Критика VIXI

Уплотнение Субстанции. Розовый ситец

Вантуз пах старой, прелой резиной и оставлял послевкусие безнадежности на корне языка. Рутра методично пробивал заплесневелым краем инструмента промозглые дырки в полу, которые местные по привычке называли забавным словом «латрина». Каждый удар отзывался эхом в пустоте под ногами. Фасад Министерства Контроля Над Реальностью Сознания (МКНРС) возвышался над ним, как гигантский стеклянный домик, собранный из осколков грязной пивной бутылки. На табло ядовитым светом пульсировали слоновьи цифры: 2025.

— Черт тебя подери, Рупор, где тебя носит?! — доносился голос начальника отдела, сухой и ломкий, как старый пергамент.

— Я здесь, — глухо отозвался Рутра, вытирая руки о подол форменного плаща, впитавшего в себя сырость веков. — Реальность на окраинах сегодня особенно жидкая, господин де Вуд. Течет сквозь пальцы...

— Мать твою, Рутрань! Я тебя куда послал, сукин ты сын? Чтобы ты вантузом латринные нежности вылизывал? Ты что, гурман девиаций? Скажи мне, Групер... — Арнольд де Вуд выплыл из тени, его слюнотворные брыли подергивались в такт гневу.

— Там была утечка подлинности, — сказал Рутра, стараясь смотреть не в глаза, а в пористую, похожую на пемзу переносицу де Вуда. — Люди начали чувствовать запах непотребства. Пришлось... уплотнять субстанцию.

Де Вуд брызнул липкой, сладковатой слюной:

— Уплотнять?! Ты... пузырь грыжевой! Ты забыл, куда я выписал тебе предписание? Так скажи мне на ушко, мой маленький лизоблюд: какого хрена ты забыл в этом отстойнике? — голос Арнольда стал ласковым, как прикосновение сырой печени.

— Я... я... — Рутра застыл, чувствуя, как в спине что-то хрустнуло, словно сухая ветка в болоте.

— Ja, ja, слушай, фриц недобитый: или ты сейчас же хватаешь свою сортирную зубочистку и выметаешься, или я тебе запрещу левым локтем по воскресеньям пользоваться, шнурок!

— Слушаюсь, господин Арнольд из леса, — промычал Рутра.

Старые морщинистые волосы на ушах Арнольда де Вуда дрогнули, но он сделал вид, что не смог уловить издевку «туалетного мальчика». Тень Арнольда поспешно удалилась.

Рутра методично поднял сначала первое колено — артрозное, затем второе — уже гемартрозное. Скрипя сухожилиями, которые будто веками жили без смазки, он направился в Место Счастья И Радости Для Работников Министерства (МСИРДРМ). Место, казавшееся веселым, на деле было потной комнатой без окон и дверей. И нет, буквально без дверей: сотрудники проходили через собачий лаз. Дверь заменили по распоряжению «Деревянного Арни» — он считал, что, проползая сквозь прелые, как усы самого Арнольда, собачьи дверки, работники будут повышать свой КПД. Пф. Ну и чушь.

Чуть не порвав задний карман и без того исхудавших рабочих брюк, Рутра по-кошачьи заполз в МСИРДРМ. Комната, больше похожая на глубокий подвал, в действительности напоминала собачью будку: шкафчики размером с кукольный домик и скамьи толщиной с вафельную трубочку со вкусом горелого пенопласта — точь-в-точь как те, что подавали на праздничный стол.

Вкус конденсата с мужских складок витал в воздухе этой ужасной будки. Стянув липкую спецовку, Рутра натянул костюм и начал рутинно затягивать синий галстук — так, будто он отправлялся в Северную Контумелию в сотый, нет, в тысячный раз. Обратную дорогу псиный проход встретил с особой «теплотой», порвав и так обветшалую штанину.

Отправляться в Северную Контумелию надлежало сегодня вечером с ржавого, как столбняковый гвоздь, железнодорожного вокзала «Фастидиум».

«Наверное, от английского слова fast. Что ж, многообещающее название», — подумал Рутра.

Черепашьими пальцами достав картавый мобильник, он начал набирать знакомые цифры: 17-17-17. Длинный гудок сменялся насиженным хрипом. Прогремел короткий ответ, будто вердикт:

— Вехикулум в пути. Ожидайте.

Он выплыл из тумана бесшумно, как гной из раны. Это был седан неопределенного цвета — то ли запекшейся крови, то ли облеванного линолеума. Кузов местами вздулся пузырями, похожими на грыжи, а вместо фар тускло горели желтые, подернутые катарактой линзы.

Дверь открылась с хлюпающим звуком. Салон встретил Рутру запахом старой парикмахерской и лишайной крысы. Сиденья, обтянутые потрескавшимся дерматином, были липкими — казалось, они пытаются присосаться к его порванной штанине, впитать в себя остатки тепла. Под ногами хлюпала мутная жижа, в которой плавали обрывки старых газет и чьи-то золотые ногти. Водитель — существо с затылком, похожим на стопку туалетных газет, не оборачивался. Его руки вросли в руль, покрытый слоем многолетнего жира. Из хриплой радиолы доносилось невнятное бормотание — смесь помех и предсмертных вздохов.

Машина тронулась, и Рутру подбросило на кочке. Артрозное колено взвыло матом, а гемартрозное ответило тупой, пульсирующей благодарностью. За окном проносились декорации Министерства: стеклянные бутылочные стены плавились, превращаясь в грязные песочные полосы. Казалось, Вехикулум едет не по асфальту, а по слою сырого фарша, закатывая его в уже разваренные пельмени.

Открыв дверь адской повозки, Рутра вляпался в грязь. При попытке вытянуть ногу гнилая ткань не выдержала: обветшалая штанина с сухим позором и треском лопнула по самый пах. На фоне серой жижи и ржавого металла издевательски вспыхнул розовый ситец в мелкий цветочек — единственная чистая вещь в этом мире выглядела как личное оскорбление Министерству.

— Какой хороший день, — промолвил Рутра, скрывая гримасу печали и сверкая розовым задом.

Вокзал Фастидиум злорадно улыбнулся, царапая ороговевшими губами щеки Рутры. Сахарный состав цвета терпкого чая, от которого сводит живот так, что тот вот-вот треснет, уже прибыл на перрон.

— Отправление через час, — объявил циничный голос из громкоговорителя. Было неясно, принадлежит этот хрип женщине или мужчине, но сути это не имело.

Рутра поправил синий галстук, прикрыл рукой розовые цветы на бедре и захромал к вагону. Шаг нерасторопный, колени подают голос. Путь был не вековой, буквально две минуты, но у ног Рутры были на него другие планы. Пока дряблые рабочие ботинки разносили грязь по сакральному битуму, косые глаза Рутры были зациклены на рыжем дурачке, который бился лбом в кирпичный столб и кричал, что он друг некоего Гарри и пытается попасть в какой-то Гриффиндор.

«Что ж, увлекательно. Было бы неплохо написать на эту тему диссертацию», — подумал Рутра.

Полуживые штаны окончательно поцеловали пол петлями для ремня.

— Дальше придётся так, — проскрипел внутренний голос.

Наконец он добрался до заветных дверей стальной громадины, от которой веяло ароматом мертвых рыбьих глаз. Когда он наступил на первую ступень, колени сказали «раз». Поднявшись на вторую, они выдохнули «два».

— Три, — лязгнула третья ступень и обвалилась.

И вот в клоповничьем коридоре, посреди щелей и личинок мух, распластался Рутра. Поезд тронулся, окончательно сбивая его с ритма жизни. Он лежал на полу, чувствуя, как состав набирает скорость, вбивая его артроз в гнилые доски. Над ним нависла проводница — существо с лицом, затянутым серой марлей вместо кожи. Она молча поставила рядом с его головой стакан с чаем. Жидкость внутри пульсировала, как живая вена.

— Пей, — прохрипел вагон.

Рутра глотнул. Сахар взорвался в крови миллионом иголок. Мир поплыл, розовые цветы на трусах зашевелились, превращаясь в настоящие плотоядные бутоны...

Северная Контумелия встретила Рутру тишиной, которая звенела в ушах громче, чем крики де Вуда. Здесь даже снег не таял на ладони — он просто лежал, равнодушный и пластмассовый.

Геометрия Морса

Рутра поправил чехол с вантузом. Гемартрозное колено заныло от холода. Приехали...

Тамбур, распахнув свои крылья, выплюнул бесформенное тело Рутры на холодный битум.

— Ссссс... — зашипел голос Рутры тихо, по-гадски, по-знакомому, по-больному. В голове ещё шумел неистовый крик Арнольда де Вуда. Вопль по-родному стискивал виски, приправленные искусственным снегом.

Перрон Северной Контумелии под названием «Тимор» был знаменит на всю Летицию тем, что скамейки на нем были сделаны из застывшего холодца. Каждый, кто садился ждать, медленно погружался в серую студенистую массу, становясь частью фундамента вокзала. Говорили, что если прислонить ухо к плитке, можно услышать, как под слоем бетона ворчат недовольные — те, кто опоздал на поезд в далеком сорок восьмом. Перспектива покрыться ледяным хитином не интересовала Рутру. Холод пробирался сквозь ситец, обжигая беззащитные цветочки кипятком.

Как снег на голову, вторым слоем раздался телефонный звон: «Бжжжжжжж... Бжжжжжжж... Бжжжжжжжж». Это был Арнольд де Вуд.

— Черт его побери... Откуда он узнал, что я прибыл именно сейчас? Кхм, — откашляв лед, Рутра принял звонок.

— Бонжур, мой призрак уборной! Я слышал, ты только что вступил на вокзал Тимор. Как погодка? Головку не припекает?

— Свежо, господин де Вуд. Настолько свежо, что мороз рисует на моих глазах новогодние ёлки, — Рутра прижал телефон к уху, металлические вставки ласково целовали шершавую щеку Рутры.

— Э... ну... в общем, в общих чертах отправляйся-ка ты в отель "Морс", тебя там встретят, — связь оборвалась, какие-то помехи.

На улице свистел невыносимый мороз. Он выжигал лёгкие получше любого ЭПСН-25/220.

Забив в телефоне в приложении "Мы.Навигатор" отель "Морс", из-за экрана выглянул довольно краткий путь. Рутра был, безусловно, рад этому. Дорога была недлинной. Отель «Морс» возник из метели как бельмо на глазу мироздания. Он был слишком правильным. Слишком белым. Здание напоминало кусок рафинада, обточенный ледяным ветром до состояния абсолютной, пугающей гладкости. Здесь не было углов, в которых могла бы спрятаться пыль или чья-то надежда. Только ровные, лоснящиеся плоскости, в которых отражалось искаженное, грязное лицо Рутры.

Он толкнул входную дверь. Она не скрипнула — она просто исчезла, втянувшись в стену с едва слышным шелестом, похожим на вздох умирающего.

Внутри Рутру настигла тишина. Это была не просто тишина, а отсутствие всякой возможности звука. Воздух здесь не пах. Совсем. Ни старыми газетами, ни кислым потом начальника, ни даже резиной. Это было стерильное ничто, от которого во рту сразу появился металлический привкус, будто он лизнул батарейку. Его ботинки, накопившие в себе всю слизь вокзала и мазутную желчь «Вехикулума», издавали на зеркальном полу чавкающие, позорные звуки. «Хлюп. Тявк. Ссскрыщ». За ним тянулась жирная, бурая колея, похожая на кишки, выпотрошенные на операционный стол.

За стойкой из матового кварца неподвижно сидела девица. Её кожа была такой натянутой и прозрачной, что казалось, под ней циркулирует не кровь, а бесцветный антисептик. Она не моргала. Её взгляд был прямым и пустым, как ствол расстрельного орудия.

— Ваше место готово, — прошелестела она. Голос был сухим, лишенным связок, будто звук генерировали тернием о стекло.

Рутра потянулся за ключом, стараясь не капать грязью на белоснежную стойку, но его пальцы, похожие на обветренные сосиски, дрожали. Из рукава плаща выпал комочек прелой ваты и сиротливо замер на белом камне.

— У вас тут... — Рутра запнулся, чувствуя, как розовый ситец его трусов жжет бедро через дыру в штанах. Этот розовый цвет в этой белой камере казался криком о помощи. — Слишком уж тихо. Про мистику слов нет, но... знаете, о чём невозможно говорить, о том следует молчать. Вот и я промолчу.

Девица не шелохнулась. Она смотрела не на него, а сквозь него — туда, где энтропия окончательно побеждала разум.

Лифт поднял его наверх бесшумно, как поднимается тошнота к горлу. В коридоре не было ламп — светились сами стены, источая ровный, мертвенный свет, от которого лица в отражениях становились похожими на маски из сырого теста. Номер встретил его пустотой, вылизанной до блеска. Кровать была просто выступом в полу, покрытым чем-то белым и хрустящим, как первый снег на кладбище.

Рутра не стал раздеваться. Он побоялся, что если снимет свою грязную шкуру — этот пропитанный веками плащ и липкую спецовку, — то отель просто аннигилирует его как биологический мусор.

Он рухнул на девственное ложе прямо в ботинках. Белая ткань под ним жалобно пискнула. Тёмная, зловонная жижа с подошв мгновенно начала впитываться в стерильное покрытие, расплываясь уродливыми, ветвистыми пятнами. Грязь на этом фоне выглядела вызывающе живой.

«Молчать... — подумал Рутра, чувствуя, как артрозное колено затихает, превращаясь в тупой ледяной комок. — О чем нельзя говорить, о том нужно спать».

Перед тем как провалиться в забытье, он увидел, как маленькие розовые цветочки на его лопнувших штанах вызывающе контрастируют с этой мертвой белизной. Он заснул. Ему снилось, что он превратился в огромную каплю дегтя, которая медленно ползет по бесконечному листу белой бумаги, оставляя за собой след, пахнущий старой, доброй, прелой резиной.

Режим чрезвычайной абсурдности

Утро в отеле Морс выдалось удачно ягодным: ярко-красные капли сочились из сеточки ржавого, как буханка ржаного чёрного хлеба, крана. Вода текла медленно, как варенье из разбитой банки, и мокрое стекло резало глаза. Вода не была мокрой в привычном нам понимании, она как горсть сгоревшей наждачки стирала кожу, забирая чувство чистоты. Белизну жавороночьего утра взбудоражил едкий звонок «деревянного Вуди» Не став дожидаться дежурного лая Арнольда де Вуда, Рутра поприветствовал свое уважаемое руководство.

- Здравствуйте, Арнольд де Вуд, вы очень любите будить людей своим появлением, я очень в вас это ценю… Это же надо — такой талант! Вы, случайно, не тренировались будить спящих медведей в берлогах?

- Если бы я ценил комплименты больше, чем пунктуальность, вы бы уже год спали в этом отеле. Вставайте. И постарайтесь не выглядеть так, будто я отнял у вас последнюю надежду на счастье.

- Спешу вас огорчить, осталось два желания, краешки расколотых губ стремительно ползли вверх почти касаясь морщинистых век.

— Ах ты какой негодяй, Шпутра! Ладно, дам тебе единственный, по совместительству бесплатный совет — не кусай руку, которая тебя кормит. И ещё один: не хами официантам! О, как! Целых два совета! Вычту из твоей премии… Хотя… ой, точно, у тебя же её нет! Эт видит тэ, мой сортирный мальчик…

- После этих слов в трубке раздался короткий, булькающий звук, похожий на то, как прочищают забитый слив, и связь оборвалась.

Рутра еще пару секунд смотрел на экран своего картавого мобильника. Изображение на нём дрожало, а пиксели размывались, словно растворялись в кислотном антисептике, которым было пропитано нутро отеля.

— Вычтет он, как же, — пробормотал Рутра себе под нос, чувствуя, как вязкая, блевотно-сладковатая слюна снова поднимается к горлу. — У меня и премии-то никогда не было, Арнольд. Только эта сырость да старая резина.

Он медленно, со скрипом поднялся с девственного ложа. Белая ткань под ним по-прежнему хранила следы бурой грязи от его ботинок - уродливые, ветвистые пятна, похожие на карту неведомого, но подвально-грязного мира. Рутра не стал переодеваться. Он лишь правил синий галстук, который в этой стерильной клетке казался синяком на усопшем теле, и проверил чехол с вантузом. Тот был на месте. Прелая резина пахла так, словно вобрала в себя все грехи Северной Контумелии. Рутра подошел к зеркалу в полный рост, которое висело у выхода из номера. Отражение было искажённым: лоб казался уходящим в потолок, а под глазами залегли тени, как мёртвые окопы, напоминающие вороные масляные пятна от машинного масла.

— Существую ли я вообще? — тихо прошипел он, глядя в собственные белесые глаза. Зеркало отвечало пустотой, отражая только белену стен и нелепые розовые цветы на лопнувших штанах. Рутра перестал кусать глазами зеркало, поправил рваную штанину, и прозвучал тяжёлый вздох, будто пыхтел БелАЗ или закрылась гермодверь Сталинского бункера.

Под брусчатую дверь комнаты прилетела газета. Бумага была склизкой и влажной, словно ее только что вытащили из мусорного бака или облили помоями. Она оставляла на пальцах жирный, несмываемый налет типографской краски, смешанной с чьим-то потом. От разворота разило дешевым клеем, застоявшейся сыростью и гнилью — так пахнет белье, которое забыли в стиральной машине на неделю. Ее страницы имели тошнотворный оттенок застарелой желчи, а кричащие заголовки сочились ядовито-красной краской, похожей на вскипевший ликвор. Написанное на газете вызывало ещё большую робость.

Извещение от 17.07.2025: О введении режима чрезвычайной трудовой ситуации.

В связи с систематической утечкой ногтей из-под плинтуса и несанкционированным размножением тараканов в кабинете №4, приказывается:

• Перевести всех сотрудников категории «Мусор» на усиленный режим ношения подтяжек, во избежание неприличных обнажений.

• Запретить задумчиво ковырять в носу во время совещаний, так как это отвлекает руководство от поедания сырой поджелудочной.

• Категорически запретить смотреть, думать и фотографировать белок-летяг, сбрасывающих орехи на жуков-усачей. Если летяга уронила вам на голову фундук — сделайте вид, что так и задумано, и немедленно съешьте улику. Любое проявление розового ситца в зоне видимости Министерства считать личным оскорблением вкуса Верховного правителя.

Подпись: Верховный правитель Джимми Нерон.»