Кроссовер: Roll of the dice и Legacy
Глава 1
1. Первые дни.
Агентство «Devil May Cry» встретило Тисифон привычным полумраком и запахом старой мебели, смешанным с кофе и чем-то ещё. Кален, шагавший рядом, уже сбросил рюкзак на пол и потянулся.
— Уф, наконец-то выходные, — заявил он, падая на диван.
Тисифон прошла к кухонной стойке, где Алекто, скрестив руки, разговаривала с Моррисоном. Красноволосая демоница выглядела расслабленной, но в глазах её всегда таилась настороженность — привычка, не исчезавшая даже дома.
— Моррисон, — обратилась Тис, поставив свою сумку на пол. — Где папа?
Моррисон, неизменно одетый в тёмный костюм и шляпу, обернулся к ней. Его лицо было непроницаемым, но в уголках губ пряталась лёгкая усмешка.
— Ваш отец, юная леди, отправился на задание. Не слишком сложное, как полагаю. В паре с одной молодой дамой.
— С дамой? — переспросила Тис, нахмурившись. — С Леди? Или Триш?
— О, нет, — усмехнулся Моррисон, поправляя шляпу. — Совсем новая клиентка. Элизабет её зовут. — Он усмехнулся шире. — Слушай, забавная история. Эта девушка умудрилась стащить у Леди одну вещь. Точнее, ту вещь, что Леди оставила у Данте «на хранение». В кавычках, потому что она просто валялась на его столе, припудренная крошками от пиццы. Вещь, судя по всему, ценная. А Данте, чтобы не остаться без головы, согласился на задание и вернуть артефакт. Задание толком не понятно, типо сопровождение.
Алекто хмыкнула.
— Типичный Данте. Ввязаться в чужие разборки, даже не спросив подробностей.
— Думаю, через пару дней вернётся, — пожал плечами Моррисон. — Дело не выглядело опасным.
Тисифон слушала, и внутри неё шевельнулось смутное беспокойство. Но она тут же подавила его. Папа — сильный. С ним ничего не случится.
Кален, тем временем, уже успел стянуть с кухни остатки печенья и теперь жевал с набитым ртом.
— Ну, если с ним какая-то красивая мамзель, то он точно задержится. Мужчины любят покрасоваться перед женщинами, — изрёк он с видом эксперта.
— Кален, — строго сказала Алекто. — Не лезь не в своё дело.
— А что я? Я ничего, — парень поднял руки в примирительном жесте, но улыбался. — Тис, не переживай. Твой отец — это же Данте! Он даже из Преисподней вылезет, если понадобится.
Тис слабо улыбнулась в ответ.
— Надеюсь.
2. Недели спустя.
Семь дней. Потом десять. Потом две недели.
Тисифон перестала считать. Она просто смотрела на телефон в руке Вергилия и слушала, как в трубке раз за разом звучат длинные гудки, сменяющиеся бездушным голосом автоответчика.
— Он не берёт трубку, — спокойно сказал Вергилий, опуская мобильник на стол. В его голосе не было заметно эмоций — лишь лёгкое напряжение в том, как он сжал челюсть.
Алекто стояла у окна, скрестив руки. Её глаза смотрели на улицу.
— Может, нет связи. Или он забыл зарядить.
— Данте забывчив, но не настолько, — возразил Вергилий. — Он знает, что мы будем ждать.
На кухне Кален пытался увлечь Тисифон настольной игрой. Раскладывал карты, строил из них домики, комментировал всё это в своей привычной весёлой манере. Но Тис сидела с отсутствующим видом, теребя край свитера.
— Тис, твой ход, — позвал Кален.
— А? — она подняла взгляд. — Прости. Я... задумалась.
— Хватит уже переживать, — мягко сказал он, откладывая карты. — Твой отец — легенда. Он проходил через худшее. Помнишь, что он рассказывал про Башню? А про того гигантского пса с тремя головами? — Кален скорчил страшную рожу, показав пальцами уши. — Он всех их уделал. Одной левой.
— Я знаю, — кивнула Тис, но её голубые глаза оставались тревожными. — Просто... Это уже долго. Даже для него.
Алекто обернулась на детские голоса, и что-то дрогнуло в её обычно суровом лице. Она тихо сказала Вергилию:
— Если через три дня ничего не изменится, надо будет начать искать его, я помогу.
Вергилий покачал головой.
— Ты нужна здесь. Для детей. Я свяжусь с Леди и Триш. Думаю они его найдут.
— А если нет?
Вергилий промолчал, и это молчание было страшнее любых слов.
3. Месяц
Осенний дождь сменился холодным ветром, и ночи стали длинными. Агентство погрузилось в гнетущую тишину, нарушаемую лишь скрипом половиц и тихим шорохом страниц — Вергилий перечитывал древние фолианты в поисках любых зацепок о местонахождении брата.
Леди и Триш подключились к поискам. Они обшарили весь город и окрестности, опросили знакомых демонов, даже наведались в несколько закрытых порталов. Результат был нулевым.
— Как сквозь землю провалился, — сказала Леди по телефону, и даже через динамик было слышно её раздражение. — И та девка вместе с ним. Что за Элизабет, чёрт возьми?
— Клиентка, — коротко ответил Вергилий. — Данте не вдавался в подробности.
— Характерно для него. Ладно, продолжим искать. Если что-то узнаем — свяжемся.
Вергилий положил трубку и посмотрел на Алекто. Та сидела на диване, поджав ноги.
— Ничего?
— Ничего, — подтвердил он.
Тишина затянулась. Потом Алекто тихо спросила:
— Ты веришь, что он жив?
Вергилий не ответил сразу. Он подошёл к окну, где на стекле отражался его собственный бледный силуэт, похожий на призрака.
Она встала, подошла и встала рядом, тоже глядя в окно на серое, беззвёздное небо.
— Значит, он в месте, где не так просто выбраться. Возможно в другом мире. Или между мирами. Такое бывало раньше.
— Бывало, — согласился Вергилий. — Но всегда находился выход. Данте находил.
— И сейчас найдёт.
— Надеюсь.
Это слово — «надеюсь» — звучало в устах Вергилия чужеродно. Он не привык надеяться. Он привык знать, действовать, решать. Но сейчас не было ни знания, ни плана, ни действия. Только ожидание.
Они замолчали, оба погружённые в свои мысли. Где-то наверху, в комнате Тисифон, послышался приглушённый всхлип. Алекто подняла взгляд к потолку, но не двинулась с места. Она знала, что иногда человеку нужно побыть одному. Даже ребёнку.
***
На втором этаже, в своей маленькой комнате, Тисифон сидела на кровати, подтянув колени к груди. Тёплое одеяло укрывало её с головой.
Она плакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — пусть. В темноте, под одеялом, можно было позволить себе быть слабой. Никто не увидит.
«Где ты, папа?» — мысленно спрашивала она пустоту. «Что с тобой? Ты обещал... ты всегда возвращался. Всегда».
Вспомнилась первая неделя после приюта. После того ужаса, что она тогда пережила. Он тогда из всех сил старался ей помочь, быть рядом. Но иногда Данте приходилось уходить рано, и возвращаться поздно. Но он всегда возвращался. Он объяснил, что работа такая — неспокойная. Но всегда, всегда на прощание говорил: «Я вернусь, Тис. Жди».
И она ждала.
— Пожалуйста, — прошептала Тис в темноту. — Пожалуйста, вернись. Живым.
Она не была религиозна. Но сейчас, в тишине ночи, она обращалась к чему-то большему, чем сама себя. К силам, которые, может быть, слышали.
«Пусть с ним всё будет в порядке. Пусть он будет жив. Пусть он скоро приедет».
Слёзы высохли, оставив солёный привкус на губах. Тис устало прикрыла глаза и незаметно для себя уснула, так и сидя, обняв колени.
4. Возвращение.
В агентстве царила та особенная тишина, которая бывает, когда все заняты своими делами, но никто по-настоящему не сосредоточен. Кален пытался читать комикс, но каждые две минуты косился на дверь. Алекто мыла посуду. Вергилий сидел с закрытыми глазами, но его рука лежала на Ямато, пальцы чуть сжаты.
Тисифон сидела на подоконнике, глядя в окно на улицу. Пустую, серую, осеннюю. Уже почти месяц. Почти.
Вдруг из одного из переулка, вышел кто-то в знакомом красном плаще.
Тис спрыгнула с подоконника и застыла у двери, боясь дышать.
Вергилий открыл глаза. Резко, как по сигналу тревоги. Повернул голову к двери.
— Он идёт. — тихо сказал он.
Алекто замерла с тарелкой в руке. Кален выронил комикс.
Дверь открылась.
На пороге стоял Данте. Его красный плащ был изодран, под глазами — тени усталости. Волосы спутаны, появилась щетина. Видно, что он был уставшим и изможденным, но живой.
Он не успел дишь сделать и шага внутрь.
— ПАПА! — крик Тисифон прорвал тишину.
Она кинулась вперёд, не видя ничего перед собой. Вцепилась в него, обхватила руками, прижалась лицом к груди, вдыхая родной запах — пороха, дыма и чего-то ещё, такого знакомого и такого долгожданного.
Данте, не говоря ни слова, опустился на колени прямо на пороге. Его руки, сильные и надёжные, сомкнулись вокруг дочери, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Он уткнулся лицом в её белые волосы и замер на мгновение.
— Тис... — голос его был хриплым, сломанным. — Прости меня... прости, что так долго...
Он поцеловал её в лоб, потом ещё раз, в макушку, потом снова прижал к себе.
Рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял Кален.
— Данте! Ну ты и даёшь! Мы уже думали, тебя демоны сожрали!
— Я не настолько вкусный, — Данте усмехнулся и, отпустив дочь.
Мужчина протянул руку и взъерошил парню волосы.
— Ты тоже здесь, дружище. Цел? Не обижал мать?
— Я? Это она меня обижает! — выпалил Кален, а его голос дрожал от облегчения и радости.
Данте хрипло рассмеялся .
Затем он с трудом поднялся, опираясь на косяк, и, шатаясь, побрёл к дивану. Вергилий и Алекто подошли ближе.
— Данте, — начал было Вергилий, но брат поднял руку.
— Потом, Верг. Всё потом. Сейчас мне нужно поспать. Несколько часов. Или дней. Не помню, когда я в последний раз нормально спал.
Он рухнул на диван, не снимая плаща, не разуваясь.
— Данте, это негигиенично, — заметила Алекто, но он уже не слышал. Сон сморил его почти мгновенно — дыхание стало ровным, глубоким.
Кален осторожно подошёл и ткнул пальцем в щёку Данте. Никакой реакции. Потом в лоб. Тоже.
— Живой, — констатировал парень. — Просто в отключке.
Тисифон подбежала к шкафу, достала тёплое одеяло и аккуратно укрыла отца. Он не проснулся. Только вздохнул во сне и чуть подвинулся, уютнее устраиваясь.
— Проспит целый день, — тихо сказал Вергилий, глядя на брата. — А то и больше.
— Пусть, — ответила Алекто. — Он это заслужил.
5. Пробуждение и рассказ
Данте проспал почти сутки. Голодный. Такой голодный, что съел три порции пасты, которую приготовила Алекто, четыре тоста и выпил целый графин томатного сока.
— Чего уставились? Есть еще давайте, я голодный как зверь.
Тисифон сидела рядом, не отходя ни на шаг, и смотрела, как отец уплетает еду Алекто. Кален примостился с другой стороны и с жадным любопытством ждал рассказа.
Когда тарелки опустели, а кружки с кофе наполнились, Данте откинулся на спинку дивана и начал говорить.
— Остров. Чёрт знает где. Мы с Лизи... ну, с той девушкой, которая нанимательница и клептоманка, — он усмехнулся, — мы добрались на лодке. Остров оказался мертвым и как бы не очень. Людей там прокляли, они нормально даже умереть не могли. Там еще остров менялся на фазы. То красное небо, то обычное. Твари какие-то были. Мы искали Озеро мертвых с Элизабет. Ей надо было кое-что там сделать.
— Озеро мертвых? Хм. Я думал, что их уже не осталось. — сказал Вергилий. — я искал... в свое время.
— А во время поисков Павер? — усмехнулся Данте, и получил недовольный взгляд от старшего брата. — Но озеро то еще разочарование, ничего особенного просто гладь воды.
Охотник неприятно сглотнул.
— Но там жил... даже не демон. Хастур его называют.
Алекто вздрогнула.
— Хастур? — переспросила она, и в её голосе прозвучало нечто, похожее на страх. — Ты уверен?
— В том, что он пытался меня поработить и разум затуманить? Абсолютно, — кивнул Данте. — Эта тварь, явно, не из ваших кругов ада. Совсем другой уровень. Элизабет, как-то нашла его слабую точку. Мы вместе его грохнули. Точнее вновь запечатали и освободили души людей, что были на острове.
— А артефакт Леди? — спросил Вергилий.
— Утрачен, — вздохнул Данте. — В процессе. Так что теперь мой долг перед Леди вырос вдвое.
— Ты идиот, — холодно констатировал Вергилий, но в голосе не было злости. Скорее усталое примирение с тем, что брат никогда не меняется.
— Возможно, — легко согласился Данте. — Но знаешь что? Вдвоём мы бы справились с Хастуром без труда.
— Вдвоём — это ты и я? — уточнил Вергилий выгнув бровь.
— Да. И не было бы без проблем, — Данте усмехнулся. — Ну, может, с парой проблем. Но хотя бы было весело. А он был хорош. Мне даже понравилось. Если бы он своими щупальцами лез бы куда не надо.... бррр...
Алекто напряжённо покачала головой.
Вергилий скрестил руки на груди.
В этот момент Алекто резко выпрямилась. Её лицо, обычно спокойное, побледнело.
— Данте, ты хоть понимаешь, что это за существо? — спросила она, и её голос был напряжён. — Более двух тысяч лет назад Спарда, Мундус и Аргосакс вместе запечатывали Хастура. Три сильнейших демона того времени. И они сделали это с большим трудом. — Она замолчала, затем продолжила медленно: — Я не сомневаюсь в твоей силе, Данте. Или в твоей Вергилий. Даже вы вдвоем можете тягаться с кем угодно. Но если бы был проигрыш.... последствия могли быть катастрофическими. Не только для тебя, но и для всех нас.
Данте выслушал её, не перебивая. Потом пожал плечами.
— Значит, удача улыбнулась мне. И Элизабет. — Он улыбнулся краем губ. — И всё.
Кален, который до этого сидел тихо, не выдержал и взорвался:
— Круто! Вы победили древнее чудовище! Вдвоём! А оно было огромным? Страшным? А эта женщина — она крутая? Она стреляла? Махала мечом?
— Спокойно, — Данте потрепал мальчика по голове. — Всё расскажу потом. Сначала дайте мне окончательно прийти в себя.
— Но по итогу, — начал Вергилий. — та нанимательница все таки нашла что искала?
Данте на секунду задумался, и приподнялись уголки губ.
— Конечно, затея с озером вышла медным тазом, но по итогу Элизабет осталось счастлива, ну как я считаю.
Тисифон молчала. Она слушала отца, смотрела на его лицо, на то, как он жестикулирует, рассказывая о битве. Но главное, что она заметила — это то, как менялся его голос, когда он говорил об Элизабет.
«Элизабет сделала», «Элизабет сказала», «мы с Элизабет».
Будто между ними было не просто совместное задание, а что-то большее.
«Интересно», — подумала Тис. — «Может, эта женщина для него...»
Она не дала мысли закончиться. Не сейчас. Не важно.
Главное — отец рядом. Живой, здоровый, дома.
Она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Данте, даже не глядя, обнял её за плечи и притянул к себе.
— Я скучал, — тихо сказал он.
— Я тоже, — ответила она, и закрыла глаза, чувствуя, как уходит последнее напряжение.
Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо.
***
(Момент восстановления печати)
Чтение книги было прервано резко, без предупреждения — словно кто-то невидимый полоснул Беатриче раскалённым прутом от затылка до пят.
Боль пришла не постепенно, не с тихим предвестником. Она обрушилась лавиной, огненной волной, которая прокатилась по телу, выжигая всё на своём пути. Руны на спине, груди, животе, руках — каждая, до единой — ожили одновременно, засветились под одеждой пульсирующим ярким светом.
Книга выпала из рук. Мир накренился.
Беатриче даже не поняла, как оказалась на полу. Только что она сидела на диване, перелистывая страницы древнего манускрипта — и вот уже лежит на старом, выцветшем ковре, чувствуя каждой клеточкой ворс, въевшийся в щёку.
«Что...»
Вторая волна. Сильнее первой. Теперь боль была не просто огненной — она стала умной. Она знала, куда бить. Она находила самые уязвимые места, самые старые шрамы, самые глубокие трещины в её истерзанной душе.
Из горла рвался крик. Беатриче закусила губу — до крови, до металлического привкуса на языке. Только бы не закричать. Только бы не показать слабость. Даже здесь. Даже никому.
«Больно... больно... БОЛЬНО»
Символы не унимались. Они пели свою дикую, безумную песню, и каждая нота отзывалась спазмом в мышцах, судорогой в пальцах, сбоем в дыхании. Хотелось лезть на стену. Хотелось выдрать свою кожу, и эти проклятые знаки — лишь бы это прекратилось.
К боли добавился звон. Сначала тихий, едва различимый — будто где-то далеко зазвонил колокол. Но звон нарастал, приближался, ввинчивался в череп, пока не заполнил собой всё пространство внутри головы. Теперь в ушах стоял сплошной гул — монотонный, пульсирующий, сводящий с ума.
«Заткнись... заткнись...» — мысленно кричала она, но звон не слушался.
А потом — тишина.
В одно мгновение боль отступила так же внезапно, как и нахлынула. Будто кто-то повернул рычаг — и всё стихло. Руны погасли, мышцы расслабились, дыхание выровнялось.
Беатриче лежала на полу, глядя в потолок, и медленно моргала. Голова всё ещё кружилась — остаточное эхо того, что только что произошло.
— Какого... — прошептала она осипшим голосом.
Рядом кто-то был. Вассаго. Кот сидел на краю дивана, вцепившись когтями в обивку, и его пасть открывалась и закрывалась, издавая звуки, которые не пробивались через звон в ушах.
— ...атриче! Беатриче! — голос прорвался внезапно, громкий, почти истеричный. — Ты меня слышишь?
«Слишком громко», — подумала она, морщась.
— Слышу, слышу, — прохрипела Беатриче, с усилием поднимаясь на четвереньки. — Хватит орать, пока усы тебе не отрезала.
Вассаго нервно облизнулся, но голос всё же понизил.
— Одна из десяти печатей, сдерживающих Хастура, полностью разрушена.
Беатриче замерла. Оранжевые глаза, всё ещё мутные от боли, сузились.
— Что?
— Та, что на острове. Которая треснула больше 60 лет назад. Держалась на магии твоего предка Теодора. Теперь её нет.
Беатриче выпрямилась, села на диван. Руки дрожали — но уже не от боли, а от холодного, расчётливого гнева.
— Мне только этого не хватало. Своих проблем выше крыши. — Она провела ладонью по лицу. — Что ещё? Ты сказал «одна из десяти». Значит, остальные целы?
— Это уже не важно. Ведь взамен разрушенной создана новая. — тихо сказал кот.
На лице Беатриче появилось выражение, которое трудно было назвать удивлением. Скорее — озадаченность, смешанная с недоверием.
— Новая? Кем?
— Ты знаешь его. — Вассаго запрыгнул на стол, пытаясь казаться спокойнее, чем был на самом деле. — Данте. Сын Спарды.
Тишина повисла в комнате, густая, как смола.
Беатриче не двигалась. Её лицо стало маской — и под этой маской бурлил целый ураган. Удивление? Гнев? Презрение? Или то, что она отказывалась называть даже про себя?
— Не помню, чтобы Данте умел создавать печати, — наконец произнесла она голосом, в котором скрежетал лёд. — Данте умеет разрушать всё и вся. И создавать себе и другим проблемы. Это его талант. Уникальный.
— Ему помогали, — осторожно заметил Вассаго. — Вместе с силой Спарды, я почувствовал ещё что-то. Другую силу. Древнюю. Она... переплелась с энергией печати.
— Какую именно? — нахмурилась Беатриче.
— Я не смог разобрать, — признался кот. — Потоки из Каразы смешались, слишком мощный наплыв. Сила Спарды заглушила остальное. Но она была. Чужая. И очень сильная.
Беатриче подняла книгу, которую выронила перед приступом — старый фолиант в кожаном переплёте, с потускневшими буквами на корешке. Провела пальцами по обложке, задумавшись.
— Тогда узнай, — приказала она тихо. — Чья магия помогла сыну Спарды запечатать то, что едва сдерживали тысячелетиями.
— Как скажешь, госпожа.
Беатриче наблюдала за ним, не отрываясь. В полумраке комнаты кот выглядел как сгусток тьмы — только янтарные глаза горели привычным светом. А потом свет изменился.
Глаза кота полыхнули алым. Из зрачков, расширившихся до предела, хлынули символы — незнакомые, чужие, не принадлежащие ни одному из известных Беатриче языков. Они вились в воздухе, сплетались в узоры, вспыхивали и гасли, оставляя после себя мерцающие следы. В его глазах в один момент встретились, прошлое, настоящие и будущее всего мира было прямо под его кошачьим носом. И лишь судьба Беатриче была сокрыта даже для нее самой.
А потом глаза Вассаго потемнели.
Не просто потемнели — стали чёрными. Абсолютная, бесконечная чернота, в которой не осталось ни проблеска света. Ни зрачков, ни радужки — только тьма, глядящая на Беатриче из двух круглых провалов.
— Вассаго? — в голосе женщины впервые за долгое время прозвучало нечто, похожее на тревогу.
Кота затрясло. Крупная дрожь прошла по всему телу — от ушей до кончика хвоста. Он закашлялся — резко, надрывно, с хрипом. И из его пасти вылетели несколько капель чёрной, маслянистой жидкости, оставив на столе тёмные пятна.
— Не может быть... — прохрипел он, и голос его был чужим — глубже, древнее, с металлическим отзвуком.
— Что ты увидел? — Беатриче подалась вперёд, забыв о боли в собственном теле.
— ...Лишь тьму, — прошептал кот, и в его голосе, несмотря на все усилия сохранить спокойствие, пробивалась паника. — Ничего. Абсолютно ничего.
— Это связано со мной? С моей судьбой?
— Нет... нет, — Вассаго сглотнул, пытаясь унять дрожь. — Не с тобой.
— Тогда объясни, — потребовала Беатриче, скрестив руки на груди. Оранжевые глаза впились в кота.
Вассаго выпрямился, стараясь разгладить вздыбленную шерсть, но взгляд его всё ещё был мутным, расфокусированным — будто он смотрел сквозь реальность и никак не мог вернуться обратно.
— Тот, кто помог Данте создать новую печать... — он запнулся, подбирая слова. — Это не просто сильный маг, Беатриче. Это... Лунная Дева.
Беатриче замерла.
***
Беатриче смотрела на сделанную фотографию.
На снимке была молодая женщина. Тёмные волосы, правильные черты лица — и глаза. Ярко-серые, почти светящиеся, как две маленькие луны. Она стояла рядом с Данте, который обнимал её за талию с такой непринуждённой, естественной нежностью, будто делал это всю жизнь. Оба улыбались — искренне, открыто.
Беатриче всматривалась в это лицо. В эти глаза. В эту улыбку.
Она не ревновала. Беатриче отрицала это чувство с той же страстью, с какой когда-то отрицала свою уязвимость. Но в груди саднило — там, где старые раны, казалось, уже затянулись, снова открылась кровоточащая трещина.
— Мне это не интересно, — сказала она вслух, голосом, не терпящим возражений. — Если это не имеет ко мне значения.
Вассаго промолчал.
Щелчок пальцев — и фотография вспыхнула жёлтым пламенем. Не оранжевым, не красным — именно жёлтым, неестественно ярким, жадным. Бумага скрутилась, почернела, распалась на пепел, который медленно осел на столе, как унылый серый снег.
Беатриче смотрела, как горят лица, как исчезают улыбки, как пепел смешивается с чернильными пятнами и пылью, покрывающей стол.
Она смотрела на пепелище. На чёрные хлопья, которые когда-то были лицом женщины. На остатки улыбки Данте, которая теперь принадлежала не ей.
«Не имеет значения», — повторила она про себя, как заклинание. — «Не имеет. Никакого. Совсем».
Она взяла книгу, которую читала до приступа, и открыла на той же странице.
Руны на теле слабо заныли — напоминание о случившемся. Беатриче проигнорировала боль, как делала это тысячи раз до.
Она будет изучать дальше. Она будет искать. Она найдёт способ разорвать свои цепи. Любой ценой.
Глава 2
1. Знакомство
В агентстве «Devil May Cry» царила непривычная тишина. Данте, обычно развалившийся на стуле, сегодня нервно поправлял воротник рубашки. Тисифон, сидевшая на диване с книгой, чувствовала это напряжение.
— Тис, — начал он, голос звучал непривычно серьёзно. — Скоро придёт… очень важный гость. Я хочу тебя с ней познакомить.
Девочка лишь кивнула, не отрываясь от страницы, но слова не читала. В ушах звенела тревожная тишина.
«Важный гость».
Скрип двери прозвучал как выстрел. В проёме, залитая светом с улицы, стояла женщина. Молодая, красивая, с тёплой, но немного нервной улыбкой. От неё пахло чем-то цветочным и незнакомым.
Тисифон инстинктивно сползла с дивана и прижалась к боку отца, ухватившись за его жилетку. Её синие глаза, широко раскрытые, изучали незнакомку с безмолвным, почти животным напряжением.
— Тис, знакомься, это Элизабет, — голос Данте прозвучал мягко, но в нём слышалось что-то новое, какая-то особая нежность, когда он смотрел на гостью. — Лизи, а это моя дочь, Тисифон.
Элизабет сделала небольшой шаг вперёд, не спеша, как бы давая девочке время осмотреться. Её серебристые глаза светились добротой.
— Привет, Тисифон. Я так много слышала о тебе. Очень рада наконец тебя увидеть. Ты ещё красивее, чем на фото.
Тисифон молчала, лишь сильнее вжалась в отца. Её маленькая рука сжала ткань так, что побелели костяшки.
— Она у меня стеснительная, — поспешил объяснить Данте, погладив дочь по волосам. — Нужно немного времени.
— Ничего страшного, — легко откликнулась Элизабет, снимая лёгкое пальто. — Я всё понимаю.
«Она нам не нужна», — пронеслось в голове у Тисифон, горячей и колкой мыслью. — «Пусть уходит. Пусть уходит и не возвращается. Всё было хорошо. Всё было как надо. Папа, дядя Вергилий, я. Нам больше никто не нужен.»
2. Важная новость
Прошло несколько недель. Тисифон привыкла к присутствию Элизабет, как привыкают к фоновому шуму. Она была… милой. Приносила вкусные сладости и подарки, смеялась над шутками Данте, иногда забирала Тис из школы. Но в душе девочки зияла пустота, ожидание подвоха. Так не бывает, чтобы всё было так… идеально.
Однажды вечером Данте попросил её отложить дела. Он сидел рядом с Элизабет на диване, и их руки были сплетены. Лицо отца светилось странным, серьёзным счастьем, которое Тис раньше не видела.
— Тисифон, нам нужно сказать тебе кое-что очень важное, — начал он.
Ледяная игла пронзила сердце девочки. Она отложила книгу, стараясь держать лицо нейтральным.
— Я слушаю, папа.
— Ты видела, как мы с Элизабет… — он искал слова, что для него было редкостью. — Мы очень сблизились. И решили, что ты должна узнать об этом первой.
Тисифон смотрела на него, не понимая. Что она должна «узнать»? Что эта женщина теперь будет жить с ними? Она уже почти смирилась с этой мыслью.
Тогда вперёд вышла Элизабет. Она нервно переплетала пальцы, но её улыбка была такой лучезарной и искренней, что от неё почти физически веяло теплом.
— Тисифон, я… мы ждём ребёнка. У тебя скоро появится братик или сестричка.
Мир не рухнул. Он схлопнулся. Бесшумно и мгновенно. Звуки агентства — тиканье часов, гул холодильника — исчезли. Тисифон оказалась в вакууме, в самом центре вселенной, которая только что перестала существовать. В ушах зазвенело.
— Поздравляю, — свой собственный голос прозвучал где-то очень далеко, плоским и чужим. — Я очень… за вас рада.
3. Решающий момент
— …и потом миссис Эллиот так раскричалась, что у неё аж пена в уголках рта выступила! Представляешь?
Кален, демон-ребенок, живо жестикулировал, выходя из школьных ворот. Тисифон шла рядом, кивая в нужных местах, но её мысли витали далеко.
— Тис, эй, земля вызывает! — Кален дёрнул её за рукав. — С тобой всё в порядке?
— Да, — автоматически ответила она. — Всё нормально.
Кален фыркнул.
— Тис, ты врать так и не научилась. Лицо у тебя как перед контрольной по математике. Что случилось?
Тисифон тяжко вздохнула, сжимая в кармане фантик от шоколадки.
— Элизабет.
— А, Лизи! Классная же! В прошлый раз целую коробку конфет привезла. Правда, любит в щёчку чмокнуть, потом по полчаса оттираюсь, — он показательно вытер щёку рукавом. — Чего боишься? Что она, как в сказках, превратится в злую мачеху?
— Тебе легко говорить. Алекто не собирается привести тебе в дом нового отца, — мрачно бросила Тис.
Кален рассмеялся.
— Мама приведёт мужчину в дом только для того, чтобы приготовить из него суп или жаркое. На что хватит. Хахаха.
Уголок губ Тисифон дёрнулся в подобии улыбки. На мгновение стало легче.
— Всё будет нормально, — оптимистично заявил Кален. — Я чувствую хороших людей. Она — хорошая. И от нее так вкусно пахнет.
Но в душе Тисифон бушевала настоящая буря. Картинки из прошлого всплывали перед глазами: приют, пара, пришедшая за милой трёхлетней девочкой, а не за ней, слишком «старой» и «странной». Потом та же пара, но уже с коляской, и вернули заплаканную девочку в приют из-за ненадобности.
«Теперь у них есть свой ребёнок.»
Она станет такой же ненужной. Лишней. Отец, такой весёлый и беззаботный, наверняка захочет сосредоточиться на новорождённом, на идеальной новой семье с Элизабет. А её, травмированную, замкнутую, могут снова… отправить прочь. Страх сковал её изнутри ледяными тисками.
И тут она увидела её. У школьных ворот стояла Элизабет в одиночестве. Она помахала им рукой, улыбаясь. Тисифон невольно скривила губы.
— Блин, я учебник по истории забыл! — внезапно воскликнул Кален. — Меня же мама прибьет! Я сейчас вернусь!
И он рванул обратно в школу, оставив Тисифон наедине с её страхами и Элизабет.
— Привет, Тис. Как дела? — женщина подошла ближе. Её глаза по-прежнему светились теплом.
— Где папа? — спросила Тис, избегая её взгляда.
— Он с Алекто ждёт у машины. Как только Кален вернётся, поедем в парк, как и договаривались.
— Понятно.
Тисифон уже хотела что-то сказать, но краем глаза заметила приближающихся двух женщин.
Девочка тихо ругнулась.
Констанция и Вильгельмина — самые ядовитые сплетницы из родительского комитета. Их дети не раз получали сдачи от Тис за насмешки, и матери этого не простили.
— Здравствуйте! — засипела Констанция сладким, как патока, голоском. — Мы как раз вас искали! Вы, наверное, Элизабет? Мы члены родительского комитета.
— Добрый день, — вежливо, но с холодком кивнула Элизабет. — Да. Ко мне какое-то дело?
— Ой, какое «дело»! Просто познакомиться! Вы у нас новенькая, — вступила Вильгельмина. — Хотели предложить помощь. Ведь, глядя на Тисифон… девочка у вас, знаете ли, со сложным характером. Частенько конфликтует. Может, дадим вам парочку советов по воспитанию?
Элизабет улыбнулась, но её серебристые глаза стали холодными, как сталь.
— Я не думаю, что воспитание Тисифон — это ваша забота.
Женщины обменялись недовольными взглядами.
— Ну как же! Вы ведь теперь практически мама! — язвительно протянула Констанция. — И, судя по всему, очень скоро это станет официально… ведь вы очень «тесно» общались с отцом девочки и это поимело свои «плоды».
Её взгляд скользнул по едва заметному округлению живота Элизабет.
— Как говорится, первый ребёнок — это черновик, а второй — чистовик, — добавила Вильгельмина, делая ударение на словах. — Так что…
Они не успели закончить. Вежливая улыбка исчезла с лица Элизабет. Теперь она улыбалась иначе — остро и безжалостно. Казалось, воздух вокруг похолодел.
— Я вижу, у вас много свободного времени для сплетен. Полагаю, директору будет интересно узнать, как члены родительского комитета тратят своё время на грязную болтавню.
Женщины побледнели, забормотали что-то невнятное и быстрым шагом ретировались. Элизабет повернулась к Тисифон, и её выражение снова стало мягким, обеспокоенным. Но было поздно.
Слова «первый ребёнок — черновик» жгли мозг Тисифон, как раскалённое железо. Всё. Это подтверждение её самых страшных мыслей. Она смотрела в пол, губы её нервно подрагивали, пальцы теребили подол юбки.
— Тис, — нежно произнесла Элизабет, протягивая руку. — Дорогая, не слушай этих…
Но девочка резко дёрнулась назад, как от прикосновения огня.
— Уходи.
— Подожди, давай поговорим…
— Я СКАЗАЛА, УХОДИ! — крик вырвался из самой глубины души, хриплый и полный боли. — Ты меня слышишь?! Мне не нужна мама! Мне не нужна ты! И не нужно это… ЭТО, что у тебя в животе! Просто исчезни и не возвращайся никогда!
Выкричав это, Тисифон заметила, как лицо Элизабет изменилось, ей явно было больно от этих слов. Глаза стали грустными(Тис, даже заметила пару слезинок на ресницах). Она обеспокоена прижала руку к своему животу.
— Тис...я...
Девочка не стала слушать, она развернулась и побежала за пределы школы, пока в лёгких не стало жечь, и свернула в маленький заброшенный сквер рядом со школой. Забившись в густые кусты, она наконец разрешила себе плакать — громко, безутешно, давясь слезами и собственными рыданиями. Она была права. Она всегда была права. Её снова бросят.
Внезапно её рыдания заглушили другие звуки — душераздирающие крики, рёв, хруст костей. Тисифон осторожно выглянула из укрытия. Сердце её замерло. По аллее метались люди, а за ними — существа из её самых страшных кошмаров. Демоны. Низкорослые, юркие, с когтями-бритвами. Они уже расправлялись с несколькими не успевшими убежать прохожими.
Один из демонов, учуяв её запах или услышав сбивчивое дыхание, резко повернул голову. Жёлтые глаза нашли её в кустах. Он рванулся вперёд.
Тисифон вскрикнула и побежала наугад, спотыкаясь о корни. За спиной слышался тяжёлый топот и хищное сопение. Ещё один демон выскочил слева, отрезая путь. Он занёс коготь для удара. Девочка зажмурилась…
Но вместо боли её обхватили тёплые руки и рванули в сторону. Она открыла глаза и увидела близко склонённое над собой бледное от напряжения лицо Элизабет. Женщина, прижимая её к себе, изо всех сил бежала прочь, её дыхание было тяжёлым и прерывистым.
— Держись, Тис! — только и успела она выдохнуть.
За ними, ломая кусты, уже неслись два демона.
И в этот момент воздух рассек оглушительный выстрел, потом ещё один. Раздался истошный вой. Элизабет остановилась и обернулась, не выпуская Тисифон из объятий.
На аллее, залитой багровым светом заката и чёрной кровью демонов, стоял Данте. В одной руке у него дымился Эбони, в другой он держал Мятежник, которым добивал последнего твари. Его лицо было искажено нечеловеческой яростью.
Но увидев их, ярость в его глазах сменилась животным страхом. Он одним прыжком преодолел расстояние между ними.
— Вы целы? — его голос был хриплым. — Тис? Лизи?
— Мы… мы целы, — выдохнула Элизабет, ещё сильнее прижимая к себе дрожащую девочку. — Спасибо.
Данте бережно, но твёрдо взял Тисифон из её рук, прижал к своей груди. Девочка обвила его шею руками и спрятала лицо на его плече, её тело сотрясала мелкая дрожь.
— Всё кончено, солнышко. Папа здесь. Всё теперь будет хорошо.
4. Нужный разговор
Поздний вечер. Тисифон лежала в своей кровати, укрывшись с головой одеялом, но не могла уснуть. Перед глазами снова и снова стояло бледное, испуганное лицо Элизабет в момент её крика. А потом — её же лицо, решительное и бесстрашное, когда она вырывала её из-под когтей демона. Чувство стыда было таким острым, что хотелось провалиться сквозь землю.
Тихо скрипнула дверь. Тисифон замерла, притворившись спящей. Шаги были лёгкими, осторожными. Кто-то подошёл к кровати, потом раздался мягкий стук — на прикроватный столик поставили поднос.
— Тис? — тихо позвала Элизабет. — Ты не спишь? Я принесла тебе горячий шоколад с зефирками.
Тисифон медленно откинула одеяло. В свете ночника она увидела Элизабет, сидевшую на краю кровати. Она выглядела уставшей, но её улыбка была такой же тёплой.
— Я… я хотела извиниться, — тихо начала Элизабет, не дожидаясь ответа. — Прости меня, пожалуйста. За то, что… своим появлением, этой новостью, я невольно заставила тебя чувствовать себя одинокой и брошенной. Я так не хотела.
Тисифон широко раскрыла глаза. Она ждала упрёков, но не этого.
— Нет…это я… я виновата. Я сказала ужасные вещи. А ты… ты меня спасла.
— Это не отменяет моей вины. Я так хотела всё сделать правильно, а вместо этого причинила тебе боль, — Элизабет потупила взгляд. — Я понимаю тебя, Тисифон. Когда я была малышкой, я потеряла маму, а после со мной произошёл один инцидент… что поломал мне жизнь, мне тогда не хватало поддержки и понимая, но я этого не получила ни от кого, даже от родных. Потому я полностью отстранилась от людей, закрыла свои чувства, и считала, что лишь я сама могу себе помочь. Но потом все изменилась благодаря одному человеку.
— Папа? — тихо переспросила Тис.
Элизабет кивнула, и на её лице появилось особенное, мягкое выражение.
— Да. Он самый бесстрашный и самый добрый человек, которого я знаю. И если бы не он я бы утонула в омуте собственных страхов, хоть они полностью не ушли, но я им могу противостоять. И с того дня Данте стал для меня важным человеком, как и ты.
Тисифон удивленно на неё посмотрела.
— Ведь ты очаровательная и сильная девочка, Тис. И с взрослением твои лучшие стороны станут больше проявляется. И для меня большая честь быть рядом с ним… и с тобой.
Тисифон не могла увести глаза от неё.
— Я никогда не смогу и не хочу заменять тебе маму. Но я очень хотела бы стать твоим другом. Частью твоей семьи. Если ты, конечно, позволишь.
Она осторожно протянула руку и накрыла ею маленькую ладонь Тисифон. Рука была тёплой и нежной.
Тисифон смотрела на их соединённые руки, а потом медленно подняла глаза на Элизабет. В её душе что-то перевернулось.
— Поздно уже спрашивать, — с лёгкой, едва уловимой улыбкой пробормотала она. — Раз у тебя там малыш сидит.
Элизабет тихо рассмеялась, и смех её прозвучал как колокольчик, снимая последнее напряжение.
— Да, с пунктуальностью у меня явно не очень.
— Определённо, — согласилась Тис, и улыбка стала чуть шире. Потом её лицо снова стало серьёзным. — Мне ещё нужно извиниться перед папой. За то, что убежала, за истерику…
— О, не стоит, — Элизабет мягко перебила её. — Давай это останется нашим маленьким девичьим секретом?
Тисифон кивнула, и в её глазах впервые за этот вечер блеснула искорка облегчения. Элизабет потянулась, чтобы встать, но девочка неожиданно удержала её руку.
— Папа… папа говорил, что ты красиво поёшь. Он слышал однажды… — она запнулась, смутившись. — Ты… не могла бы… мне?
— Спеть тебе колыбельную? — догадалась Элизабет, и её глаза засветились такой нежностью, что у Тисифон защемило в груди.
Девочка лишь кивнула.
Элизабет поправила одеяло, мягко погладила Тисифон по волосам и запела. Её голос был тихим, низким и бархатистым, он заполнил комнату, словно тёплый свет:
Never mind the darkness
Never mind the storm
Never mind the blood red moon…
The night will be over soon
The night will be over soon
Brush away the sorrow
Brush away the tears
Sing away your heavy heart
The night will be over soon
The night will be over soon
For every night goes quiet
And every moon grows blue
Beyond the dark, comes something new
The sun will be rising soon
The sun will be rising soon
The sun will be rising soon
Мелодия обволакивала, убаюкивала. Слова проникали прямо в душу. Сегодняшний кошмар отступал, уносимый этим нежным голосом. Тисифон чувствовала, как веки становятся тяжёлыми. Её дыхание стало ровным и глубоким.
Элизабет допела последнюю строчку, глядя, как девочка погружается в сон.
«Она никогда не примет тебя» «Никогда не полюбит» "Этот ребёнок будет всегда тебя ненавидеть»
Голос из подсознания старался посеять сомнения в Элизабет, но она не слушала.
Она бережно наклонилась и поцеловала Тисифон в макушку.
— Спокойной ночи, малышка, — прошептала она, прежде чем тихо выйти из комнаты.
Глава 3
1. Первый триместр.
В агентстве стояла тишина, непривычная и густая. Её нарушали лишь приглушённые стоны, доносившиеся с дивана. Элизабет лежала, запрокинув голову на подушку, одна рука бессильно свешивалась на пол. Её обычно фарфоровое лицо было землистым, на лбу выступила испарина. Мир сузился до мучительного качания волн тошноты, подкатывающей к самому горлу с неумолимой, циклической жестокостью.
К краю дивана, неслышно ступая босыми ногами, подкралась Тисифон. Её брови были сведены в тревожной складочке.
— Лизи… как ты?
Голос Элизабет был слабым, выжатым:
— Плохо, моя дорогая. Очень. Хочу, чтобы это… прекратилось.
— Может, таблетки принести? — тут же появился Кален, держа стакан воды, как трофей.
— Не… они сразу «выходят», — печально вздохнула Элизабет, прикрыв глаза. — Скорее бы уже этот ад закончился…
Тисифон, не зная, как изгнать этот невидимый недуг, осторожно протянула руку и похлопала Элизабет по голове. Жест был неловким, но безмерно искренним.
— Спасибо за поддержку, дорогая, — прошептала Элизабет, и в уголке её губ дрогнула тень улыбки.
***
У барной стойки, стоял триумвират озадаченных наблюдателей:
Вергилий с безупречной осанкой, Данте, прислонившийся к стойке, и Алекто, скрестившая руки.
— …Мама, кажется, упоминала, — Вергилий говорил, глядя в пустоту, будто читая там запечатлённые воспоминания. — Ела много. Особенно мясо. Говорила, что мы с Данте пинались, будто хотели вырваться прямо из ее живота. И… она постоянно что-то грызла. Что-то металлическое.
— Интересно, — задумчиво протянула Алекто, постукивая когтем по локтю. — Возможно, это был способ унять дисбаланс энергий…
— Алекто, ты же мать. Демоница, мать-демоническая, — вступил Данте, жестом привлекая её внимание. — Может, подскажешь, как помочь Лизи? А то она… ну, ты видишь.
Красноволосая демоница вздохнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде сожаления.
— Будь Элизабет демоницей, её организм сам бы подсказал, что нужно, да и наши… институты позаботились бы. Плюс, моя беременность протекала немного иначе.
Вергилий и Данте уставились на неё с немым вопросом.
— А! — лицо Данте озарилось догадкой. — Ты же у нас птичка! Фурия! Неужели яйцо высиживала? И гнездо вила из веточек, как голубка какая-нибудь?
Алекто недовольно упёрла руки в бока.
— Не об этом я, Данте…
— Данте, ты просто неисправим, — холодно констатировал Вергилий, отводя взгляд.
— Теперь я начинаю догадываться, откуда пошло выражение «птичье молоко», — не унимался Данте, и в его глазах искрилось чистейшее озорство. — Или, может, кормила с клюва?
Вергилий с выражением глубочайшего страдания закрыл лицо ладонью. Алекто лишь покачала головой, но уголок её губ всё-таки дёрнулся.
2. Второй триместр.
Несколько месяцев спустя в агентстве воцарилась новая, странная нормальность. Кален и Тис, как два юных натуралиста, наблюдали за редким и пугающим явлением по имени «Беременная Элизабет, решившая перекусить».
На столе перед ней возвышалась импровизированная башня из яств.
Основанием служила огромная пицца «четыре сыра», на ней, словно второй этаж, покоились три шарика мороженого (шоколадное, фисташковое и со вкусом клубники). На мороженом лежали аккуратные ряды маринованных огурцов и шпрот, а венчала эту композицию щедрая горка взбитых сливок, посыпанная сахарной пудрой и… вяленой хурмой.
— Тис, — шёпотом, полным священного ужаса, обратился Кален.
— Да?
— Тебя тоже… тошнит от этого вида?
— Да…
Сверху по лестнице спустился Данте, уже облачённый в свой фирменный плащ.
— О, Лизи, снова целую армию кормишь? — пошутил он, целуя её в макушку.
— Не я, — она указала взглядом на заметно округлившийся живот. — И нам нужно за продуктами. Опять.
— Но Алекто же утром ходила, холодильник был забит под завязку! — удивлённо воскликнул Данте, направляясь к холодильнику.
Он рывком открыл дверцу. Встретила его ледяная, сияющая пустота. Ни крошки.
— Ха-ха, — беззвучно рассмеялся Данте. — Похоже, я теперь в буквальном смысле работаю за еду. После заказа заеду. Чего взять, моя королева?
— Всё. И много. Кроме оливок. И горошка. И… в общем, всё.
Элизабет, закончив свою трапезу и подошла к Данте. Он нежно обнял её, положил ладонь на живот, где под кожей в ответ тут же бугрилась маленькая пяточка.
— Не думай, что я про тебя забыл, — сказал он, отпуская Элизабет и поворачиваясь к Тисифон.
Он легко подхватил дочь на руки, закружил и звучно чмокнул в щёку.
— Пап! Без слюней! — фыркнула Тис, но не сопротивлялась.
— Какая привередливая стала, — посмеиваясь, опустил он её на пол. — Так, вроде ничего не забыл…
Его взгляд упал на Калена. Тот немедленно сделал шаг назад.
— Меня слюнявить не надо!
— И не собирался, — подмигнул Данте и скрылся за дверью.
***
Элизабет полулежала на диване, медленно поглаживая ладонью свой большой, твёрдый живот. Она тихо напевала старую колыбельную, и её лицо было озарено особенным, сосредоточенным спокойствием.
Тисифон наблюдала за ней с дистанции, с научным интересом, смешанным со страхом. Ранее её знания о появлении детей ограничивались рассказами других детей и девушек в приюте. Но у многих опыт в этом был малоприятным. Но она никогда не видела беременных женщин. Только сразу детей.
— Тис.
Девочка вздрогнула.
— Я… я просто смотрела, — пробормотала она, чувствуя, как щёки наливаются румянцем.
Элизабет улыбнулась своей неизменной нежной улыбкой.
— Подойди.
Тис неловко подошла.
— Хочешь потрогать? — спросила Элизабет, взяв её руку.
— Я? Ну, я…
— Не бойся.
Ладонь Тисифон легла на тёплую, напряжённую ткань платья. Элизабет мягко притянула её голову к животу.
— Прислушайся.
Сначала Тис услышала лишь привычное, спокойное биение сердца Элизабет. Потом — второе, более частое, как барабанная дробь. И в этот момент под её ладонью что-то мощно упёрлось и толкнуло.
Глаза и зрачки Тисифон расширились от чистого, немого изумления.
— Да, это твоя сестра, — тихо сказала Элизабет. — Она активная.
Тис замерла, погружённая в это чудо: два сердца, бьющиеся в унисон, и живое, осязаемое присутствие кого-то нового прямо здесь, под её рукой.
— Ещё немного — и ты её увидишь. Она уже слышит, можешь с ней поговорить.
— Эм… — Тис задумалась, подбирая слова для существа, которое пинается изнутри. — Привет. Я Тисифон. И я… твоя…
Сверху, словно ураган, слетел Кален.
— О! Вы с ребёнком разговариваете?! Я тоже хочу!
Он тут же прислонился к животу Элизабет и начал тараторить:
— Привет, малыш! Я Кален! Буду рад нашему знакомству!
Тисифон тихо отступила, но странное, согревающее тепло уже поселилось у неё внутри.
***
Позже Элизабет лежала на ковре в позе морской звезды, уставившись в потолок с выражением глубочайшей экзистенциальной тоски.
— Лизи, что случилось? Тебе помочь? — обеспокоенно спросила Тис.
— Обувь.
— Что?
— Я не могу надеть чёртову обувь! — выдохнула Элизабет с драматизмом шекспировской героини. — И я одновременно хочу съесть ананас, сходить в туалет и полететь на Луну! Но я не могу даже наклониться!
Тис подавила улыбку.
— Лизи, принести тебе твоё ведёрко с мелом? Чтобы похрустеть?
— Да… И чаю. И помоги встать, пожалуйста.
— Сейчас позову Калена, а то в одиночку не подниму, — кивнула Тис и пошла на лестницу.
— И принеси ещё банку анчоусов! — донёсся до неё голос с пола.
— Хорошо!
3. Третий триместр.
В агентстве царил редкий, почти идиллический вечер. Алекто на кухне управляла сразу тремя сковородами, откуда доносилось благоухание специй и жареного мяса. Вергилий и Данте, склонившись над картой на рабочем столе, вполголоса обсуждали детали нового заказа — что-то о пропавших артефактах в старых катакомбах. Кален и Тис, сидя на полу, пытались собрать гигантский пазл с изображением Левиафана, яростно спорят о том, куда вставить кусок с плавником.
Идиллию нарушил тяжёлый, осторожный шаг на лестнице. Элизабет медленно спускалась, одной рукой держась за перила, другой — подпирая огромный, отяжелевший живот. Она что-то говорила себе под нос, видимо, составляя список дел.
— …и нужно проверить бельё, и…
Она резко замолкла. Её лицо стало белым, как мел. Глаза, широко распахнутые, смотрели в пустоту. Она пошатнулась.
— Лизи? — оторвался от карты Данте.
Она не ответила. Её тело обмякло, и она начала падать вперёд, в узкий пролёт между ступенями.
Мир для Данте сузился до одной точки. Время замедлилось. Он не побежал — он исчез с места и материализовался у подножия лестницы. Его руки, сильные и невероятно точные, поймали Элизабет в падении, приняв на себя всю её тяжесть. Он опустился на колени, прижимая её к себе.
— Лизи! Лизи, ты слышишь меня?
Все сбежались, образовав тревожный круг. Алекто уже набирала номер на телефоне. Вергилий стоял в боевой стойке, её глаза метались по тёмным углам, выискивая невидимую угрозу.
На лицах Тис и Калена застыл леденящий ужас.
Элизабет слабо застонала, её веки затрепетали.
— Дан…те… голова…
— Скорая уже в пути, — произнесла Алекто
— Нет, — прошептала Элизабет, приходя в себя. — все нормально, у меня просто голова закружилась.
— Это уже будет врач решать.
***
Когда приехали врачи, Данте не отпускал её руку. Осмотр показал, что жизни матери и ребёнка ничего не угрожает.
— Сильная слабость, истощение, характерное для поздних сроков. Да и особо высокий показатель ХГЧ. Хотя судя по последним узи, все нормально, она, просто, вынашивает очень активного и сильного ребёнка, — сказал врач. — Это отнимает много ресурсов. Покой, усиленное питание, наблюдение.
Когда врач ушел, а Элизабет спала под одеялом на диване, взрослые говорили тихо, уйдя к барной стойки.
А в гостиной Тисифон сидела на полу у дивана и тихо-тихо гладила спящую Элизабет по руке.
4. Инцидент.
Вернувшись из школы с Алекто, нагруженной пакетами, Тис и Кален ожидали найти дома привычный хаос. Вместо этого их встретила гробовая тишина.
— Странно, — нахмурилась Алекто, отставляя сумки. — Они должны были вернуться с осмотра раньше нас.
Она достала телефон, набрала номер Данте. В ответ — лишь протяжные гудки.
— Пойдёмте, руки мойте, — бросила она детям, и те, привычно соревнуясь, рванули в ванную.
И замерли на пороге.
Кален втянул носом воздух и медленно, очень медленно отступил на шаг. Тис застыла, её голубые глаза стали огромными.
Алекто, почуяв запах — медный, густой, дурманяще-сладкий, — мгновенно оказалась за их спинами.
Она резко оттащила их назад, одним движением захлопнув дверь ванной.
Но краем глаза она успела увидеть: раковина была полна. Не водой. Алой, почти чёрной в полумраке жидкостью, которая медленно стекала в слив.
— Идите на кухню, — приказала Алекто голосом, который она с усилием делала ровным.
Она отвернулась от детей, сжав ладонью свой рот. Не от тошноты. Слюна предательски наполняла рот, а в горле поднимался дикий, первобытный голод. Этот запах… он был совершенным. Он пел ей древние песни охоты.
Глубокий, шумный вдох. Выдох. Ещё один.
Завибрировал телефон.
Голос Вергилия с другого конца был как ледяной душ:
— Мы в больнице. У Элизабет начались роды. Данте говорит, у неё было сильное носовое кровотечение перед отъездом. Я остаюсь здесь, если будут непредвиденные обстоятельства. Будь на связи.
— Поняла, — хрипло ответила Алекто. — Здесь всё… в порядке. Я разберусь. Ждём новостей.
Она отключила связь и обернулась к детям, которые смотрели на неё с немым вопросом.
— Всё в порядке. У Элизабет просто носом кровь пошла. Сильно. Но теперь она в больнице, и у неё начинаются роды. Всё под контролем. Давайте, разгружайте продукты.
Когда дети, всё ещё взволнованные, но немного успокоившись, пошли на кухню, Алекто снова вошла в ванную.
Она открыла кран на полную, и вода с гулом устремилась в раковину, смывая багровые следы. Она смотрела, как тающие розовые разводы исчезают в чёрной дыре слива, и снова сглотнула, заставляя демона внутри угомониться, подавляя истинный инстинкт.
***
Прошло несколько часов. Кален сидел на диване, уткнувшись в книгу по древней демонологии. Рядом присела Алекто.
— Как школа? — начала она издалека.
— Нормально. — Кален не отрывался от страницы.
— А с Тис как? Не ссоритесь?
— Нет.
Пауза. Алекто вздохнула, отбрасывая тактику.
— Ты там, в ванной… что почувствовал? Кроме страха.
Кален медленно опустил книгу. Его глаза, обычно весёлые, стали серьёзными.
— Я… я не знаю. Запах. Он был… очень вкусным. И от этого стало страшно вдвойне.
Алекто кивнула, её лицо было непривычно мягким, но при этом голос звучал серьёзно.
— Я знаю. Данте… он говорил, что кровь Элизабет особенная. Для таких, как мы, она… притягательна. Как самый изысканный нектар для бабочки. Но бабочка, если погрузится в него, утонет и погибнет. Ты должен быть осторожен. Эта кровь может затмить разум. Заставить сорваться и тогда, это может принести очень серьёзные последствия для нас. Нам этого не простят. Никогда.
— Я понял, — тихо сказал Кален. — Я буду держаться подальше. Я… я просто хочу, чтобы с Элизабет и с малышкой всё было хорошо.
Алекто улыбнулась, потрепала его по огненным волосам и поцеловала в макушку.
— Всё будет хорошо. Иди, к Тис, наверное, скучает.
Когда он убежал, улыбка сошла с её лица. Она смотрела в пустоту. Серые глаза. Кровь, пахнущая древней силой и соблазном. Проклятая метель за окном, начавшаяся в день родов. Элизабет была не просто человеческой женщиной. Вопрос был лишь в том, кем именно она являлась…
5. Приезд.
Тис и Кален прилипли к большому окну агентства, заворожённые. За стеклом, в нарушение всех законов природы, кружилась настоящая февральская вьюга. Снег шёл третий день, заметая улицы пушистым, молочным ковром. На календаре было начало октября.
— Уже снег! Значит, скоро Новый год и подарки! — воскликнул Кален, оборачиваясь к Алекто с сияющими глазами.
— Даже не надейся, — парировала демоница.
Кален обиженно надулся.
Тем временем Пэтти и Алекто наводили порядок и готовили что-то невероятно ароматное на кухне.
— Три дня снега с тех пор, как Лизи в больнице, — заметила Пэтти. — Природа с ума сошла, что ли?
— Вполне, возможно. — загадочно бросила Алекто.
Их прервало движение за окном. К агентству подходили три фигуры, пробивавшиеся сквозь снежную круговерть. Вергилий шел впереди. Данте, прикрывавший собой Элизабет, на руках у которой был плотный свёрток, закутанный в тёплый плед. На самой женщине был наброшен плащ Данте, в то время как он сам был в одной рубашке, будто мороз ему был нипочём.
— Ну и денёк! Прямо как в январе! — весело огрызнулся Данте, стряхивая с себя сугроб на пороге.
— Мы в курсе, Данте, — сухо ответил Вергилий, аккуратно закрыв дверь.
— Ой, хватит вам обоим! — влетела в прихожую Пэтти. — Мы хотим видеть малышку!
Все мгновенно окружили новоприбывших. Кален прыгал на месте, пытаясь заглянуть в свёрток.
Тисифон стояла чуть в стороне, спрятав руки за спину.
— Эй, Тис, — позвал её Данте. — Не хочешь познакомиться с сестрёнкой?
Круг разомкнулся, пропуская её. Элизабет, бледная, с синяками под глазами, но с нежной улыбкой, бережно наклонилась.
— Знакомься. Это Эвелина.
В свёртке, среди белых тканей, спало крошечное розовое личико с белым пушком волос и смешно нахмуренными бровями. Тисифон замерла, рассматривая каждую черточку.
— Возьми. Не бойся, — мягко сказала Элизабет.
— Я… я…
— Тис, она не кусается. Пока что, — подбодрил Данте.
Тисифон с величайшей осторожностью взяла свёрток на руки. Он был тёплым, живым, от него исходил сладкий молочный запах. Эвелина зевнула, сморщила носик и открыла глаза. Две крошечные серые бусинки уставились прямо в голубые глаза Тисифон.
— Она просто прелесть! — ахнула Пэтти.
— Какая крохотулька! — почти прокричал Кален, и Эвелина, испуганная громким звуком, сморщилась, готовясь заплакать.
Тис немедленно, но всё так же бережно, передала её обратно в руки Элизабет.
На Калена, виновника шума, Алекто бросила убийственный взгляд, от которого он съёжился.
Внезапно за окном послышался звук роскошного автомобиля. Данте взглянул и скривился, будто учуял неприятный запах.
— Лизи… твой брат приехал.
***
Константин Эваргарден стоял посреди агентства, как инопланетянин. Его взгляд, полный цинизма, скользнул по коляске, где спала Эвелина.
— Девочка. Миловидная, — произнёс он сухо. — Сразу видно, генов… местных… досталось немного.
— Да и твоих, Костик, тоже не наблюдается, — парировал Данте с деланной сердечностью.
Константин лишь презрительно фыркнул.
— О, правда, милая, — вступила его жена Кларисса, поправляя жемчужное ожерелье. — Главное — сразу начать прививать манеры. Чтобы не выросла… дикаркой.
Элизабет, укачивая коляску, лишь устало вздохнула.
— Мы сами решим, как воспитывать нашу дочь.
— Элизабет, на счёт отца, — признес Константин с явным недовольством в голосе. — наш отец не пришёл из-за важного совещания в компании.
Женщина иронично усмехнулась.
— А я что-то не помню, чтобы приглашала отца.
На это её брат или обречённо вздохнул.
В это время Кален и Тис стояли напротив их сына Феликса. Тот смотрел на них сверху вниз.
— Ну, мы и встретились. Белая поганка и мухомор.
— Снова хочешь искупаться в фонтане? — холодно спросила Тис.
— Здесь его нет.
— Найдём, — усмехнулся Кален. — Или ванну наполним, такой малевке, как ты, это тоже хватит.
Феликс скривился и показал язык.
Двое демонят ему дружно ответили тем же.
Тем временем Константин стал наседать на Элизабет, пока Данте и Кларисса отошли в сторону.
— Зачем тебе жить в этом… клоповнике? У нас есть свободный хороший флигель. Или я сниму достойные апартаменты.
— Константин, — голос Элизабет оставался мягким, но в нём зазвучала сталь. — Это мой дом. Я его не покину.
— Даже ради комфорта дочери?
— Теперь у меня две дочери, — ответила Элизабет, и её улыбка стала подлинной и тёплой. — и им тут, вполне комфортно. В кругу семьи. И... буду рада здесь и тебя видеть.
Константин замер, переваривая слова сестры. Он снова на её взглянул и на его лице появилось что-то подобие улыбки, Элизабет ответила тем же.
— Что ж, — Эваргарден выпрямился. — Тогда мне здесь нечего делать. Кларисса, Феликс, мы уезжаем.
— Элизабет, я оставила тебе подарочную карту в лучший детский бутик. Вдруг что-то понадобится. — сказала на прощание Кларисса. — Надеюсь дорогу сильно не занесло, а то придётся через сугробы пробиваться. Плюс дорога скользкая, погода будто смогла с ума.
— Пх, ты бы знала, какой был ураган с дождем, когда родилась Элизабет, я до сих пор его помню, как несколько деревья вырвались с корнем. А несколько низменностей затопило.
— Да, интересная аномалия… — задумчиво проговорила Алекто.
— Пока, тётя Лизи! — крикнул Феликс, на прощание снова показав язык Калену и Тис.
Они ответили ему синхронной гримасой.
Но их накрыла тень Константина. Он остановился перед ними, его взгляд был тяжёлым и оценивающим.
Молча, он достал из портмоне две аккуратные пачки купюр и сунул по одной каждому в руку.
— Купите себе… что-нибудь приличное, — бросил он через плечо и вышел.
Дверь закрылась.
— Наконец-то, — выдохнул Данте, падая на диван. — Ещё чуть-чуть, и…
— И пришлось бы создавать тебе алиби? — риторически спросил Вергилий, поправляя воротник.
— Ага. И искать болото для утилизации, — мрачно пошутил Данте.
Тис с недоумением разглядывала пачку денег в руках.
«Отдать папе?»
Кален же радостно пересчитывал купюры.
— Хех! Я готов терпеть этого зазнайку раз в год за такие деньги! — произнес мальчишка не скрывая своей улыбки. — Или мне заплатили за мою очаровательность? Тогда мне недоплатили!
Из-за его спины, словно тень, возникла Алекто. Ловким движением она изъяла половину.
— Налог, — заявила она с улыбкой и ушла в другую сторону. — за то что родила такого очаровательного.
— Ма-ам! Это мои честно заработанные! — Кален с воплем бросился за ней.
Тис тихо фыркнула, глядя на эту сцену. Но потом её взгляд снова упал на Элизабет, склонившуюся над коляской, и на Данте, который обнял её сзади, положив подбородок ей на плечо. И это счастье, такое полное и очевидное, почему-то снова вызвало в её душе тихую, ноющую ноту грусти.
6. Наедине.
Глухой час ночи.
Пять месяцев спустя. Тисифон, укутанная в плед, сидела в кромешной тишине опустевшей гостиной уставившись в телевизор.
Она слышала шаги на лестнице — тяжёлые, усталые. Это была Элизабет в длинной ночнушке, её тёмные волосы были растрёпаны, а под глазами лежали фиолетовые тени.
— Доброй… ночи, Тис, — тихо сказала она, садясь на противоположный край дивана. — Не спится?
Тис молча кивнула.
— Мне тоже… у Эвелины зубки. Не даёт покоя ни ей, ни мне. Чай хочешь?
Тис снова кивнула.
Элизабет вернулась с двумя кружками чая. Они пили молча, слушая, как за окном воет метель.
— Уже конец февраля, а зима и не думает сдаваться, — прошептала Элизабет, зевая. — Надеюсь, дорогу не занесёт, пока Данте и Вергилий на задании.
— Наверное, что-то срочное, — предположила Тис, допивая чай.
— Ты тоже не засиживайся, завтра в школу…
Тис кивнула, поставила кружку и обернулась, чтобы попрощаться. Но Элизабет уже спала, сидя, её голова склонилась на грудь, а в руках всё ещё сжимала пустую чашку. На её лице, даже во сне, была печать крайнего изнеможения.
Тисифон осторожно сняла с себя плед и накрыла им женщину.
Выключила телевизор. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, она думала о том, как все теперь заняты.
Данте и Вергилий — работой. Алекто присматривает за агентством. А когда отец не занят работой он почти все время удивляет новорождённой, которая требует бесконечного внимания. Она понимала. Она правда понимала. Но понимание не делало одиночество менее острым. Хотя с ней проводит время Кален, но данного факта это не отменяет. Неужели она и правду не нужна…
Открывая дверь в свою комнату, она услышала тихий, недовольный писк из родительской спальни.
— Эвелина проснулась, — констатировала она и бросила взгляд вниз, на спящую Элизабет. — И правда вымоталась.
Она зашла в комнату. В углу стояла кроватка. Подойдя, Тис увидела, что Эвелина выкарабкалась из одеяла и, сидела, глядя на неё серыми заплаканными глазками.
— Привет.
Эвелина хлопнула ресницами.
— Мы с тобой не так часто общаемся. Но ты меня помнишь. Я Тис. А тебя я знаю, так что можешь не представляться.
Неловкость повисла в воздухе.
— Ну всё, спи. Доброй ночи.
Тис отвернулась. Послышался настойчивый писк.
— Чего тебе?
Малышка протянула к ней ручки.
— Хочешь, чтобы я тебя взяла? Ну ладно…
Тис подняла Эвелину.
— Ну ты и тяжелённая… видно, кормят тебя знатно.
Она усадила сестру на большую кровать и села рядом. Эвелина уставилась на неё с тем же сосредоточенным любопытством.
— Ну? Хочешь что-то сказать?
— Агу… А-гу!
— Крайне информативно, — пробормотала Тис, разглядывая малышку. Белые шёлковые волосы, серые глаза, что сияли как звезды, и пухлые розовые щёки. Что так и мании, чтобы их потискали.
И правда очаровательный ребёнок, такими всегда восхищаются, показывая их всем.
— И правда симпатяга, не удивительно, что … — произнесла Тис чательнее засматриваясь в черты малышки. — таких в приюте разбирают первыми. Не то что меня, чудную и странную. Меня брали и возвращали, брали и возвращали… А тебя бы точно не вернули.
Она, размышляя, тыкала пальцем в мягкую щёчку Эвелины. Та морщилась, явно выражая протест. И вдруг — быстрый, как удар змеи, поворот головы, и крошечные, но невероятно крепкие дёсны впились в палец Тис.
— Ай! Отпусти!
Тис попыталась освободиться, но челюсти были как стальная ловушка. Дёрнув сильнее, она наконец вырвала палец, но потеряла равновесие и шлёпнулась на пол. На фланге пальца отчётливо виднелся полукруг мелких, уже синеющих вдавлений.
— Ах ты… маленький зубастик! — прошипела Тис, поднимаясь.
Она встретилась взглядом с Эвелиной. Та сидела на кровати, надув щёки и поджав губы, и смотрела на неё с вызовом, полным неподдельной ярости.
Они устроили немую дуэль взглядов. Минуту. Другую.
И вдруг Тисифон рассмеялась.
Звонко, искренне, от всего сердца.
— Ха-ха-ха! Ты такая же чудная и странная, как и я!
Она снова села на кровать, положила голову на руку и протянула другую Эвелине. Та сначала недоверчиво тронула ладонь, потом ухватилась за палец (другой) и ослепительно улыбнулась.
— Агу! Гу-гу!
Вдруг взгляд Эвелины ускользнул за спину Тис. Девочка обернулась. За окном метель внезапно усилилась, снежинки кружились в бешеном вихре, словно призрачный балет.
— Хочешь посмотреть?
— Агу!
Тис подняла её и поднесла к окну. Эвелина, зачарованная, притихла, прижав ладошки к холодному стеклу.
Девочка так же пригляделась, что творится за окном. И правду красиво. Снежинки, словно в танце кружились под светом ночного фонаря.
Через мгновение малышка зевнула и сонно потёрла глаз кулачком.
— Уже спать? — Тис отнесла её обратно на кровать и прилегла рядом.
— Агу! А-гу-гу! — Эвелина стала что-то настойчиво требовать.
— Чего? Пить? Есть? Менять подгузник? Спеть?
При последнем слове лицо Эвелины просияло.
— Спеть… Ладно. Только вспомнить…
Тис тихо, чуть фальшивя, начала напевать первую колыбельную, что пришла в голову.
— Twinkle, twinkle, little star…
К последнему куплету Эвелина уже мирно посапывала, при этом схватившись за палец старшей сестры. И у самой Тис глаза начали слипаться. Она так и уснула рядом с младшей.
Через несколько минут в комнату бесшумно вошла Элизабет. Она увидела спящих девочек, и сердце её сжалось от нежности и боли одновременно. Она накрыла их тёплым одеялом, поцеловала каждую в макушку.
Но затем её пронзила острая, раскалённая игла боли в висках. В глазах поплыли тёмные пятна, и в сознание ворвался настойчивый, знакомый, ужасающий шёпот:
«Ты не защитишь их. Себя не защитишь. Ты слаба, как и твоя мать. Хватит бежать от правды…
Элизабет, стиснув зубы, выскочила из комнаты и побежала вниз, в ванную.
Найдя в своей сумочке маленький флакон с мутным зельем, она дрожащими руками отпила глоток.
Голос стих. Но она уже плакала, тихо, беззвучно, уронив голову на холодную раковину.
Затем она выпрямилась, вытерла слёзы и с холодной решимостью достала из потайного кармана маленький ларец и чёрный лист бумаги с серебряными рунами. Она прошептала заклинание.
Воздух в углу комнаты сгустился, и из тени материализовалась женщина в чёрном платье и вуали.
— Я готова провести обряд, Сигизия, — твёрдо сказала Элизабет.
Существо склонилось в почтительном поклоне.
— Как прикажете, госпожа.
7. Незабываемое воспоминание.
Лето накинуло на город яркий, шумный, пахнущий сахарной ватой и жареным попкорном. В парке аттракционов царила атмосфера бездумного веселья. Под музыку каруселей шла странная, но счастливая процессия.
Данте, в простой красной футболке, нёс на плечах хохотающую Тисифон, которая в одной руке сжимала пучок разноцветных воздушных шаров.
Рядом шла Элизабет в лёгком цветочном платье, на руках у неё сидела Эвелина, которая на все происходящее реагировала счастливым лепетом.
— Пап, видел, как высоко я прыгнула на батуте? — кричала Тис, перекрывая шум.
— Видел! Но я бы допрыгнул до облаков!
— И мы бы потом платили за сломанный батут, — с улыбкой парировала Элизабет. — И за ложный вызов полиции.
— Ха-ха-ха, и то правда! — засмеялся Данте, а Эвелина, заразившись смехом, заливисто захихикала.
Тут они заметили знакомую группу у скамейки. Вергилий в белоснежной рубашке стоял, скрестив руки. Рядом, зелёный как олива, сидел Кален, а Пэтти энергично хлопала его по спине.
— Что случилось?
— Его укачало на «Вихре», — невозмутимо доложил Вергилий.
— Я в норме… почти, — пробормотал Кален.
— Да уж, видимо, — усмехнулся Данте. — Займись чем-нибудь попроще.
Кален поднял на Вергилия умоляющий взгляд.
— Мистер Вергилий, выиграйте мне того плюшевого слона! Того, огромного!
— Я подумаю.
— А мне тигрёнка! — тут же вставила Пэтти, сверкая глазами.
Вергилий вздохнул, но позволил им увлечь себя к тиру. Его каменное лицо не дрогнуло, даже когда Кален и Пэтти, взяв его под руки, почти потащили за собой.
Алекто, наблюдавшая с улыбкой за этой сценой, подошла к Данте и Элизабет.
— Как настроение?
— Идеальное, — ответил Данте, легко подбрасывая Тис, которая визжала от восторга. — вкусно поели, почти везде побывали.
— Элизабет, если устала, я посижу с Эвелиной, — предложила Алекто.
— Всё хорошо, спасибо, — улыбнулась Элизабет, но тень усталости в её глазах была заметна. — Я справлюсь.
— Тис, хочешь на карусель? — спросила брюнетка.
— Давай! — воскликнула девочка.
— А тебя не укачает, как Калена?
— Нет.
— Тогда хорошо.
Данте купил билет и усадил её на резного белого коня с золотой гривой. Музыка полилась громче, и карусель тронулась, унося Тис в круг света, смеха и пестрой вереницы огней. Она смеялась, вцепившись в шею коня, чувствуя, как ветер треплет её волосы.
Элизабет и Данте, стоя у ограждения, с улыбкой наблюдали за ней. Эвелина махала ручкой в такт музыке. И в этот момент, глядя на них, на то, как Вергилий с невозмутимым видом выбивал абсолютный рекорд в тире, вызывая шок у владельца, как Алекто улыбалась, глядя на сына, обнимающего гигантского плюшевого слона, Тисифон почувствовала это — щемящее, полное, безоговорочное счастье. Она была частью этого. Частью этой странной, шумной, прекрасной семьи.
***
А на другом конце парка, в тени высокой, готической арки «Комнаты страха», стояла Беатриче. Она была закутана в лёгкий летний плащ с капюшоном, но от неё, казалось, веяло холодом. Её глаза, горящие огнём, неотрывно следили за семьёй Спарды. Но Беатриче лишь закусила губу, а после скрылась в толпе, словно призрак.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге