Кромсатель

Глава 1

Однажды, в день моего шестнадцатилетия, мой отец — граф Себастьян Арген — созвал в Равенштайн все знатные семьи. В тот вечер в нашем особняке устроили бал в честь моего рождения. Я — сын графа, Люциан Арген. Наш особняк возвышался в самом центре Равенштайна, и с его балконов открывался вид на весь город. Справа тянулись кварталы знати — роскошные, освещённые огнями, полные золота и власти. Слева — тени, где жили те, кто служил нам. Музыка, смех, звон бокалов… всё это сливалось в один бесконечный шум, который я с детства не выносил. Устав от него, я вышел на балкон. Вечер был тихим. Ветер мягко скользил по травам, и в лунном свете на них сверкали крошечные росинки. Я посмотрел вдаль. И тогда я увидел её. На холме, неподалёку от города, под серебряным светом луны стояла девушка. На мгновение мне показалось, что это принцесса, сошедшая со страниц древних легенд. Она стояла у яблони и смотрела на звёзды, словно принадлежала не этому миру. Ветер подхватывал её чёрные волосы, и они развевались в ночи, будто тёмное пламя. Когда я увидел её, моё сердце забилось бешено. Её голос, её волосы заставили позабыть все хлопоты, которые были до того момента. Мои глаза видели её и ничего больше не видели. Мои друзья, заметив, что я застыл на балконе, переглянулись. — Ты это видишь?.. — тихо

спросил один из них. Они подошли ближе и стали всматриваться вдаль, пытаясь понять, что могло так захватить мой взгляд. Это были Увиэл и Джон — мои ближайшие друзья. С самого детства мы были неразлучны: вместе росли, вместе нарушали правила, вместе смеялись над теми, кто был ниже нас по положению. За все шестнадцать лет они знали меня лучше, чем кто-либо. И единственное, что когда-либо могло так надолго приковывать мой взгляд, — это были рассказы о драконах и сражениях, о клинках и славе. — Только не говори, что ты опять вообразил себе дракона… — усмехнулся Джон, всматриваясь в темноту. — Но на этот раз я молчал. Потому что то, что я видел сейчас… было куда реальнее любых легенд. — Почему молчишь? — спросили они с недоумением. — Да… так, — ответил я и отошёл с балкона, возвращаясь к веселью. После бала все были изнурены и быстро уснули. Мои друзья и я спали в одной комнате. Моя комната мало чем отличалась от зала короля нашей страны: высокие потолки, роскошные шторы, картины и статуи, отражающие свет свечей. Друзья, уставшие от праздника, уснули первыми, а я… не мог. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я вспоминал её. Вспоминал, как красиво она стояла у яблони, как тихо любовалась звёздами. И её голос… Он был настолько чистым и нежным, что казалось, ветер сам донёс его до меня, пробирая сквозь стены и сон. Я слышал каждое слово, каждую ноту, и сердце моё не находило покоя. На следующий день и последующие дни она не уходила с моей головы, но я не хотел признать, ведь как это я, Люциан Арген, сын влиятельного графа Равенштайна, мог влюбиться в простушку? Я пытался забыть. Мы в тот день решили с друзьями пойти погулять и пошалить, как всегда в обычных днях. Мы обижали низших людей, забирая у них всё и гадя. Но я почему-то не смог, как обычно, веселиться. Джон и Уильям спросили: «Люциан, ты сегодня какой-то не такой, как все». А я отмазнулся тем, что не выспался, и всё. Ведь после того момента я и глаза сомкнуть не смог. И так каждый день. И меня самого это начало настораживать, ведь я обычно так не веду себя. Поэтому решил найти эту простушку и выкупить её. Если деньгами не жадничать, принесут мне её как на блюдечке, — подумал я. Вечером поговорил с отцом, сказав, что хочу рабыню и что сам выберу. Отец, хоть и был занят, организовал мне это. И слуги привели рабынь, и каждая из них пыталась представить своих дочерей, чтобы подняться в глазах, блестели и отчаянно пытались сделать это, но ни одна не приглянулась. Отчаялся я тогда, но те слуги так и не сдались, постоянно подсовывали мне своих дочерей в обмен на статус. А я был против, чтобы вышвырнули их с позором одних за других. И так каждый раз, пока мне не надоело, и сам решил лично пойти по кварталам. В знатной одежде и с охраной — это только простых пугать. И попросил слугу по имени Джулия найти мне старые обноски для простых. Она легко нашла обноски эти. Они были грубые, воняли навозом и скотом, аж противно становилось, что блевать хотелось, но, как ни крути, это была моя идея, и пришлось одеть

Ах да, долго ещё крыло меня от этого запыха, что пришлось неделю привыкать, а Джулия засмеялась от моих эмоций.

Глава 2

Следующий день. Люциан и Джулия выходят впервые на квартал бедняков. Я хоть немного привык к этим обноскам, что даже мои питомцы не одевают. Выйдя туда, первым делом я попросил Джулию спрятать меч и прошлись по этому кварталу. Но, проходя мимо бедняков, почему-то они побаивались меня и проявляли почтение. И я не выдержал и спросил у неё: «Что во мне не так? Я оделся как они, и ты тоже. Что не так?» А она с усмешкой намазала моё лицо навозом, сказав: «Теперь вы очень похожи». — Эй, знай своё место! — сказал я с грубостью. И она успокоилась и сказала: «Господин, так выглядят все бедняки». Я сразу успокоился. Джулия была лучшей подругой и верной прислугой для Люциана, и они почти всегда были вместе. Они были ровесники. Джулия в тайне от Люциана любила его тайно и молча была рядом, даже тогда, когда он был зол, но Люциан об этом не знал. Люциан был в шоке, как много он не знает о такой жизни, но, не выдержав, прибежал домой плакаться отцу. Люциан, задыхаясь, вваливается в кабинет отца. На его когда-то холёном лице запекся навоз, элитная одежда спрятана под слоями зловонных лохмотьев, а в глазах — отражение того ужаса, который он увидел на улицах Равенштайна. Он ожидал сочувствия, ждал, что отец подтвердит его страхи или хотя бы объяснит, почему мир так несправедлив.

Глава 3

3 глава

Но вместо слов отец — граф Себастьян — медленно поднимается из-за своего массивного дубового стола. В комнате повисает звенящая тишина. Он подходит к сыну, и в его взгляде нет ни капли жалости — только ледяное разочарование. — Ты... ты пришёл ко мне вот в таком виде? — голос отца низкий, вибрирующий от гнева. Люциан открывает рот, чтобы что-то сказать, чтобы выплеснуть то, что у него на душе, но не успевает. Удар. Тяжёлая рука графа впечатывается в лицо Люциана, сбивая его с ног. Люциан падает на ковёр, чувствуя вкус крови во рту. Он поднимает глаза на отца, ожидая увидеть хоть тень сожаления, но видит лишь стену из камня. — Ты — Арген, — чеканит каждое слово отец, возвышаясь над ним, как карающий бог. — Твоя кровь течёт от королей, а ты ползаешь в грязи, словно безродная собака. Ты позоришь свой титул, позоришь мой род. Если я ещё раз увижу на тебе это тряпье, если ещё раз узнаю, что ты путаешься с отребьем... Граф наклоняется к самому лицу сына, его голос становится шепотом, от которого мороз по коже: — Запомни, Люциан: графам не подобает «сожалеть». Графы либо повелевают, либо уничтожают. Больше ты не смеешь подходить к тем кварталам. Ты — сын графа, и ты будешь вести себя подобающе, или я сотру твоё имя из хроник нашего рода так, будто тебя никогда не существовало. После жёсткой пощёчины отца Люциан ворвался в свои покои. Щека горела, а внутри всё кипело от унижения. Не выдержав, он сорвал скопившуюся злость на подвернувшихся слугах.

Джулии это было глубоко не по душе, но она не посмела сказать и слова, упрекнуть его или хотя бы подняться с колен. Она знала: если она потеряет это место, то потеряет всё. Ей были до смерти нужны эти деньги, чтобы спасти свою больную мать, которая медленно умирала, а дорогие лекарства могли позволить себе только богачи вроде Аргенов. Заметив её взгляд, Люциан немного остыл. В этот момент на шум в комнату тихо вошла мать Люциана. Она мягко подошла к сыну, обняла его и усадила рядом, положив его голову к себе на колени. Графиня нежно гладила его по волосам и тихо шептала: — Сынок, ты справишься. От этого материнского тепла Люциан окончательно успокоился, но слёзы брызнули из глаз ещё сильнее. Он расплакался, утыкаясь в её платье, и тихо заговорил о том, что накопилось на душе после похода в трущобы: — Мама, если бы ты знала, как там тяжело… Тяжело просто дышать этим навозом… Мать внимательно посмотрела на него, но не стала разводить сопли. Её взгляд стал строгим и твёрдым: — А ты думал, это так просто? — спросила она. — А ну встань и будь сильным! Ты со всем справишься. Она уверенно подняла его за плечи, и эти слова мгновенно вернули Люциану былую гордость и стальную уверенность в себе.

Глава 4

4 глава

Всю ночь Люциан лежал в темноте, уставившись в потолок, и прокручивал в голове слова матери. Внутри него раскалённая злость постепенно сменялась ледяной трезвостью. Он удивлялся сам себе: насколько же он был глуп! Как он мог не догадаться, что на дне города всё именно так? Мир бедняков не обязан был встречать его ковровой дорожкой. «Никто не заставлял меня идти туда, — думал Люциан, сжимая простыни. — Это был мой выбор. Я сам захотел этого, а теперь скулю, как побитый пёс, из-за какого-то запаха». Стыд за свою минутную слабость обжёг лицо сильнее отцовской пощёчины. Но с этим стыдом пришло и решение. Спесь ушла, уступив место холодному упрямству. «Ну всё, — оборвал он свои мысли, когда за окном начали брезжить первые лучи рассвета. — С завтрашнего дня я начну всё заново. Я буду терпеть. Буду молчать и наблюдать. Как настоящий сын графа Равенштайна». Утро было как обычно обыденно. С утра ко мне врывались музыканты и будили меня. С самого утра еда как всегда роскошна, одежды красивы, всегда и повсюду блестящая чистота. Но я не проснулся так просто, и музыкантам пришлось будить уже по-другому. Доложив отцу, они ушли из этой комнаты. Как только я подумал, что всё, отец зашёл и сказал: «Подъём, сына, пора приступать к делам», — и вышел из комнаты. Одного его слова было достаточно, чтоб я встал, ведь иначе он лишит меня денег, — подумал я и встал как солдатик. Отец сказал, уходя: «Тебя ждёт во дворе твой учитель по военному искусству, Сир Рауль, по прозвищу "Старый Пёс"». — «Ну опять...» — возразил я в своей голове, но пришлось идти. Куда деваться? Рауль — старый друг и главный маршал графа, моего отца. Они вместе пережили немало боёв, и он уже успел поднатаскать меня. Ведь, как ни крути, уже с 12 лет он тренирует меня. Вообще, мне ещё с 5 лет стало всё это интересно, но тогда они меня, конечно, ещё не учили. А вот с 12 лет Рауль начал обучать меня по-настоящему.

Когда я пришёл к Раулю, он был как никогда настойчив и требователен. Начали мы с пробежки вокруг нашего особняка с мечом на спине. Особняк наш был огромен, как два квартала бедных, но замок стоял совсем близко к ним. Бежать начали мы сразу. По дороге я бежал, но даже там был в раздумьях, но быстро собрался и ускорился, а Рауль побежал за мной, пытаясь меня цапнуть. Подумав, что это обычный бег, я расслабился. Как «Старый Пёс» устроил мне жесткую подлянку — капкан! Капкан был необычный — он замедлял меня тем, что прицепился к моей ноге, как клещ. Но меня не так-то просто взять! Я сдернул его с ноги и побежал дальше. Рауль с восторгом посмотрел на меня и продолжил бежать следом.

Глава 5

Придя во двор, мы начали саму тренировку. Я неплохо держался, но из-за задумчивости пропустил удар. Рауль расстроился, остановился и спросил: — Луцик, ты чего раскис? В последнее время сам не свой. Что-то случилось? Неужели влюбился? — сказал он, подколов меня. Но я возразил холодно: — Ты опять начал? Не твоего ума дело, — бросил я. Это привело ко второй пощёчине — уже от него. А отец, смотревший со стороны, даже не возразил такому удару. Он только унизил меня тем же самым, поддержав Рауля. Я был в ярости от такой выходки, вторая щека горела, как фонарик. Я схватил свой меч и побежал на Рауля. А он и бровью не повёл. Мы начали поединок. Рауль чувствовал, как во мне кипит кровь, поэтому молча отбивался. И как только я остыл, он, сразив меня, сказал слова, которые крепко засели в моей голове: — Люцик, запомни: на гневе великим не станешь. Если не сможешь обуздать гнев — тебе не видать силы. Сказав это, он покинул двор. И почему-то дома меня не осудили, я не получил пощёчину, как раньше, когда срывался. И это сразило меня больше всего. Уж лучше бы меня ударили, чем такой холод. Но возразить я не посмел, ведь сам заварил эту кашу. Почему-то в тот момент вокруг стало необычайно тихо. От этой тишины был слышен каждый мой вздох и бешеное биение сердца в груди. Мне стало не по себе, и я решил вместе с Джулией выйти в трущобы. В трущобах тоже была тишина, но здесь она приносила хоть какое-то облегчение и уважение. Идя по этим местам, я чувствовал себя свободнее. Но моя одежда пугала людей. К тому же я всё ещё был дико зол. «Неудивительно, что они пугаются», — подумал я. Лохмотья я искать не стал, ведь в своей одежде я чувствовал власть. Я шёл, высматривая местных, но так и не нашёл себе ни одну нормальную девушку. И тут Джулия прибегает ко мне, у неё горели глаза, и она сказала: «Господин, я узнала имя этой девушки, её зовут Изабелла, она дочь конюха соседей его отца, а оказалось, что они враги». Я шёл обратно домой, обиженный на весь мир. В голове крутилась одна мысль: мать меня поймёт. Но дома оказалось, что и мать теперь заодно с отцом. Отец строго запретил ей жалеть меня. Она всем сердцем хотела подойти и поддержать сына, но пойти против слова отца не могла.

Глава 6

Я сидел в своей комнате. Дома мёртвая тишина, мать не подошла, внутри всё горит от злости и унижения. И тут в его голове щёлкает: «Отец считает меня ничтожеством? Рауль говорит, что я слабак? А та девчонка — у наших кровных врагов? Да плевать я хотел на ваши запреты!» Опьянённый тем самым чувством власти, которое он поймал в трущобах, Люциан решает доказать, что он сам себе хозяин. Вот как можно прописать эту роковую ошибку и изгнание: Ночью я не смог уснуть. В ушах звенела удушающая тишина замка, а перед глазами стояло лицо матери, которая так и не подошла. Во мне снова закипела та самая ярость. «Изабелла... Дочь их конюха», — проносилось в голове. Страх перед отцом сменился диким, безрассудным упрямством. Если весь мир против меня, я пойду против этого мира. Наплевав на всё, я нацепил свой лучший графский камзол, взял меч и под покровом ночи сбежал из дома. Я направился прямиком к поместью наших заклятых врагов. Мне было плевать на опасность, я хотел лично найти Изабеллу. Пользуясь уроками Рауля, я скрытно перелез через их высокую стену и пробрался к конюшням. И там, в полумраке, у костра я действительно увидел её. Она была ещё красивее, чем на рынке. Она была 15-летней красоткой, что сразила меня с первого взгляда. Сердце бешено забилось в груди. Я сделал шаг вперёд, собираясь заговорить... — Ну привет, воришка, — раздался холодный, чужой голос из темноты. В ту же секунду меня скрутили стражники вражеского графа. Я пытался драться, но их было слишком много. Меня позорно швырнули в грязь прямо перед Изабеллой. Я поймал её испуганный взгляд — вот она, ложная победа. Я нашёл её, но оказался в кандалах. На утро вражеский граф не стал развязывать войну. Вместо этого он решил максимально унизить моего отца. Меня, связанного как собаку, привезли обратно к нашим воротам на повозке с навозом. Отец вышел во двор. Рядом стоял Рауль, брезгливо поджав губы. Соседский граф с усмешкой бросил: — Забирай своего щенка, Люциус. Он ночью ползал у моих конюшен, как последний вор. Когда враги уехали, наступила самая страшная тишина в моей жизни. Отец смотрел на меня так, словно перед ним лежала куча мусора. В его глазах не было даже злости — только ледяное отвращение. — Ты опозорил наш род, — тихо, но отчётливо произнёс отец. — Ты пробрался к врагам ради девки и попался, как крыса. У меня больше нет сына. Он подошёл, сорвал с моей шеи фамильный кулон и заставил стражу снять с меня дорогой камзол. — Вон из моего дома. С этого дня ты никто. У тебя нет имени, нет титула и нет семьи. Если я ещё раз увижу тебя на своих землях — прикажу псам разорвать тебя. Меня вышвырнули за ворота в одних обносках. Тяжёлые дубовые двери захлопнулись. Я остался на грязной дороге абсолютно один — лишившийся всего, опозоренный, но теперь точно знающий, ради кого я должен выжить во что бы то ни стало.