно взять у тебя, чтобы это было ценным? — Себастьян скривил губы. И девочка, и демон прекрасно понимали, что у неё нет ровным счетом ничего, не то чтобы ценного.

— А душу нет? — с надеждой спросила Элис, смотря, как все больше мрачнеет Себастьян.

— Нет, конечно, — почти шепотом ответил хранитель, — душу забирать — это… — он потер подбородок, — величайшее зло. Страшнее нет ничего, без души человек — что кукла. Душа — это бессмертие, понимаешь? Только у одних существ, у которых нет души, есть бессмертие.

— У самих демонов, — сказала девочка. — Поэтому они и забирают чужие души.

Себастьян кивнул.

Оба замолчали, сосредоточенно думая. Это было так странно — искать ценности, которые можно отдать за большую ценность, но при этом ничего им в голову не приходило. Вообще ничего. И вот, хранитель уже набрался духу, чтобы сказать, что, возможно, сможет справиться и без договора, как виконтессу осенило:

— А время — это вещь?

— В смысле? — переспросил Себастьян с недоумением.

— «Чем больше ценность вещи»! Время — это вещь? На время можно заключать договор?

— На время можно, — задумчиво протянул демон, — только время — понятие растяжимое. Если взять время на договор из настоящего — то это все равно, что договор на душу, бессмысленно менять. Если взять время из будущего — то есть шанс, что момент времени будет отдан не верно, типа, лет через пятнадцать тебе нужно будет куда-то, не знаю, у тебя подруга заболеет и будет при смерти, а ты должна будешь отдать мне свое время. Отдать время — отдать тело и душу на период, это не то… — Себастьян покачал головой.

— А если взять время из прошлого?

— Все равно. Значит, что в прошлом и твое тело, и душа принадлежали мне, а я не знал, значит и то и другое оставалось без защиты, значит, в прошлом в тебя кто-то сможет вселиться.

— Это, — нахмурившись, сказала девочка, — очень сложно, — она села на пол рядом с хранителем. — Даже очень.

— Я изучал основы магии времени, говорю, не прокатит. Меня просто могло не быть рядом для защиты, вот и все, — Себастьян хмыкнул. Теперь он насквозь прочувствовал пословицу «что посеешь — то и пожнешь»: не был всегда у своей подопечной, теперь вот сиди и страдай.

Правда, правилами двадцатичетырехчасовое пребывание около человека как-то не обозначено, и я не понимаю, почему демон сейчас винит себя.

— Но ведь было время, когда ты всегда был рядом, — возразила Элис осторожно.

— Всегда отлучался, — сказал хранитель.

— Всегда, кроме четырех последних лет, — виконтесса подняла палец кверху, — ты ведь сам говорил, да?

Себастьян посмотрел на свою подопечную таким взглядом, будто впервые её увидел. Из-за этого Элис сначала подумала, что сморозила глупость, потом подумала, что сморозила глупость, которую демон не понял, а потом решила, что на Себастьяна все-таки снизошло озарение. Последнее оказалось правильным:

— Ну конечно! Ты просто гений! — воскликнул хранитель с восторгом, но тут же скуксился, вспомнив, что на кухне сидит Рафаэль, а слышимость в доме даже с закрытыми дверьми превышает все нормы. — Так и сделаем.

Он достал из кармана порядком потертый пергамент — Элис видела такие только в музеях, — достал ручку, и прямо на полу принялся заполнять что-то вроде бланка или анкеты, читая себе под нос.

— Ты что, всегда носишь с собой бумагу, чтобы заключать договора на души? — удивилась девочка. Ей это казалось странным.

— У всех демонов есть свой запас, — пробубнил Себастьян, — его всегда стоит иметь при себе. Бланк — это как личные документы для демона, — он обернулся на подопечную, — понятно?

Так кивнула.

Девочка заглянула хранителю через плечо, посмотреть, что он пишет, но ничего не поняла. Мертвый язык, латынь, помогает секретам оставаться секретами.

— Так, — Себастьян приподнялся, — значит, возьмем с недостатком, тридцатого июля четырнадцатого до десятого ноября восемнадцатого, sûrement?

— Верно, — Элис кивнула, — а что дальше?

— А дальше — больше, — хранитель расписался, дал поставить подпись девочке, — она получилась кривой, потому что Элис все еще плохо дружила с пальцами. Потом Себастьян прокусил себе палец до крови, — виконтесса шумно сглотнула, — поставил отпечаток, достал маленькую, сверкающую иголочку, совсем не больно кольнул большой палец своей подопечной, и девочка тоже поставила отпечаток. Каким маленьким и светлым он был, по сравнению с большим темным пятном Себастьяна!

— И все? — удивилась Элис, рассматривая пергамент с красивыми буквами на нем. — Ожидалось большего, — как же. Она хотела «магии»: взрывы, яркий свет или что-то вроде этого. Красный дым вот был явно магическим — тут и говорить нечего, а Себастьян выглядел таким обычным, даже удивительно нормальным, что девочка начинала сомневаться, что он и вправду демон.

— Не совсем. Ты точно уверена, что хочешь жить здесь, со мной, а не уехать?

Он не знал, зачем он это спросил. Просто осознание слов «навсегда» и «навеки» внезапно ударило хранителю в голову, и демон засомневался в своем решении. Ему-то это «навсегда» — все равно, что несколько лет, а для Элис, — Себастьян так думал, — всю жизнь. Они смогут быть вместе всю жизнь? Она сможет быть с ним всю жизнь? Говорить сейчас об этом настолько странно: девочка знает его не больше нескольких часов, почему он вообще говорит «навсегда»?

— Конечно, — просто ответила виконтесса и улыбнулась. Её философские размышления совсем не мучили. Она была полностью уверена, что

Жизнь с тем, кто любит и бережет тебя гораздо дороже, чем несколько лет полной темноты.

— Хорошо, — хранитель стал очень серьезным, — тогда давай… — он прикоснулся к ранке. На его пальце расцвело крохотное ярко-красное пятнышко, едва видное среди собственной дьявольской крови. — Смешение крови — символ того, что мы с тобой одинаковые, одно и то же, — он шумно выдохнул и поднес свой палец к пергаменту. Элис сделала так же. — И нас нельзя разделять, — они вместе коснулись шершавой бумаги.

Договор секунду оставался неизменным, но потом вдруг осветился ярким, золотым светом, какой рисуют на иконах в церквях, и тут же погас, будто его и не было никогда. Девочка протерла глаза: свет её ослепил.

Себастьян тут же скрутил пергамент и спрятал его в глубинах карманах своего пиджака, а потом, прикоснувшись пальцем к губам, улыбнулся:

— А вот теперь все.

Еще полминуты виконтесса пыталась проморгаться, но когда зрение восстановилось, она подскочила к демону и обняла его. Тот сначала опешил, как-то удивился такому способу выражения чувств, потом же хранитель и сам приобнял девочку. Он чувствовал, как бьется её сердце, и этот звук его завораживал.