Кровь без Имени

ПРОЛОГ. В Тайге

— Айтор, ну и гад же ты! — хриплый крик сорвался с его губ и потерялся в безразличном шепоте тайги.

Никакого ответа. Только ветер в вершинах лиственниц и далёкий стук дятла, похожий на работающий отбойный молоток. Мысль пришла к нему медленно, сквозь усталость, холод и осознание полнейшей, идиотской безысходности.

«Так, подытожим. Я — Артём. Или Архаэль, кому как нравится. Последний проводник, носитель порванного Договора, живой ключ к засранному величию имперской реальности. А сейчас я — просто голодный и злой человек, сидящий на мокром мху у чадящего костерка и жующий корень, похожий на картонную морковку. Великолепно. Апофеоз.»

Он бросил остаток корня в огонь. Тот шипнул, выделив порцию едкого дыма. Костер, кстати, был достижением. Не тем, чтобы хвастаться, но прогрессом.

Два дня назад он только высекал искры и мысленно ругался с духом огня, который, казалось, просто хихикал в эфире. Сегодня получилось с первого раза — сухая щепка вспыхнула от одного сосредоточенного взгляда и короткого, яростного мысленного пинка. Не без помощи. Он чувствовал то самое присутствие — отстраненное, наблюдающее: «Ну-ка, покажи, на что ты способен, наследничек».

Наследник. Хрен с ним, с наследством. Ему бы до цивилизации добраться. Или хотя бы до реки.

Он откинулся на куртку-шинель. Тишина в голове была оглушительнее рёва толпы. Карта, та самая шаманская карта, что стала частью его нервной системы, молчала. Не спала, а просто отключилась нафиг. Словно кто-то выдернул шнур.

С её исчезновением пропала и тонкая нить, связывавшая его с духами местности. Он чувствовал их — да. Присутствие. Как тихий шум за стеной. Но это не имело большого значения. Населявшие тайгу сущности были не те, с которыми можно было говорить, которые откликались на кровь. Они были грубыми, отчасти туповатыми, стихийными проявлениями дикости бескрайних лесов.

И даже они сторонились. Наблюдали издалека. Как будто ждали чего-то. Или кого-то ещё.

«Отлично. Значит, я теперь не только людям, но и местной нечисти не товарищ. Замечательный социальный лифт. С любимчика до прокажённого за три дня.»

Резко-континентальный климат Сибири уже чувствовался даже в начале весны: днем солнце могло пригревать, а к ночи температура падала так, что дышать становилось больно. Он кутался в прорезиненную плащ-палатку, которую нашёл свёрнутой у себя за спиной, когда очнулся здесь. Спасибо и на этом, Айтор. Хотя бы не голым выкинул.

Об Айторе он старался не думать. Но получалось плохо.

«Урок закончен».

Вот всё, что он услышал. Голос его теневого спутника, обычно такой язвительный и многословный, прозвучал неожиданно плоско и окончательно. А потом пространство вокруг — то самое место в Завесе, где время текло медленным, густым потоком, а из стен лезли тени прошлого — просто вывернулось наизнанку.

Не толчок, даже не грёбанное падение.

Скорее, ощущение, будто его выдернули из паззла, и все окружающие детали мгновенно перестали иметь к нему какое-либо отношение. Проснулся он уже здесь, в этом бескрайнем море деревьев, с пустой головой и диким желанием найти кого-нибудь и хорошенько стукнуть:

«Не, ну какого чёрта?»

Сначала он думал, это часть испытания. Новая фаза Иггры. Жди подвоха, смотри по сторонам, пытайся понять правила. Но дни шли, а подвоха не было. Был только лес. Холод. Голод. И тишина.

Тайга, конечно, гудела жизнью. Но вот внутренне...

Он словно попал в аквариум этаких нескромных размеров.

Он встал, потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы спины и ног отвечают тупой болью. План был прост до примитива: двигаться на восток. Где-то там должен был быть Енисей — гигантская артерия, врезавшаяся в тело Сибири. А по Енисею — населённые пункты. Посёлки, хотя бы зимовья.

Красноярский край. Точнее, то, что в этом мире ею считалось. С каменными домами, маготех-фонарями и людьми в смешных одеждах, смотрящими на него, как на диковинного зверя.

Мысль о людях, впрочем, вызывала не облегчение, а сосущую тревогу под ложечкой. Цивилизация. Он вспомнил тёмный поезд на краю реальности. Немой, отчаянный вой чего-то огромного и старого, что забыло своё имя. Это и был финальный акт его Иггры. А теперь — последствия.

Договор, который скреплял всё это, порван. Духи, лишённые старого языка общения, либо сходят с ума, либо тихо гаснут, как те угольки, что он оставлял после своих костров. Империя, должно быть, пытается это как-то заткнуть. Своими методами. Церковными обрядами, которые больше похожи на экзорцизм, маготех-костылями, которые скрипят и сыплют искрами. Всё это он знал не понаслышке — видел обрывками в видениях, слышал в шёпотах духов, ощущал кожей, когда проходил мимо их «священных» мест.

Мог ли он судить их? Вот это был вопрос. Он не знал причин и следствий. Но прежде, чем сделать вывод стоило понять обе стороны. Ведь так?

0.1

То, что он точно знал после всего того времени, проведенного наедине с Завесой и духами — методы церковников не лечили и не помогали. Они замазывают трещины, под которые продолжает просачиваться всё та же гниль. А мир от этого не становится крепче. Он просто тихо рушится изнутри, и отголоски этого разрушения — тот поезд и та настороженность леса — теперь были его повседневностью.

Именно поэтому он избегал даже намёка на использование силы. По-настоящему использовать её. Разжечь костёр в глуши — одно дело. Прагматичное и логичное «нет», потому что не хотел привлекать внимание. С другой же стороны, дело было даже не в осторожности, а в чём-то более досадном и личном.

Сила — та самая, что пульсировала в нём после Тайной Горы, как второе, дикое сердце, — вела себя странно. Не так, как прежде.

Раньше, в первые дни после… всего этого, всегда был хотя бы намёк на связь. Отклик. Сейчас же всё оставалось будто завязано тугим, невидимым узлом где-то под рёбрами.

Когда он пытался сосредоточиться на огне, то чувствовал не вспышку внутреннего жара, а лишь тянущее напряжение, словно пытался сдвинуть с места тяжёлую, заржавевшую шестерёнку.

Вода в ручье отзывалась вяло, её дух словно дремал, не желая вникать в его неуклюжие мысленные приказы. Камни и вовсе хранили глухое молчание.

Это не было слабостью. Это было похоже на то, как если бы кто-то внутри него переключил некий тумблер в положение «неисправно». Всё его недолгое обучение, те крохи контроля, что он с таким трудом выцарапывал у стихий, будто стёрлись. Он вернулся к началу. К состоянию, когда сила есть, но она слепа, глуха и управляется на уровне инстинкта и яростного упрямства.

«Вот спасибо, Айтор, — мысленно процедил он, в десятый раз пытаясь уговорить едва тлеющие угли разгореться. — Не просто выкинул. Ещё и настройки к хренам сбросил. Прям как с роутером. Перезагрузка вселенной, твою ж мать...»

Он пнул банку. Вода в ней плеснула, но не закружилась спиралью, не замёрзла краешком — просто была водой. Обычной, скучной, без малейшего отклика на его кровь. В этом была своя горькая ирония.

Раньше он боялся, что стихии выдадут его в городе. Теперь он боялся, что они не выдадут его вообще — что он останется один на один с этим лесом и своей беспомощностью.

Возможно, так и было задумано. Жёсткий сброс. Очистка кэша, чтобы он не нёс в новый этап старые, неотработанные баги. Или, что более вероятно, Айтор, действуя по своей извращённой логике, просто отрубил ему «костыли», оставив с голой сутью — с кровью, которая помнила, но с навыками, которые были утрачены.

Чтобы учился заново. Или чтобы сдох.

Для Айтора, наверное, разницы особой не было.

Он собрал свои скудные пожитки. Воду набрал из ручья в банку, которую нашел прямо тут, посреди тайги.

Он предварительно попытался её… очистить. Но с водой получалось хуже всего. Дух ручья был капризным и обидчивым.

С камнями была отдельная история. На второй день, пытаясь соорудить хоть какое-то укрытие от накрапывающего дождя, он наткнулся на группу крупных, замшелых валунов. Идея была проста: слегка сдвинуть один из них, чтобы он образовал козырек над небольшим углублением в земле.

Работа для экскаватора, но не для того, в ком течёт кровь, помнящая Договор с самой землёй. В теории.

Он положил ладонь на холодную, шершавую поверхность камня. Не просил, не уговаривал. Внутри себя он попытался создать и послать вовне чёткий, простой образ. Он вложил в этот мысленный импульс всё своё сосредоточенное желание, ту глухую вибрацию, что отзывалась в костях, когда он думал о самом слове «земля».

Ответ пришёл немедленно, но совсем не тот.

Камень с места не двинулся. Вместо этого через ладонь, вверх по руке и прямо в грудину ударила волна невыразимой, инертной тяжести. Это было не физическое давление, а ощущение самой сути камня — его немыслимого возраста, его абсолютного безразличия, его глухого, неподвижного покоя, длящегося миллионы лет.

Этот покой накрыл Артёма с головой. Мышцы свело, дыхание перехватило. Он не мог пошевельнуться, не мог оторвать ладони от валуна. Он просто стоял, вжатый в землю этим немым, всесокрушающим «нет», чувствуя, как его собственная, мизерная воля тонет в океане равнодушия.

Состояние длилось недолго — минуту, две, но, когда связь наконец оборвалась и он отшатнулся, сердце бешено колотилось, а по спине струился холодный пот.

Камень лежал как ни в чём не бывало. На мхе даже отпечатка не осталось.

«Диалог с природой, мать его, — мысленно процедил он позже, выливая ил из банки, всё ещё чувствуя онемение в пальцах. — Тихое, уважительное общение. Ага. Мне дали пульт управления к реактору, а вместо инструкции — пинка под зад и пожелание не спалить континент. Учусь методу научного тыка. Результаты, как видишь, впечатляют.»

Духи камня на самом деле не были ни консервативными, ни тупыми. Они были… иными. Настолько, что сама попытка навязать им свою, человеческую, логику действия была абсурдом. Они реагировали не на просьбу, а на само вторжение, на наглую попытку сдвинуть неподвижное. И отвечали соответственно. Молчаливым, подавляющим уроком о границах.

Он двинулся в путь, ориентируясь по солнцу, которое светило уже по-весеннему ярко, но почти не грело. Шёл медленно, берег силы. Ту самую, «новую», почти не чувствуя — она будто ушла вглубь, в самую сердцевину, и спала там тяжёлым, неподвижным комом. Никаких толчков, никаких слоёв реальности. Только лёгкое, постоянное головокружение от недосыпа и скудной пищи, да тяжесть в ногах.

Он шёл так несколько часов. Лес менялся: сосновые боры с редким, рыхлым снегом в низинах сменялись сырыми ельниками, где царил серый, промозглый полумрак, а под ногами хлюпала талая вода, смешанная с хвоей.

Потом начинались участки с молодыми, ярко-зелёными побегами папоротника и пожухлой прошлогодней травой — следы старого пожара.

Он вышел на относительно сухую, каменистую гряду, поросшую лиственницами. И...

Именно здесь он его и почуял.

0.2

Артём замер. Медленно, очень медленно повернул голову.

Из-за ствола массивной лиственницы, метров за тридцать, на него смотрели два чёрных, блестящих бусины-глаза.

Бурый медведь. Не просто большой. Огромный, с мощной холкой. Его шкура была неоднородной, в проплешинах и ссадинах, будто он только что вышел из жестокой драки. По левому боку, от лопатки к бедру, тянулась глубокая, плохо зажившая рана — не ровный разрез, а рваные борозды, будто от удара чем-то массивным и с шипами.

Зверь не рычал. Он просто стоял и смотрел. И в этом взгляде не было привычной звериной злобы. Было что-то напряжённое, оценивающее. Решительное.

«Вот и приехали, — беззвучно прошептал Артём. — Хозяин тайги решил проверить документы. Или пришёл за платой за проживание. Судя по виду, плата будет натурой.»

Он знал, что бежать бесполезно. Знал, что теоретически — медведь развивает скорость до 60 км/ч. А этот, раненый и злой, наверняка воспринял бы бегство как приглашение к ужину. Оставаться на месте и пытаться казаться большим… с таким экземпляром это тоже не работало.

Он сделал шаг назад. Медленно. Медведь не двинулся.

Второй шаг.

Третий.

И тогда медведь пошёл. Не побежал. Пошёл тяжёлой, раскачивающейся походкой, не сводя с него глаз. Он не пытался сократить дистанцию рывком. Он методично, неумолимо прессинговал, заставляя Артёма отступать.

Паника, холодная и липкая, поднималась по позвоночнику. Рациональная часть мозга уже рисовала краткий и неутешительный итог. Но инстинкт, древний и слепой, цеплялся за последнюю соломинку.

«Духи… — пронеслось в голове, уже не мысль, а слепой импульс отчаяния. — Они же тут. Где-то рядом. Должны же…»

Это была глупость. Он это знал. Они не общались с ним. Они наблюдали.

Но когда медведь сделал ещё один неумолимый шаг вперёд, сокращая дистанцию, разум отключился. Артём, не отрывая взгляда от зверя, мысленно, изо всех сил, отправил полуоформленный выброс ужаса и немого требования: «Помогите. Сейчас!»

Ответа не было. Только то привычное ощущение отстранённого наблюдения. Как будто с десяток невидимых существ приостановили свою возню и уставились на разворачивающуюся драму: «Интересно, чем кончится?»

«Гады. Все до единого, — мысленно выругался Артём. — Вы мне не помощники. Вы — зрители в дешёвом театре.»

Он отступал, а медведь шёл. Он свернул с гряды, стал пятиться по склону, заросшему густым кустарником и молодыми ёлками. Колючие ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Медведь шёл за ним, будто гнал по заранее намеченному коридору. Он не ускорялся. Он просто не давал свернуть, отступать куда-то ещё.

«Он меня куда-то гонит, — с леденящей ясностью осознал Артём. — Как чертов пастух овцу.»

Мысль была настолько абсурдной, что от неё на секунду отступил даже страх.

Но альтернатив не было. Он мог попытаться броситься в сторону, ринуться через чащу. Но раненый зверь был стремителен. Один удар лапы — и всё.

Так что он шёл. Пятился. Спиной чувствовал, как редеют деревья, склон начинает становиться все более пологим.

Сквозь стволы мелькнул просвет. Что-то ровное и серое.

Дорога.

Обычная, грунтовая дорога. Колея, пробитая колёсами. Признак людей. Цивилизации.

Артём почти вывалился из леса на эту колею, споткнувшись о корень. Он оглянулся. Медведь остановился у самой кромки леса. Он смотрел на человека, затем фыркнул — «И какого ж чёрта это так похоже на усмешку?» — и медленно, с каким-то странным, почти человеческим достоинством, развернулся и скрылся в тайге. Без рыка. Без прощального взгляда. Просто ушёл, как выполнивший работу.

Артём стоял на дороге, тяжело дыша и чувствуя, как трясутся колени. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и полное недоумение.

«Что… что это было? Сервис доставки до ближайшей трассы аля таёжный пятизвездочный? За прокачку навыков выживания?»

Артём, сидя в луже, несколько секунд просто тупо смотрел в пустоту, переваривая случившееся. Потом медленно поднял голову. Его взгляд упал на указатель, вкопанный в метре от него.

На нём белым было написано: «Артыбаш — 2 км. Иогач — 3 км».

«И где это я, мать их, оказался?»

Он огляделся. Кругом — горы, покрытые лесом. Справа между деревьями проглядывала гладь огромного озера, серая и холодная.

Артём долго смотрел на эти слова.

Он повернулся и посмотрел на тайгу, из которой его только что выгнал хозяин. Лес молчал. Духи наблюдали. Карта спала.

Вариантов, по сути, не было. Идти назад — в холод, голод и общество духов-зрителей… Такое себе развлечение.

«Ну что ж, — подумал он, с горькой усмешкой поправляя рюкзак. — Раз уж местная фауна так настойчиво рекомендует… Пойду, представлюсь.»

Он стряхнул с плеча золотую хвою лиственницы, послал мысленный, полный сарказма поклон невидимой аудитории духов и сделал первый шаг по пыльной колее в сторону, которую указывал единственный присутствующий указатель.

Холодный ветер дул ему в спину развивая полы видавшей виды шинели.

Часть 1. Первые шаги в Катунь-Граде

Утро понедельника подвело черту под очевидным: он застрял в настоящей дыре. Реальность и раньше не баловала его разнообразием, но здесь, за пределами разбитой грунтовой дороги, простиралось ровным счётом ничто. Только грязь, хлюпающая под ногами, да бескрайнее, низкое небо, с которого уже который час сеял холодный, пронизывающий дождь.

Он месил эту жижу на обочине уже больше часа. Бескрайняя страна… Да. Россия в любой своей ипостаси не знала умеренности. Мысли путались, как и дыхание, сбитое усталостью и сыростью. И снова, по накатанной колее, возвращался к одному и тому же.

Он провёл время на грани. На самой кромке Завесы, а то и за её порогом. Видел духов. Каких только не видел — всех форм и размеров, от мельчайших искр до невыразимых сгустков памяти и стихий. Большинство из них были раздражены. В разной степени: одни — тихо кипящим негодованием, другие — слепой, разрушительной яростью. Некоторые казались совершенно безумными, вырванными из своего контекста и времени. И почти никто не желал разговаривать с двуногим, чья кровь, казалось, только сильнее их бесила.

Он всё продолжал крутить в голове то, как в один ничем не примечательный момент, Айтор решил, что с него хватит этого шатания по «полосе духов». И просто вытолкнул его. Без объяснений, без предупреждения. Из мира тонких материй и голосов предков — прямиком в бескрайний, мокрый и абсолютно реальный лес. Вот он и думал тогда: почему? Зачем? Говнюк, как всегда, ничего не пояснил.

Это бесило его. Бесило в лесу. И бесит теперь посреди неизвестности.

И он просто шёл. Едва переставлял ноги, вязнущие в размокшем грунте, под однообразный шелест дождя, превращавшего дорогу в месиво.

Дорога, впрочем, мало чем отличалась от тайги. Разве что под ногами были не переплетённые корни, а глубокие, разбитые колёсами колеи, полные мутной воды, от которой исходил стойкий запах лошадиного помёта, гнилой древесины и чего-то маслянистого, и неприятного.

Он шёл уже несколько часов, ориентируясь только на кривые, покосившиеся деревянные указатели. На одном из них, почти лишённом краски, ещё можно было разобрать: «Катунь-Град» и стрелку, больше похожую на знак биологической опасности, чем на дорожный символ.

Изначально, конечно, в голове крутились совсем другие названия. Знакомые хоть отчасти Енисейск, Красноярск или Томск. Сибирь, которую он уже видел.

Его «план», если это слово тут вообще уместно, сводился к простому принципу: вернуться в «знакомые» места, держаться подальше от людей, дорог и любых признаков этой безумной имперской цивилизации. И возможно, ждать этого крысёныша, чтобы он хоть что-то пояснил из своих действий.

Но планы, как выяснилось, имели в этом мире привычку рассыпаться при первой же встрече с суровой реальностью.

В виде медведя, склона и глубокой лужи.

Теперь же он просто шёл. Потому что остановиться означало замёрзнуть. Потому что впереди, несмотря ни на что, маячил хоть какой-то пункт назначения. Пусть и жемчужина Алтая. Какое собственно расстояние между Енисейском, Красноярском и вот этим Катунь-Градом? Километров триста, пятьсот?

Цифры теряли смысл, когда тебя перебрасывают сквозь реальность магическими этапами, как ненужный багаж. Так себе достижение — пересечь пол-Сибири, ни разу не купив билета.

Только вот от этого не становилось легче идти.

Бродя вдоль опушек, он чётко осознал, что ни черта не смыслит в выживании в этой глуши. В теории — да, читал когда-то.

На практике — он был мокрый до костей, в промокшей насквозь куртке, которая когда-то носила более утонченное название - казённой шинели - поверх собственных рваных штанов, с ноющей болью в плече от неловкого падения и со стойким ощущением, что Вселенная над ним просто издевается.

«Отлично, — подумал он, безуспешно пытаясь отжать хоть что-то с мокрого грубого сукна. — Бежал от цивилизации, прибежал к указателю на неё. Логика отменная. Как у паровоза, который едет под откос, но зато строго по расписанию.»

Он, кряхтя, взобрался на последний пригорок, цепляясь за мокрые корни травы. Дождь наконец-то стих, оставив после себя леденящую сырость в воздухе и ноющую тяжесть в промокшей насквозь одежде. Он поднял глаза, чтобы сориентироваться, и замер.

А впереди, в широкой долине, зажатой между двумя синеющими зубчатыми хребтами, лежал город. Не просто поселение, не крупная станица — а огромный, многослойный и дымящийся организм. Организм из тёмного камня, ржавеющего металла и чего-то третьего, что пропитывало всё это нездоровым, техногенным сиянием. Светились рунические схемы на трубах, мерцали огромные витрины, пульсировали какие-то шары на шпилях. От этой панорамы веяло не жизнью, а мощью. Упорядоченной, бездушной и чужеродной.

Катунь-Град.

1.1

Сначала взгляд выхватывал высотные доминанты: островерхие шпили церквей. Между ними тянулись массивные, в несколько ярусов, эстакады, по которым бесшумно скользили продолговатые вагоны на воздушной подушке, оставляя за собой дрожащий, цветной след. По земле, вдоль широких проспектов, ползли трамваи, но не на электричестве — от их крыш тянулись к натянутым над улицами проводам не дуги, а какие-то спиральные медные катушки, между которыми прыгали снопы искр.

Воздух над городом колыхался от жара множества труб: одни, кирпичные, извергали чёрный угольный дым, другие, стальные и ажурные, выпускали струи переливающегося пара, окрашивая небо в ядовито-лиловые и зеленоватые тона.

«Жемчужина Алтая, — мысленно процитировал он чьи-то наверняка восторженные описания. — Похоже, в этой реальности главный сибирский приз достался не Красноярску или Томску, а вот этому монстру. Интересно, за какие заслуги.»

Он сделал несколько шагов вперёд, к краю обрыва, цепляясь взглядом за детали. Архитектура была тяжёлой, барокко, но искажённой: фасады особняков покрывали не только лепнина, но и медные трубопроводы, рунические реле, мигающие световыми сигналами.

На площадях виднелись не памятники, а сложные инсталляции: вращающиеся глобусы, опоясанные огненными кольцами, или макеты гор, с которых стекали настоящие, но светящиеся голубым, ручьи. Всё кричало о мощи, прогрессе и контроле.

Контроле над всем.

Особенно над тем, что, как знал Артём, контролю не поддавалось в принципе.

Именно тогда он заметил первые странности. Для данной реальности, конечно, всё было очень относительно.

Рядом с дорогой протекал канал, отводящий, видимо, талые воды. Вода в нём текла не плавно, а рывками, с едва уловимыми паузами и ускорениями, словно кто-то переключал кадры в старом, заезженном фильме. Она подёргивалась, вспучивалась в одном месте, или образовывала внезапную воронку в другом.

Физика явно отдыхала.

Потом он услышал странный звук. С окраины, где начинались огороды и заборы, донёсся протяжный, тоскливый вой. Будто все псы округи, как по команде, разом взвыли.

Артём остановился, прислушался. Инстинкт, выработанный встречами с духами, шептал: это не просто так. Это знак.

Воздух был спокоен, но в нём висело необъяснимое напряжение, которое, видимо, чувствовали только псы и он сам.

«Так, — подумал он без особого удивления. — Значит, тут и правда не всё гладко. Хоть я и не один это замечаю. Маленькое, но утешение.»

И, наконец, небо. Над дальними трубами, там, где дым смешивался с вечерними облаками, вдруг вспыхнула и поползла вширь полоса блёкло-зелёного света. Она походила… на сбой в матрице. Точно не природного происхождения.

Она еще раз мигнула ярким, ослепляющим светом и погасла, оставив за собой темное пятно на сетчатке.

Он вздохнул, стряхнув с рукава потрепанной шинели тяжелые капли воды, и зашагал по дороге, ведущей к главным воротам. Вода хлюпала в промокших сапогах, а грязь, засохшая на штанах пластами, изящно дополняла его прекрасный образ.

Надо было решать практические вопросы. Еда, ночлег, информация.

И, желательно, остаться незамеченным для всех этих имперских органов с их планшетами и маятниками.

Вид у него был, конечно, идеальный для того, чтобы вызвать лишние вопросы у бдительной стражи. Но, в исподнем явиться в город, наверное, вызовет еще больше вопросов.

Не успел он сделать и десяти шагов, как воздух перед ним задрожал и выплюнул знакомую форму.

Айтор материализовался не постепенно, а сразу, словно его здесь всегда не хватало. Он сидел на верстовом столбе, приняв облик то ли огромного ворона с излишне умными глазами, то ли крылатой кошки из тени и колкой, холодной энергии. Его контуры подрагивали, намекая на нестабильность присутствия в этом месте.

«Смотрю, ты всё-таки решил посетить логово двуногих, — прозвучало у него в голове. Голос был лишён тембра, но язвительности в нём было с избытком. — Надеюсь, тебе нравятся искусственный блеск и запах страха, прикрытый духами. Лично я всегда воздерживался.»

Артём не остановился, лишь мысленно выдохнул. «Ага. Явился. Прямо перед финишной прямой. Для пущего эффекта, да?»

«Хотел насладиться зрелищем твоего неизбежного провала, — парировал Айтор. Он возник на придорожном камне, приняв облик тощего ворона с глазами из жидкой тени. — Ты здесь всё испортишь. Уже портишь, просто своим видом. — Дух склонил голову, разглядывая его одежду с преувеличенным отвращением. — Выглядишь ты, кстати, хуже, чем погребальное тряпье после десяти лет в сырой земле. Это твой новый стиль?

«Спасибо за поэзию, — мысленно процедил Артём. — А куда это ты раньше девался, кстати? В лесу, когда я по колено в грязи сидел? Или, может, у тебя график: появиться, когда всё уже максимально хреново, чтобы добавить перца?»

Айтор проигнорировал вопрос, как всегда.

«Твой вид — это открытая книга для тех, кто умеет читать между строк. А здесь таких может оказаться больше, чем тебе хотелось бы. Они любят блеск, но боятся тени. А ты — ходячая тень, Артём. И у тебя в карманах пусто.»

«Прозрачный намёк, — Артём шагал, чувствуя, как в воздухе за ним тянется ледяная нить присутствия духа. — Значит, нужны деньги и менее кричащий вид. Благодарю, капитан Очевидность. А что насчёт всего остального? Например, почему этот город пахнет… притворством?»

«Притворство — это их новая натура, — Айтор махнул крылом-лапой в сторону сверкающих шпилей. — Они построили сцену на древней трещине и разыгрывают пьесу, не зная слов. Не пытайся стать суфлёром. Ты не исправишь пьесу, ты обрушишь сцену. И то, что дремлет под ней, проснётся не от аплодисментов.»

«И что, ты со мной пойдёшь? — съязвил Артём. — Будешь на ушко шептать, что можно, а что нет? Или, как всегда, сольёшься в самый ответственный момент?»

«В логово двуногих, которые глухи и слепы? — Айтор фыркнул, — Мне там нечего делать. Ты — воплощённый вопрос без ответа. А я — напоминание о том, что некоторые вопросы лучше не задавать вслух. Иди. Сделай, что должен. Набей шишек. Но помни о трещине. Она глубже, чем их самые высокие башни.»

Сказав это, Айтор лопнул, как мыльный пузырь изо льда. Остался лишь резкий, холодный толчок воздуха, ударивший Артёму прямо в солнечное сплетение, вышибив дух и заставив на секунду согнуться. И лёгкое головокружение, как после внезапного падения в пустоту.

«Отлично, — прошипел он себе под нос, выпрямляясь и делая вид, что просто поправил ворот. — Единственный источник информации в радиусе ста километров, и тот изъясняется метафорами, будто на экзамене по литературе.

«Воплощённый вопрос». Спасибо, прояснил.»

Он бросил последний взгляд на пустое место на камне. Теперь ему предстояло разгадывать всё самому. Как всегда.

1.2

Ворота Катунь-Града были не простой аркой в стене. Они было целым сооружением: две массивные башни из тёмного, почти чёрного камня, между которыми висело сплошное полотно из кованого железа, украшенное знакомым двуглавым орлом и сложными, геометрическими узорами, напоминавшими электрические схемы.

По бокам стояли стражи в сине-серых шинелях с медными пуговицами и странными, словно бы слепыми, стеклянными шлемами с выступающими антеннами. Они не были похожи на обычных солдат — больше на техников, вооружённых не ружьями, а короткими посохами с шарообразными набалдашниками, в которых мерцал тусклый свет.

Очереди почти не было. Люди проходили через боковые калитки, прикладывая к медным пластинам на стойках какие-то карточки или показывая бумаги. Артём замедлил шаг, оценивая ситуацию. Его вид кричал «бродяга». Вариант проскочить незамеченным стремительно таял.

Он подошёл к свободной стойке, где сидел чиновник в форменном сюртуке и водил пальцем по деревянному планшету, похожему на тот, что был у асессора в Енисейске. Тот поднял на него усталые глаза.

— Документы? Вид на жительство или подорожную?

— Потерял, — коротко сказал Артём, стараясь говорить с лёгким сибирским акцентом, как те охотники, с которыми он сталкивался раньше. — На реке сундук утонул. Иду в город на заработки.

Чиновник вздохнул, как человек, который слышит эту историю в пятидесятый раз за день.

— Имя? Откуда?

— Артём. С верховьев Катуни. Из Выдрино. — Он выдернул из памяти название первой попавшейся деревни с карты.

Чиновник что-то нацарапал стилусом на планшете. Знаки слабо вспыхнули синим.

— Цель визита.

— Работа. Чёрная. Что найдётся.

— Срок пребывания?

— Пока деньги не заработаю на обратную дорогу.

Чиновник снова вздохнул, достал из ящика небольшую, грубую картонку, провёл по ней каким-то прибором, оставив слабый светящийся след, и протянул Артёму.

— Временный пропуск на семь дней. Без права на жильё в муниципальных ночлежках. Теряешь — штраф. Просрочиваешь — задержание. Нарушаешь порядок — отправим на прииски. Следующий.

Артём взял тёплую, слегка вибрирующую картонку, кивнул и прошёл в калитку. Его не обыскали, не водили над ним маятником. Видимо, для потрёпанных рабочих с гор поток был слишком велик, чтобы возиться с каждым.

«Ну вот, — подумал он, оглядываясь на захлопнувшуюся за ним калитку. — Легализовался. Как нелегальный мигрант. Ох, заживу...»

Катунь-Град внутри оказался точно таким же контрастным, каким казался снаружи. Главный проспект — широкий, вымощенный гладким, серым камнем — действительно сверкал витринами, медными украшениями, яркими вывесками магазинов «Маготехникум», «Эфирные ткани», «Аптека алхимика». По нему важно проезжали экипажи без лошадей, а на небольших паровых тележках, пыхтящих белым паром.

Трамваи на катушках гудели, оставляя в воздухе запах раскалённого металла.

Люди в добротной, часто вычурной одежде деловито сновали туда-сюда.

Но стоило свернуть в переулок, как картина менялась.

Мостовая становилась неровной, дома — поскрипывающими деревянными двухэтажками, а запахи — смесью помоек, дешёвого табака и той же маготех-гари, но застоявшейся. Здесь пахло не прогрессом, а его отходами.

И повсюду — признаки того напряжения, которое он почувствовал ещё на подходах.

Он остановился у небольшого фонтанчика на одной из площадей. Струя била не вертикально вверх, а под углом, изгибалась, словно её давил невидимый ветер, и падала обратно в чашу неравномерными порциями.

Проходя мимо ряда рунических фонарей, он увидел, как один из них вдруг резко поменял цвет с тёплого жёлтого на болезненно-зелёный, помигал несколько раз и с трудом вернулся к норме.

Искры посыпались на тротуар. Прохожие просто обошли это место стороной, не выражая удивления.

На одной из оживлённых улиц трамвай, проезжая мимо, вдруг издал пронзительный визг, будто по рельсам провели гигантским ножом. Люди вздрогнули, некоторые даже присели. Водитель высунулся из кабины, что-то покрутил на панели, и визг прекратился. Через минуту всё шло как обычно.

Самый показательный случай произошёл у лотка с горячими лепёшками.

Маленькая девочка, держась за руку матери, вдруг ткнула пальцем в сторону горного хребта, чётко видного между крышами, и звонко сказала:

— Мама, смотри, дух проснулся! Он смотрит!

Женщина резко, почти грубо одёрнула её руку, шикнула:

— Не выдумывай! Это облако! — и быстрее потащила прочь. Но на её лице был не просто испуг, а знакомый Артёму страх — страх сказать лишнее, страх признать очевидное.

Он шёл, впитывая это, и его собственное внутреннее напряжение росло. Город был как огромный паровой котёл, в котором давление уже зашкаливало, но все делали вид, что стрелка на манометре показывает норму. И его появление, судя по словам Айтора, могло стать той последней песчинкой.

«Делов-то, — подумал он, ощущая, как усталость наваливается тяжёлой, мокрой тряпкой. — Сначала дух вещает про трещины в самой реальности, какие-то древние сущности и фасады из иллюзий. Теперь — город, который сверкает, как новогодняя ёлка, у которой глючит гирлянда.»

Он шёл по улице, и слова Айтора вертелись в голове назойливым, бестолковым шумом.

1.3

«Что за бред? Конкретики — ноль. Только намёки, от которых голова пухнет… Как будто мало того, что я мокрый, голодный и без копейки, — раздражённо размышлял он, — так теперь ещё надо следить, куда наступаю, как сапёр на минном поле. Спасибо, Айтор. Очень помог. Добавил загадок в мою и без того простую и понятную жизнь.»

Он не знал, что здесь за «трещины» и что вообще не так с этим местом. Знал только то, что Айтор сюда не стал соваться. Но он не больно большой фанат людей, так что…

Всё это было похоже на мистическую трескотню, которой его пытались пичкать с самого начала этого кошмара.

Но игнорировать странности вокруг — фонтан, свет, вой собак — тоже не получалось. Город был нездоров. Это было очевидно даже без шаманских откровений.

«Ладно, — мысленно вздохнул он, останавливаясь на перекрёстке. — Приоритеты. Шапка, еда, ночлег. А про трещины в мироздании… как-нибудь потом. Если, конечно, эта самая реальность не развалится у меня под ногами раньше, чем я найду хоть какую-то ночлежку.»

Он тряхнул головой, словно стряхивая назойливые мысли, и зашагал дальше, стараясь не наступать на трещины в брусчатке. Хотя бы на те, что были видны глазу.

Его живот предательски заурчал, издав низкий, требовательный звук, больше подходивший медведю, чем человеку. Голод перестал быть абстрактным понятием и стал конкретной, скручивающей судорогой под рёбрами. Смотреть на сверкающие витрины с выпечкой, мимо которых он уже час брел кругами, стало формой мазохизма.

Теории кончились. Пора было переходить к практике.

Он свернул с относительно благоустроенной улицы в переулок, где запах смолы, рыбы и угольной пыли перебивал даже все городские ароматы.

Это был район порта или крупных складов — место, где всегда нужны руки. На деревянных, пропитанных влагой мостках толпились мужчины в грубой, пропотевшей одежде, курили самокрутки и молча смотрели на причал.

Артём, не привлекая внимания, пристроился в хвост одной из таких групп. Никаких слов. Только ожидание.

Через несколько минут из двери конторы вышел приказчик в заляпанном кожаном фартуке. Он окинул толпу беглым, оценивающим взглядом.

— На разгрузку баржи! Двадцать человек! Плата — пятак в час! Кто силён и не боится работы — шаг вперёд!

Артём шагнул вперёд, не раздумывая. Приказчик скользнул по нему взглядом, задержался на его худых, но крепких плечах.

— Новенький? Справишься? Мешки по пять пудов.

— Справлюсь, — коротко бросил Артём, и его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Больше вопросов не было. Его кивком отправили к другим.

Работа оказалась адской. Баржа, пришвартованная у причала, была забита мешками с какой-то зерноподобной субстанцией, пахнущей не мукой, а чем-то химически сладким. Мешки действительно были чудовищно тяжёлыми. Нужно было вытаскивать их из трюма по шатким сходням и тащить в складское помещение.

Через полчаса спина горела, ладони стёрлись в кровь о грубую рогожу, а в лёгких стоял колючий сладковатый запах. Но он молча таскал, вгрызаясь в работу, вытесняя ею и мысли, и тревогу. Физическая усталость была проще, понятнее.

«Зато, — думал он, сгибаясь под очередным мешком, — никто не попросил сжечь склад силой мысли. Уже успех. И не вьются над головой. Просто рай трудовой.»

Через четыре часа приказчик собрал всех, отсчитал каждому по двадцать медных пятаков — тяжёлых, потёртых, с профилем какого-то императора и тем же орлом. Артём сжал монеты в кулаке.

— На сегодня всё. Завтра в шесть утра та же баржа, кто хочет — приходите.

Артём не ответил. Он пошёл прочь, чувствуя, как каждая мышца ноет. Но в кармане звенели деньги. Первые за долгое время.

Следующая остановка — лавка подержанной одежды, затерявшаяся в грязном переулке, куда не доходил гул главных проспектов.

Пахло здесь нафталином и стойким запахом человеческого пота, въевшимся в дерево прилавка и груды тряпья.

За этим прилавком, похожая на сморщенную, засохшую ягоду, сидела пожилая женщина. Её глаза, острые и беспристрастные, как у старого ворона, скользнули по фигуре Артёма, задержавшись коленях, порванном подоле и общем виде человека, которого только что вытащили из-под оползня.

В её взгляде не было ни жалости, ни отвращения — лишь холодная оценка товара, который вряд ли удастся сбыть.

— Покупать или ходи мимо, — каркнула она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — У меня здесь музей не для глазения.

— Покупать, — отрезал Артём, кивнув на груду тёмного холста на ближайшей полке. — Что-нибудь из этого. Самое простое.

Бабуля фыркнула, но двинулась, ловко перебирая руками вязаные варежки без пальцев.

— Самое простое — оно и есть самое простое, — пробормотала она, вытаскивая и швыряя на прилавок бесформенную рубаху цвета грязного снега и такие же штаны. — Холст грубый, но целый. Дыры залатаны, но не художественно. Стирались последний раз, когда покойный Пётр Ильич ещё на службе ходил. Два предмета — шесть пятаков.

Артём молча отсчитал шесть тёплых монет. Он не стал разглядывать вещи пристально. Главное было сменить лохмотья, кричащие о его странствии, на что-то городское и немаркое.

— Куртка найдётся? — спросил он, забирая покупку.

— Найдётся. Плащ в комплекте, — женщина полезла в другую кучу и вытянула нечто, напоминающее укороченный ватный халат когда-то тёмно-синего цвета. Но плащ с капюшоном выглядел неплохо. — Вот. Не модно, зато тепло. И дёшево. Четыре.

Артём доплатил. Он уже поворачивался уходить, когда её голос остановил его.

— Эй, оборванец.

Он обернулся. Она смотрела на него всё тем же невидящим, оценивающим взглядом.

— Там, в углу, за ширмой, чан с водой стоит и тряпка. Три пятака — можешь смыть с себя вид погибели, пока не распугал весь честной народ. Одежду новую, — она кивнула на свёрток в его руках, — не испачкаешь.

Это было сугубо коммерческое предложение. Но Артём кивнул и отсчитал ещё три монеты. Чистота, даже за деньги, сейчас была не просто роскошью, а частью маскировки.

1.4

Следующая задача — еда. Он нашёл небольшую харчевню с вывеской «Дуня. Сытные обеды».

Внутри было накурено, шумно и дёшево. За пятак он получил миску густого, пересоленного щей с куском чёрного хлеба и кружку мутного кваса. Ел медленно, механически, слушая обрывки разговоров. Говорили о ценах, о работе, о предстоящем «большом празднике».

Недолго думая, он спросил у отощавшей, вечно уставшей служанки, разносившей миски:

— Девушка, а что за праздник готовят?

Та взглянула на него как на ненормального.

— Да ты что, с горы упал? Иггра же! Великая Иггра! Через три дня открытие. Весь город только об этом и говорит.

— А… а Иггра-то эта, она что, прямо тут, в Катунь-Граде, и будет? — Он кивнул в сторону улицы, где висел яркий плакат. — Я вот с баржи, только в город зашел. Шумят про нее на каждом углу.

Она покачала головой, глядя на него с плохо скрытым презрением к деревенщине.

— А где ж ещё, милок? Это ж Катунь-Град! Жемчужина Алтая и есть самый что ни на есть центр Иггры! Глаза-то разуй! — она ткнула пальцем куда-то вверх, будто сам воздух должен был подтвердить её слова.

— Ага, — пробормотал Артём, отхлёбывая мутный квас. — Жемчужина.

Он сказал это больше для себя, но женщина нахмурилась, словно услышала что-то крамольное, и поспешила отвернуться, принимаясь вытирать уже сияющий чистотой прилавок.

После Завесы и разговоров с… — да, странно звучало, но… — Распутиным он в общих чертах понимал: Империя подменяет суть, превращая древний, смертельный диалог с духами в управляемое шоу. Но в его голове это были тайные ритуалы в подземельях, мрачные церемонии для избранных. Не... это.

Выйдя из харчевни, Артём попал прямо в предпраздничную вакханалию. На главных улицах вовсю шла подготовка к «великому событию».

Развешаны были не просто плакаты, а целые панно:

«Слава Трону и Империи!», «Великая Иггра — Путь сильных духом!», «Да здравствует Император — покровитель Иггры!».

Изображения были красочными, героическими: мускулистые юноши в блестящих доспехах сражались с драконами из папье-маше, девушки в струящихся одеждах призывали «силы света», а на заднем плане всегда сиял золотом двуглавый орёл.

Уличные зазывалы орали до хрипоты:

«Билеты на первый день! Только сегодня скидка! Увидите, как маги арены укрощают стихии!»

«Амулеты на удачу в Иггре! Освящены в Кафедральном соборе! Защитят от любого зла!»

«Детские маски «Духа Воды» и «Духа Огня»! Почувствуйте себя героем!»

Дети в этих масках бегали по улицам, дразня друг друга импровизированными «заклинаниями».

Торговцы на каждом углу продавали дешёвую мишуру: блестящие ленты, бутафорские медальоны из окрашенного стекла, флажки с имперской символикой. Всё было ярко, громко, искусственно.

Воздух вибрировал от какофонии говорливой толпы, музыки духовых оркестров, стоявших на импровизированных площадках, и постоянного гула маготехники, работающей на повышенных оборотах.

«Церковь, маготех, власть… — мысленно перечислял Артём, чувствуя, как нарастает недоумение. — Весь этот альянс лжи. Они выстроили арену. Даже больше — целую религию подделки. И заставляют в неё верить.»

Он в общих чертах и раньше знал, что это фальшивка. Но он не представлял, что ложь может быть настолько огромной, настолько всепоглощающей, что целый город будет хавать её, и радоваться, как настоящему празднику.

Ну а вишенкой на торте было то, что он, носитель «отвергнутой истины», сейчас смотрел на всё это, затерянный в толпе зевак, меньше, чем с двумя десятками пятаков в кармане и с фигой вместо работающей силы.

Артём шёл через этот шум, как через густой, липкий туман. Его взгляд скользил по бутафорским «рунам», нарисованным на щитах, по механическим «духам» — макетам на телегах, которые должны были, видимо, изображать элементалей.

Они были сделаны из жести, проволоки и цветных стёкол, изнутри подсвечивались газовыми горелками. Безжизненные, пустые.

«Цирк».

Он видел, как по улице прошла процессия церковных служителей в белых с золотом ризах. Несли иконы и хоругви, но иконы были не только с ликами святых, но и с орлами и сложными схематическими диаграммами. Они пели что-то торжественное, а глашатай выкрикивал:

«Благословение Церкви на Великую Иггру! Духи небесные благоволят к Империи!»

Люди крестились, кланялись, некоторые бросали в специальные ларцы монеты «на освещение арены».

«Духи бы посмеялись, — думал Артём, наблюдая за этим. — Если бы не плевались от такой наглой подделки. Начинаю понимать нежелание Айтора.»

Он свернул в тихий переулок, чтобы уйти от давящего веселья. Здесь было темно, только одинокий рунический фонарь мигал, как аритмичное сердце. Он прислонился к холодной кирпичной стене, закрыл глаза. В ушах ещё стоял гул толпы. Но сквозь это пробивалось другое. Едва уловимое.

Будто лёгкая дрожь в земле под ногами. Будто далёкий, басовитый стон, идущий не сверху, а из-под земли, из самого фундамента города.

И ветер, спускаясь с гор, принёс не свежесть, а тяжёлый, сырой запах глины, влажного камня и чего-то древнего.

Артём открыл глаза. Мостовая под его ногами была неровной. Одна из плит чуть заметно приподнялась, образуя крошечную ступеньку. Он не видел, как это произошло. Просто констатировал факт.

Город дышал. Неровно, с хрипом. И это дыхание становилось чуть чаще, чуть глубже.

Он выпрямился, надвинул капюшон на глаза и зашагал прочь от главных улиц, в сторону рабочих кварталов, где надеялся найти хоть какое-то подобие ночлега за оставшиеся пятаки.