Критическое отклонение

I. Падение

Небо без дна и без края. Щедрая россыпь песчинок мерцает на нём бриллиантовым блеском. Одна из песчинок качнулась и стронулась с места, царапая фиолетовый бархат, — малая оспинка на лике неба, досадное отклонение от идеала…

Пять…

«…лет как белка в колесе. Масса дел — незаконченных и тех, что срочно необходимо начать. А время-то не резиновое: оно не сжимается и не растягивается по желанию. И тем более не ждёт…»

Кое-как украшенный к Рождеству невзрачный ресторанчик был, вопреки ожиданиям, наполовину полон. Стиснутый широкими плечами своих более удачливых конкурентов, ярких и нарядных, с наглыми глазищами панорамных окон, внутри он оказался гораздо просторнее, чем выглядел снаружи, и те счастливчики, которые нашли в нём спасение от предпраздничной вечерней суеты (наверняка завсегдатаи), явно наслаждались относительной изоляцией, тишиной и полумраком — главными ингредиентами здешней атмосферы. Обратной стороной подобных мест, правда, является то, что десятка минут без дела достаточно, чтобы мозг завис в состоянии сенсорной депривации. Тусклые гирлянды и чудом проникавшие в ресторан отсветы уличной рекламы добавляли от силы пару минут.

«Двенадцать минут псу под хвост», — кисло отметил Максвелл и крутанул запястьем, поправляя часы. Изучив к этому времени всех присутствующих, теперь он разглядывал входящих, пытаясь угадать того, кто назначил ему встречу: вот полная женщина с ошалелым взглядом, кучей пакетов и малышом на руках конвоирует пару диковатых близнецов-малолеток… трое подростков, скрывающих за наигранным безразличием хитрые переглядки… двое парней в дешёвых пальто и офисных костюмах под ними — распущенные галстуки и раскрасневшиеся физиономии… расхристанный донельзя бородатый мужик в бейсболке… Никто из этих нелепых персонажей даже близко не соответствовал предполагаемому образу. Зато обнаружилась математическая последовательность — чересчур, однако, очевидная и невероятно примитивная, как всё здесь, и лишь подпитала собой убийственную скуку.

Недостаток пищи для ума раздражал, выплёскиваясь в недоумение: почему потребовалось назначать встречу именно здесь, в удивительно унылом, несмотря на близкие праздники, месте? К тому же вечером, в самые пробки? Почему, вообще, нельзя было всё обсудить по телефону… ну или хотя бы намекнуть о теме разговора? «Пусть вас не смущает отсутствие информации», — так сказал Максвеллу незнакомый голос из телефонного динамика. И эта всплывшая в памяти фраза теперь парадоксальным образом настраивала ум на самоедство…

«…По большому счёту, неимение информации тоже является своего рода информацией, когда можно предположить: либо её действительно нет вследствие объективного несуществования, либо она просто недоступна. Во втором случае её можно попытаться получить… Но если об отсутствующей информации нет ни единого намёка, то какие методы можно использовать, чтобы узнать хотя бы, существует она в принципе или нет? Хм-м…»

Максвелл с раздражением и надеждой глянул в сторону входа, постучал пальцами по столу, почесал подбородок и снова погрузился в свою реальность, не такую однообразно-безысходную, как вовне.

«Ну ладно, вот, скажем, не привязываясь к конкретной ситуации, а с точки зрения общенаучного аппарата, да и развития науки в целом: как найти то, не знаю что? В таких условиях невозможно даже толковую гипотезу выдвинуть, ведь без наличия предварительно накопленного массива первичных фактов всякая гипотеза является просто измышлением сущностей. С другой стороны, без хоть каких-либо предположений дело вообще не сдвинется с мёртвой точки. В таком случае, не начать ли с предположения о том, что мы что-то упускаем? Хм-м… Как-то слишком притянуто за уши… Однако начало, если так можно сказать, положено.

И всё же… Не возникает ли парадокс в том, что отсутствие информации требует искусственного её создания? Явно нелепость какая-то! Напоминает ситуацию, когда отсутствие Вселенной заставило Высшую сущность самолично её сотворить. М-м-да-а… Однако… если уж закралась такая мысль, что мы действительно в упор чего-то не видим, то почему бы не проверить, так ли это на самом деле?

Вообще говоря, научные открытия происходят последовательно и весьма постепенно, и, допустим, Ньютон даже вообразить не мог существования конденсата Бозе-Энштейна или, к примеру, квантовой жидкости — не имелось ещё предпосылок для того, чтобы подобное вообразить. А значит, не является ли безумная идея обнаружить то, о чём мы не подозреваем, всего-навсего попыткой перескочить через некоторое количество этапов познания мира? Очень на то похоже. Но возможно ли проделать такое? Ответ очевиден…»

Явная авантюра хоть чем-то занять мозг, похоже, зашла в тупик. Максвелл обвёл тоскливым взглядом беспросветное нутро забегаловки с вялыми, как несвежая рыба, посетителями (он буквально чувствовал исходивший от них отравляющий дух интеллектуальной апатии), выдохнул в голос.

— Так ведь попытка — не пытка… — справедливо рассудил он.

«Ну хорошо, вот мы сформулировали исходное допущение — теперь его необходимо проверить. Эксперимент, доказывающий или опровергающий наше допущение, мы провести не можем — опять же, в отсутствии материала для эксперимента. Аналогичная ситуация с наблюдениями — поскольку наблюдать-то, собственно, нечего. Возможный выход (сомнительный, но раз уж начал жечь — пали дотла) — снова заняться «творчеством»: сгенерировать необходимый объём информации — широчайший спектр предположений, в том числе самых невероятных, даже откровенных фантазий. Далее путём анализа попытаться выяснить, что сии данные объединяет, какие общие рамки, а уже исходя из результата — что может отсутствовать, оставшись за рамками. И добиться в итоге ответа на вопрос: какого принципиально значимого незадействованного аспекта не хватает в нашем взгляде на мир? Полученное знание, в свою очередь, позволит задать более направленные вопросы — хотя бы о методах выявления до сих пор даже не предполагаемого существования… чего всё-таки? Чего-то не просто непознанного, а лежащего до сих пор за гранью познания? Или вовсе непознаваемого?..»

Неизвестно, к чему таким образом пришёл бы оголодавший и вовсю самоедствующий интеллект, но дверь опять распахнулась. Мужчина лет тридцати пяти в костюме мотоциклиста и со шлемом в руках окинул взглядом зал и уверенно двинулся к столику Максвелла.

Подойдя, мужчина протянул руку.

— Зовите меня Рэй. Друзья обращаются ко мне именно так.

«Слишком молодой… — недоверием окатила Максвелла промелькнувшая мысль, и тут же вторая уцепилась за неё: — „Слишком“ — для чего?..»

Действительно — для чего? Что понадобилось от него этому человеку — Максвелл не представлял. Какого поворота событий сам Максвелл ожидал от встречи с незнакомцем? И этот вопрос он бессилен был прояснить.

Сотрудник кафедры теоретической физики местного — не последнего, надо сказать, по престижности! — университета, Максвелл не быстро, но вполне уверенно следовал стезёй научной карьеры. Например — почти свершившийся факт: вскоре после того, как, знаменуя начало нового года, на центральной площади традиционно коснётся земли хрустальный шар, его ожидало давно обещанное повышение. Так что же заставило востребованного специалиста ответить согласием на странное приглашение непонятно от кого, неизвестно зачем?

Странное ещё и тем, что Максвелл с недавних пор начал ждать чего-то подобного: некой встречи, поворотной точки. Сначала, уловив, должно быть, очень тонкие, едва заметные признаки, породившие в подсознании настолько же неясные отголоски, Максвелл не мог отделаться от внутреннего дискомфорта — он как будто чувствовал на себе чьё-то внимание. Затем Максвелла вызвал в свой кабинет ректор и представил высокому и высокомерному, как египетский обелиск, мужчине — не назвавшему своего имени сотруднику Правительственного отдела безопасности стратегических разработок. Представил и удалился бочком, а у Максвелла с агентом состоялся полный недомолвок разговор, в котором тот «настойчиво рекомендовал» Максвеллу отнестись с вниманием к предложениям, которые, возможно, поступят в ближайшее время, и незамедлительно передать их содержание агенту. Максвелл скоро позабыл бы этот мутный случай, но вот на днях…

«У меня есть к вам предложение, которое не оставит равнодушным ни одного учёного. Настоящего учёного, я имею в виду, суть стремлений которого — исследовать и создавать», — сказал ему уверенный голос по телефону. Важная деталь, заставившая Максвелла отнестись к звонку серьёзно: номер, на который позвонил ему незнакомец, был известен лишь небольшому кругу лиц — весьма неортодоксальных учёных, истинных энтузиастов науки. Всё это, надо сказать, интриговало…

Максвелл улыбнулся для проформы, поднялся и пожал протянутую ему ладонь — она оказалась крепкой и неожиданно горячей.

— Максвелл. Рад познакомиться. А я уже собирался вам звонить…

— О, номера уже не существует! — сказал, улыбаясь, назвавшийся Рэем и уселся напротив Максвелла. — Кроме того, я оставил телефон снаружи, вместе с мотоциклом. Не ношу электронику на важные встречи. Но всегда выполняю свои обещания. Кстати, могу я попросить вас отключить телефон и положить его в шлем? — мотоциклист указал на соседний стул, где устроилась чёрная глянцевая сфера.

Максвелл хмыкнул и через секунду раздумий всё-таки последовал просьбе Рэя — частично: телефон выключил, однако демонстративно убрал его к себе, во внутренний карман куртки.

— Ну пусть так, — с некоторой неохотой согласился Рэй.

— Теперь мы можем говорить? — спросил Максвелл, и оттенок иронии в его фразе, похоже, не ускользнул от внимания собеседника — по крайней мере тот растянул край губ в полуулыбке.

— Вам наверняка тесно в рамках одних лишь теоретических изысканий, вот что я подумал, когда изучил ваше досье, — взял с места в карьер Рэй.

— Ну… у меня ещё всё впереди. В конце концов, наша судьба во многом зависит от нас самих, — сказал Максвелл.

Незнакомец, однако, был прав.

— Ваши таланты требуют гораздо больше степеней свободы, чем определены занятиями теоретической наукой, — продолжил Рэй. — Обладание этими дополнительными степенями даст вам неимоверную скорость.

— Что, простите?

— Скорость конвертации теоретических построений в практику, в материальное воплощение. И если вы не станете замыкаться в мире одних лишь формул и цифр, это может кардинально изменить вашу жизнь.

— Но зачем мне… — начал было Максвелл — и остановился.

И снова незнакомец как в воду глядел — неплохо, видно, «изучил досье»: именно этого Максвелл и желал на самом деле — изменить свою жизнь. А всё, чего, оказывается, не хватало ему для решающего поступка, — не размышлений и анализа ситуации, не раскрытия истоков этого своего желания, не планирования действий, в конце концов, — нет! — не хватало всего лишь предлога! Вот и обнаружилась действительная причина того, почему на самом деле Максвелл явился на совершенно невнятную встречу! Он вдруг так ясно понял это, что не удержался от усмешки: как не дошло до него раньше? Ну что ж, пусть этот «Рэй» для начала раскроет свои карты, а там…

— Вы что-то хотите предложить? — задал он прямой вопрос.

Рэй широко улыбнулся — в глазах хитринка.

— Слишком торопиться тоже нехорошо. Для начала я предлагаю выпить по чашке кофе. Вы же любите кофе? — полуутвердительно спросил он. — Знаете, я вот всегда любил чай, но с некоторых пор пристрастился к его альтернативе. Сей ароматнейший напиток бодрости помогает мне принимать решения. Делать выбор, минимизируя случайность. Такой вот менетекел… К тому же здесь подают кофе в нормальной посуде. Берите, я угощаю.

Рэй подозвал крутившегося рядом официанта и сделал заказ.

— Я физик, я знаю, что такое выбор, — дождавшись внимания собеседника, сказал Максвелл. — И что такое случайность.

— Знаете? — в мнимом удивлении приподнял брови Рэй. — Ну, это пока случайность и необходимость сделать выбор не коснулись вас лично!

— Несомненно, я многого не вижу и потому что-то упускаю… однако это ведь не случайность, что вы пригласили на встречу именно меня? — спросил Максвелл, ожидая в ответ объяснений.

— Это — нет, — и Рэй расплылся в лукавой улыбке.

Принесли кофе. Рэй сказал официанту что-то по-испански — тот рассмеялся, покивал и ушёл обслуживать другого клиента.

Рэй обхватил чашку ладонями, посидел так, глядя на тёмную, исходящую душистым паром поверхность, словно высматривал в ней что-то… Наконец, поднёс чашку к губам и сделал глоток. Поставил чашку на стол. Максвелл наблюдал за этим ритуалом не вмешиваясь.

— Вы верите в Бога? — вдруг огорошил его вопросом Рэй.

— Ну, строго говоря… верю в научные доказательства. Таковых, однако, в отношении Бога не имеется.

— Прекрасно. Мне не нужны в проекте верующие — как в Бога, так и в Его отсутствие. Мне требуются максимально объективные, аналитические умы.

Самомнение нахала вызвало у Максвелла внутреннюю усмешку. Но тому, видимо, было не впервой индуцировать у собеседника подобную реакцию, и он легко угадал проскользнувшее на лице Максвелла недоверие, понимающе кивнув.

— Как вы думаете, — ни капли не смутившись, продолжил Рэй, — можно ли доказать существование Бога с помощью науки?

— Это проверка? — Максвелл вскинул брови. — Странная, однако. Любой школьник знает, что такое принципиально невозможно, и если вам пообещают обратное…

— А если отбросить все «школьные» знания и просто представить, как бы это можно было осуществить?

— Я думаю, если вы задаёте подобный вопрос, вам должен быть известен термин «космологический аргумент». Надеюсь, вы понимаете, что это всего лишь рассуждения, которые при желании легко опровергнуть? Наука в принципе не может ни подтвердить факт наличия Бога, ни оспорить…

— …А гипотеза, которую нельзя проверить доступными учёным способами, ими же считается ненаучной! — перехватил инициативу Рэй. — Теперь вы меня проверяете, Максвелл? Знаете, были времена, когда наука и вера не спорили друг с другом и не игнорировали, как, например, сейчас. Сама формулировка о наличии причины существования Вселенной, внешней по отношению к самой Вселенной, — это ведь формулировка именно научная, из тех самых времён. Слабой, правда, её стороной является то, что критерием истинности «космологического аргумента» выступает человеческое сознание, которое не в состоянии охватить настолько масштабные понятия, как Вселенная или Бог, а следовательно, подобные рассуждения не могут считаться неоспоримым доказательством существования Создателя. Однако и противоположного эти рассуждения тоже не доказывают. Как видите, я не идиот и не религиозный фанатик.

Максвелл скептически хмыкнул.

— Ну а вы, Максвелл, — не фанатик ли от науки? — отплатил Рэй той же монетой. — Всё же вы так цепляетесь за «школу»!

— Я просто опираюсь на знания. А что касается веры — я верю в объективную реальность, подтверждённую неоднократно проверенными знаниями о мире.

— Прекрасно! Именно этого я от вас и ждал! Я ведь и сам такой… О, сколько сомнения в ваших глазах, Максвелл! Ну… я бы и сам не поверил когда-то… Но — ближе к делу. Вы, конечно, в курсе, что в научной среде сейчас говорят о близком открытии пятой фундаментальной силы, наравне с гравитационным, слабым, электромагнитным и сильным взаимодействиями? Новый элемент реальности, о котором и не подозревал никто, проявляется на наших глазах! Наш взгляд на Вселенную расширяется! Так почему бы не сказать так: Создатель — это фундаментальная сила, главная и единственная. И вот вам теперь вызов как учёному — обнаружить эту силу!

Максвелл разочарованно выдохнул. Ну а на что, в самом-то деле, он рассчитывал? Вот явится Санта и заключит с ним контракт мечты? К тому же, если подумать, сделки — епархия отнюдь не этого представителя массовой культуры с богатым религиозным прошлым, а скорее его антипода. Впрочем, мотоциклист равно не тянет ни на Санту, ни на Сатану…

— Обнаружить некую сущность, чудесным образом заменившую отсутствие всего — наличием всего? Я правильно понял? — проговорил Максвелл таким тоном, чтобы отнявший у него столько времени шарлатан уяснил всю тщетность своих потуг в отношении него, в чём бы те ни заключались.

— А чем лучше возникновение всего из бесконечно-плотной точки? — отнюдь не смутился Рэй.

— Ну, знаете… Даже и объяснять как-то…

— Вас, видимо, смущает наличие разума и воли у первопричины этого события. А своих разума и воли вы стесняетесь так же? Нет? Но в чём разница? Почему вы считаете допустимым наличие самоосознания лишь у себя, представителя человеческого рода? Не слишком ли самонадеянно для только что появившегося, по меркам продолжительности жизни Вселенной, существа? Вы же не думаете, я надеюсь, что человек окончательно достиг вершины эволюции?

— Эволюция — длительный процесс, кто же спорит, — снизошёл до согласия Максвелл. — Однако самоосознание — не причина её, а результат.

— А вам никогда не приходило в голову, что самоосознание — это не конечный результат, а только начало эволюции разума? А возможное его продолжение, к примеру, — осознание наличия самоосознания у Вселенной?

— Ну, нам ещё многое предстоит выяснить и о себе и о мире, в котором родились и эволюционируем, — нехотя произнёс Максвелл, — но ваши утверждения о сверхсуществе в начале зарождения мира, они, знаете ли, как минимум…

— Не делайте поспешных выводов, вы же человек науки, — разглядел собеседник выражение лица Максвелла. — Выслушайте меня до конца. И пейте кофе, — Рэй кивнул на нетронутую чашку.

— Пока что я услышал лишь семантические манипуляции, — покачал головой Максвелл.

— Ну хорошо… — Рэй на секунду задумался. — Вы, Максвелл, и теоретик, и практик. Один из методов в вашем арсенале — мысленный эксперимент. Давайте проведём один? Представьте, что вера и наука оставили распри. Вера подтолкнула знание к действиям, а те превратили главный постулат веры в объективную реальность — учёным удалось создать аппарат, который таки добыл доказательство существования Творца…

— Фантастика. Причём совершенно антинаучная.

— И всё же представьте, что это не фантастика. Представьте, что людям уже не надо верить — они знают! Всё человечество знает, целиком! Споры на тему существования Бога позади! Да, начнётся нелёгкий переходный период, когда всем необходимо будет привыкнуть к новой реальности — даже верующим. Но зато после…

— Вы считаете, это то, что им нужно, — Максвелл поворотом головы указал на посетителей кафе, — верить в Высшую сущность?

— Хотите, спросим?

— Уверен, что ответы будут не в вашу пользу, — Максвелл снисходительно улыбнулся.

— Вот именно! А знаете, почему? Они никогда по-настоящему не всматривались в небо!

— Их совершенно справедливо волнуют реальные проблемы, а не абстрактные Небеса.

— И снова — почему?

— Ну и почему же?

— Им не с чем сравнивать! Им не из чего выбирать!

— Так чего вы хотите добиться, Рэй? — Максвелл начал терять терпение.

— Дать людям надежду.

— На что?

— На то, чего они достойны: на уважение, гармонию и развитие — на лучший мир! Надежду — а затем и уверенность!

— Судя по вашему виду, вам и так неплохо живётся. Однако голод далеко не побеждён, как и смертельные болезни. Посмотрите новости: что ни день — то ураган, или потоп, или засуха, а то и вовсе пандемия. Да, пожалуй, и телевизор смотреть не нужно — помните недавние подземные толчки? Дома, поля, дороги, электростанции — сколько всего разрушено, сколько пострадавших? И сколько их будет ещё, когда потеря урожая и дефицит электроэнергии дадут о себе знать? Восстановить разрушенное, выплатить пособия и компенсации, смягчить рост цен на продукты… — Максвелл покачал головой. — А вот ещё: буквально саранчовое нашествие самых… э-э… как бы помягче… причудливых сект, виной которому недавние поправки к законам. Ну и терроризм, опять же… Так вот, если вы хотите «лучшего мира» — не стоит ли начать с решения этих, более насущных, проблем?

— Вы ловко меня поддели, — Рэй скривил угол рта и кивнул. — Прямо времена пришествия антихриста обрисовали.

— Но разве это не правда — то, что я сказал?

— Я ценю вашу приверженность правде, Максвелл. И, раз так, предлагаю взглянуть на неё шире. Крайнее социальное расслоение, голод, болезни, загрязнение окружающей среды и прочее, прочее… — всё верно, эти бичи современного мира хорошо освещены, их видят все. Главная же опасность скрыта в другом: богатые или бедные, здоровые или больные — подавляющая часть человечества не стремится ни к чему, кроме сытости и личного комфорта. Дело в том, что, открестившись от принадлежности к животному царству, человечество в то же время не имеет чёткой, не основанной на животных инстинктах идейной базы, включающей в себя цель и пути движения к ней. И вот, несмотря на невероятные научные достижения, едва поднявшись над уровнем прочих приматов, человек неуклонно скатывается обратно к первобытному идеалу: набить поплотнее брюхо и ничего при этом не делать и не замечать. Наш невероятный мозг, способный вместить знания об устройстве Вселенной, подчистую проигрывает желудку! Человек как вид, оказавшись на высшем уровне трофической сети и провозгласив себя царём горы, без возможности двигаться вверх балансирует теперь на грани деградации! Таким образом, невидимый большинству кризис — кризис обоснованного понимания мироздания, места человека в нём и его, человека, дальнейшего развития, — таит для нас сейчас значительно большую опасность, чем голод, болезни и даже терроризм. В то же время, реши мы его — и остальные проблемы без особого труда будут устранены.

Рэй перевёл дух — Максвелл ждал.

— Вы и без меня, Максвелл, должны понимать, что для стабильного существования и развития цивилизации необходима крепкая мировоззренческая основа, — продолжил Рэй. — Ещё совсем недавно роль подобной основы и духовного стержня выполняла религия. Однако теперь она, пропитавшаяся на пути своего существования «ценностями» рабовладения и феодализма, уже не может поддерживать изменившееся глобальное мироустройство. Помимо того, всеобщий доступ к информационным ресурсам — информационная независимость личности — не оставляет ей шанса. Таким образом, прежний фундамент цивилизации практически утрачен, вытеснивший его — научный — не сформирован должным образом, пребывая на уровне тех же религиозных мифов. Теоретически, в условиях единого информационного поля человечество само могло бы договориться, как ему существовать дальше, однако — всё те же первобытные, шкурные интересы….

— Для того и создан Комитет глобального планирования, чтобы…

— В отсутствие объединяющей всех цели, добровольно и осознанно принятой всеми идеологии мы никогда друг с другом не договоримся. Комитет это понимает, но ему нечего предложить.

— А вам, значит, есть, что предложить. И итог реализации этого предложения — «золотой век», вы это хотите сказать?

Рэй проигнорировал очевидный сарказм Максвелла.

— Мир без войн! Мир без рабства! Мир без унижений! Ясное понимание своей сути, своего места в мире и своей цели! — с убеждённостью отчеканил он.

— Утопия… — покачал головой Максвелл.

— Отнюдь. Предпосылок более чем достаточно — но «всё в конечном итоге зависит только от нас самих», ведь так? Это же ваши слова?

Максвелл снова обвёл взглядом посетителей ресторана (столики были заняты уже почти все, словно разговор о судьбе и надеждах человечества притягивал его представителей какой-то неведомой и неодолимой силой), всмотрелся в лица… Маленькая девочка неожиданно улыбнулась ему.

— Хм, ну допустим, — как будто согласился Максвелл. — А наука? Что после… кхм-м… обретения Бога будет с ней?

— А что с ней может случиться? Всё так же будет познавать мир во всех аспектах проявления Создателя. Изменится только концепция её развития, появится чёткая база, непререкаемая основа, независимая от чьих-либо желаний и взглядов, и — понимание невероятного уровня ответственности за всё содеянное. Вот на этой основе, на этом фундаменте и будет стоять наука и всё, что с её помощью станет создавать человек, все его действия и бездействия. Появится чёткая моральная граница, которую человечество уже не сможет игнорировать — и тем более перейти! Такой вот менетекел!

— Но это только в случае положительного результата, — Максвелл пожал плечами. — А вот вам то, что и представлять не надо: доказательство не будет найдено.

— У меня есть все основания быть уверенным! Однако это только моя личная уверенность, я же хочу поделиться своей убеждённостью со всеми. И, как вы понимаете, проповеди — не вариант.

— Видите ли, Рэй, в любом случае необходима чёткая теоретическая основа — которой наука на данный момент не располагает. Да и в принципе не может…

— Вы говорите о бессилии науки, Максвелл? А как же ваш дух исследователя? Что ж, придётся, наверное, мне, профану, помочь вам, эксперту! — Рэй глянул с усмешкой, Максвелл хмыкнул в ответ. — Ну, давайте посмотрим, что можно предложить, исходя из современных научных представлений о Вселенной… М-м… Я бы, например, обратил внимание на тот факт, что всё в мире — сам мир — стремится принять наименее энергозатратное и наиболее просто достижимое положение — то есть рассыпаться в прах. Так что же, какая сила заставляет материю организовываться и усложняться, занимая при этом столь «невыгодное» положение? Положение весьма и весьма неустойчивое, без внешней силы не достижимое?

— Существуют объяснения…

— Предположения, без внятных доказательств.

— Всё впереди. Возможно даже, что неоткрытый пока закон…

— Закон механический, безличный — или Закон, обладающий собственной волей?

— Закон есть закон… — неуверенно проговорил Максвелл.

— Неужели у вас нет никакого желания выяснить?

— Уф-ф… — Максвелл помотал головой. — Я вот никак не пойму вас, Рэй. Вы вроде бы верите… простите, убеждены в существовании Бога. И в то же время настолько доверяете науке…

— Наука многое может. И она должна использовать все свои возможности, чтобы в самом скором времени выложиться по полной и таки найти следы Создателя, пусть для этого придётся один за другим обыскать все уровни Мироздания. Да хоть вверх дном перевернуть!

— Перевернуть, чтобы вытряхнуть на свет божий, простите за каламбур, того, кто этот свет сотворил? Разве вы не считаете, что, манипулируя по собственному произволу законами природы, человек идёт против Него?

— Законы природы — чисто технический аспект Мироздания. Используя данные нам Создателем способности, мы находим лазейки на технические этажи, с которых не только открывается вид на внутреннее устройство Вселенной, но и возможность манипулировать этим устройством — в разумных пределах, конечно.

— Вы рассуждаете странно, Рэй. Я бы сказал, как учёный, но всё же…

— Но всё же мы отвлекаемся от темы. Поиск Создателя.

— Ну хорошо, хорошо, — сдался Максвелл: день всё равно был потерян. — Пожалуй, это даже забавно… Что если начать от противного? Бог существует. Где он в таком случае находится?

— Ну, скажем, на Небесах.

— Небеса — что это? Иная размерность нашего мира? Или совершенно иной Мир — вне нашей Вселенной?

— И ещё один интересный вопрос: как этого Мира достичь? Как заглянуть на Небеса — в область, где можно воспринять Создателя непосредственно?

— С научной точки зрения? — всё ещё не веря в то, что поддался на явную провокацию, спросил Максвелл.

— Вы же человек науки, — усмехнулся Рэй.

— Что ж… Создатель, значит… Создавать, в фундаментальном смысле, — значит делать окружающий мир более упорядоченным. Можно предположить, что уровень упорядоченности по направлению к подобному источнику будет увеличиваться, а уровень хаоса, соответственно, уменьшаться… И если взять этот след… Правда искать придётся не из нашего трёхмерного мира — так мы ничего не найдём, увидим всего лишь общий, ничего конкретного не утверждающий эффект. Та же история, что и с расширением Вселенной: процесс происходит в каждой точке пространства, и направление на источник Большого взрыва принципиально невозможно определить… В то же время для математики подобных ограничений нет, и если выявить комплекс эффектов в физике Вселенной, на который следует обратить внимание, то по ним, как по узловым точкам кристалла, можно попробовать выстроить модель самого кристалла… Затем рассчитать вектор…

— Вот видите, для вас нет ничего невозможного, Максвелл! — то ли в шутку, то ли всерьёз восхитился Рэй. — Вы почти обнаружили…

— Отнюдь. Для обнаружения понадобится специфическая «ищейка», которая «возьмёт след». М-м… Вам знаком термин «демон Максвелла»? Переосмысливая второе начало термодинамики, Джеймс Клерк Максвелл предложил мысленный эксперимент, в котором использовал некую вспомогательную сущность, сортирующую молекулы по определённому признаку и уменьшающую тем самым энтропию окружающего пространства. Нам понадобится похожий «демон», только второго рода — способный обнаружить изменения уровня упорядоченности во Вселенной и отследить источник — «демона» первого рода.

— Вот вам и очередное подтверждение истины, что решение открывается тому, кто его ищет!

— Погодите радоваться, Рэй. Это вовсе не решение. Это даже не гипотеза или мысленный эксперимент — всего лишь общие рассуждения…

— Теперь погодите вы, Максвелл. Вы уходите в сторону. Не будем пока тормозиться о детали, давайте дальше. Допустим, «ищейка» указала нам нужное направление — теперь новая задача: переместиться к обнаруженному источнику.

— Уф-ф… Ну-у… даже не знаю, что сложнее…

— На основании теории изготовить устройство… — подсказал Рэй.

— Вы знаете, сколько энергии сжирает коллайдер? А он имеет дело всего лишь с отдельными частицами! И я уже прямо сейчас могу сказать, что для работы подобного рода устройства необходимо огромное… нет, не огромное — невероятное количество энергии! Ну вот если навскидку…

Максвелл быстро почеркал ручкой в блокноте. Остановился, нахмурился и взялся что-то высчитывать более тщательно. Наконец он отложил блокнот, взглянул на Рэя.

— Видите ли, что получается… М-м… Вопрос-то стоит даже не о том сколько, а — откуда? Мы не можем изъять такое количество энергии из нашей области Вселенной без того, чтобы не повысить в ней критически уровень энтропии, что грозит распадом находящейся в этой области материи… м-м… вплоть до фундаментальных частиц, пожалуй.

— Ну а если взять необходимое из другой вселенной?

— Я просто… — Максвелл взялся за голову, взъерошил волосы, покачал головой. — Я… — и фыркнул, рассмеялся. — Я восхищён, Рэй, с какой наивной лёгкостью профана вы оперируете космически-масштабными понятиями!

— Ну а всё-таки?

— Всё-таки?! Другая вселенная?! Никто пока не открыл ни одной!

Бородатый мужик в бейсболке, привлечённый слишком громким возгласом, уставился на Максвелла мутным взором.

— Значит, надо создать такую вселенную, — заявил Рэй.

Бородач с энтузиазмом кивнул.

— Уф-ф… Да вы же меня разыграли! — осенило Максвелла, и он снова расхохотался, однако, наткнувшись на пристальный взгляд Рэя, поперхнулся, захлопал глазами. — Это невозможно! По крайней мере при нынешнем уровне знаний… — и вдруг задумался. — М-м… Но если поразмышлять… Рассмотреть пару идей…

Он что-то порисовал в блокноте, вырвал и смял страницу, снова принялся рисовать. Рэй не торопил, отхлёбывал маленькими глотками кофе, наблюдая.

— Ну-у… — Максвелл вырвал ещё один листок и уставился в него с сомнением. — Опять же, потребуется чёртова уйма вложений…

Рэй отставил чашку.

— Об этом не беспокойтесь. Ваш ресурс — интеллект, мой — доверие. И не стоит недооценивать мой ресурс. Я достану всё, что будет необходимо.

Максвелл, уже с удивлением, даже с толикой страха, воззрился на собеседника, будто тот — джинн из волшебной лампы! — возник перед ним только что прямо из ничего.

— Да вы всерьёз? Это же… — он помотал головой, развернул, взглянул и снова скомкал опальный набросок. — Это всего лишь интеллектуальная акробатика, игра ума!

— И я готов всеми доступными мне средствами поддержать эту игру.

— Вы действительно не шутите… — до крайности огорошенный этим «открытием», выговорил Максвелл.

— Но только одно условие, — Рэй наклонился вперёд, глаза блеснули. — Начать надо прямо сейчас!

И он слегка прихлопнул ладонью по столу.

***

«…Начать надо прямо сейчас!»

Сидевший в машине неподалёку от ресторанчика ничем не примечательный мужчина болезненно сморщился и вскинул руку к затылку, как будто его кто-то ударил. Он подержал ладонь на голове, то ли усмиряя боль, то ли прислушиваясь к чему-то внутри себя, затем осмотрелся одними глазами. Почесал ухо и незаметно спрятал в карман оказавшийся в пальцах наушник. Повернул ключ зажигания. Невзрачный лендровер с забрызганными грязью номерами стронулся с места и ловко влился в общий автомобильный поток.

Четыре…

…цвета окрасили мир: лазурный, белый, грязно-бурый и серо-голубой. Четыре цвета — две пары стихий: вверху небо с палящим солнцем посерёдке, внизу далёкий океан и — горы!

Измятый, весь в гребнях и складках, куда ни глянь морщился каменный покров Земли. Можно было подумать, что в далёкие времена, когда камень был молодым и податливым, некий могучий и голодный зверь тащил и тянул с бедной планеты шкуру, хватая как попало, сминая, разрывая — пытаясь добраться до нежной и сочной сердцевины. Возможно, тогда ему это всё-таки удалось: в подёрнутой нежно-голубой дымкой дали истерзанная поверхность обрывалась окончательно, неровными лоскутами сползая в океан.

Гул двигателя и вибрация перемалывающих воздух винтов наполняли кабину списанного армейского коптера, а заодно и всё тело Максвелла, дрожью. Несмотря на шумоизоляцию, было полное ощущение, что сидишь внутри барабана. А за бортом «барабана»… Максвелл поёжился, глядя в окно.

«Застывшие в камне сотни миллионов, миллиарды лет, — размышлял он. — Слепок вечности. Творение стихий. А ведь время, пожалуй, тоже стихия! Созидающая, разрушающая… Интересно, какой её цвет?»

Максвелла озадачил этот неожиданный вопрос, но то, что не отпускало его взгляд, полностью владело и мыслями.

«Удивительно. Красиво и страшно. И снова удивительно: сколько ни постигало Землю катастроф, казалось бы необратимо-смертельных для всего живого, а всё ж таки появился на ней человек — зацепился, выжил! Сейчас вот опять замаячила подобная опасность: недалеко от Земли должен пронестись „убийца планет“. Сколько их ещё там, в запредельной космической бездне, этих намертво привязанных к своим орбитам и ожидающих только случая сорваться с привязи небесных камней?.. Случая?! Случайностей не бывает! И человек тоже, говорят, существует отнюдь не случайно…»

Максвелл любил эти рейсы к «большой земле» и обратно: любил неспешные размышления — в какие непредсказуемые дали и глубины, бывало, заносили они! — любил застывшую в камне невероятную прорву времени, любил неуёмную дрожь — эту сжимающую сердце смесь восторга и страха! Те же чувства — восторг и страх, будто смотришь вниз с огромной высоты, он ощущал и при мысли о том, что должно было произойти на задворках этого искорёженного древним катаклизмом края в ближайшие дни.

Коптер заложил вираж, огибая скальную гряду, и взгляду открылась узкая долина, выходящая к побережью.

— …На берегу океана, чтобы брать воду для охлаждающего контура. Именно ради этой цели возведена насосная станция с резервуарами и опреснителем, — сидевший впереди Рэй указал своему соседу, доктору Матиасу Химмельману, на ряд серебристых, выглядевших с высоты совсем игрушечными, цилиндров. — Там, — он снова ткнул пальцем, — жилые модули для персонала и их семей, лаборатория, медпункт…

Максвелл не был знаком с Химмельманом, да и не слышал ни от кого этого имени до сих пор. Рэй появился с доктором прямо перед вылетом и едва успел их с Максвеллом познакомить. И позже, когда коптер оторвался от земли и взял курс на «исследовательскую лабораторию», как безлико-расплывчато именовался строжайше засекреченный объект «в миру», тоже ничего не рассказал о нём толком, лишь обронив между прочим: «Мой очень давний приятель. Нас многое связывает». Высокий, с проницательным взглядом, доктор Химмельман не чертами своими, а общим впечатлением напомнил Максвеллу его собственного знакомого, тайного, — того агента из Правительственного отдела безопасности стратегических разработок…

— А там что? — спросил Химмельман. — Сверкает, как огранённый алмаз!

— Кто-то из сотрудников попросил устроить оранжерею — не с практической целью, а скорее ради удовольствия покопаться в земле, вырастить какой-нибудь необыкновенный экзотический цветок, угостить товарищей свежими овощами прямо с грядки. Многие поддержали просьбу, и я согласился. Людям надо отдыхать, расслабляться. Кроме того, мы поощряем содержание домашних животных. Забота о зависимых от тебя существах не только стабилизирует психику, но и поддерживает в тонусе важные социальные качества человека, что весьма не лишне здесь, в отрыве от цивилизации, а нас ведь тут больше сотни — самая настоящая община! — Рэй улыбнулся. — Ну и… мы можем себе это позволить. Оранжерею, я имею в виду.

— Не боитесь разориться на счетах за электричество? — пошутил Химмельман, должно быть разглядев опоры линии электропередачи с нитками кабелей, наподобие гитарных струн протянувшихся между ними.

— У нас собственная электростанция, дальше, в глубине массива. Шутки шутками, но ты не представляешь, сколько потребуется энергии на период испытаний! Каждый запуск — как небольшой атомный взрыв! Но дальше — проще…

— Погоди-ка… — не дослушал Химмельман. — Это… то самое?

Пологий купол, словно провалившееся под землю яйцо, от которого снаружи осталась виднеться только макушка, скромно белел своей матовой скорлупой в стороне от сверкающего на солнце кристалла оранжереи.

— То самое, — кивнул Рэй. — То, что мы видим — защитный кожух, точнее — надземная его часть.

— Не сказать, что на вид впечатляет… А почему под землёй? Ведь это дополнительные сложности и, соответственно, расходы? В целях маскировки?

— Маскировка тоже, конечно… Но больше на случай аварии.

— И насколько велика вероятность аварии? — заинтересовался Химмельман.

— Никто не знает, что ждёт там, вовне нашего мира… Вернее, — поправился Рэй, — каковы будут эффекты взаимодействия наших технологий с неизвестной нам средой, последствия контакта нашего мира с тем, что вне его…

— Ты боишься, что… кхм-м… то, к чему так стремишься, не примет тебя?

Рэй задумался.

— Я много размышлял об этом, — произнёс он, наконец, — и ни к чему конкретному в итоге не пришёл. Просто подобного ещё не бывало — мы первые. И никто не знает… — Рэй покусал губу, качнул головой. — Никто…

— Так надо ли…

— Надо, Мэт. Уж в этом я уверен.

Химмельман вздохнул, ничего на это не сказав.

— Не зная, чего ожидать, мы постарались предпринять некоторые меры предосторожности, — счёл необходимым дать пояснения Максвелл. — Собственно, идею предложил Рэй. Три сферических базальт-бетонных капсулы одна в другой, наподобие китайских «шаров дьявола», соединены между собой так, чтобы, в случае любой критической нештатной ситуации, перемычки между ними разрушились и сферы оказались бы независимыми друг от друга, обеспечив тем самым полную изоляцию того, что внутри.

— Похоже на ловушку, — сказал Химмельман.

— Ловушку? Нет, мы больше опасаемся взрыва, аннигиляции или подобного…

— Больше, чем чего? — Химмельман повернулся и уставился Максвеллу в глаза.

— Это всего лишь предосторожность, Мэт, — Рэй успокаивающе похлопал доктора по плечу, и тот отвернулся.

Только теперь Максвелл понял, что сидел какое-то время под взглядом Химмельмана совершенно оцепенев. Он потряс головой, размял окаменевшие мышцы шеи.

— А вы знаете, — думая о чём-то, проговорил Химмельман, то ли к одному Максвеллу обращаясь, то ли к обоим своим попутчикам сразу, — в древнем Китае существовала связанная с «дьявольскими шарами» легенда. Один мастер, раб своего господина, дабы выкупить себя из неволи и обрести свободу, решил воспользоваться помощью демона, который и научил его, как создать немыслимый шедевр — шар-загадку. Однако господин не захотел отпускать столь ценного умельца… Хм-м… В итоге мастер был убит, так и не получив свободы. Более того, его душа оказалась заточена в собственном изделии.

— Ну… — не зная, чем ответить на этот пассаж, Максвелл пожал плечами, — мы не в древнем Китае, слава богу…

— Так что же внутри? — запоздало поинтересовался доктор Химмельман.

— Машина, — ответил Рэй. — Которая доставит того, кто будет находиться в зоне переноса, прямиком к Создателю и обратно.

— На самом деле всё несколько сложнее, — не смог удержаться от комментария Максвелл. — Происходит не столько перенос, сколько конвертация…

— Вот так вот просто — «машина»? — не стал вникать в детали Химмельман.

— Секретность, Мэт. — ответил Рэй. — Мы ничего из принципиально значимых вещей не называем своими именами. Табу. Прямо как в языческие времена, — Рэй хохотнул, — только причина иная.

— И как же… э-э… и как же это всё работает?

— Максвелл расскажет тебе. Я вижу, ему невтерпёж, — Рэй повернулся к сидевшему позади Максвеллу и кивнул ему с усмешкой. — Это его детище.

— Мои маленькие демоны только входят в жизнь, делают первые шаги, — с ответной, несколько натянутой, улыбкой произнёс Максвелл.

— Демоны? — удивился Химмельман.

— У Максвелла сын, скоро год, — пояснил Рэй. — И мы не всегда понимаем, когда Макс говорит о машине, а когда о Дэймоне — это имя сына. Он обожает обоих.

— А сколько сейчас Альберту? — спросил Химмельман у Рэя.

— Скоро десять, представь себе! Ты увидишь его и Мэй, если задержишься на пару недель: я обещал показать им здешние горы и океан — это гораздо круче забитых туристами субтропических пляжей, куда они так рвутся каждый год.

Химмельман широко улыбнулся.

— Я бы дождался, дружище, но что мне делать здесь целых две недели? Так что там с… — обратился он уже к Максвеллу.

— Сейчас не слишком удобно, — позволил себе маленькую месть за уязвлённое самолюбие Максвелл. — Давайте позже, на земле.

Химмельман кивнул, кажется не заметив едкого тона. Рэй тоже решил не настаивать — глянул коротко на Максвелла и продолжил экскурсию:

— Первые испытания будем контролировать из внешнего центра управления, временного, на период пуско-наладочных работ. Во-он там, за скальным выступом, видишь? Небольшая такая, приземистая бетонная коробка с антенной спутниковой связи.

Химмельман вроде бы снова кивнул, хотя причиной кивка могла оказаться очередная воздушная яма — специфика восходящих и нисходящих воздушных потоков в горных районах, к тому же вблизи побережья.

— Нас ждут три этапа испытаний, — говорил между тем Рэй, — и машина выйдет на проектную мощность. Сейчас запуск, «прогрев», проверка систем. Коррекция и отладка по итогам. Затем ещё раз и ещё — всё должно быть безупречно, ошибки недопустимы. Если испытания пройдут успешно, можно приступать к реализации программы, первым пунктом которой идёт сбор данных из места назначения, затем — отправка зонда, а после… Уф-ф, даже не верится… А после, наконец-то, наступит черёд основной фазы. Началом её станет этап «Соло».

— Отправка человека? — Химмельман, казалось, был не столько удивлён, сколько встревожен.

— Верно.

— Ты считаешь, это действительно необходимо?

— Выход в околоземное пространство был, несомненно, скачком для человечества, так же, как и последующая высадка на Луну, затем на Марс… Но достаточно уже скакать по кочкам, как лягушки в болоте! Теперь у нас есть кое-что получше, чем нелепые детские кораблики, переделанные из феерверков и консервных банок, — у нас есть крылья! Космос — просто бескрайняя лужа! Небеса — вот куда на самом деле стоит стремиться!

Химмельман промолчал. Максвелл не видел лица доктора и не мог предположить, о чём тот думает, но, судя по тому, как резко он прекратил разговор, мысли его не были полны того же энтузиазма, что распирал Рэя.

Наконец, Химмельман снова заговорил — задумчиво и, как всё ещё казалось Максвеллу, с тревогой:

— Неужели это реальность? Даже трудно поверить…

— Три года — просто невероятный срок для такого, — по-своему понял слова Химмельмана Рэй. — Подобные проекты воплощаются в течение десятилетий. У нашего, однако, есть безусловное преимущество: мировые ресурсы, лучшие специалисты и все накопленные человечеством знания — без ограничений. За всю историю цивилизации подобных вложений ещё не бывало!

— И подобного уровня секретности, по-видимому, — добавил Химмельман.

— Секретность беспрецедентная, верно. Причин тому много, но если объяснить одной фразой: всему своё время. И лишь благодаря исключительному таланту Макса, — Рэй повернулся к Максвеллу с улыбкой, — это время наступит очень скоро: машина в его интерпретации оказалась не так уж сложна. Большая часть срока ушла на создание защитных сфер…

Рэй умолк, не договорив: долина за окнами съехала набок, и пассажиры невольно схватились за подлокотники кресел. Описывая пологую дугу, коптер пошёл на снижение.

На посадочной площадке, придерживая рукой кепи, к прибывшим быстро пошагал ожидавший поодаль начальник службы безопасности. За ним поспешил, срываясь на бег, глава инженерной группы.

— В принципе, у нас всё готово, — не поздоровавшись, с места в карьер взял главный инженер, умудрившись-таки обогнать безопасника. — Можно поужинать и отдохнуть, а завтра, прямо с утра…

— Я не голоден, — сказал Максвелл.

— А я, боюсь, не засну… — добавил Химмельман.

— Это доктор Матиас Химмельман, — спохватился Рэй, — которого я пригласил наблюдать запуск.

— Мэтью, — кивнул Химмельман.

— Питер, — шагнул к доктору главный инженер, протянув руку. — Питер Подвижник. Командую, так сказать, экипажем машины боевой.

— Хорошая фамилия, — краем губ усмехнулся Химмельман. — Достойная праведных начинаний.

— Вы знаете русский? — удивился главный инженер.

Он задержал ладонь Химмельмана в своей, ожидая от того пояснений, и, не получив их, озадаченный, отшагнул обратно. Начальник службы безопасности, всё это время глядевший на незваного гостя с подозрением, не представившись, неохотно пожал Химмельману руку.

— В таком случае, — подытожил Рэй, — если никто не против, то по чашке кофе — и начнём. Командуйте, Питер.

Главный инженер замялся, взглянул на безопасника. Тот хмуро доложил:

— Прямо сейчас не получится: матрицу детектора ещё не доставили.

— Почему задержка, Айзек? — удивился Рэй. — Матрица должна была прибыть час назад.

— Выясняем. Пока нет внятной информации… — ответил безопасник.

— Что значит «нет информации»?

— Коптер не прибыл, и я связался с пунктом отправления. Транспорт вылетел в соответствии с планом. В данный момент поисковая группа отрабатывает маршрут.

— Почему мне не сообщили?! — повысил голос Рэй.

— Вы сами приказали сохранять радиомолчание во время рейсов, — подобрался, готовясь к взбучке, Айзек.

— Тьфу… Ладно. Тогда ждём. И держите меня в курсе!

Начальник службы безопасности кивнул, однако отнюдь не облегчённо, и в этот момент в его нагрудном кармане раздался сигнал. Айзек вынул тактический коммуникатор, прочитал сообщение и стал ещё мрачнее.

— Перевозивший матрицу коптер был атакован и сбит, — напряжённой скороговоркой произнёс он. — Мы потеряли пятерых…

— Что с матрицей?

— …Трое, по-видимому, после падения остались живы, в их числе и курьер. И все были застрелены в упор. Курьеру, к тому же, отстрелили кисть…

— Айзек… — угрожающе проговорил Рэй.

— Кейс отсутствует, — выпалил тот.

Рэй побледнел, губы его дёрнулись…

— Нужно было организовать нормальную охрану! — взорвался Айзек. — В том числе для сопровождения людей и грузов! Я говорил это всегда, и каждый раз моё мнение игнорировалось! Чтобы обезопасить территорию с воздуха, требуется минимум четыре ракетных установки — и это ничто по сравнению с затратами на машину! Вы же разрешили установить только одну, и ту законсервировали! И коптеры, кстати, тоже требуют соответствующей оснастки! Как минимум, оборонительного характера!

— Больше людей — сложнее сохранить секретность, — не сводя обжигающего взгляда с безопасника, произнёс Рэй. — Тем более это касается транспортировки и монтажа ракетных установок…

— Где сейчас ваша секретность, Рэй?! Кому она нужна?! А вот вооружение необходимо! Не сегодня завтра атаке подвергнется электростанция, а то и сама машина! А вместе с ней — посёлок, люди! Которым плевать на вашу секретность, если их жизням, жизням их семей угрожает смерть!

— Вы считаете, Айзек, если бы мы не скрывались, то нападения бы не произошло?

Безопасник проглотил ответ.

— Мы должны начать прямо сейчас, — покусав губу, сказал Рэй.

— Что начать? Эвакуацию? — встрепенулся Айзек.

— Что планировали, — с нажимом произнёс Рэй.

— Вы в своём уме?! Под угрозой нападения?!

— Без матрицы?! — одновременно с начальником службы безопасности воскликнул главный инженер.

— У меня есть идея.

— Но что мы можем в такой ситуации? — развёл руками Максвелл.

— Мы перенастроим детектор…

— Без матрицы никакие «перенастройки» не имеют смысла! — возразил Подвижник.

— Мы могли бы, наверное, найти другой артефакт подобного рода… — Максвелл потёр нахмуренный лоб, — но… вряд ли человечество располагает хотя бы ещё одним настолько же древним…

Рэй не дослушал, обратился к Химмельману:

— Мэт, мне необходима твоя помощь.

— Доктор Химмельман? — удивился Максвелл. — Он физик?

— Лучше.

— Вообще-то, область моих знаний касается… эм-м… внутреннего мира человека, — не очень уверенно проговорил Химмельман..

— Вы… психолог?

— Ну… И это тоже…

— Но как… — Максвелл в недоумении обернулся к Рэю. — Чем психолог сможет заменить матрицу?

— Собой, — Рэй посмотрел на Химмельмана, тот ответил ему таким же пристальным взглядом.

— Я не понимаю… — покачал головой Максвелл.

— Мэтью гораздо лучше, чем просто слепок информации, пусть и невероятно древний, которым мы располагали. Он живой проводник.

— Какой проводник? Что он может сделать?

— Бред! — поддакнул главный инженер.

— В такой ситуации остаётся молиться разве что! — Максвелл развёл руками.

— Макс, послушай…

— Понимаю, что это не смешная шутка, но на данный момент весь мой юмор… — и Макс покачал головой, будто вместе с юмором закончились и слова.

— Некоторые шутки основаны на парадоксальном решении проблемы, — сказал Рэй.

— Ты… серьёзно? — Максвелл оторопел. — Это же…

— Хочешь сказать, антинаучно? Всё, что мы здесь делаем, всё, что ты делал до сих пор, — на сколько это вообще наука, а на сколько — иррациональная материя: стремление, надежда, вера? Помнишь, я говорил о сотрудничестве науки и веры? Это оно, Макс!

…Максвеллу на мгновение почудилось первое Рождество с сыном: разноцветные огоньки, пёстрые гирлянды, восторг ребёнка, передающийся всем вокруг… Однако происходившее здесь и сейчас, во внешнем центре управления, несмотря на затейливую игру огней приборной панели, вовсе не было праздником. И человек в белом комбинезоне на экране — отнюдь не радость он испытывал, а был, скорее, напряжён и растерян.

Мониторы показывали с разных точек сферический зал, в сердце которого разместилась машина. От окольцевавшей машину галереи выдавалась к центру зала площадка инженерного пульта, экстренно приспособленная для нежданного — и не ожидавшего такого поворота — «проводника»: в её середине жёлтой краской был аккуратно нарисован круг, расчерченный наподобие некой магической фигуры линиями, в пересечениях которых, однако, стояли не колдовские свечи, а мигающие индикаторами конические кожухи волновых излучателей; по периметру замысловатой схемы расположились высокие вертикальные стойки, унизанные сотовыми антеннами детекторов, опутанные соединяющими их проводами и накрытые сверху крышкой — полной копией «магического круга» внизу. Вся эта конструкция отдалённо напоминала огромную клетку для птиц.

Химмельман вошёл в «клетку».

— Мэт, тебе нужно встать в центр круга, — сказал Рэй в микрофон.

Проникнув в зал, голос Рэя отразился эхом от сферических стен и вернулся хаотичной разноголосицей через обратную связь в центр управления. Похожий на белую шахматную фигуру в человеческий рост, Химмельман сделал полшага, оказавшись точно на центральной отметке.

— Я думал, будет нечто вроде… — Химмельман поводил руками вокруг головы, — сетки с датчиками…

— Не было времени сделать что-то покомпактнее, — ответил Рэй. — Да и дело вовсе не в мозге, ты сам знаешь.

— Да, конечно.

— Мы вообще не планировали для настройки вектора использовать… э-э…

— Человека, ты хотел сказать?

Рэй кивнул со странным выражением лица: то ли замешательство, то ли чувство вины проскользнуло и исчезло. И хотя Химмельман не мог видеть этот исполненный недосказанности безмолвный ответ, Максвеллу показалось, что «проводник» прекрасно уловил ускользнувший от самого Максвелла смысл.

— Ты готов, Макс? — обратился Рэй уже к Максвеллу.

Максвелл скептически покачал головой — «Авантюра…» — и молча взялся за калибровку аппаратуры. Главный инженер и ещё двое сотрудников, отлучённые на время от своих постов за пультом, тихо переговариваясь, со стороны наблюдали за действиями ведущего специалиста.

— Можно начинать, — сказал Максвелл через минуту и посмотрел на Рэя, всё ещё не веря, что тот всерьёз.

— Мэт, твоё слово, — произнёс Рэй в микрофон.

Химмельман закрыл глаза.

Как безумные замигали вразнобой индикаторы на приборах, по инженерным экранам побежали цифры, вскинулись и принялись изгибаться цветные линии и формы на трёхмерных графиках. Максвелл заметался пальцами по клавиатуре, выводя данные на основной экран, и на лице его росло удивление. Выбрав момент, он взглянул на Рэя.

— Что это? — спросил, поражённый. — Медитация? Молитва? Таким способом ты собираешься отследить путь к Создателю?

Рэй собрался было ответить, но вздохнул и сказал, по-видимому, совсем другое:

— Просто поверь мне, Макс. И делай то, что умеешь.

***

Неровная кромка гор вдалеке парила на жидком голубоватом мареве, как будто от края неба у горизонта оторвали кусок и бросили тут же, на иссохшую поверхность пустыни. Появляясь словно из ниоткуда и так же загадочно исчезая, между пологими холмами петляла грунтовая дорога, на одном из изгибов которой жарился под солнцем лендровер с приоткрытым капотом. Из-за холма показалось облачко пыли. Через несколько минут мимо страдальца протрясся расхристанный грузовик, свернул на обочину и заглушил двигатель. Из грузовика вылез, по всей видимости, автомеханик в испачканном машинным маслом мешковатом комбинезоне и фетровой шляпе, потянулся, помахал, разминаясь, руками, затем сунулся обратно в кабину и вытащил большую спортивную сумку, с которой подошёл к внедорожнику. Не дожидаясь приглашения, приезжий открыл дверь и плюхнулся на пассажирское сиденье рядом с водителем…

— Уф-ф! — Зеенборг снял шляпу и рукавом вытер лоб. — Тяжеловато даются в этих краях всего каких-то полсотни миль без кондиционера… Почему вы, кстати, не включите у себя климат-контроль, Форман? Ах, да, у вас же «серьёзная поломка»…

Форман убрал руки с руля (как приехал и открыл капот, обозначив «проблем»у, он так и сидел до сих пор неподвижно за баранкой) и обратил-таки взгляд на раскрасневшуюся от жары физиономию Зеенборга.

— Не актёрствуйте, Зеенборг, это не ваше, — проговорил он. — Вы же не собираетесь закончить жизнь клоуном в дешёвом балагане?

Зеенборг хмыкнул и расстегнул свою сумку, в которой оказался матово-серый металлический чемоданчик в размазанных бурых пятнах. Форман забрал его и положил к себе на колени. Пристёгнутые к кейсу наручники брякнули о крышку.

— Простите, нечем было срезать, — пояснил, заметив недовольную мину на лице Формана, Зеенборг. — Очень спешил доставить…

— Вы заглядывали внутрь? — скользя ладонями по кейсу, будто сканируя его содержимое, спросил Форман, не дослушав.

— Заперто же, — дёрнул плечами Зеенборг.

— Ясно. У вас не было времени…

Зеенборг с подчёркнутым безразличием отвернулся.

— Так что там? — не удержавшись, всё-таки полюбопытствовал он.

— Боюсь, вам не понять.

— Ну куда уж мне, — Зеенборг хмыкнул, явно задетый за живое.

— Просто… — Форман замялся, — мало кто на земле способен уразуметь ценность этой вещи…

— Кстати о Земле, — Зеенборг демонстративно сменил тему. — Слыхали, тот астероид, что должен скоро пролететь неподалёку… как его… античное какое-то имя… ну, к которому ещё отправили исследовательский зонд… Так вот, он, похоже, сошёл с орбиты, и астрономы прикидывают теперь, врежется ли он в нас…

Форман непроизвольно дёрнул углом рта.

— Страшно? — спросил он, не стараясь скрыть насмешки.

Зеенборг фыркнул.

Тем временем, закончив оглаживать кейс, Форман провёл пальцами по кодовому замку и поморщился, покрутил головой, разминая шею. Головная боль, возникшая незадолго до приезда Зеенборга, никак не отпускала.

— С вами всё в порядке? — поинтересовался Зеенборг.

— Что-то не так…

Форман нахмурился, растёр виски.

— Дать вам таблетку? У меня в машине хорошая аптечка.

— Я в норме… Дьявол! — Форман со злостью встряхнул кейс. — То, что там находится… — и раздражённо хлопнул ладонью по крышке.

— С ним какие-то проблемы? — насторожился Зеенборг, и пальцы его будто невзначай легли на ручку двери.

— Похоже, ваши старания оказались бесполезны.

— Я всё сделал в точности, как вы сказали! — с вызовом отчеканил Зеенборг. — В коптере больше не было ничего другого, хоть отдалённо похожего на описанные вами параметры контейнера. Кроме того, курьер…

— У меня нет к вам претензий, Зеенборг…

Не договорив, Форман вдруг зажмурился, а голова его мотнулась, словно попала под кулак невидимого боксёра.

— Всё-таки началось… — пробормотал он.

Когда Форман открыл глаза, Зеенборг смотрел на него с опаской.

— Я решил было, вас хватил удар!

— Просто бездна остроумия… — приходя в себя, выговорил Форман.

— Я и не думал, — открестился Зеенборг.

Исподлобья глянув налившимися кровью глазами на Зеенборга, Форман достал из кармана коммуникатор. Оказавшись в руках, словно ждал этого момента, тот вдруг издал прерывистый писк. Форман открыл поступившее сообщение. «Запуск сегодня», — прочитал он и заметил, что Зеенборг внимательно смотрит на его шевельнувшиеся губы.

— Что, депеша запоздала? — как ни в чём не бывало поинтересовался тот.

— Задержка — плата за меры, не позволяющие отследить сигнал, — буркнул Форман.

Зеенборг пристально разглядывал лицо Формана, словно пытался прочитать его мысли, и, видимо, что-то прочёл.

— Но вы уже заранее знали, что… — вкрадчиво начал он.

Форман вдруг уставился Зеенборгу в глаза, и тот дёрнулся, будто попавший в капкан зверь, не в силах отвести взгляд и даже двинуться с места. Форман подержал так не в меру любопытного наглеца пару секунд, наблюдая растущую в нём панику, и отпустил. Зеенборг рывком отвернулся, голова его заметно тряслась.

— У вас будет новая цель, — процедил Форман. — Ждите указаний, Зеенборг.

Боль монотонно буравила мозг, больше, однако, не усиливаясь.

Три…

…невысоких ступеньки. Вход с блоком считывателя карт и мультибиометрической идентификации. Максвелл приложил палец к окошку сканера, шагнул в открывшийся проём и от порога бегло осмотрел коридор: тихо, пусто, идеально чисто.

«Надо бы проверить кабинет…»

Но это только в модуль он мог попасть по одному лишь отпечатку, а оказаться в святая святых руководителя проекта, не имея его личного допуска… Взгляд Максвелла нашёл нужную дверь. Створка оказалась приоткрыта — внутри кто-то был. Поколебавшись, он прошёл по коридору и уже за пару шагов до цели различил знакомые голоса.

— …Как ты думаешь, Мэт, у нас получится?

— Ты сомневаешься, дружище?

«Рэй и Химмельман», — сразу определил Максвелл.

— Не то чтобы… — в голосе Рэя, тем не менее, явственно звучало сомнение.

— Будь уверен, со своей стороны я делаю всё, что могу. Мне удалось выявить ряд контактов Вершителя, и я подготовил несколько сюрпризов, которые если не остановят его, то как минимум задержат. Первое, конечно, маловероятно, но второе…

— Спасибо, Мэт, в тебе-то я уверен…

— Ты не уверен в правильности того, к чему стремишься?

Взявшись было за ручку, Максвелл остановился.

— Однажды приняв решение, я никогда уже не сомневался, Мэт, ты знаешь. Именно потому машина построена и я здесь. Но… сейчас я вот-вот достигну точки невозврата. Это заставляет ещё раз взглянуть на всё, что привело меня к ней.

— И что же ты видишь?

— Некоторые вещи вспоминать больно… И что если это боль привела меня сюда, где я сейчас? Что если болью руководствовался я всё это время, и теперь именно она станет основой нового мира?

— Хочешь остановиться?

— И бросить всех на краю пропасти?! Всех, кто не способен взлететь без моей помощи?!

— Так чего же ты хочешь?

Рэй молчал. Наконец, сделал глубокий вдох, словно перед нырком в ледяную воду, и произнёс:

— Если я знаю, если могу — то должен. Должен, Мэт. Больше некому, — он с шумом выдохнул. — И ничто не сможет меня остановить.

Максвелл, так и не войдя, осторожно прикрыл дверь.

Он уже сделал несколько шагов к выходу, как его окликнули:

— Макс?

Возле своего кабинета стоял Рэй и смотрел на него.

— А-а… Да я вот… — застигнутый врасплох, растерялся Максвелл.

— Всё в порядке?

— Да знаешь, где-то оставил ключ-карту и вот подумал, что я же был у тебя недавно… Хотя… Возможно, кто-то уже нашёл её, и я зря бегаю по посёлку…

— Заходи, заходи. Может, твоя карта и вправду здесь.

— Кхм-м… Я услышал случайно ваш разговор…

Рэй как будто напрягся и молча ждал продолжения. И Максвелл, неожиданно для самого себя, произнёс:

— В последнее время меня занимает отвлечённая, но вполне закономерная мысль: хоть кто-нибудь за всю историю человечества был так близок?.. — и он запнулся, отчего-то не решаясь закончить фразу.

— К Небесам? — помог Рэй.

— К тому… хм-м… чтобы заглянуть туда, — сказал Максвелл не совсем то, что хотел.

— Ну-у… Если судить по священным текстам, такое уже бывало. Конечно, до нас дошли не все свидетельства: святые, готовившие себя к подобному подвигу, далеко не всегда афишировали…

— А нынче их просто не найти, — из кабинета показался Химмельман.

— Значит, чисто теоретически… — начал было Максвелл.

— Ни искать, ни ждать, когда появится уникум такого рода, времени нет, — опередил его с ответом Рэй, — человечеству жизненно необходим Бог. И не абы кто, а первопричина всего сущего — Творец, Создатель. Допускаю, что в первую нашу встречу ты не принял мои слова всерьёз, но, пройдя весь этот путь… А кроме того, принимая во внимание в прямом смысле нависшие над миром обстоятельства… К чему твой вопрос именно сейчас?

— Для меня как учёного с самого начала было крайне странно заниматься настолько парадоксальной в своей явной иррациональности проблемой. Да, я делал то, что хорошо умею — форсировал свои интеллектуальные ресурсы, выжимая из них даже больше, чем, казалось, они способны были дать. Я решал поставленную тобой весьма нетривиальную задачу. К собственному удивлению, успешно решал! Я добивался невероятной цели… но вместе с тем чувствовал раздвоенность, которую, несмотря на неимоверное напряжение ума, до сих пор никак не смог привести к гармоничному единству. И вот я едва не распадаюсь надвое… Эта, личная, задача оказалась за пределами моей компетенции — и как человека науки, и как просто человека…

— Так дело в этом? Да уж… Однако нам всем сейчас не по себе. Твоя дихотомия — не смертельная болезнь. Поверь, совсем скоро от неё не останется и следа.

— Честно говоря, — вклинился в диалог Химмельман, — я бы воздержался от того, чтобы брать Небеса вот так, штурмом. Не лучше ли для начала собрать данные, не прорываясь непосредственно к… к самому источнику?

— Вы тоже боитесь, Мэтью? — спросил Максвелл.

— Боюсь ли? — Химмельман задумался. — Скорее… я тоже чувствую раздвоенность — правда, несколько иного плана. Это связано с тем, что человечество, в массе своей, не вполне готово, как бы это сказать… проявить свободу воли, сделать осознанный выбор.

— Свободу воли?

— Видите ли, в чём дело: вера вдохновляет, а доказательство принуждает, авторитарной сутью своей заставляя подчиняться.

— Странная вещь выходит… — Максвелл нахмурился и потёр виски. — Мы все сомневаемся. Каждый по-своему, правда… Но разве все мы не хотели абсолютной уверенности? Доказательства, ясного и однозначного? Разве не к этому упорно шли? Почему сейчас, когда осталось сделать последний шаг — действительно последний! — сомнения только сильнее?

— Этап «Соло» — возможность поставить, наконец, точку во всех вопросах, — не желая, по-видимому, спорить сказал Рэй.

— И всё же, — Химмельман вопросительно и, как показалось Максвеллу, с затаённой надеждой взглянул на Рэя, — не слишком ли это механически-грубо — то, что вы… мы собираемся сделать?

— А что ты предлагаешь? — Рэй посмотрел Химмельману в глаза. — Ещё раз попытаться реанимировать веру? Сколько этим занимались религиозные институты? И каков результат? Религия выдохлась, как оставленное в открытой чаше на два тысячелетия вино. Выдохлась и высохла — остались только липкие разводы на дне. Теперь не вера спасёт — убеждённость! То, чего не смогла сделать ни одна религия, сделаем мы!

— Ну пусть «Соло», а что затем? Продемонстрировать людям Создателя? Устроить мировую трансляцию? Или запускать к Нему всех желающих потоком, в порядке живой очереди, как в зоопарк или картинную галерею? — Химмельман покачал головой. — Это ведь всегда был особый путь для человека — восхождение души. И душа сама должна стремиться к Нему, двигая в избранном направлении человеческую жизнь целиком. Технологии же, насколько бы развиты они ни были, не означают и не гарантируют этого движения. Будет ли толк в подобном… хм-м… шоу? Чем оно обернётся в итоге?

— Что ж, современная эпоха располагает тем, чем располагает… — с неохотой вынес нелицеприятный вердикт Максвелл.

— Так или иначе, мы почти пришли! — твёрдо заявил Рэй. — Да, последний шаг, возможно, поспешен — мы многое не успели проверить, толком проанализировать полученные данные, и с зондом вышла накладка… но времени, я повторяю, нет: астероид-убийца нацелился на Землю, и вероятность столкновения велика, как никогда раньше. Подобная информация не афишируется, однако по сути это секрет Полишинеля. Ну а что касается нас, нашей работы… Мы все стремились к этому порогу, мы все прилагали усилия — разве это не восхождение? Ну пусть только для немногих! Тем большая на этих немногих лежит ответственность — миссия! — подтянуть и всех остальных! И никто не освободит их… нас от этой ответственности! Да, именно нас! Если бы не ты, Макс, мы бы так и стояли соляными столпами вместе со всеми, глядя на небо в ожидании смерти, не в силах ничего изменить, не способные даже молиться! А ты, Мэт? Ты сам показал нам дорогу! И даже более того… — Рэй внезапно остановился, не договорив.

— Верно, верно, Рэй, моя доля ответственности велика, — поспешил согласиться Химмельман. — И всё же я бы рекомендовал ещё раз подумать, взвесить. То, что ты собираешься сделать… это тот шаг, который уже не обратить. «Точка невозврата», — ты сам так сказал.

— Зачем ты…

— Я не пытаюсь тебя остановить! Как и оспаривать последний шанс человечества: во все времена последнее упование всегда было только на Него. Однако непредсказуемость результата… Хм-м… Имеет ли смысл…

— Имеет, Мэт! — почти выкрикнул Рэй. — Для меня имеет! Я хочу видеть! Я хочу быть там, и воспринимать сам, своими чувствами, или что там будет у меня на той стороне! Я хочу видеть и… и я хочу задать вопрос! — он выдохнул, посмотрел на Химмельмана. — Я должен сделать это сам, Мэт. Уж ты-то мог бы понять.

Химмельман ответил Рэю долгим взглядом… и сдался, кивнул.

— Я понимаю, дружище. Мене, текел…

— Мене, текел… — эхом отозвался Рэй.

***

Настигнутый авангардом осенних холодов, парк замер — ни шороха, ни щебета птиц — тихий и почти безлюдный. Населяющее его племя многоруких великанов в заметно поредевших лиственных шевелюрах тщетно пыталось закрыться тонкими сплетёнными пальцами от яркого пятна в чуть размытом ореоле, зависшего прямо посреди окроплённого дрожащими брызгами звёзд небесного свода. На аллеях тем временем зажигались другие светила, земные, неживым сиянием лишь подчёркивая ощущение паники во вскинутых к темнеющему небу изломанных великанских конечностях. Фонари вспыхивали один за другим, и, следуя этому сигналу, мгновенно обретавшие чёткость и глубину, тут же падали на землю ажурные сети теней, поджидая цепляющихся за подошвы своих хозяев двухмерных призраков редких прохожих.

Зеенборг прогуливался по скрытой в гуще деревьев дорожке, непроизвольно стараясь держаться подальше от становившихся всё более непроглядными теней.

— Зеенборг! — высокая фигура в пальто шагнула от дерева, не выйдя, однако, на свет.

Зеенборга даже тряхнуло от неожиданности, а в руке будто сам собой появился направленный на тёмную фигуру пистолет.

— Вы с ума сошли, офицер?! Уберите сейчас же! Вам нужны неприятности?! — отчитал Зеенборга человек в пальто.

— Да так же вас перетак, Форман! — со злостью прорычал Зеенборг, неохотно пряча оружие. — В который раз вам удаётся меня напугать, застав врасплох!

— С вашим опытом, Зеенборг, вы уже должны бы научиться чувствовать, когда за вами наблюдают.

— А вы, значит, чувствуете?

— Больше, чем вы можете себе представить.

— И при этом утверждаете, что не имеете специальной подготовки!

— Этого я никогда не утверждал. Но что я не имею отношения к государственным силовым ведомствам и потому не ограничен идиотскими условностями и бюрократией — это верно.

— Вы не боитесь, что таким манером я вас когда-нибудь пристрелю? Не со зла — чисто рефлекторно?

— Вы слишком нервный, Зеенборг. Я был лучшего мнения о вас как о профессионале.

Зеенборг хотел было сказать что-то, но, наткнувшись на взгляд Формана, не стал.

— Ну? — требовательно бросил Форман. — Да прекращайте уже дуться, как обиженный младенец, не усугубляйте! — раздражённо отреагировал он на заминку Зеенборга: того явно беспокоило что-то, помимо очевидно задевающих его за живое придирок Формана. — Каковы результаты?

— Мы обнаружили этот объект именно там, где вы и сказали, — сообщил, наконец, Зеенборг. — Его действительно очень постарались засекретить. У вас хорошие осведомители Форман. Не поделитесь?

Форман лишь скривился в ответ, и Зеенборг, хмыкнув, продолжил доклад:

— Однако найти — полбеды, а вот попытаться приблизиться… В том районе, в очень, надо сказать, стратегически выверенном месте, расположена «геологоразведочная база». Появилась недавно — явно как реакция на нашу прошлую атаку. По округе снуют коптеры и наземные группы. Понятно, что и со спутников контролируется вся прилегающая территория. Кроме того, чем ближе к объекту, тем плотнее местность напичкана электроникой, и весьма незаурядной — защищённой от воздействия всякого рода импульсов и помех. Проникнуть действительно сложно. Но кое-что нам всё же удалось…

— Мне не интересны ни ваши жалобы, ни похвальбы, Зеенборг. У вас есть исполнитель, способный справиться с очень непростой и крайне важной задачей?

— Уничтожить объект?

— Объект, само собой, необходимо похоронить. Но как вы считаете, главная проблема в вещи или в человеке, который манипулирует ею? — Форман вложил во фразу максимум обжигающего холодом сарказма.

— Я понимаю вас, однако же… — испарина выступила у Зеенборга на лбу.

— Никаких компромиссов и полумер, — жёстко отчеканил Форман. — Дело необходимо довести до конца.

— Дамокл приближается, — Зеенборг непроизвольно взглянул вверх, где сквозь подвижную сеть ветвей было хорошо различимо доселе не принадлежавшее небесному своду сияющее пятно, — и, если верить прогнозам, конец скоро сам придёт к нам. По крайней мере, вероятность велика…

— Не увиливайте от ответа!

— Вряд ли вы найдёте кого-нибудь, кто… — Зеенборг смахнул повисшую на ресницах каплю.

— В этом регионе что, перевелись все профессионалы? Возьмитесь, в конце концов, сами — у меня нет времени искать где-то ещё!

— Форман, у вас же есть связи среди политиков. Неужели нельзя решить вопрос сверху? Остановить проект! Прекратить снабжение, запретить — предлог найдётся! Как вариант, армия может просто блокировать объект, объявив его…

— Состояние объекта, созданного под видом осуществления невразумительного «проекта фундаментальных исследований», весьма чутко контролируется определёнными личностями в самых верхах, и чтобы закрыть «исследования», а тем более захватить физически место их реализации, что и так, оказывается, далеко не просто, придётся сначала совершить захват власти. Как вы, должно быть, понимаете, это совершенно невозможно. Не те времена, к сожалению, не те люди…

— Ну, как вариант, хотя бы…

— Стратегия — не ваш конёк, Зеенборг! — теряя терпение, повысил голос Форман. — Так что не лезьте вы, Бога ради, солдафонским рылом да в трюфельный мадлен! Это вообще очень тихий и незаметный проект. И вопрос надо решить настолько же тихо и незаметно. Без армии, без политиков. Тихо — и радикально.

— Это, по-вашему, тихо?! Устранить самого исполняющего обязанности председателя Комитета глобального планирования?!

— Вам всё надо разжёвывать, Зеенборг? Это минимальное воздействие. И наиболее эффективное в то же время. Общественность не в курсе, что исполняющий обязанности председателя слишком часто бывает на сугубо научном объекте, сердцем которого в действительности является весьма специфическая «машина», об истинной цели создания которой не положено знать никому, даже тем, кто над ней работает. Более того, я вам скажу, о самой возможности существования подобного устройства даже мысли допускать нельзя! Даже о том, что в принципе оно способно существовать! Ни полунамёка! Потому что если информация эта просочится во внешний мир… О-о… Вот тогда-то и начнётся настоящая буря, абсолютно не нужная, однако, ни сторонникам проекта, ни его противникам! И вот важный момент: машина и её духовный создатель — не просто тандем, а в чём-то симбиоз. Но если создатель худо-бедно может обойтись без своего детища, то машина существует, пока существует он — тот, кто вдохнул душу в неё и вообще в весь этот дикий проект. В отсутствие хозяина-симбионта устройство просто законсервируют, если не уничтожат, сами же кураторы проекта. Так что, по всему выходит, загвоздка — в единственной ключевой фигуре. Вот она, точка, в которую и надо нанести удар, главное лицо этого дьявольского балагана! — и Форман со злостью пнул валявшуюся возле ноги ветку.

— Но фигура-то далеко не проходная!

— Пока машина не заработала — это просто фигура, из многих прочих. А функция фигуры, смысл её существования — служить стратегии господина. Её судьба — быть битой, разменянной, подставленной. И не важно — пешка, конь, ферзь: есть действующее лицо — и нет его. А может, и не было никогда на самом-то деле. Миф, легенда — слишком невероятная, чтобы быть правдой. Информационный фейк. А то и мошенник. Кем ещё может оказаться личность, пользующаяся таким уровнем доверия всех без исключения мировых держав? Это же явная манипуляция!

— Манипуляция или нет, однако именно этому «фейку» удалось погасить все крупные военные конфликты. Уже несколько лет человечество не уничтожает себя в войнах.

— С каких пор вы стали пацифистом, Зеенборг? Вы же больше ничего не умеете, кроме как воевать!

— Ну, на мой-то век ещё хватит… Но я знаю, по крайней мере, что моя семья не сгинет в не так давно казавшейся неизбежной глобальной заварухе!

— О, у вас даже имеется семья! — с сарказмом произнёс Форман. — И вы даже переживаете за неё! — и он многозначительно посмотрел на Зеенборга.

У того дёрнулась щека, зрачки расширились.

— Вы представляете, какой будет резонанс? — Зеенборг отвёл глаза и с сомнением покачал головой. — Мирового масштаба причём…

— Волнения постепенно улягутся, а вопросы получат должные ответы, — заверил Форман, не очень, правда, убедительно. — Соответствующие мероприятия, давно, кстати, отработанные, уже готовы к проведению. А вам бы всё толпы военных да журналистская шумиха на весь мир. Узколобый дилетантизм.

— Но лишать мир лидера сейчас, — попытался возразить Зеенборг, — когда сама планета на грани гибели…

— Отчего столько ужаса, офицер? Не этого надо бояться! Вы же не зелёный неофит в Ордене и прекрасно понимаете, что означает, когда человека с подобным потенциалом натаскивает сам Светоносный! Он один — всего один человек! — своими идеями, своей деятельностью, самим своим появлением на свет — перечеркнул тысячелетние старания духовных пастырей человечества! Он — Разрушитель! Именно он, а не камень небесный, ни души, ни разума не имеющий! Он, отвративший душу от Господина нашего и направивший разум свой против замысла Его! Машина, которую создал этот деятель, — предательство Отца нашего и безвозвратное падение рода человеческого! Такого не прощает даже Всемилостивый! Но есть шанс остановить святотатство, пока Господин окончательно не отвернул свой лик от людей! Последний шанс!

— Но… он же старается спасти… Он дал всем надежду!

— Дал надежду, вы говорите?! Взгляните в небо: только чудо Господне способно остановить неминуемую катастрофу! Однако мы должны ещё заслужить это чудо! Так исполните же свой долг, Зеенборг!

Зеенборг явственно колебался.

— Или вы готовы отказать и сполна насладиться последствиями своего отказа? — с угрозой нажал Форман.

— Я не отказываю! — в неподдельном испуге отшатнулся Зеенборг. — Но поймите… Нет-нет, я не отказываю! — увидев, как едва заметно сощурился глаз Формана, он замотал головой, словно это могло убедить в его абсолютной лояльности. — Я готов… э-э… помочь внедриться, даже сопроводить к нужной точке… Но убивать… Поймите меня…

Его начал бить озноб.

— Господи, что за люди… — произнёс Форман. — В очередной раз убеждаюсь, что надёжнее всё сделать самому.

— Я предоставлю всё необходимое! Назовите время и место! — заторопился Зеенборг, однако вряд ли ему стало легче от этого поспешного обещания: уже не озноб — крупная дрожь колотила его, мешая держать голову прямо.

— Предавать — это всё, на что вы способны… — подвёл черту Форман.

Лицо Зеенборга задёргалось, словно две разных сущности боролись за обладание им.

— Прекратите уже корчиться… — бросил Форман презрительно и не иначе как чудом успел отклониться: в горло едва не воткнулся зажатый между пальцами Зеенборга тычковый нож.

Рефлекторный ответ Формана кулаком в висок прошёл мимо цели: его противник отнюдь не был кабинетной крысой. И вновь последовала атака Зеенборга: несколько молниеносных ударов профессионала, привыкшего не драться, а убивать.

Каждый из этих ударов действительно вполне мог убить, но первый, самый ценный, момент был упущен, а нечеловеческая реакция Формана и взорвавший нервную систему адреналин сделали его тем, с кем не стоит связываться даже профессиональным убийцам…

…— Раса предателей…

Форман отдышался, поднялся с трупа и сплюнул. От пота и брызг человеческой крови зверски чесалось лицо, и Форман поднёс было руку утереться, но остановился, поморщился досадливо и тряхнул ею, сбрасывая налипшие ошмётки чужой плоти: кажется, он проломил Зеенборгу череп. Потом осмотрел себя и вовсе скривился: пальто было безнадёжно испорчено. Форман выпрямил спину, покрутил головой, разминая шею. Пристально наблюдавшая из основания черепа за каждым шагом Формана, мозг начала заполнять боль — его наказание за этот бездарный провал. Дальше будет сильнее — боль начнёт торопить его, понукать, требовать… Потом заставлять… Форман выдохнул.

— Всё надо делать самому…

Два…

…океана — сиамские близнецы, сросшиеся у горизонта боками, ёжились неуютно, морщинились — один водяной рябью, другой длинными полосами облаков.

Поди угадай, что их гложет. Наверное, если зайти в эту отразившую саму себя синеву, погрузить в неё руки, нырнуть с головой — станет ясно, в чём причина тревоги. Жаль, до неба не достать. Зато можно шагнуть в прибой…

Волны с шумом накатывали на берег, неслись по гальке пузырящейся, шипящей лавой и, потеряв напор, неохотно ретировались, чтобы тут же вернуться с новой попыткой. Мальчик-десятилетка, дождавшись, когда вода начнёт отступать, преследовал её по стремительно исчезающему следу, но мчался стремглав прочь, едва океан отправлял в атаку свежие силы. Отбежав, парнишка разворачивался, чтобы, замерев, наблюдать, как пенный язык приближается к его сандалиям. Если тот останавливался у самых ног, почти лизнув пальцы, то от восторга озорник пускался в пляс. А затем, спохватившись, скакал вприпрыжку соревноваться с очередной волной.

Поодаль, там, где волны точно не могли замочить ног, расположились на пляжных раскладных креслах Максвелл и Мэй. Тут же, на расстеленном одеяле, устроилась Элен с маленьким Дэймоном и кучей игрушек.

Максвелл смотрел на жену и сына с улыбкой, но умиление лишь усугубляло тревогу. Старт этапа «Соло» — и трое суток напряжённого ожидания в абсолютном бездействии. Вынужденном бездействии — Максвелл сделал всё, что мог, и от него уже ничего не зависело. Всё зависело от…

— Вы давно знакомы с Элен? — прервала невесёлые раздумья Максвелла Мэй.

— Года… четыре уже, — кое-как собрался с мыслями Максвелл. — Настоящее имя Элен — Елена. У Елены русские корни: её прапрадед был из старинного аристократического рода. Он эмигрировал из России, когда та полыхнула революцией.

— Надо же… — изумлённо качнула головой Мэй.

— Неужели это настолько необычно? — в свою очередь удивился Максвелл.

— А вы знали, что у Рэя в роду тоже есть русские, ставшие эмигрантами в те же самые времена? Прадед и прабабка. Или, наверное, прапра… Не помню, по какой причине, но они вынуждены были бежать, а поженились прямо на корабле, уносящем их через океан. В старости бедняги жалели, что покинули родину в трудные для неё времена. Считали, что если бы остались, история могла сложиться по-другому. Глупо, конечно. Мне кажется иногда, что глубоко скрытая тоска и стремление изменить то, что изменить невозможно, едва ли не самую суть мира исправить, передались Рэю по наследству, как часть русской крови.

— Действительно, занятное совпадение…

— Вообще говоря, в жизни много совпадений, если копнуть. Иной раз даже сомневаешься, совпадения ли это.

— Пожалуй… Слушай-ка, Мэй, а ты начинаешь размышлять, как настоящий учёный! — усмехнулся Максвелл.

— Могла бы ответить, что положение обязывает… однако всё далеко не так.

— А что насчёт доктора Химмельмана? Сомнительно, что он имеет близкое отношение к науке. Ты давно его знаешь? — поинтересовался Максвелл.

— Никто не знает, откуда он появился в жизни Рэя, — вот это я знаю точно.

— Да уж, Рэй бывает невероятно скрытен, когда дело касается определённого периода в его прошлом.

— Он… вернётся? — спросила Мэй, помрачнев.

Максвелл замешкался, вздохнул: врать не хотелось.

— Я думаю… есть шансы, — вымучил он, наконец, приемлемый ответ.

— Шансы…

— Мы первопроходцы, мы ничего не знаем точно. Но если он вернётся… когда он вернётся — мир сразу станет совсем другим.

— Мир уже другой, — Мэй прищурилась, всматриваясь в небо. — Сколько осталось ему? Этому небу, облакам, волнам? Нам всем?

— Рэй — наша надежда… последняя. Возможно, ему удастся спасти это всё.

— Он всегда рвался ходить по воде… — сказала Мэй резко — и осеклась, замолчала. — Добраться до Небес… — произнесла она после паузы. — Возможно ли подобное вообще?

— Рэй научил меня, что если поставить себе цель, то достичь её — всего лишь дело времени.

— Всего лишь?

— Именно так.

— И именно так была создана машина? Вы с Рэем просто поставили себе цель?

— Настоящий творец, конечно же, Рэй. Его заслуга в том, что он сумел вдохновить меня и других участников проекта. А без подобного вдохновения…

— Поэтому именно он первым ринулся в открытый машиной омут?

— Я понимаю твои чувства, Мэй, но это действительно очень важный проект.

— С этим я не спорю. Однако мои чувства не способен понять никто, кроме него, вдохновителя… всего этого…

— Что между вами не так? Вы вроде бы вместе, у вас прекрасный сын, который любит вас и которого обожаете вы оба, но ты и Рэй… Что не так?

— Рэй… Когда мы встретились, мне казалось, что он всегда искал именно меня. О! Этот свет в его глазах!.. Много позже я поняла, что он всё ещё ищет — во мне кого-то другого. А однажды, когда он всё-таки уяснил, что кроме меня во мне никого нет, разочарование погасило свет его глаз. Да, он всегда любил меня, однако это была не та любовь, которой он желал, а я, как ни старалась, не смогла дать ему желаемого…

— Да, Рэй довольно странный человек, — смутился Макс от подобной откровенности.

— Одержимый.

— Возможно, ты права, — смял разговор Макс, жалея, что начал его.

«Кто там сказал, что каждая несчастная пара несчастна по-своему?» — подумал он.

Да, не всем везёт так, как ему: замечательный сын, прекрасная жена… Максвелл посмотрел на Элен: она, кажется, вовсе не слышала состоявшегося разговора — сидела себе на одеяле, с улыбкой наблюдая, как играют мальчики. Идиллия…

Дети не скучали — вовсю наслаждались выпавшей свободой, и, несмотря на разницу в возрасте, им было совсем не скучно вместе. Малыш ковылял неуверенно за старшим, а тот с сияющим лицом указывал руками на небо, на берег, на волны и говорил что-то… Вот Дэймон подобрал голыш, поразглядывал его, затем, следуя «презентации» Альберта, поднял лицо к небу, засмотрелся. Очарованный, видно, невероятным зрелищем, он выпустил камушек и протянул ручонку, пытаясь достать эту синеву с плывущими по ней белыми комьями облаков! Где-то там, за этой синевой и за этими облаками, притаился Дамокл…

Максвелл сжал зубы, помассировал глаза. Усталость от нервного напряжения последних дней снова навалилась на него.

Элен заметила мучения мужа.

— Дорогой, тебе надо поспать, — обеспокоенная, сказала она.

— Да, пожалуй, — Максвелл кивнул, соглашаясь. — Извини, Мэй.

— Ну что ты, — Мэй пожала плечами. — У тебя и вправду неважный вид.

Максвелл поднялся и, взглянув ещё раз на сына, пошагал к посёлку.

…Он бросился бежать сразу, как только получил сообщение: сигнал коммуникатора, слишком настойчивый, чтобы заявить о каком-нибудь пустяке, вытащил Максвелла на свет из сумбурной тьмы, в которую он провалился, едва сомкнул веки. На бегу же и проверил, который час: всё-таки поспал минут сорок. Сонная одурь отлипала неохотно. Толком ещё не соображая, Максвелл прибавил скорости, проскочил через входные люки и галереи… и только потом понял, что очутился не во внешнем центре управления, куда собирался, а внутри купола, перед площадкой инженерного пульта с установленной на ней «клеткой».

Очутился, однако, вовремя: в центре расчерченной жёлтым мандалы, где в своё время медитировал доктор Химмельман, буквально из ничего начал возникать зыбкий силуэт.

— Господи… — вырвалось из динамика внутренней связи.

— Господи… — непроизвольно повторил еле слышно Максвелл. — Рэй…

Максвелл почти не верил, но кто ещё это мог быть?!

— Рэй! Рэй! — окликал он тихонько издалека, не решаясь подойти ближе, опасаясь неловким вздохом, случайным движением воздуха развеять медленно обретавшую плотность туманную фигуру.

— Рэ-э-й… — облегчённо выдохнул он, когда индикаторы излучателей засветились синим, перейдя из рабочего режима в режим ожидания, и уже не призрак, а человек стоял посреди «клетки» — совершенно нагой и неподвижный, лишь едва подёргивались пальцы.

Человек открыл глаза.

— Рэй! Ты как?! — не удержался от возгласа Максвелл.

— Я? — Рэй очнулся, бросил взгляд по сторонам, набрал полную грудь воздуха так, словно отвык от самого процесса дыхания, подержал его в лёгких и отпустил.

— Ты исчез! — боясь, что пропавший и внезапно вернувшийся путешественник снова растворится в воздухе, поторопился сообщить Максвелл. — Тебя не было несколько дней — слишком долго, и мы не представляли, что делать! Мэй сходит с ума!

— Мэй? — повторил механически, будто спросонок, Рэй, всё ещё не понимая, где очутился.

— Мы ждали! Мы боялись отключать машину! — рвались из Максвелла слова — он больше не мог сдерживать их. — Слава богу, ты вернулся!

Вторя Максвеллу, из динамика внутренней связи тоже доносилось что-то: то ли смешавшиеся в неразборчивую скороговорку возгласы, то ли речитатив молитвы.

— Рэй! Рэй! Дружище! — запыхавшийся доктор Химмельман оказался тут же — в глазах замешательство и испуг, будто ожившего покойника увидел. — Вернулся… — выдохнул он уже совсем обречённо, словно так и не поверил в счастливое завершение едва не превратившегося в трагедию эксперимента.

— А-э-эм-м… — кажется, начало доходить до Рэя. — Вернулся… — и он шагнул нерешительно, пробуя ногой поверхность, на которую ступил, словно подозревал, что та окажется иллюзией.

— Где ты был, рассказывай! — Максвелл поймал взгляд Рэя и нахмурился, всматриваясь в глаза. — Ты… помнишь, где был?

Рэй неуверенно качнул головой — то ли имея в виду «нет», то ли озадаченный самим вопросом. Он покинул «клетку», сделал несколько шагов, как сомнамбула, и остановился.

— Ничего не вышло, — глухо произнёс он.

— Как?.. — растерялся Максвелл.

Рэй отстранил оказавшегося на его пути Химмельмана и, ни слова больше не произнеся, направился к выходу.

Незамеченным сгустком тени так и осталась стоять в стороне не решившаяся окликнуть мужа Мэй.

***

…Информатор из окружения Разрушителя был крайне лаконичен при выходе на связь. Осторожничал. И правильно делал, впрочем. А может, и сам не знал подробностей. Но одно было совершенно ясно: у почти завладевшего миром величайшего в истории еретика и святотатца серьёзная проблема с воплощением его планов. Ещё до сеанса связи Форман понял это: боль, к присутствию которой он давно привык, сроднился даже, перестала его донимать. Правда, и расслабиться не позволяла — затаилась на самых кончиках нервов, покалыванием напоминая, что в любой момент готова дать сигнал, которому не пойти наперекор.

Сигнал поступит, в этом не было ни капли не сомнений: периоды длительных затиший канули в далёкое прошлое, когда выведенная из равновесия душа осознавшего собственную исключительность юнца, будущего лидера человечества, примеряла то пресный хлеб смирения, то яростный хлыст своевольного бунтаря. Определившись, новоявленный ренегат быстро вошёл в силу, заняв в конечном итоге пост исполняющего обязанности председателя Комитета глобального планирования и к настоящему моменту почти достигнув апогея власти — остался последний, крайне важный, шаг. И всё это время приступы боли в голове Формана день ото дня становились настойчивей и невыносимей! Целая вечность боли, терпения и чувства необратимо утекающего — и оттого обретающего всё большую ценность — времени. И надежды — что переносимые мучения стоят того.

Без сомнения, Разрушитель ни за что не остановится, пока не достигнет желаемого. И вот — что-то произошло. Что конкретно, не так важно, по сути. Главное — сейчас он был выбит из колеи, растерян, ослаблен, утратил бдительность. Это означало на редкость удачный момент для физического устранения с игрового поля главной фигуры противника. А чтобы ещё больше повысить вероятность благоприятного исхода покушения, имело смысл обойтись без участия посредников, только уменьшающих надёжность плана ликвидации и, следовательно, ставящих под сомнение неотвратимость заслуженной кары.

В общем, такой шанс нельзя было упускать. И вот модифицированный для длительного беспосадочного перелёта небольшой бизнес-джет поднялся в небо из аэропорта ещё не оправившейся от хаоса недавних местечковых разборок затерянной на отшибе цивилизованного мира карликовой республики, уклонился от заявленного маршрута и вскоре исчез с радаров — и нёсся теперь, вспарывая редкие облачка, к едва различимым из кабины пилота горам. Должно быть, по этому поводу уже возник небольшой переполох. Не страшно. Пока разберутся, будет уже не до того. А может, благодаря царившему в стране послереволюционному и предапокалиптическому бардаку, даже и разбираться никто не станет.

Итак, часа через полтора самолёт приземлится на никуда не ведущем обрывке шоссе, где Формана ждёт заправленный и снабжённый дополнительным баком с горючим внедорожник. Затем пара часов езды к заброшенному руднику, погрузка необходимого для выполнения миссии снаряжения, отдых, пока солнце не опустится к горизонту, и, наконец, финальный бросок в кромешной темноте к цели.

«Да, всё надо делать самому… — скучающим взглядом отслеживая проплывавший под самолётом пейзаж, размышлял Форман. — Не в лучший, надо сказать, момент пришлось расправиться с Зеенборгом — тот ещё мог быть полезен. Впрочем, зарвавшийся вояка сам виноват. На что только рассчитывал этот дурак? В итоге своим поступком он не только отнял жизнь у себя, но и украл бесценное время у всех своих соплеменников. И не его жалко — уж чего, а первоклассных агентов и исполнителей хватает, — но чего не хватает, так это времени: Господин не будет ждать и тем более менять свои планы — Дамокл не свернёт от цели, покуда жив Разрушитель.

Разрушитель, величайший лидер своей эпохи и лжемессия, — вот тот единственный критический элемент, без которого грядущий апокалипсис не рванёт! Конечно, наказания Содома и Гоморры, причём в планетарном масштабе, не избежать, но всё же оно свершится тем мягче, чем быстрее окажется обезврежен критический элемент…»

При этой мысли Форман сжал зубы, ощутив приступ гнева, однако не подавил его до конца, приберегая тлеющий запал до поры — до того момента, когда не будет уже необходимости сдерживаться. Пилот покосился на Формана, будто не атрофировавшимся до конца у человека животным чутьём безошибочно уловил находившуюся рядом с ним, буквально в соседнем кресле, смертельную опасность.

«И пусть чует, — подумал, заметив этот взгляд, Форман. — Пусть вспомнит, что он всего-навсего животное. И как любого животного, инстинкт должен уберечь его от глупостей».

Глупости глупостями, а времени кот наплакал. А значит, надо спешить. Сложно в условиях цейтнота обеспечить хирургическую точность воздействия, прецизионно скоординировать место и время.

— Хирургически… Прецизионно… — одними губами проговорил Форман, наслаждаясь иезуитски-безжалостной остротой этих слов.

Агент, о близости которого к своей персоне Разрушитель даже не подозревал, мог бы, в принципе, решить вопрос оперативно, однако опыт взаимодействия с Зеенборгом, да и некоторыми другими верными когда-то людьми, настоятельно требовал от Формана личного вмешательства.

«Да, никто не сделает лучше, чем ты сам. А агента стоит приберечь на крайний случай, если время и обстоятельства не позволят…» — и Форман остановил себя: предпочёл не развивать эту мысль.

Горы рассыпались нагромождением разрушенных временем исполинских надгробий уже совсем близко, и сквозь прорехи в укрывшем предгорья убогом растительном саване тут и там торчали каменные кости Земли. Форман старательно вглядывался в исполосованный тенями складчатый рельеф. Так же старательно скребла в его голове ржавым гвоздиком пробуждавшаяся от спячки боль.

«Где же эта полоса?» — раздражённый нудным садизмом своего бессменного спутника, мучился вопросом Форман.

Джет клюнул носом.

«Видимо, где-то рядом… — отреагировал на изменение в положении самолёта Форман. — Да где же?!»

Так и не высмотрев ни дороги, ни чего-либо похожего на рудник, он повернулся к пилоту:

— Эй, парень…

Тот глянул на Формана… и двинул штурвал от себя.

За мгновение до этого боль ткнула Формана гвоздём в мозг, заставив прикусить язык, и теперь, онемевший, не способный задать вопрос, он просто протянул руку, схватил пилота за плечо и тряхнул. Но тот будто и не заметил: сжав зубы, продолжал сваливать самолёт в пике.

В голове Формана вспыхнуло жаром. Он дёрнул пилота за рубашку, оторвав рукав, затем ударил его в грудь так, что под кулаком хрустнуло. Однако и это ничего не изменило: самолёт увеличивал крен, и скорость переходящего в падение полёта нарастала. С пилотом же начало твориться что-то странное: голова дёргалась, лицо свело в безумной маске с оскаленными зубами, а в глазах… в глазах безмолвно вопил смертный ужас! Казалось, пилот всеми силами пытался воспротивиться тому, что творил сейчас!

Ремень безопасности мешал предпринять что-либо ещё, и Форман отстегнул его. Теперь он мог действовать обеими руками. Он развернулся и нанёс ещё один удар — под самое горло, затем навалился на оглушённого пилота, отдирая деревянные на ощупь пальцы от штурвала.

Откуда взялся пистолет, Форман не понял — только успел в последний момент отвести дуло в сторону. Грохнула короткая очередь — в кабину шибанул плотный, как боксёрский мешок, напор воздуха, и Формана будто шрапнелью обдало.

Лицо пилота разваливалось на лоскуты, в глазницах застряли осколки, а выступавшую из ран кровь тут же раздувало по нечеловеческой гримасе, но (быть может, виной тому стал болевой шок) хватка пальцев стала только сильнее. Одной рукой удерживая кисть пилота с зажатым в ней пистолетом, второй Форман пытался тянуть штурвал на себя, однако невероятная, какая-то потусторонняя сила противника свела ситуацию к пату.

Форман не видел, насколько самолёт близок к земле, но чувствовал, что времени до столкновения осталось едва ли больше пары минут. Скоро всё закончится. Не в его, однако, Формана, пользу. Невозможность повлиять на ситуацию бесила сильнее, чем приближение смерти. А то, что ожидало его после… Но ведь есть ещё пара минут!

Боль во всю мочь колотила изнутри в виски, пытаясь что-то сказать. «Не сейчас! Рано! Ещё есть время!» — уговаривал её (или себя?) Форман. Но боль не отставала, а секунды стремительно уносили шансы, и Форман решился — дал своему компаньону каплю свободы. Всего лишь одну.

Звеняще-жгучий поток невероятной ясности хлынул в Формана, затопив его целиком. Время замедлилось, восприятие сделалось острым и чётким, а тело уже не требовало приказов рассудка — действовало само: Форман отпустил штурвал, обеими руками притянул пистолет к подбородку лётчика, дотянулся пальцем до спускового крючка и нажал. Затылок пилота разлетелся кровавым гейзером, а встречный напор воздуха тут же распял обмякшее тело на кресле. Не мешкая, Форман вырвал мертвеца с места распятия и перебрался к штурвалу сам. Окинул взглядом приборы. Он давно не летал, и никогда ещё не падал…

…Джет замер, уткнувшись носом в кучу щебня. Вокруг самолёта и в его кабине, вызывая безудержный кашель, неохотно оседала тяжёлая, серая пыль. Форман помотал головой: в ушах всё ещё гудели на пару двигатель и ветер, и этот звук никак не желал утихать, засев, похоже, надолго. Чёрт с ним, пусть. Пусть пока заглушает вернувшую Форману власть над рассудком и телом, однако не покинувшую своего излюбленного места в затылке, боль.

Форман выбрался в салон и некоторое время безуспешно пытался разблокировать выход, но что-то заело, и дверь никак не открывалась. Израсходовав последний запас терпения, Форман плюнул и вернулся в кабину. Посбивав кое-как оставшиеся в лобовом проёме осколки, он вылез наружу и соскользнул по обшивке в смягчивший неуклюжее падение щебень. Сел тут же, утёрся ладонью — и зашипел от боли. Взглянул на вымазанную в крови руку. Осторожно ощупал лицо: вся правая сторона была в порезах и царапинах, но вроде ничего серьёзного. Тронул ноющее ухо, поморщился: срезанная осколком мочка висела на лоскуте. Форман сорвал её и со злостью отбросил от себя.

«Умыться бы…»

В самолёте было достаточно воды в пластиковых бутылках, но от мысли, что за ней придётся карабкаться обратно, у Формана даже в глазах потемнело, и он откинулся на спину, прикрыв веки. Он чувствовал себя, как отбивная, хотя, кажется, обошлось без переломов. Голова кружилась, колотилось сердце и по мышцам волнами пробегали судороги: то, что владело им всего несколько минут и что в итоге спасло его — потребовало слишком много сил.

«Осторожнее надо быть с подобными манёврами, — вяло отчитал себя Форман, — иначе долго не протянешь — и тогда уж точно всё насмарку. Вообще, превратить пат в армагеддон — слишком рискованное решение отнюдь не шахматной задачи. В стиле Непримиримых… Конечно, если б не обстоятельства… — поспешил он оговориться. — Обстоятельства…»

Мысли замедлялись, и Формана начало будто уносить куда-то, вращая… Он резко открыл глаза — «Уф-ф, едва не заснул!» — и поднялся тяжело, словно тело с негнущимися болванками рук и ног было отлито из свинца.

«Обстоятельства…» — вздохнул он, исподлобья глянув на небо.

И побрёл к ближайшему холму.

Израненное лицо саднило от пыли и пота. Головокружение и слабость вроде бы отпускали, но одышка не оставляла затянувшейся попытки взорвать лёгкие и доканать-таки исстрадавшееся тело. Но пусть тело Формана и было не в лучшем состоянии, однако его ресурсу воли мог позавидовать любой профессиональный спортсмен. Именно она, воля, толкала вперёд, заставляя вопреки всему двигаться к цели.

«Топай теперь не разбери куда, теряй время, — думал Форман, взбираясь по склону. — Чёртов пилот… Явно работа Светоносного — голову даю на отсечение! И видно, что даже не убеждением взял бедолагу — банально вживил программу! Гуманист чёртов, лицемер… Скольких он так — зарядил, взвёл пружину и расставил в виде мин и капканов?»

На память пришла взбесившаяся мимика Зеенборга.

«Вот ведь… Похоже, и Зеенборг попал в ту же переделку. Профессионал, так его перетак… Ну да на всякого мудреца довольно простоты. Самоуверенный дурень сам не подозревал, что запрограммирован, и «включился», среагировав на угрозу жизни Разрушителя. Догадайся я раньше, устроил бы из вояки своего троянского коня — и кто бы тогда стоял над трупом одного из представителей так лелеемого бандой Усомнившихся человечества? Интересно, испытал бы Светоносный к марионетке-перевёртышу хоть каплю жалости напоследок?»

Форман усмехнулся презрительно и сплюнул было, но во рту пересохло, и в итоге повисшую на губах тягучую слюну он вынужден был смахнуть рукой.

«К дьяволу жалость! Война есть война!»

Получасом позже Форман осматривал с макушки холма окрестности, сопоставляя в уме реальность с изученной перед вылетом картой. Кажется, повезло: джет совершил своё подобие посадки относительно недалеко от запланированной точки. Приглядевшись, Форман различил в паре миль ровную нитку заброшенного шоссе…

Один…

…за другим кидались на берег тяжёлые, пенные валы, разбивались о камни, отползали бессильно. Порывистый ветер спешил убраться подальше от грохочущих ударов впавших в исступление самоубийц, но всплески холодных брызг настигали его, пронзали бесплотное тело, и испуганный беглец ещё быстрее мчался прочь — в глубь материка, к людям, напитывая их лица влагой и солью, а души тревогой, как никогда прежде.

За последний час возле купола Айзек, Максвелл, Рэй и Химмельман встретили и поприветствовали каждого, кто так или иначе непосредственно участвовал в проекте, кто работал здесь и жил: всё население посёлка проследовало мимо них через входной портал — туда, внутрь базальт-бетонной скорлупы громадного рукотворного яйца.

Мужчины, женщины, дети. Коллеги, знакомые, друзья, любимые… Подавленные, однако не готовые до конца поверить в то, что миру вот-вот настанет конец. Лишённые надежды, но инстинктивно не приемлющие мысль, что никакая защита не способна сохранить оказавшуюся настолько уязвимой (и ошеломлённую открывшимся пониманием!) горстку крупиц жизни, ещё буквально вчера гордо называвшей себя человечеством. Подавленные и лишённые надежды люди… Души, уповающие на чудо…

Максвелл прикрыл глаза. Они всё ещё проходили перед ним, спеша укрыться в нечаянном ковчеге, — те, кого он хорошо знал, в кого вселил противоречащую разуму веру в невозможное и перед кем теперь был виноват. Виноват тем, что не настоял на своём и согласился на что не должен был соглашаться. Виноват своим малодушным молчанием о том, что на самом деле их ждёт. Это не выбор…

…— Мы забросили на Небеса тебя, но сферу с машиной и людьми… — Максвелл отрицательно мотнул головой. — Мощности нашей электростанции никак не хватит для такого. Необходимый уровень энергии сопоставим разве что… — идея мелькнула и пошла обратно в глубину необъятного массива информационного хаоса. — М-м-м… У нас, правда, недостаточно данных, чтобы произвести все необходимые расчёты, затем прогнать целый спектр симуляций… — Максвелл отступил, опасаясь спугнуть идею окончательно и в то же время, как опытный охотник, осторожно выделяя её из сопутствующих потоков образов и ассоциаций.

— Что пришло тебе в голову? — нетерпеливо спросил Рэй.

Максвелл поднял указательный палец, останавливая отвлекающую болтовню. Он бы не сделал так на людях, но в кабинете они с Рэем были одни и не перед кем было демонстрировать безукоризненное следование правилам этикета.

— В принципе, чисто теоретически, если дождаться пика разрушения Дамоклом Земли, то энергии с запасом должно хватить… — отделавшись полуответом, Максвелл умолк, чтобы рассмотреть выслеженную добычу повнимательнее. — Хватило бы и меньше, но ситуация осложняется тем, что энергия преобразуется и рассеивается — каким образом её сконцентрировать?.. — теперь он сам задавал вопросы, выманивая всё более прояснявшуюся мысль под свет разума, и ответы появлялись сами собой. — Энергетическая плотность среды в открытой системе растёт медленно и падает быстро… Но если ограничить систему?.. Или вовсе закрыть её в определённый момент?..

Пути решений открывались, варьировались, разветвлялись… Слишком много… Максвелл схватился за карандаш и через минуту протянул Рэю исчёрканный формулами и схемами блокнот.

— Взгляни… Нет, вот сюда, на результат!

Рэй взглянул на нужную страницу, прикусил губу.

— Мы не знаем всех условий, не представляем всех эффектов, — проговорил он.

— Я представляю… в целом.

— Расчёты наспех, «на коленке»… — нахмурился Рэй.

— Но это моя «коленка»! — добавив в голос уверенности, возразил Максвелл.

— И всё же этого недостаточно. Конечно, если бы проект не лишили вычислительных ресурсов…

— Ты же исполняющий обязанности председателя! Надави, потребуй!

— Это не командная должность, всё в итоге решается коллективно. К тому же приоритетные задачи Комитет поставил теперь совсем иные, и как я смогу объяснить, чем сомнительная гарантия сохранения жизни для полутора сотен важнее шанса выжить миллиардам?

— Ну… Можно, в конце концов, рискнуть. Я же говорю, что, в общем-то, даже сейчас, без точных расчётов…

— Нет, рисковать мы не можем, — Рэй отодвинул от себя блокнот. — Это не эксперимент — это выбор между большей или меньшей вероятностью смерти большего или меньшего количества людей.

— Это не выбор! — Максвелл ударил кулаком по столу так, что подскочил блокнот, звякнул металлом чудом не попавший под удар телефон и — Рэй успел подхватить — едва не опрокинулась фотография с Мэй и маленьким ещё, лет шести, Альбертом — щека к щеке.

Максвелл почувствовал неловкость. Извиняться, однако, не стал — насупился и взглядом упёрся в блокнот.

Рэй помассировал глаза, с силой растёр лицо. Выдохнул длинно, не отнимая от лица сомкнутых ладоней.

— Как бы я хотел найти решение, которое ни для кого не обернётся смертью, — произнёс он глухо. — Сколько мы уже бьёмся над ним? Вполне возможно, такое решение есть, однако найти его… — он, наконец, опустил руки и, взглянув на Максвелла покрасневшими глазами, покачал головой. — У нас практически нет времени.

Максвелл разочарованно вздохнул, забрал блокнот, подержал его в руках, будто определял изменившееся соотношение веса и ценности того, что было внутри… и замер. Быстро прошелестев страницами, он нашёл и несколько раз подчеркнул карандашом строчку. Снова протянув Рэю блокнот, заявил:

— Вот это! — и ткнул для надёжности пальцем в нужное место. — Вот что даст нам время!

Рэй взглянул на Максвелла с недоверием. Посмотрел на записи, покусал губу, раздумывая.

— Я знаю тебя, Макс, уже несколько лет, но до сих пор не привыкну… — Рэй в изумлении пожал плечами. — Сделаем так: используем по-максимуму то, чем располагаем — выжмем досуха электростанцию и ту энергию, что успеет дать нам Дамокл — до столкновения. И я надеюсь, ты окажешься прав: то, что ты обнаружил, даст нам отсрочку… чтобы найти спасение для всех!..

…— Все эвакуированы? — помешал скорбному трансу голос Рэя.

— Ты спрашивал уже три… — вскинулся раздражённо Максвелл, опередив собравшегося было ответить начальника службы безопасности.

Химмельман перехватил брошенный на Рэя гневный взгляд, покачал головой.

— …Раза, — выдохнул Максвелл: весь пыл его куда-то подевался.

— Все, — получил, наконец, возможность отчитаться недовольный безопасник. — Снаружи остались только мы.

Айзек даже не заглянул в список, в котором отмечал карандашом, по-старинке (электромагнитные помехи разыгрались сегодня, вызывая сбои во всей неэкранированной аппаратуре), вошедших внутрь стен цитадели: и так помнил все имена в нём наизусть, а каждого поименованного знал в лицо. Не представляя, что теперь делать с этими листками, он держал их в опущенной руке, и ветер, как испуганный пёс, надеявшийся получить заветную отметку и место в ковчеге, лизал его пальцы, тормошил страницы…

Пискнул коммуникатор. Айзек нехотя взглянул на засветившийся экран, и губы его нервно дрогнули.

— Всё в порядке? — заметил мимолётную гримасу Рэй.

— В порядке, — буркнул Айзек. — Если кому-то вообще может прийти в голову назвать то, что происходит, «порядком»…

— Вы правы, Айзек, — согласился Рэй, — абсолютно. Но мы имеем дело с тем, что имеем.

— А откуда оно взялось, это «то, что имеем»? — закипая, с вызовом заговорил Айзек. — Мы как одержимые рвались любой ценой добыть доказательство существования Бога — и мы нашли! На свою же голову и нашли! Разве мы не добились своего?! Разве цель не достигнута?! Неимоверная, грандиознейшая гордыня — а как ещё назвать попытку человека встать рядом с Богом?! — привела к настолько же грандиозному ответу с Его стороны!

— Не мелите чепухи, Айзек, — Максвелл поморщился.

— Чепухи?! А почему Дамокл ни с того, ни с сего сорвался с орбиты?! Почему не помогла ни серия упреждающих ракетных атак, ни даже «удар отчаяния», ткнувший в тушу Дамокла всем ядерным запасом Земли — как детским пальчиком в булыжник?! Вам мало?! Что это как не воля Всевышнего?! Суд его?! Да только вот никто из людей не сможет в последние часы своего существования исполниться верой и спасти свою душу — просто потому, что никто, кроме нас, здесь присутствующих, не догадывается увидеть в неизбежной мировой катастрофе то самое безоговорочное доказательство! Но исключительный цимес ситуации в том (поистине дьявольская ирония!), что мы, единственные открывшие невероятную тайну, открытием своим заслужили отнюдь не спасение! Быть ввергнутыми в само адское пекло — вот чего мы оказались достойны! И что я должен сделать теперь?! — и он запнулся, словно сболтнул лишнее, и, сжав губы, умолк.

— Выговорился? — одним словом выплеснул в безопасника накопившуюся нервозность Максвелл.

Айзек скривился и засопел.

— Пойдёмте уже, — сказал Максвелл. — Сейчас начнётся.

— Не бойся, на собственные похороны не опоздаешь, — не удержался-таки, ответил сарказмом Айзек, ткнул ключ-картой в сенсор допуска и первым зашёл в открывшийся проём.

За ним двинулись Максвелл и Химмельман. Рэй задержался. Долгим взглядом он обратился к небу: не молился — старался запомнить…

***

Боль… Жуткая головная боль… Она изводила Формана с исхода ночи: едва утихая, набирала силу вновь — и пульсировала так, не прекращаясь. Он отвлёкся немного, уничтожая передовой пост «геологов» и прорываясь через заслоны. Затем пришлось повозиться с погоней: коптеры гнали его, как дичь на загонной охоте, с мстительной злобой поливая огнём, — он сбил их один за другим, обыскал обломки и добил выживших, следуя не раз доказавшему свою истинность правилу «не оставляй за спиной врага». Подобраться к объекту действительно было сложно, даже с помощью изнутри, — не соврал покойный Зеенборг.

Всё это время боль не отпускала ни на секунду, но за кровавой резнёй она воспринималась чем-то внешним, присущим ситуации, — и эта извращённая гармония, как ни странно, успокаивала, давала отдых. И Форман не удержался: чтобы продлить свою экстремальную анестезию, вернулся на «геологоразведочную базу» и сполна отвёл душу там. Но лишь только был выпущен последний автоматный патрон и утих отзвук разрыва последней гранаты, как боль вновь показала, кто хозяин в его голове.

Боль… Ужасная, изматывающая боль… Форман знал, что должен сделать, чтобы избавиться от неё.

Форман миновал ограждённый простенькой металлической сеткой периметр, без церемоний ударами ноги согнув тонкий столбик и сорвав с него проволочную паутину. Перелез через поверженную ограду и сразу пошагал дальше. Вся земля здесь была нашпигована датчиками комплексного контроля, и наверняка Формана уже засекли, но в общей предапокалиптической чехарде на сигналы тревоги могли просто не обратить внимания, а даже и заметив нарушение периметра, вряд ли кто уже воспылал бы желанием разбираться. По крайней мере, Форман не без оснований рассчитывал на это.

Через пару сотен метров дальше расположились рядами белые параллелепипеды с прямоугольниками дверей и окон, а за ними показывал макушку громадный, в тревожных отсветах приближающейся небесной «дикой охоты» купол.

Форман посмотрел в небо (последнее время он стал делать это чаще, да и не он один, по правде сказать). Дамокл стал уже размером почти с солнце, а вокруг разорванным ожерельем рассыпались нечёткие пятна: четыре большие отметины — «Всадники апокалипсиса», как нарекли крупные обломки атакующего Землю космического странника неуёмные в своём краснобайстве болтуны-журналисты, а также множество мелких точек и едва заметных крапин — прочие сателлиты смертоносного своего господина.

«Узколобый дилетантизм… — подумал Форман и поспешно оборвал эту мысль. — Зачем?! — зашёл он с другой стороны. — Я ведь способен всё решить! Закрыть вопрос раз и навсегда! Я способен успеть, Господин! Дай лишь час… Хотя бы полчаса! Конечно, всё вот-вот свершится так, как задумано Тобой, и нет теперь никакой нужды слуге Твоему персонально являться за Разрушителем, но позволь всё же мне самому, своими руками!.. Пойми, это личное!»

Ждал ли он всерьёз, что боль ослабнет, отхлынет? В какой-то момент ему показалось, что… Нет, всё-таки показалось.

Форман беззвучно двигался между рядами одинаковых, будто расставленные в школьной столовой коробки для завтраков, модулей — неказистым жильём обитателей не существующего для остального мира населённого пункта. Однако не видел ни души. Он не слышал ни голосов, ни шороха гравия дорожек под хоть чьими-то ногами. И — ни намёка на ощущение того, что за ним следят, хотя камеры наблюдения были натыканы едва ли не на каждом углу.

«Неужели опоздал?» — свербила в мозгу полная досады мысль. Форман потянулся было к коммуникатору — и остановил себя: «Сам!» И всё же через пару шагов, подавив приступ неуместного эгоизма, достал средство связи, выключил режим маскировки сигнала и открытым текстом, не шифруя, быстро набрал сообщение: «Сделай, что должен». Дезавуированный агент таким образом лишался возможности иного выбора, кроме как… Раздался негромкий щелчок: сообщение ушло. Следом, почти сразу, появилось уведомление о доставке адресату.

Форман убрал коммуникатор и угрюмо зашагал дальше. Он отнюдь не тешил себя иллюзией гарантированного результата — слишком часто в последнее время и его традиционные союзники, и даже верные соратники, да и обстоятельства зачастую тоже, оказывались на стороне врага — однако в сложившейся ситуации следовало использовать любой шанс: ведь пусть уже не его, Формана, руками, и не избежав в итоге тотального истребления, но крайне важно, чтобы именно его усилиями оказался уничтожен Разрушитель!

Без всяких сомнений, посёлок был совершенно пуст, брошенный своим населением, сбежавшим… Куда? Коптеры отсюда не вылетали, никаких крупных пещер и прочих убежищ в этих краях не водилось — Форман знал бы, окажись иначе. Впрочем, одно убежище, сомнительное правда, всё-таки имелось. Но могло ли оно вместить всех?

За последним рядом жилых модулей начиналась прямая бетонная полоса, в конце которой созревшим нарывом вспухал из-под земли купол. Форман (уже не таясь, с пистолетом в руке) вышел из посёлка и остановился, глядя на казавшуюся неуместной здесь, среди изломанных горных отрогов, идеально ровную, округлую поверхность. Присмотрелся, изучая… Четыре человека говорили о чём-то возле выступающего из купола массивного входного портала. Двое в гражданской одежде и один в форме, похожей на военную, поспешно зашли внутрь. Четвёртый, последний, входить не спешил.

Расстояние было приличным, однако Форман узнал этого, четвёртого. И боль пнула в затылок так, что, казалось, взорвался мозг: перед глазами вспыхнуло и рассыпалось звенящими искрами! Форман едва не упал — удержался, но почти ослеп. Чувство было такое, словно разваливается череп, и Форман изо всех сил сжал его ладонями. Между тем человек обратил лицо к небу и постоял долгую секунду, затем будто нехотя вошёл в портал, так и не глянув по сторонам — не приметив замешкавшуюся на пути к нему смерть.

Не зная, что цель ускользнула, шатаясь и не разбирая пути, практически наугад, Форман двинулся к куполу. «Я сейчас… Я сейчас, Господин… Я успею…» — бормотал он в ответ затмевающей разум силе, заглушая этой псевдомолитвой и пряча в самой глубине души от Того, кто послал доверенного раба своего Формана — да и от самого себя — постыдное признание: упорство незадачливого воина Господня питается лишь тем, что он просто не хочет — не может позволить себе! — закончить жизнь впервые не оправдавшим доверия, начисто провалившим важнейшее задание никчёмным и недостойным прощения слабаком!.. И вдруг, похолодев, Форман осознал, что в тот момент, когда многострадальный мозг чуть не спалило Послание, он выронил пистолет! И вместо холода накатил жар. В бешенстве (а может, то было отчаяние?) Форман заорал и не помня себя рванул на заплетающихся ногах бегом — или так ему только казалось: он должен выполнить приказ и завершить-таки миссию, ради которой родился в этом наполненном непомерной тяжестью, инертном и в то же время неуправляемом, непредсказуемом, вечно балансирующем на грани порядка и хаоса мире, пусть даже придётся рвать Разрушителя голыми руками! Неожиданно мир ответил на его крик, заголосив жутким нескончаемым воем, — должно быть, на территории посёлка включилась сирена. А под этот надсадный, заполошный вопль начали врываться в небо над куполом огненные комья — раскалённые сателлиты Дамокла.

Да и сам Дамокл был уже близко: ослеплённый болью, безысходностью и гневом, Форман не видел, но чувствовал его набирающее силу давление — настолько, что, не переставая бежать, помимо воли согнулся и прикрылся руками! А невидимая масса всё нарастала, подавляя рассудок невыносимой тьмой — вот-вот раздавит!..

Динамик захрипел и умолк, будто умер, не выдержав напряжения. У Формана проскочила мысль, что он оглох, — такая вдруг наступила тишина. Пульсирующее пятно перед глазами быстро таяло, а мгновением ранее, одновременно с внезапно накрывшем окрестности безмолвием, разом — словно кто-то щёлкнул выключателем! — исчезла и оглушающая рассудок боль, вернув способность мыслить здраво.

Первое, что Форман уразумел, толком ещё не прозрев: купол находится совсем не в той стороне, куда был направлен его бег, — и он прекратил свою нелепую гонку, уперев руки в колени и тяжело дыша. Сквозь угасающую пульсацию всё яснее проступала реальность, и осознание её неправильности вовсе заставило Формана замереть. Тело будто обдали ледяной водой и дыхание перехватило: мир, который начал рушиться на его глазах, — мир, который никто бы уже не успел спасти, даже Всевеличайший… тоже замер! Остановился! Остановился, утратив цвет, стремительный авангард сателлитов, дымными шлейфами исполосовавший небо! Остановились Всадники! Остановился и сам Дамокл, тоже обесцвеченный, серый, как в кадре чёрно-белой кинокартины, застопорившейся в кульминационный момент сюжета — вот-вот расплавится, разогретая лампой, плёнка! Застыли вверху изодранные в клочья облака и мерцающий тусклыми бликами океан внизу, застыли волны прибоя и буквально только что метавшиеся, обезумев от ужаса, птицы — даже они не двигались, словно впаянные намертво в разом остекленевший мир!

Форман медленно разогнулся. Боль окончательно ушла, оставив вместо себя пустоту. Он посмотрел на ладонь, пошевелил пальцами. Судорожно вздохнул: сердце, очнувшись, принялось гулко толкать кровь, едва не разрывая набухшие вены. Похоже, он остался единственным, кто двигался и осознавал происходящее. Осознавал — однако ничего не мог понять…

***

Люди теснились в когда-то казавшимся просторным отсеке управления машиной, сидели и стояли на опоясывающих защитные сферы галереях. Несколько десятков мониторов, доставленных сегодня из посёлка и установленных, помимо отсека управления, на каждой из галерей, светились синим: везде было небо, а в небе — Дамокл и его сателлиты. Живые картины, показывающие последние минуты существования мира — с разных точек, помеченные логотипами именитых и малоизвестных телеканалов. Самые большие экраны захватывали часть океана у горизонта и макушки скал — пространство над куполом. Несколько картин мигнули, и их сменил совсем иной вид: изогнутая ярко-голубая полоса с плывущими под ней облаками и чёрной бездной поверх, — включилась трансляция с Международной космической станции.

Дамокл приближался. Всадники не отставали от своего господина, наоборот, мчались впереди: уже вытянулись и волоклись теперь вслед за четвёркой, марая небо, хвосты смертоносных «коней».

Один из экранов показывал панораму крупного города. Судя по «плывущему» ракурсу, передача велась с коптера. Вот раскалённая хвостатая глыба появилась над силуэтами небоскрёбов: один из Всадников нёсся во весь опор. Камера вела его, пока вестник светопреставления не ткнулся в скопление высоток… Вспышка! Брызгами разлетелись во все стороны, сопровождаемые дымными шлейфами, обломки — разметало, наверное, несколько кварталов! Секунду спустя изображение дёрнулось, завертелись в беспорядочном круговороте земля и небо… И, словно это стало сигналом, другие сателлиты тоже принялись врезаться в Землю — необходимая прелюдия к основному удару, должная предоставить последнюю возможность до сих пор не осознавшим — осознать, а не поверившим — поверить: конец реален. И неизбежен.

Дамокл между тем, казалось, ускорил свой и без того стремительный заход на цель: довольно прелюдий! Он быстро увеличивался в размерах, начав обрастать косматой гривой, — та окутывала, густея, тушу взбесившегося космического монстра, на краснеющем лике которого открывался циклопий глаз: будто гневом, наливалось огнём раскалявшееся пятно — верный признак того, что астероид достиг плотных слоёв атмосферы.

За левым плечом Максвелла демоном-соглядатаем маячил Рэй и внимательно наблюдал, как он управляется с расположившейся прямо на многофункциональной сенсорной панели допотопной механической клавиатурой — нелепым менгиром каменного века, беззастенчиво поправшим чудо технологической эпохи. Максвелл принёс этот раритет с собой и лично подключил через специальный переходник к свободному порту консоли для периферийных устройств.

«Не доверяет…» — подумал Максвелл, угадывая отражение Рэя в мониторе, чувствуя позвоночником его пристальное внимание.

Может, не стоило признаваться, что периодически сливал информацию о происходящем здесь, да и о самом Рэе, государственному агенту? Малозначимую, в общем-то, информацию, и не по своей воле (имелись у его куратора некоторые рычаги), но тем не менее… Нет, всё он правильно сделал. Обстоятельства нынче таковы, что каждому, пожалуй, следовало попросить прощения у тех, кого задел когда-то, обидел, перед кем чувствовал вину…

«Не беспокойся. Обычное дело в проектах подобного уровня: все за всеми следят», — только и сказал Рэй в ответ на признание. И вот смотрел теперь в спину, глаз не отводя. Этот негласный, но и не скрываемый особо контроль раздражал. Хотелось, чтобы всё уже закончилось поскорее. И страшно было — закончить…

«Чёртов астероид…»

— Зачем так много экранов? — проворчал находившийся тут же Айзек. — Глядишь в них, и такое чувство, будто присутствуешь на съёмках очередного фильма-катастрофы. Причём в качестве населения Земли действует растерянная толпа статистов, которая, не удосужившись хотя бы мельком ознакомиться ни с контрактом, ни со сценарием, вдруг посчитала себя безвинной жертвой режиссёра. Только вот никто уже не спасёт от заданного развития событий: процесс запущен, и съёмки будут длиться, пока свои роли не отыграют все до единого, — договор есть договор. Да и кому спасать-то…

— Благодаря нашим усилиям — усилиям тех, кто собрался здесь, — возразил Рэй, — мы шагнули в первый ряд этих «статистов», готовые прыгнуть выше своей головы и постараться изменить ход событий.

— Прыгали уже. Допрыгались… — буркнул Айзек.

— Что, лучше было остаться там, снаружи? — Максвелл зыркнул неприязненно на начальника службы безопасности и снова уткнулся в монитор.

Айзек промолчал, надутый и мрачный.

— Да хрен редьки не слаще… — обронил себе под нос ссутулившийся в соседнем кресле Подвижник, но, кажется, все, кто был в отсеке, услышали его.

Максвелл не удержался — скользнул взглядом по лицам: да уж, вряд ли кто-то здесь думал иначе. Проскочил мельком… и сдал назад: взор — острый, как жало рапиры, зацепил внимание.

«А, Химмельман… Тоже следит?»

Малодушно подставляя «рапире» спину, Максвелл успел заметить, как в отсек протиснулся Альберт.

— Мне страшно, па, — немного погодя услышал он совсем рядом.

— Папа занят, — не медля вмешался ещё один голос — Мэй.

Посчитав себя обязанным проявить сегодня хоть толику доброжелательности, как минимум кивнуть кому-нибудь по-дружески, Максвелл уже было развернулся в кресле с подобием улыбки на лице — и тут же пожалел о своём несуразном порыве: для этих троих будто не существовало сейчас его, да и вообще никого вокруг. И он замер в неловкой позе, постеснявшись движением или словом нарушить баланс сложных взаимосвязей маленькой вселенной, в которую он нечаянно вторгся.

— Нам всем сейчас страшно, сынок, — Рэй приобнял Альберта, посмотрел на Мэй. — Тебе скоро десять — ты почти взрослый. Взрослые боятся, но делают то, что должны. Успокой маму. Всё будет хорошо.

— Иди ко мне, — потянула сына за руку Мэй.

Рэй хотел что-то сказать и жене, но, встретив её взгляд, отчего-то промолчал.

Максвелл перевёл дух и тихонько ретировался — обратно, к более понятным для него цифрам и визуализациям кипевших в машине процессов.

Минуты длились, натягивая до предела нервы, и то, что происходило на экранах, готово было разорвать исходящие уже от напряжения звоном и режущие душу струны в любой момент. Максвеллу казалось, что он даже слышит этот запредельно тоненький звон…

— Уж теперь-то мы точно в первом ряду… Сидим, пялимся в экраны, наблюдаем… — покоробил слух шипящий с хрипотцой голос Айзека.

Максвелл собрался было осадить безопасника резкостью, но увидел, как тот побелевшими ногтями впился в поясную кобуру, и произнёс:

— Всё, что мы могли выбрать, это место: либо там, либо здесь.

— Всё, что нам было позволено… — поправил Айзек.

Тем временем ещё один Всадник промчался, рассадив поперёк небо над невысокими лесистыми горами. Судя по надписи в углу экрана, трансляция велась с одной из камер бывшей секретной военной базы, устроенной в каменной толще и спешно переоборудованной в «убежище судного дня». Косвенно на это указывала и наспех расширенная подъездная дорога. Тяжёлая техника — бульдозеры, самосвалы — была брошена тут же. На что надеялись те, кто укрылся в теле матери-Земли, рассыпавшейся под обстрелом космических бомб и вряд ли способной надолго защитить своих детей? Что ж, надежда умирает последней. Точнее — вместе с последними.

Всадник промчался и унёсся за горизонт — через секунду полыхнуло, ещё спустя пару мгновений вздыбилась из-за края земли чёрная дымовая гора, а затем клубящийся вал, похожий на песчаную бурю в пустыне, понёсся прямо на объектив, поглощая покрытые редкими осыпями склоны, деревья и оказавшиеся среди них бревенчатые домишки. Очень скоро никогда не виданное в этих местах бедствие достигло видеокамеры, и изображение вздрогнуло, однако не исчезло. Непроглядная серая мгла заполнила экран — в ней мелькали ветки, камни и даже невесть как занесённые в такую даль фрагменты искорёженных до неузнаваемости металлических конструкций. Ударом вырванного из самосвала колеса камеру, кажется, опрокинуло набок. Заставив зрителей охнуть, вдруг промелькнуло изодранное в кровь лицо — вряд ли такое могло померещиться! — и снова серая муть, камни и обломки деревьев… Так продолжалось, наверное, минуту или две, а может быть, целую вечность — пока безумствующий хаос не уплотнился до полной непроглядности и то, что моталось и крутилось в нём, не заставило-таки трансляцию оборваться.

Максвелл с запозданием понял, что потерял счёт времени, наблюдая за творившейся снаружи вакханалией разрушения и смерти. Он растерянно огляделся: подобно ему, замерли и остальные укрывшиеся в ковчеге, не дыша, до глубокого ступора загипнотизированные происходящим. Тем временем, один за другим, экраны заполнялись беспорядочным мельтешением эфирного шума или вовсе гасли в отсутствие сигнала, но оставалось ещё достаточно их, открытых в мир окон, чтобы можно было видеть, как погибает этот самый мир.

Рэй всё так же стоял рядом с Максвеллом — неожиданно резко осунувшийся за эти несколько минут и бледный, как мертвец. Заметив, что Максвелл смотрит на него, он выдохнул, отпер ключом защитную крышку на пульте, замер над красной кнопкой. Руки дрожали. Рэй уставился на них, будто не понимая, что происходит и что с этим делать, затем несколько раз сжал и разжал пальцы. Снова перевёл взгляд на кнопку и задумался, кусая губу.

— Рано, — на всякий случай предупредил Максвелл. — Энергетическая отдача контактной точки ещё не достигла приемлемого уровня. Вот, — он показал на растущие колонны графиков на мониторе, — эти значения должны достичь… взгляни…

— Я знаю, Макс, — Рэй нервно отмахнулся. — Просто не могу выполнить всю процедуру сразу. Так, поэлементно, проще. Проще настроить себя. Решиться… на то, что должен…

— Должен… — повторил вслед за Рэем Айзек — он всё цеплялся за кобуру, выдавливая из несчастной различимый хруст… или это скрипели его сжатые зубы?

Противный этот звук покоробил Максвелла. Он бросил на Айзека недовольный взгляд… и похолодел: с безопасником явно творилось неладное — лицо стало совсем бескровным, губы сжимались и разжимались, а голова подёргивалась, будто в споре с кем-то внутри себя он едва сдерживался, чтобы не ринуться с этим «кем-то» в драку.

Химмельман, должно быть, тоже заметил странное поведение: не сводя с начальника службы безопасности глаз и стараясь не привлекать внимания, он понемногу заходил к нему со спины. Взгляд Айзека между тем остановился, а лицо в момент налилось кровью — вот-вот взорвётся. И — Химмельман не успел ничего поделать, а Максвелл просто растерялся — Айзек шагнул к Рэю, отпихнул его плечом от пульта и ладонью с размаха влепил по кнопке…

Мутными бликами выдавали себя в темноте погасшие экраны — замурованные снаружи окна, и только на нескольких, самых больших, застряла одна и та же чёрно-белая картинка: перекошенная линия горизонта, макушки скал и зависшая над всем этим громадная глыба. Безжизненный отсвет замершего мира покрывал холодной серебристой пылью неподвижные фигуры на галереях — прикрытые ладонями лица, обхватившие головы руки — то ли статуи с древних надгробий, скопившиеся в запасниках музея, то ли брошенные кукловодом марионетки. И, как на кладбище или в музее, в этом странном и зловещем зачарованном пространстве безраздельно царствовала тишина.

Никто из застывших не мог вымолвить и слова, будто слова тоже застыли, разделив участь мира. Кто-то всхлипывал — его успокаивали, но тоже молча. И в этом замогильном отсутствии всякого движения и звука детский голос прошептал:

— Все умерли?

— Нет, сынок, нет… — ответили ему едва слышно.

— А мы? Мы не умрём?

— Нет… Нет. Здесь, внутри сферы, мы в безопасности.

— Мы здесь теперь навсегда? — спросил мальчишечий голосок после паузы.

На этот раз ребёнку никто не ответил.

Максвелл подумал, что следовало бы найти жену и сына, успокоить, насколько возможно, или хотя бы просто обнять и сидеть так рядом… но не в силах был сдвинуться с места. Не в силах был ничего изменить…

Гортань ломило от затянувшегося спазма, болели сведённые скулы. Максвелл сглотнул, но саднящий комок засел намертво. Тогда он взялся рукой за горло, помассировал и, повинуясь неожиданно вспыхнувшему импульсу, сдавил. Не удовлетворившись результатом, усилил нажим — в висках застучало, а перед глазами взвихрились искры. Целая метель уносящих сознание искр… мерцающих во тьме снежинок… в подсвеченном фонариком сувенирном снежном шаре… дьявольской игрушке… И он, Максвелл, внутри… И Элен, и Дэймон, и ещё полторы сотни… Гаснет фонарь, и он, Максвелл, тоже гаснет… Гаснут Элен и Дэймон…

Неудержимый кашель заставил прекратить спонтанное аутодафе. Искры утихомирились и исчезли, осталась только поднятая из души муть. И невыносимое безмолвие. Максвелл повернулся к сидевшему возле него прямо на полу Химмельману и спросил первое, что пришло в голову, — спросил только для того, чтобы услышать человеческий голос:

— Помнишь, ты рассказывал легенду о «шарах дьявола»? Что случилось с мастером, я понял… А вот что с демоном, который передал ему секреты мастерства?

— Демон… — Химмельман, неподвижный и серый, и впрямь — статуя, едва разлепил губы. — Он тоже поплатился свободой. Изгнанный из собственного мира, но вольный идти куда глаза глядят, он тем не менее выбрал заточение вместе с мастером, которого когда-то обучил.

— Почему? — не пожелал вновь оказаться в тишине Максвелл. — Что явилось причиной? Привязанность? Чувство вины? Искупление?

— Ответственность. Принятие последствий своего деяния, — Химмельман коротко и мрачно взглянул на Максвелла. — Наверное, так.

***

Мир застыл, остановленный силой не Бога — человека. Не живой и не мёртвый. Неподвижный. Вечный в своём коматозном сне. Если кто-нибудь не осмелится разбудить его снова…

II. Полшага до Небес

Неба остекленелая бездна, подхватив на излёте выпавший из её глубин Камень, держит теперь беглеца, не отпускает. Люди на стылой земле — там, где только и ждёт шанса освободиться необъятная глыба, — они тоже в плену и желают свободы. Но место под Камнем — их дом, Камень над ними — их рок, — таков этот мир. В чём же спасенья искать? В бездне?..

1. Полшага до Небес

«Что прозрачнее самого чистого льда?» — «Небо!» — «В небо вонзилось, застряв над самой землёй, — что?» — «Камень». — «Между землёй и Камнем — какие-то тени?» — «Люди…»

***

— Я к океану! — крикнул Ди.

Пролетел возле стола, сцапал мимоходом бутерброд и бросился к двери, надеясь прошмыгнуть на улицу, пока мать не спохватилась.

— Дэймон! — строгий оклик, и мальчишка остановился, обречённо вздохнув.

Мать подошла, поправила Ди воротник пальто, застегнула верхнюю пуговицу. Взяла болтавшийся на шее респиратор и взглянула на индикатор уровня заряда батареи. Посмотрела в глаза укоризненно.

— Да помню, помню. Там больше чем на три часа, — заныл Ди: мир манил своими чудесами и новыми приключениями, и жаль было тратить хоть секунду на всякую скукоту.

— Через час…

— Ну ма-а-а…

— Через час ты должен быть дома, я серьёзно! И не шастай у границы: ты прекрасно знаешь…

Скукота. Всем известно, что находиться возле границы двухмильной зоны без мобильного блока конвертера запрещено, тем более — кататься на велосипеде. Пискун таким образом лишился глаза, наткнувшись на висевшую в воздухе букашку. Ну а кто ж ему, Дэймону, даст этот блок…

Не дослушав, Ди выскочил за дверь.

Он не собирался говорить матери, что поедет на велосипеде — иначе всё обернётся для него скандалом, нудным брожением возле дома и в итоге работой на ферме. Но пешком до океана — минут тридцать, если не бежать, экономить заряд батареи регенератора. Обратно, значит, столько же. И что там делать оставшийся жалкий клочок времени? Нет, по-серьёзному? Наслаждаться разглядыванием тыщу раз виденными ракушками? Разглядыванием — потому что взять нельзя. Нельзя — потому что без мобильного блока конвертера и полшага не сделать за границу анклава. Не сделать, потому что упрёшься носом в континуум. Упрёшься, потому что расширение двухмильной зоны запрещено. Запрещено, потому что больше пространства — меньше воздуха. Меньше воздуха, потому что… Уф-ф! Ску-ко-та!

Вот и на ферме скукота, и совсем не хочется оказаться там из-за такой ерунды, как велосипедная прогулка. Сколько уже прекрасных дней Ди потерял у гидропонных лотков, повторяя раз за разом одни и те же занудные действия: гидропоника — тот же кон-вей-ер, бесконечный и однообразный. Куда как интереснее ухаживать за кроликами: у них длинные, мягкие уши — ведёшь потихоньку рукой, а те всё не заканчиваются… Ещё кролики смешно шевелят усами и у них большие печальные глаза.

Мама говорит, что когда-то зверьков была всего пара. Теперь они занимают несколько больших ящиков. Ди пытался как-то пересчитать население одного — сбился со счёта.

«Вот странно: людей в посёлке всегда было много — мама, папа, дядя Рэй, дядя Айк, доктор Мэтью, семья Багси и малышки Айви (которая, кстати, родилась уже здесь, внутри континуума), семья Миранды Под-ви-и-здж… ну, просто Миранды Ви… уф-ф… ну и прочие семьи и пары, и ещё так, поодиночке, — почему тогда людей не становится всё больше, их же никто не ест?»

Ди остановился даже от такой нелепой и пугающей мысли! Но океан ждал, океан манил, и он поспешил запрятать совсем не нужную сейчас загадку поглубже. Некому тут есть людей — и точка! Не Затворнику же, действительно, заниматься подобными вещами? Ди видел этого типа однажды — мельком, в окошке изолятора… Такой, пожалуй, мог бы. Сердце замерло, как у почуявшего хищного зверя крольчонка…

«Ну нет, враки! — встряхнулся Ди. — Страшилки для малышей!»

Да и ответ-то на самом деле, может быть, совсем-совсем прост: так выходит потому, что люди ни капли не похожи на кроликов. И в глазах у них что-то другое…

Ди зашёл за угол, чтобы его не было видно из окна. Велосипед он поставил здесь загодя, ещё вчера вечером: папа говорит, планируй свои действия, а затем действуй без суеты. Озираясь, Ди устроил поудобнее спрятанный на груди под пальто бинокль (настоящий армейский, бесценный подарок дяди Айка!), кое-как перекинул ногу через раму, надавил на педаль и поехал, изо всех сил стараясь не дёргать руль.

Педали крутить тяжело: велосипед слишком большой, несмотря на опущенное до упора седло. По той же причине не удаётся толком держать равновесие. Папа прикрепил к заднему колесу ещё два вспомогательных — теперь над Ди все смеются, дразнят «коротышом». Ну и пусть. Ещё одна причина отправиться к океану без никого.

Вертикальные жёлтые полосы застывших в воздухе облачков-«ирокезов» хорошо заметны издалека, и того же цвета разметка тянется по земле — граница двухмильной зоны. Нечёткими полукругами отмечены редкие порталы. Ди нужен во-о-н тот…

Он подъехал, выбрался из-под завалившегося со звоном велосипеда и огляделся: вроде никого. Подышал из респиратора: запыхался! Достал из рюкзака садовый опрыскиватель, заряженный краской, взболтал хорошенько. Велосипед пусть валяется здесь же: дальше лучше не рисковать, идти пешком. Вспомнилась ослепившая Пискуна букашка… Бр-р! Ди ещё раз вдохнул из респиратора и вошёл под жёлтый полукруг.

Ди не знал, сколько их всего, этих порталов, — сколько тоннелей успели проложить вглубь континуума, пока не спохватились: воздуха просто не хватит, если продолжать и продолжать. Но этот, однако, успели довести до самого Камня. И не скажешь, по правде говоря, что находишься в тоннеле: никаких тебе стен — пологий берег, невысокие скалы и в отдалении океан. Только полосы краски висят сами по себе, похожие на согнутые в дугу жёлтые струи дыма.

Ди на ходу попрыскал по сторонам: аэрозоль осел — всё в порядке. Перестраховался, по большому счёту: идти по середине тропы не опаснее, чем гулять возле дома. Иное дело — велосипед: качнёт невзначай, вильнёт на ухабе… Ну, в лучшем-то случае просто ушибёшься о невидимую поверхность, но если в континууме во время проходки кроме молекул воздуха находились какие-нибудь более крупные объекты, вроде капли воды или мухи… Бр-р-р!

Ди остановился, повернулся и, выставив перед собой руку с опрыскивателем, осторожно шагнул в сторону от тропы… Немного ещё… Стоп. Он нажал на рычаг — ярко-жёлтая клякса зависла, впитываясь в кажущуюся пустоту и едва слышно шипя. Красота! Довольный, Ди вернулся на тропу и поскакал вприпрыжку, то пуская из опрыскивателя облачка краски, то прикладывая к лицу респиратор: если мать увидит большой расход — догадается, что Ди опять гонял «за флажки».

Лужа, лужа, лужа — брызги, брызги, брызги! Скользкие и прозрачные, маленькие озерца разлетались из-под ботинок каплями, падали и снова сливались вместе в жидкие зеркала. Лужи — это «размороженный» воздух континуума, оставшийся в тоннелях после их создания мобильным блоком конвертера, — так говорят в школе. Только этим воздухом нельзя дышать.

Дышать… Ди прижал респиратор к лицу и сделал вдох. Убрал и вдохнул ещё раз, сравнивая. Пахло вроде бы солью и ещё чем-то трудноопределимым… Должно быть, это настоящий запах океана. В жилых модулях пахнет совсем не так — там вовсю работают регенераторы. Вода и воздух циркулируют по кругу — в школе и об этом рассказывали, но Ди было не очень понятно. В старшем классе круговорот воздуха и воды изучают подробнее — может, тогда он что-нибудь поймёт.

«Разморозить» воздух относительно легко, а вот что-нибудь более плотное… м-м-м… например, воду… Но этим занимались раньше, в первое время после «Прыжка», а сейчас, как говорит папа, не до баловства: энергия ядра конвертера используется только для регенерации двух важнейших невосполнимых ресурсов, обеспечения фермы с оранжереей светом и теплом и работы необходимых электроприборов, — Большой импульс забрал всё, и те крупицы, что даёт теперь ядро, приходится экономить.

Ну и ладно! Зато какая красота вокруг! До «Прыжка», по словам папы, люди портили всё, что только могли, но нынешнюю красоту не испортит никто! Ди любит запутанные лабиринты скал, и берег с бесчисленным количеством ракушек, и океан, опять же! И неважно, что всё это нельзя потрогать… А уж солнце-то! Ди остановился и задрал голову: вот оно, разметалось ворохом оборванных тончайших нитей, шевелит ими завораживающе неторопливо, полощет в бездне. Засмотришься — простоишь весь день и даже не моргнёшь ни разу…

Растрёпанный сноп серебристых паутинок колышется высоко-высоко. И такая же серебристая аура растёт вокруг них, расширяется, образуя неровное кольцо. Когда кольцо оторвётся, то поплывёт вниз, к земле, размазываясь бесформенной кляксой, приближая новый день. Волна люминесцирующего тумана накатит, насытит непроницаемую для человека атмосферу континуума, и станет светло и бесцветно, и границы предметов обретут невероятную чёткость, особенно углы, как будто их обвели кусками мела и угля и растушевали в сторону плоскостей, — а накатив, будет оседать неспешно, и в конце концов уляжется прозрачной, чуть перламутровой пылью — тонкой, совсем неощутимой, но от которой едва заметно колет в ладонях.

Сколько уже должно было скопиться вокруг этой пыли — но будто и нет её, лишь тускло серебрятся, если смотреть под определённым углом, крыши модулей, купол конвертера в отдалении, ломаные поверхности скал да облачка ограничительной разметки. А если постараться и собрать-таки хоть щепотку в ладонь, то не взметнётся она от дуновения и не будет плавать затем в воздухе весёлой искрящейся круговертью, как обычная домашняя пыль, а лениво стечёт с ладони вниз, словно нет в ней ни сил, ни желания летать.

Напитавшая континуум волна угаснет постепенно, и с угасанием её придут сумерки, а затем ночь — серая, размывающая вместе с силуэтами очутившихся на самом её дне декораций и границы самого этого замкнутого, статичного, почти театрального мира…

Ди встрепенулся: «Не до ночи же стоять, в самом-то деле!» — и поспешил дальше.

Он бежал, вертя головой, изредка притормаживая, чтобы разглядеть получше необычно блеснувшую волну или сложившиеся в особо причудливый узор солнечные нити… Разглядеть — и восхититься! И мысли его тоже бежали своим путём, то уклоняясь в сторону фантазий, то возвращаясь и снова нагоняя реальность…

…Ближе к ночи, бывает, к папе заходит дядя Айк, а иногда ещё дядя Рэй. Вчера они тоже сидели вместе за маленьким кухонным столом и наливали в прозрачные стаканы содержимое бутылки с затёртой этикеткой, которую дядя Айк достал из кармана своего камуфляжа. Папа много говорил о закрытой системе… или открытой… м-м… или про обе сразу? И про растущую где-то энтропию… Папа из-за этого очень переживает. Если б Ди мог, то обязательно нашёл и пересадил бы эту «энтропию» — пусть растёт где-нибудь в другом месте! По-серьёзному!

Дядя Айк тоже очень переживает. И дядя Рэй. Но Ди толком не понимает отчего.

Воспользовавшись моментом, Ди пожаловался тогда папе, что Багси видел в глубине воды страшилище, и теперь ребята помладше боятся ходить к океану. Папа усадил Ди на колени и сказал, что страшилища — часть континуума, и никоим образом не смогут никому причинить вреда, а захмелевший дядя Айк буркнул: «Кроме нас здесь бояться некого». Дядя Айк, хоть и часто очень громко разговаривает, даже кричит, — но хороший, он никогда не обманывает. Да… А всё равно страшно…

***

…— Время должно течь! — начал выходить из себя Айзек. — Нельзя вмешиваться в законы мироздания! Всё должно идти своим чередом, и чему суждено погибнуть — должно погибнуть!

— Далеко не все согласятся с тобой, — возразил Рэй, — а те, кто остался там, тем более. Ты и сам был не согласен…

— А вы не подумали, что происходит со Вселенной из-за нашего вмешательства?

— Ничего не происходит, — сказал Максвелл. — По крайней мере, если рассматривать её состояние с нашей позиции. Но, даст Бог…

— Даст ли?! Может, Он остался на той стороне, вместе со всеми?! А мы просто сбежали — и от всех, и от Бога!

— Айк, дружище, мы оказались здесь потому…

— Мы оказались здесь только потому, что в последний момент вот эта самая рука нажала на кнопку! — Айзек со злостью потряс перед собой пятернёй. — На чёртову кнопку! Будто кто подтолкнул… Да какой дьявол вообще вбил нам в голову мысль, что людям дозволено…

— Кризис, — отрезал Рэй. — Если бы не кризис, всё было бы по-другому. Цивилизация уже трещала по швам, и Дамокл — всего лишь вишенка на торте. Человечество довело себя до аутогенной катастрофы, коллапса, и только очевидное для всех доказательство существования Творца способно было исправить критический дисбаланс. Буквально очевидное, а не всякие там «космологические аргументы», являющиеся по сути итогом подгонки решения к желаемому результату под влиянием мировоззренческой установки.

— Мы ничего не добились, — буркнул Айзек.

— Мы выжили.

— Кто — «мы»?! Полторы сотни «счастливчиков»?! А остальные восемь миллиардов?! Просто задержались в ожидании казни! Это, по-твоему, «выжили»?!

— По крайней мере ещё не умерли!

— «По крайней мере», — язвительным эхом отозвался Айзек. — Заладили… Хотя вы правы: теперь всё «по крайней мере». Полный цикл самообеспечения — не такой, оказывается, и полный. Регенерации воды и воздуха недостаточно для того, чтобы обеспечить минимальной нормой людей и ферму с её гидропоникой, я уж молчу об оранжерее. И если хотим, пусть изредка, кормить людей мясом, а не держать на одном картофеле и диком маисе, — то кроликам тоже надо что-то пить и чем-то дышать.

— Причины…

— Основная причина известна всем, хотя никто не осмеливается назвать её вслух! Дети, знаешь ли, имеют одну занятную особенность — они растут! Растут, оттягивая на себя всё больше ресурсов! Растут независимо от сезона или намерений садовника! Если, конечно, это можно назвать ростом… Да и внутренний ресурс — психический, духовный — он тоже вышел за свой предел, он истощён…

— Это ещё не конец. Надо просто подумать, — сказал Рэй. — Взять себя в руки, собраться и подумать, — с нажимом повторил он, будто в первую очередь старался убедить самого себя.

— Я уже не могу думать, — нервно отмахнулся Айзек.

— Тебе необходим отдых.

— Отдых… А я не могу спать с тех самых пор. Одни и те же картины перед глазами — ни капли не потускнели. Ты ведь тоже всё видел. И помнишь. Да все помнят — разве такое можно забыть? — Айзек с судорожным всхлипом втянул в себя воздух и выпустил через стиснутые зубы. — Я даже предположить не могу, кому в тот час пришло в голову всё это транслировать с коптеров. Целая эскадрилья поднялась тогда в воздух. Всё было прекрасно видно… Несколько сателлитов Дамокла врезались в Землю один за другим пулемётной очередью, следом ударили «Всадники апокалипсиса», и вот — кора лопнула, будто арбуз, и трещина расползлась… Рана, в глубине которой горело сердце планеты… Потом оно вспухло, плеснуло своей раскалённой кровью…

Айзек поперхнулся — что-то в горле мешало ему говорить. Он сглотнул с усилием, дёрнул головой, но так и не смог продолжить. Мечущийся взгляд упал на бутылку с остатками разбавленного самогоном коньяка. Айзек с хватил её, нетерпеливо вытряхнул в стакан всё, что было, стряс со злостью последние капли и залпом выпил.

— Ты… преувеличиваешь, — принудил себя быть тактичнее Рэй. — Не всё из того, о чём ты сказал, уже произошло.

Айзек глянул налившимися кровью глазами.

— Произошло, произойдёт… — кое-как просипел он и фыркнул. — «Уже» и «ещё» — какое время их разделяет? Две минуты? Пять?

Заставив Айзека вздрогнуть, Максвелл с шумом отодвинул свой стакан (так и не пригубил даже, всё крутил его пальцами на столе, уставясь в янтарную муть) и заявил:

— Рэй прав, не всё потеряно, — и умолк на мгновение: не поторопился ли?.. — Я завершил расчёты, — выдал-таки, словно в холодную воду сиганул. — Есть возможность…

— Да как вы не понимаете! — неожиданно гаркнул Айзек. — Я долдоню вам уже целую вечность: неспроста это всё произошло! Дамокл — вдруг потерявший стабильность небесный камень! С чего бы?! Чёртову уйму тысячелетий он болтался на своей орбите как приклеенный! И что же случилось?! Вам не приходило в голову, что это небесная кара за человеческое самомнение? Нельзя! Нельзя было даже в мыслях допускать — проверить математикой Бога, тем более заявиться к Нему не спросясь! И вот — наш мир разбился, рассыпался… Мы последние его осколки… И то, что мы должны теперь, — должны тем, кого трусливо бросили, — разделить общую судьбу, приняв предназначенное всем! И довольно уже медлить, оттягивать неизбежное!

— Успокойся, Айк…

— Да я спокоен! Чертовски спокоен! Что сделано, то сделано… — и Айзек, насупившись, замолчал.

— Вот именно: «что сделано…» — терпеливо согласился Максвелл и снова взялся за своё: — Мы несколько поспешно создали этот карман: не было времени всё учесть и должным образом настроить оборудование. Однако ситуация поправима. Мы застряли всего лишь из-за нехватки энергии. Той, что располагаем сейчас, едва хватит вернуться назад, в точку, с которой начали, но чтобы «прыгнуть» выше, нужен импульс гораздо большей мощности. Так вот, тот же Дамокл и даст этот импульс — надо только его освободить и позволить…

— Ещё раз «нажать кнопку»? — Рэй покривился. — Что будет стоить нам Земли и всех, кто на ней.

— Они… не живы, Рэй.

— Но и не мертвы!

— Для нас одних всего лишь. Объективно же…

— К чёрту объективность! Я не дам разрешения! Я обещал вытащить нас всех и найду способ!..

— В чём смысл так упираться, Рэй? Я понимаю Айка — почему он как одержимый рвётся покончить со всем одним махом: его семья… — Максвелл бросил короткий взгляд на порывисто отвернувшего лицо Айзека, — осталась там… Кхм-м… Я не понимаю, почему с той же одержимостью так вцепился в этот застывший мир ты? И Мэй, и Альберт — они ведь здесь, с тобой!

Точно огнём полыхнуло из-под нахмурившихся бровей, и зубы сдавили губу — вот-вот брызнет кровь… но Рэй выдохнул, так ничего и не сказав.

Максвелл и сам будто язык прикусил, и теперь маялся, взглядывая то на Рэя, то на Айзека. В конце концов обречённо потянулся за стаканом… и тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Мы начали — надо закончить, — произнёс он упрямо. — Когда мы только приступали к этому проекту, мы как бога почитали науку… но, может, на самом-то деле верили в Него, хотя и не признавались в этом? И пусть в отсутствие последнего, неопровержимого доказательства некорректно с полной уверенностью утверждать, что Создатель существует… но мы ведь ищем именно Его, а не доказательства! И вот что я думаю ещё: невозможно искать Творца без надежды найти! Но эта надежда только наша — тех немногих, кто спасся!

— Надежда? — поднял взгляд Рэй. — Вера… А знаешь, Макс, ведь нас вела не вера — сомнение. И вот итог: технологии оказались готовы к этому квесту, люди — нет. Мы, те, кто верой и наукой взялись указывать путь, должны были увидеть первыми и сообщить остальным. Но вот ситуация — мы оказались не готовы к тому, что узнаем… Надежда… — Рэй скривил рот и покачал головой.

— О чём ты?

— О том самом. Этап «Соло». Так вот… — Рэй сжал и разжал губы. — Небеса оказались пусты… Я видел это сам, своими собственными глазами!

— Почему… ты не сказал?! — опешил Максвелл. — Даже исследовательской группе?! Мне не сказал?!

— А я вот почему-то не удивлён… — мрачнее тучи, проговорил Айзек.

— Сказать? Тогда, до Дамокла? Ну… ты и сам с лёгкостью можешь ответить на свой вопрос. А почему открылся сейчас… Да и сейчас ты всё сам понимаешь.

— Что ещё ты от нас скрыл? — едва ли не с угрозой процедил Айзек. — Или, скажешь, сами поймём — в своё время?

— Своё время? Мы не допрыгнули, куда нацеливались в давних своих мечтах, совсем чуть-чуть — оказались в пузыре, тут же вмёрзшем в расплавленный Большим импульсом континуум, и надеясь, что «своё время» будет течь, так сказать, поперёк того, в котором мы существовали раньше. Мы действовали наспех, наугад, полагаясь лишь на конвертер и волю Божью! Что тут скрывать, если как не знали, так и не знаем до сих пор, верно ли расцениваем произошедшее?..

— Ну и как по-твоему? Верно? — не собирался отставать Айзек.

— Не вполне, — поколебавшись, всё-таки сдался Рэй.

— Мы могли оказаться… там? — Айзек поднял взгляд к потолку.

— Могли. Только вот я не мог этого допустить. Отчасти потому и не позволил тогда Максу рассчитать «прыжок» до высшей точки, которой изначально мы собирались достичь. Прямо… туда…

— И вот мы здесь, — угрюмо заключил Айзек. — Стоит ли благодарить…

— И вот мы здесь, — подтвердил Рэй. — Застряли в полушаге от Небес. Да, мы достанем до них одним скачком, если захотим… Но там — никого! Слышите?! Макс, Айк?! Ни-ко-го! И одно знание этого факта способно уничтожить нас! Нас — последних из… — он запнулся, — из Его творений?

— Но ведь Он был! — растерянный, искал в глазах товарищей подтверждения своей правоты Максвелл. — Результаты исследований вполне убедительно говорили… Ну пусть не все, но статистическая значимость комплекса добытых данных!.. Подавляющая масса косвенных признаков!.. Он был!

— Я думаю… я хочу верить — был! — не глядя на Максвелла, проговорил Рэй. — И у меня есть свои причины держаться этой веры. Куда Он пропал, почему? Ушёл? Бросил? Как бы то ни было, нет Его — не станет и нас… Молот уже ударил: вон он, там, снаружи, застыл на мгновение. Как долго оно ещё продлится? Что даст нам эта отсрочка? И знаете… наверное, остаток, отголосок, почти исчезнувшая тень… ну пусть уже не веры — надежды? упрямства? — всё заставляет меня задавать себе один и тот же вопрос… да некого спросить…

— Спроси меня, — мрачно уставился исподлобья Айзек.

Рэй хмыкнул, пожал плечами.

— Если нет там, на Небесах, никого — тогда чьей волей в итоге мы оказались здесь?

Возникшее безмолвие зияло бесконечной пустотой — даже не вселенской: Вселенная просто затерялась бы в этом безжизненном провале.

— Так что же нам теперь?.. — раздался в пустоте потерянный голос Максвелла.

Рэй поглядел на него пристально, затем всмотрелся в Айзека, и, наконец, произнёс:

— Мы не пойдём вверх, к Небесам. Мы пойдём вниз.

***

…Но океан — особая красота! Ди зашёл подальше от берега, выбрал место у основания небольшой волны, смёл хлопья лишайника, протёр ладонью прохладную и гладкую, будто стеклянную, поверхность и лёг на живот, вглядываясь в темноту. Говорят, там, в глубине, когда-то обитали живые существа. По-серьёзному! Совсем не такие, как люди, но тоже — живые! Их силуэты можно разглядеть, если посветить достаточно сильным фонарём. Фонарь остался дома (аккумуляторы, понятное дело, надо беречь), и Ди напрягал зрение, стараясь высмотреть хоть что-нибудь в прозрачной свинцово-серой толще. Временами казалось — он видит… Но стоило отвести взгляд, как увиденное пропадало. Лишь круги в глазах перемигивались хитро, будто намекали на что-то: то свет, то тьма…

Ди потёр глаза. Да-а, без фонарика… От солнца — что толку? Пульсирует себе редкими вспышками, запуская туманные светящиеся кляксы… Конечно, если двигаться по поверхности планеты в направлении солнца, то станет немного светлее, — так говорит папа. Вот только океана в тех краях нет и в помине. А вот небо есть везде.

Небо… Мама говорит, что Дэймон попал сюда совсем маленьким и не видел толком того неба — прежнего, настоящего. Но Ди казалось, он помнит — и даже до сих пор видит во снах: синее, необъятное и глубокое — гораздо необъятнее и глубже океана, гораздо ближе неба нынешнего, по-настоящему бесконечного, но абсолютно бесцветного, неживого, — в конце сновидения пронзающее тоской… И ослепительный свет — солнце! Не здешнее, тусклое и неподвижное, которое висит себе на одном месте, как старинная лампа с абажуром (Ди раз видел такую в таком же, наверное, старинном фильме), — висит, не падает…

Вообще, не все предметы падают. Вот, например, птицы. Или Камень. Ди перевернулся на спину, расстегнул пальто и вынул бинокль.

И в небе тоже раньше была жизнь. Сейчас вот живого очень мало. Это потому, что всё вокруг твёрдое. Континуум, одним словом. Вот и небо такое же твёрдое. А в небе — Камень. Дамокл.

Огромная, бесцветная, как всё в континууме, скала висит над океаном, продавив пелену серебристой дымки. Если встать прямо под Камнем, можно рассмотреть его поверхность. Папа говорит, что, вероятно, континуум здесь имеет не такую, как везде, структуру из-за того, что Дамокл очень быстро падал. Это сделало континуум похожим на увеличительное стекло — мутное от пара и дыма, но всё же достаточно прозрачное, чтобы Камень в стремительно расходящихся от центра прожилках серебряного пламени воспринимался значительно ближе и во много раз крупнее, чем есть на самом деле. Вот, например, скалы на берегу никуда не падали и вообще даже не двигались, и выглядят ровно так, как должны.

Все ребята боятся заходить в фокус этой огромной линзы, которую папа однажды сравнил при них с глазом Циклопа. А чего бояться? Нет, по-серьёзному? Камень ведь не может выпасть из континуума. В противном случае (папа так и сказал: «в противном», — Ди хихикнул) с неба уже много бы чего нападало — сначала мелочь всякая, затем объекты покрупнее, вроде птиц, а уж потом, много позже, и сам Камень. Именно в таком порядке. Но это всего лишь ги-по-те-за — то есть предположение, не на самом деле.

Знают, но всё равно боятся. И потому Ди каждый раз оказывается здесь один. Он закрывает глаза, раскидывает руки и стоит так, затаив дыхание, вслушиваясь… и скоро улавливает, как гудит Камень. Вся их компания слышит этот гул. Даже Айви. Хотя она ещё маленькая и глупая, а потому часто повторяет за другими.

Ди поднялся — хватит, перевёл дух, — стряхнул с себя ладонью закружившиеся в воздухе кусочки вездесущего лишайника и двинулся дальше.

…А ещё, если поискать, в тоннеле можно найти маленький шарик. Иногда шарик очень горячий. Красивый: чёрный, в радужной плёнке. Компания Ди владеет целой коллекцией таких шариков. Правда, вся она умещается в горсти.

Шарики — большая редкость, хотя в последнее время они попадаются всё чаще. И иногда ну просто разбирает похвастаться этой невероятной диковиной, поделиться тайной с тем, кто даже не представляет о подобном! С Альбертом, например. Он вроде уже взрослый, но вроде и не совсем — пожалуй, понял бы и оценил, но в то же время не стал бы покушаться на коллекцию.

А всё же — лучше никому ни-ни! Прослышит Прот и его прыщавые братцы-огородники о таком сокровище — враз всё отберут! Они такие! Вот на прошлой неделе, к примеру, выследили Ди и загнали в дальний конец фермы, к самым гидропонным лоткам, чтоб пошуровать в его карманах (хорошо ещё, что бинокль был, как обычно, надёжно упрятан под пальто). Пришлось схватить подвернувшийся садовый нож и рассадить себе ладонь. Все трое застыли столбом, выпучив остекленевшие глаза, и смотрели, как льётся по пальцам кровь, стекает на их ненаглядные растения… Припадочные. Ди так и ушёл тихонько, зажав кое-как порез, а они всё стояли в параличе и тряслись…

В тот раз ему пришлось вернуться домой украдкой: родители увидят — не миновать нудных, дотошных разбирательств, и тогда — прощайте прогулки к океану, нынче уж точно. Залив рану медицинским клеем и подождав, когда края разреза стянутся (пришлось вытерпеть при этом, не издав ни звука, ужасную — а продлись она ещё немного, и несомненно смертельную — боль!), Ди прокрался на кухню за припасённым в укромном углу сухарём. Дверь в жилую комнату была приоткрыта, и он услышал, как папа и мама разговаривают с кем-то. Ди прислушался. Голос был знакомый: мягкий, даже немного вкрадчивый. Прям как у… Точно! Доктор Мэтью!

Доктор Мэтью не настоящий доктор, вроде миссис Сэмюэль, которая лечит зубы или вправляет вывихнутые пальцы, а раз в месяц проводит полный медосмотр и берёт всё подряд на анализы (ужас!), — и, несмотря на то, что не доктор, доктор Мэтью всё равно отчего-то не нравится Ди. Он приходил как-то к По-движ-ни-кам — уф-ф! — когда Миранда расстроилась. Очень расстроилась. Никто не понял, из-за чего она стала вдруг швырять любимые игрушки, посуду… Никто не мог её успокоить. Тогда появился доктор Мэтью и сделал укол. Миранда Ви ещё дня два не показывалась на улице, и только на третий вышла вразвалочку, будто отсидела ноги, была молчалива и задумчива, иногда отвечая на вопросы невпопад…

В щёлку Ди увидел долговязую фигуру, расслышал слова: «Необходимо сосредоточить внимание ребёнка на позитивных моментах, иначе у подрастающего поколения, того, что помнит ещё — пусть, может, и бессознательно — прежнюю Землю, стремление к смерти пересилит стремление к жизни...» Вот так и сказал: «стремление к смерти»! Ди не хочет уколов. Он так же потихоньку, как пришёл, выбрался из дома — даже про сухарь забыл!

«Стремление к смерти»! Фу, какая глупость! Взрослые вообще бывают невероятно глупыми. Нет, по-серьёзному! Ну как может не нравиться этот удивительный и прекрасный мир! Эта переливающаяся серебром бесконечная глубина, в которой всем нутром чувствуется что-то необъяснимо-невероятное!

Взрослые… Вот хоть кто-нибудь из них, с тех пор как был проложен этот тоннель, хоть раз забирался под Камень? Прямо под линзу, в самый её фокус? Приходил, чтобы почувствовать дрожь, которая рождается где-то у копчика и, взбираясь тысячами колючих ножек по позвоночнику, расходится зудом под кожей, заставляя все волоски на теле подняться дыбом?! Хоть раз?!

Ди вздохнул от посетивших его мыслей, поискал глазами знакомые ориентиры: и не заметил, как дошёл! Осталось совсем немного, несколько шагов… Вон туда, в середину жёлтого круга…

У папы есть красивый альбом. Там картины, скульптуры и фрески. На одной из страниц какой-то сердитый косматый старик (папа говорит, это Бог) в полёте тянется к обмякшему безвольно, словно комок глины, человеку, который приподнял кое-как руку навстречу старику. Их пальцы вот-вот соприкоснутся… Сюжет не вполне понятен Ди, но сама картина отчего-то врезалась в память.

Прикоснуться к Богу… Взрослые раньше часто говорили об этом. Наверное, такие же бессильные, как человек на той картинке, они не сумели? Они просто не видели вблизи Камень!

Ди встал на цыпочки, вытянулся в струнку сам и руку тоже вытянул — вот-вот лопнут жилы… Конечно, ему не достать… Но никакой возможности нет перебороть желание тянуться и тянуться! Сильнее, самозабвеннее, неистовее! Вверх! Вверх! Ведь, кажется, ещё чуть-чуть, ещё немного — и пальцы коснутся Камня, застывшего в полёте гневного Бога!

2. Лестница Айзека

Камень давит, и небо стонет безмолвно от напряжения — вот-вот проломится, разлетится осколками, не сумев удержать смертоносную махину. Люди под Камнем — они чувствуют этот гнёт, сполна несут его на своих плечах, на полураздавленных жизнях. И души их пропитаны напряжённостью неба — такие же стойкие, как оно, но и такие же хрупкие.

Небо страдает, страдают души. Что первым не вынесет давления — надорвётся, сломается под натиском беспощадной силы?

***

Альберт

Обездвиженный, утративший даже волю моргнуть, Альберт уставился в хрустальную глубину небесной тверди, посреди которой распласталось ленивой медузой солнце. Эти приступы внешней и внутренней неподвижности случались с Альбертом всё чаще, оставляя после себя смертельную усталость и опустошённость. Казалось, нечто потустороннее, объятое неутолимой жаждой, гипнотизировало его апокалиптическим мороком и высасывало энергию, душу, жизнь — последние уже капли. Пленник, невесть за что и на какой срок прикованный к вечно голодному чудовищу и обречённый видеть своё проклятие постоянно, он был жив, пожалуй, только надеждой. Однако и её запасы почти иссякли. Осталось совсем немного…

За спиной неожиданно хрустнула галька под чьей-то ногой, спугнув чары инфернального транса, и тело ответило на это нечаянное освобождение непроизвольной волной дрожи.

— Это я, — снова скрипнули камни, и рядом встала Миранда Ви, посмотрела на него виновато. — Извини, Альби, я не хотела…

— Нет-нет, Мири, я не испугался, просто не ожидал.

В глазах Миранды плескалось отражение небесной медузы, и Альберт, почувствовав, что его душа, оставив оцепеневшее тело, вновь вот-вот провалится в тоскливую пародию на подлинное земное небо, поспешил отвести взгляд.

— Э-э… — в ещё онемелое после отступившего паралича сознание никак не приходило ничего внятного, но обрывать разговор не хотелось, и Альберт просто описал очевидное: — Задумался вот, и не заметил, как ты подошла…

— Сегодня у меня ночная смена на ферме, скоро начнётся. Надо осваивать профессию и приносить уже хоть какую-то пользу, — словно оправдываясь, заговорила Миранда. — Решила по дороге зайти в библиотеку и увидела тебя…

— Элен попросила приглядеть за Ди, — в свою очередь объяснил Альберт. — Мелкий непоседа опять ушмыгнул под самый Камень. Во-он, видишь? — и указал на маленькую фигурку в пальто, которая бежала, перескакивая через невысокие волны прибоя, к нависшей над океаном глыбе.

— Что его туда тянет? — Миранда поёжилась. — Будь моя воля, убралась бы от Камня как можно дальше. Вообще отсюда…

— Ты хорошо помнишь «Прыжок»? — спросил Альберт.

— Слишком хорошо, — Миранда помрачнела, прижала к лицу висевший на шее респиратор и то ли вдохнула, то ли всхлипнула.

— Да уж… — Альберт прикусил губу. — Малышне проще: они не понимали тогда, а потому не чувствуют сейчас — того же, что и мы. Кое-кто и вовсе родился уже здесь, их родина — этот берег Стикса.

Миранда опустила полумаску — во вмятинках под глазами остались влажные следы.

— Выходит, память — единственная разница между нами? — задумалась она. — И те воспоминания, что мы храним, делают нас непохожими на них… Совсем другими…

— Совсем, — кивнул Альберт. — Мы чужаки в этом мире, и сам он… — Альберт поморщился, расстегнул ворот куртки, словно тот давил на горло, — слишком тесен…

— Даже для наших воспоминаний, — добавила Миранда.

Она сдвинулась на полшага к Альберту, не глядя приблизила свою руку к его, но не взяла — замерла, так и не коснувшись.

Застыв рука к руке, они оба всматривались через просвет между океаном и нависшей над ним громадой Камня в далёкий горизонт, словно было где-то там, ещё дальше, за иллюзорной границей мира, что-то — неразличимое глазом, а то и в принципе недоступное физическому восприятию, но до безумия важное, важнее самой жизни, быть может. Стояли не дыша, опасаясь разрушить хрупкое равновесие едва ощутимого тепла — призрака несостоявшегося прикосновения…

— Ты не опоздаешь? — спохватился Альберт.

Миранда взглянула на женские часики, золотым браслетом свободно охватившие тонкое запястье, — подарок матери на недавнее четырнадцатилетие.

— У меня есть немного времени.

И засмотрелась на тусклые блики маленького солнца-циферблата с крохотными лучиками-стрелками.

— Братцы Керб будут гундеть, если ты задержишься, — между прочим заметил Альберт. — Кстати, эти недозрелые стражи растений не досаждают тебе? В последнее время парни какие-то дёрганые, как-будто предохранители в мозгах перегрелись — вот-вот откажут. А недавно Айк случайно посветил Проту в глаза фонарём, и того стошнило. Ходят слухи, что они там у себя выращивают что-то и принимают втихую…

— Прот вовсе не плохой, даже пытается быть галантным, — пожала плечами Миранда, — но его заносит иногда, сам не может остановиться. А Дефтер и Трит просто берут пример со старшего.

— Хорошо, что хотя бы в школе старший и младшие по разным классам.

— На ферме они гораздо спокойнее и гундят больше для порядка. Вообще, если б не надо было ходить на учёбу, все трое давно бы там корни пустили. А может, даже и зацвели… — Миранда фыркнула.

Альберт успел поймать взглядом её улыбку — будто настоящее земное солнце вернулось на мгновение, одарив тёплым проблеском, — и тоже улыбнулся. Апатия отступила немного.

— Что читаешь? — поинтересовался Альберт, кивнув на томик в руке девушки.

— Прочла, — поправила Миранда и протянула ему книгу.

— «Уильям Шекспир. Буря», — Альберт провёл пальцем по витиеватым буквам на тёмно-синем переплёте. — Единственное, что заставляет исчезать на время границы нашей тюрьмы — это книги. Я прочитал их почти все, — сказал он, возвращая том.

— А я вот едва ли добралась и до пятой части.

— Открывая обложку, ты уходишь в абсолютно другой мир, иногда совсем далеко — так, что, кажется, останешься в нём навсегда… И тем больнее возвращаться обратно.

— Но тебя тянет уйти — снова и снова…

— Верно, — кивнул Альберт. — И ты готов читать и перечитывать до бесконечности.

— Это похоже на магию.

— Это она и есть.

— Обложки — как двери…

— У тебя есть особенные? Любимые? — поинтересовался Альберт.

— М-м… Трудно сказать. В целом мне нравится классика мировой литературы. Интересно сравнивать, что волновало людей разных времён и культур.

— Классика — это серьёзная глубина. Не каждое существо способно обитать на глубине и воспринимать её своим домом. Не каждый взрослый способен в должной мере осмыслить серьёзное произведение. Не обижайся на мой вопрос… ты что-нибудь поняла?

— Думаю, да, — ни капли не обиделась Миранда. — Я, правда, не смогу объяснить словами, но чувствую всё, что чувствуют персонажи, что чувствовал автор…

— На самом деле, задача непростая — познать собственными чувствами то, что пытался передать автор. И явно не для всех. Особенно, на мой взгляд, это касается русской классики.

— Возможно, мне удаётся потому, что я наполовину русская? Однажды папа увидел, как я читаю Достоевского и сказал, что только русский, наверное, способен так самозабвенно стремиться к Богу и в то же время так неистово отвергать Его.

— Мой отец, в таком случае, пожалуй, тоже русский, причём в гораздо большей степени, чем кто-нибудь мог бы себе вообразить.

— Но ведь твой отец никогда не отвергал Создателя! Наоборот — так упорно искал Его!

— Знаешь… — Альберт покусал губу, — отец искал, скорее, схватки со Всевышним. Именно с подобным настроем, как у него, идут в битву, из которой даже не надеются вернуться живым, не то что победить.

— А вдруг он… смог бы?

— Победить? Бога? — и Альберт отрицательно помотал головой. — Однако… Однако, с другой стороны, он не из тех, кто смиряется с поражением.

— Я всегда была убеждена, что он старается для всех нас, — неуверенно проговорила Миранда. — Найти выход, спасти…

— Я сам часто не могу понять, чего он хочет на самом деле. Да и существует ли путь отсюда, если за столько лет…

— Наверняка! У папы целая тетрадка с мыслями на этот счёт!

— И тем не менее… Мне, бывает, тоже приходит в голову разное. К примеру, что солнце, а вернее, то, что мы здесь наблюдаем вместо него, — это не что иное, как технический канал для соединяющих всё на свете нитей Создателя, которые в данный момент представляют из себя только ворох обрывков. Так вот, через этот технический канал, быть может, удалось бы пройти… — и Альберт замолчал — задумался.

— Куда? — спросила Миранда, не дождавшись продолжения.

— Ну-у… Хороший вопрос…

— А ещё один вопрос не хуже — как?

Альберт хмыкнул, прикусил губу.

— На память пришла занятная история, — сказал он после паузы. — В ней один человек, Иаков, увидел во сне лестницу до самого неба, по которой восходили и нисходили ангелы…

— Это из Библии, я знаю, — кивнула Миранда. — Подумать только, лестница в небо… — её мечтательный взгляд остановился, затуманился. — Красиво… Как думаешь, если бы здесь и сейчас появилась такая?..

— Когда Иаков проснулся, то объявил место, на котором спал, Домом Божьим. Здесь и сейчас никому и в голову не придёт подобное.

Лицо Миранды будто окунулось в тень. Она сделала вдох из респиратора.

— Не знаю, посещал ли когда-нибудь отца подобный сон, — задумчиво произнёс Альберт, — однако он всю жизнь строил свою «лестницу в небо». Но та обвалилась. И вот отец сидит теперь на полуразрушенных ступеньках, не в силах собраться с духом и возобновить строительство.

— Что строить собрались? — внезапно раздавшийся хрипловатый голос заставил вздрогнуть и Альберта, и Миранду. — Домик из камней, поросятки?

В нескольких шагах позади стоял начальник службы безопасности и ухмылялся. Его расстёгнутый до пупа камуфляж был измят больше обычного.

— Домиком больше, домиком меньше… — выдохнул нежданный гость, отправив к застигнутой врасплох паре волну едкого амбре, следом за которой, качнувшись, отправился и сам.

— Здрасьте… — растерялась Миранда.

Безопасник не обратил внимания на приветствие, а вынул из чехла на ремне армейскую флягу и, отвинтив крышку, сделал глоток.

— Мэй велела передать, если увижу тебя, — обратился он к Альберту, — чтобы ты зашёл домой, она ждёт.

— Что-то срочное, Айк? — забеспокоился Альберт. — Я караулю Дэймона, Элен просила. Он убежал под Камень.

Держа в руке так и не закрытую фляжку, Айк повернулся туда, где в просвете между необъятной чашей океана и нависшим над ней безглазым ликом каменного монстра остановилась, протянув вверх руку, совсем крошечная фигурка, и долго всматривался, будто недостижимая даль, незадолго до того притянувшая взоры Альберта и Миранды, в самом деле обладала странной силой, заставляющей цепенеть тело и уноситься прочь сознание. Но вот Айзек медленно перевёл взгляд к Дамоклу, затем к солнцу… Механически отхлебнув из своего как будто нескончаемого источника, он закашлялся, распустив вокруг новое облако сивушного духа, развернулся — и вроде удивился тому, что не один здесь, но опомнился и закивал:

— Дэймон, да, верно… Что с ним может случиться? С ними обоими… — и зыркнул на замерших в безмолвном диалоге громаду Камня и живую песчинку под ним.

— Ничего, конечно, — пожал плечами Альберт. — Братья Керб вот только неровно дышат к малышу. Уж не знаю, чем он им не угодил.

— Шпана малолетняя, ремень по их задницам плачет… — проворчал Айк и вздохнул, как показалось Альберту, с горечью. — Да ты ступай, Ал. Вы оба идите, я пригляжу за мальчишкой. С биноклем было бы, конечно, сподручнее… Куда-то подевал его по пьяни…

Альберт и Миранда переглянулись.

— Идите, ребятки, — повторил Айк. — Я и с закрытыми глазами… Идите, идите…

Мэй

…— Ты только посмотри, какой цвет!

Мэй оглаживала мягкую флисовую поверхность руками, воспринимая кожей сосредоточенные в удивительном оттенке бездонность вечернего неба над остывающим после раскалённого летнего дня лугом, возбуждённое щебетание птиц и шум ветра в кронах деревьев, а ещё томный запах цветочного нектара, обволакивающий, требующий вдыхать его полной грудью — глубже и глубже… Морок, реальность, тоска, наслаждение, боль, детское ожидание чуда и невыносимая горечь потери — всё смешалось, поглотило Мэй своей тягучей карамельной массой, как не бывало, пожалуй, ещё никогда! Так странно, так восхитительно и так мучительно было чувствовать ошеломляющее это обилие! Чувствовать — и не уметь оторваться!

Так, не отрывая рук, она развернула сына за плечи, провела ладонью по груди раз, другой, расправляя несуществующие складки, и решилась-таки — легонько оттолкнула Альберта и сама отшагнула, продолжая любоваться — то ли сыном, то ли ладно севшей одеждой.

— Ну, иди же, посмотрись в зеркало!

Альберт подошёл к большому, почти в рост, зеркальному полотну, отразившему долговязого парня в сине-фиолетовом худи.

— Здорово, ма! — неподдельно восхитился он. — Аж сердце замирает! Где ты достала материал?

— У матери может быть хоть какой-то секрет от сына? — лукаво прищурилась Мэй.

— Ну правда, ма! Я нигде у нас не видел такого!

— Не материал нашла — краситель, — не стала упираться Мэй. — Хидди Керб поделилась экстрактом, у которого есть интересное свойство: на воздухе он постепенно синеет. Очень, надо сказать, постепенно: пришлось хорошенько поработать утюгом, чтобы добиться насыщенного и ровного цвета.

— Ехидная Эйч? Поделилась? Как такое возможно?

— Кажется, ты ей симпатичен. Ей самой скоро шестнадцать, и я обмолвилась, что так трудно найти подарок ко дню рождения… Знаю, знаю, что рано, но я не смогла утерпеть! Поздравляю, сынок!

Альберт оторвался от зеркала и повернулся с улыбкой.

— Спасибо, ма.

Затем подошёл и обнял.

Мэй прижалась щекой к его груди, будто желала ещё раз ощутить чудом сохранившееся где-то там, в самой пучине цвета, тепло навсегда ушедшего летнего вечера… в мире, которого больше нет. Дыхание перехватило, и закружилась голова.

Мэй сглотнула слёзы, посмотрела снизу вверх в лицо, так похожее чертами на другое, увиденное впервые больше двадцати лет назад, — и дрогнули губы, сжались, удерживая всхлип.

— Ма…

Альберт не мог разглядеть её лица, но Мэй было ясно — он почувствовал эти застрявшие внутри рыдания.

— Я просто волнуюсь за тебя, — поспешила выдумать причину она.

— Ты всегда волнуешься за меня, — Альберт вздохнул с укоризной. — К месту и не к месту.

— Верно.

Мэй улыбнулась. Альберт, кажется, тоже.

— Я люблю тебя, моя синяя птичка, — шёпотом, чтобы не дать волю слезам, сказала Мэй.

— И я тебя… — начал Альберт и не договорил: в комнату ворвался, пуча глаза, Дэймон — пальто расстёгнуто, на шее спутались ремешками респиратор и бинокль.

— Ал! Ал! Скорее! — едва не захлёбывался он, помимо воли прилипнув взглядом к невероятной, нездешней синеве. — Пойдём! Там… — и в нетерпении взмахивал кулачком, будто там был зажат уголёк, припекавший ладошку.

— Что случилось? — встревожилась Мэй.

Ди опешил, не ожидая увидеть кого-то ещё, и стоял несколько секунд, беззвучно хлопая ртом, пока таки не прорезался голос:

— Там… — он спрятал кулак в карман и пометался взглядом между Мэй и Альбертом: явно прибежал сказать что-то, не предназначенное посторонним ушам. — Там, за посёлком, на побережье! — выпалил он, удержав кое-как до удобного случая тайну. — У вас что, радио не работает?! Там дядя Айк!..

Рэй

Айзек висел в нескольких метрах над галечным пляжем. Вернее, стоял, расставив ноги, словно на незримом, но довольно прочном постаменте. Вид у Айзека был при этом, будто стая собак потрепала. На ремне через плечо болтался увесистый кубический футляр.

Здесь уже собрался едва ли не весь посёлок, за исключением разве что обслуживающей конвертер смены, — все, кто слышал по системе экстренного оповещения сумбурный пассаж Айзека. И, похоже, никто, как и сам Рэй, не понимал, что происходит.

— Какого рожна он там делает? — вслух недоумевал Рэй, протискиваясь вместе с Максвеллом через толпу. — Зачем ему мобильный блок конвертера?

— Вот он, явился! — голос Айзека донёсся глухо, как из-под подушки. — Тот, кто собирается ввергнуть нас в ад! Но я раскрыл его тайну! Да, я знаю твою тайну, Рэй! Ты думал владеть сердцем Бога единолично! Однако оно должно принадлежать всем!

— Какого… — Рэй остановился как вкопанный, немного не добравшись до первых рядов.

Однако люди, среагировав на реплику Айзека, расступились сами, и Рэй оказался в живом амфитеатре, один на один с «вознёсшимся» начальником службы безопасности.

Айзек тем временем расстегнул футляр, вынул из него чёрный куб, щёлкнул чем-то и с усилием разъединил на две половины — и уставился, округлив глаза, на что-то, осветившее его восхищённое лицо. С благоговением вынув это сияющее нечто, Айзек воздел его над собой, и стала видна окружённая голубоватой аурой полупрозрачная сфера величиной с очень крупное яблоко или грейпфрут. Опустевший куб выпал и покатился вниз по наклонной, расплёскивая попадавшиеся по пути едва заметные серебристые лужицы, к протянувшейся через пляж жёлтой полосе. Вслед полетел отброшенный за ненадобностью футляр.

— Вот оно! — торжествующе провозгласил Айзек. — Сердце Бога! Спасение, которое прятал от нас… он! — и словно рапирой ткнул пальцем в сторону Рэя.

— Это просто проекция ядра, Айк! — крикнул выбравшийся на край толпы Максвелл. — Без ретранслятора оно…

Но Айзек не слушал.

— Кто утверждал, что не оставит, доколе не исполнит того, что обещал?! Но всё же оставил! Пойдёмте, народ! Нету Господа на месте сем, но сердце Его в наших руках — с ним и взойдём сами в Царство Его!

И, водя перед собой из стороны в сторону «сердцем», будто высвечивал фонарём путь в кромешной темноте, Айзек принялся неуклюже карабкаться по воздуху, всё выше и выше, в направлении флегматично шевелящего серебристо-жемчужной гривой солнца.

— Там… Там… — приговаривал он, поглядывая на тусклое светило, — лазейка на Небеса… Всего-то нужно — возвести лестницу… ступенька за ступенькой…

Люди стояли и глазели с раскрытыми ртами — взбудораженные, выбитые из колеи, не способные взять в толк, как реагировать на происходящее. Однако последовать за самопровозглашённым вождём никто не решался. Сам же «вождь» ни разу не оглянулся — с упорством одержимого прокладывал невидимую дорогу.

— Айк! — крикнул Рэй и дёрнулся было за пробиравшейся к небесному диску фигуре.

— Погоди! — остановил его Максвелл. — Не имеет смысла догонять.

Прошла, наверное, минута. Спрессованные в незначительный отрезок времени мгновения давили всё сильнее, и переполнившаяся под этим гнётом внутренним напряжением толпа с каждым следующей секундой становилась ощутимо ближе к неминуемому взрыву. Рэй чувствовал это напряжение как усиливающееся покалывание в позвоночнике — вот-вот ударит электрическим разрядом нервная дрожь.

«Если все двенадцать дюжин рванут эмоциями, их уже не остановить, — подумал он. — Никак нельзя позволить этому произойти. Сейчас… Ещё немного… и придётся вмешаться…»

Он прекрасно осознавал, что время против него, и всё же отчего-то никак не мог решиться. Откуда он взялся, этот внутренний страх?

— Пора бы уже… — услышал Рэй бормотание Максвелла, который всё это время неотрывно следил за Айзеком и украденным «сердцем» в его руке.

«Пора!» — скомандовал себе Рэй.

Он вдохнул поглубже и собрался было повернуться лицом к толпе, но в этот момент сфера в руках Айзека схлопнулась, исчезнув без следа.

Айзек посмотрел в недоумении на опустевшую ладонь, поискал глазами вокруг. Оглянулся медленно, с лицом — оплывшей восковой маской, уставился долгим взглядом на так и не последовавший за ним народ… Ноги его, должно быть, подкосились, или он просто захотел сесть — но не удержался на невидимом склоне и поскользил, а затем и вовсе покатился кубарем вниз.

Он так и остался лежать у ног тех, кого тщетно звал за собой: вцепился пальцами себе в лицо, будто хотел содрать его, и тихонько, монотонно выл. Из-под ладоней вытекала белая пена — то ли слюна, то ли рвота.

Рэй в два шага подскочил к Айзеку — хотел обругать безответственного идиота последними словами, пнуть его разок хорошенько… но только выдохнул опустошённо, а затем просто сел рядом.

Максвелл тоже подошёл, подобрал пустой куб-ретранслятор, вложил аккуратно в валявшийся тут же футляр и повесил себе на плечо. Оглянулся на притихших людей, посмотрел выжидательно на Рэя. Не дождавшись реакции, махнул рукой:

— Расходитесь.

— Нам не объяснят, что происходит? — выкрикнули из толпы. — Рэй! Скажи, о чём, о каком таком аде, толковал Айк?

Рэй сжал зубы, выдохнул со стоном. Действительно, почему он решил, что всё закончится так просто? Надеялся, сам, однако, не веря…

— Нам нужен выход отсюда, все это понимают, — заговорил он, вставая. — Мы слишком долго здесь, в изоляции от мира, и уже готовы на безумства. Вот пример, до чего мы докатились, — кивнул он на Айзека. — Нам нужен выход…

— Что ты заладил: «выход… выход…» — проворчал чей-то раздражённый голос, и его настрой подхватили другие: — Скажи — куда? Снова вверх? Новый «Прыжок»?

— Не все пути открыты для нас… — принялся объяснять Рэй.

И ему снова не позволили договорить:

— Значит, вниз, прочь от Небес?! Айк был прав?!

Толпа зашумела уже возмущённо.

— Это самое простое, что можем сейчас сделать! — пытался перекричать шум толпы Рэй. — Но если там мы не найдём выход, то вернёмся или придумаем что-нибудь ещё! Главное — мы не должны останавливаться! Мы должны искать путь! Мы вросли в этот мир настолько, что боимся сделать шаг наружу!

— Наружу — вниз?! — воскликнули в толпе. — Вниз?!

— Послушайте… — снова начал Рэй, стараясь выглядеть уверенным и спокойным.

Кто бы знал, чего стоило ему это спокойствие!

— С чего ты взял, что кто-то из нас этого хочет?! — не унимались люди. — Мы продержались уже шесть лет — продержимся ещё! Здесь мы можем это сделать! Пусть худо-бедно, с трудом — ну хоть так! Но ты спихиваешь нас ещё глубже?! На самое дно?!

— Дно будет, если наши души окончательно застынут, превратившись…

Рэй не договорил: из толпы вылетел камень. Запущенный от души, он не достал до лица совсем немного — ударил в грудь и упал к ногам.

Кто-то охнул, и толпа вроде притихла. Но Рэй знал: это не тишина, а всего лишь затишье, пауза перед новой волной. Только вот не возмущения — ярости. И в эту паузу неожиданно вклинился звук — негромкий, неизвестно откуда, похожий на треск лопающегося под ногой стекла или льда… И вот теперь действительно наступила тишина: умолкли все до одного — будто холодной водой, окатило людей этим треском, лишив и голоса, и дыхания.

Рэй, мрачный, окинул взглядом взбунтовавшихся своих когда-то единомышленников, своих собратьев, которых он так стремился спасти. Он смотрел им в глаза, стараясь заглянуть в каждые. Глаза заложников… невольников… мучеников… — вот что он видел…

Он должен был сказать что-то ещё! Должен! Обнадёживающее, вдохновляющее! Должен был — но не смог: будто позабыл разом, о чём говорил только что. Вместо этого Рэй присел на корточки, разыскал ударивший его камень, взвесил в руке, ощутив чрезмерную для скромного обломка булыжника тяжесть, затем поднялся и, сам не зная зачем, положил камень в карман.

Народ уже начал разбредаться, притихший, но отнюдь не успокоенный: так в прибитом кратковременным дождём костре под слоем золы продолжают сжигать себя головешки, — Рэй то и дело ловил на себе короткие жгучие взгляды — раздутые ветром угли.

Сын Максвелла, которого уводила за руку Элен, тот и вовсе едва не вывихнул шею: увидел в нём, Рэе, что-то и не мог оторваться — рассматривал, впитывал… Хидди Керб, только что буравившая Рэя своими безумными глазищами, теперь пялилась куда-то в сторону, побледнев, как смерть — там, на том конце взгляда, был Альберт в невероятного василькового цвета одежде. Почувствовав на себе внимание, Хидди резанула по Рэю яростным взором и убежала, расталкивая поредевшую толпу.

Альберт… Он тоже смотрел на Рэя — но не так, как все, пряча огонь, а будто ребёнок, случайно заставший снимающего фальшивую бороду Санту. С тем же выражением на лице он и двинулся к Рэю.

— Ты правда собрался сбросить нас вниз? — спросил, не дойдя пару шагов.

— Это может показаться неприемлемым в свете устоявшихся культурных мифов, но, рассуждая объективно… — принялся растолковывать Рэй, запоздало ловя себя на мысли, что продолжает по инерции нести логичную и вполне убедительную — чушь.

— Мы делаем неправильные вещи, па.

— Я могу объяснить…

— А я вот не могу… но знаю, что это так. Ты веришь мне, па?

— Я… Я верю, конечно, но…

— Тогда нужно придумать что-то другое!

— Не в нашем положении выбирать, сын. Видишь ли, есть некоторые… м-м… нюансы, которые резко сокращают возможные варианты. По сути, если не считать за вариант оставить всё как есть, их остаётся всего два…

— Ты не чувствуешь, как здесь душно, па? — Альберт оттянул и без того не узкий ворот. — Я делаю вдох, но лёгкие наполняет не воздух — пепел. Бесцветный, пустой… Я выцвел, па. Стал, как серое на сером. Мне кажется, я растворяюсь в этой всепоглощающей серости…

— Надо немного потерпеть, сын, — Рэй нахмурился, посмотрел Альберту в глаза. — Я всё изменю. Ты верил мне всегда — ты веришь сейчас?

Альберт вздохнул — и вправду, как втянул и выпустил пепел.

— Конечно, па.

— Я обещаю, — твёрдо сказал Рэй, желая хоть как-то прогнать из сына поглотившую того обречённость — выгоревшие в прах останки веры. — Я обещаю! — повторил он так, чтобы слышали и те, кто ещё не ушёл. — Мы выберемся отсюда уже скоро!

Альберт прикусил губу и смотрел в сторону.

Подошла Мэй и приобняла сына, коснулась губами его плеча.

— Иди домой, отдохни, у тебя скоро дежурство, — сказала негромко.

— Я не устал, ма, — так же тихо ответил Альберт.

— Иди, — настояла Мэй. — Я скоро тоже подойду: надо немного отпустить тебе рукава.

Альберт внимательно посмотрел на мать и побрёл, цепляя мысками ботинок гальку, в сторону посёлка, но вдруг передумал и направился к разрушенной скале поодаль.

Мэй присела возле Айзека, с опаской тронула вцепившиеся в камни пальцы.

— Айк?..

Не дождавшись ответа и не решившись на что-либо ещё, она поднялась и взглянула на Рэя.

— Ты снова задумал…

— Пытаюсь найти выход, — слишком резко, пожалуй, перебил он.

— Очередная попытка спасти…

— Мы должны пытаться, — снова поспешил он со словами, убеждая теперь, скорее, себя самого и не позволяя поддаться чувствам. — Я должен!

Мэй посмотрела на неподвижное тело Айзека: лишь дыхание выдавало задержавшуюся в брошенной, как не оправдавшая своё предназначение вещь, оболочке жизнь. Губы её дрогнули, и Рэй заметил это.

— У Айка просто поехала крыша, — сказал он. — Не одно, так что-нибудь другое прорвало бы его реальность.

— Нельзя единым махом спасти сразу всех, — отведя глаза от бедняги, произнесла Мэй порывисто. — Кем-то придётся пожертвовать. Всегда приходится. Кем готов пожертвовать ты?

— Мэй…

— Не хочешь ответить? Хочешь, отвечу я?

— Обстоятельства таковы, что медлить ни в коем случае…

— Намерен спасти мир? Спаси его от самого себя!

Мэй развернулась и пошла к посёлку, забыв и об Альберте, и о неотпущенных рукавах толстовки. Она пыталась скрыть, но Рэй прекрасно видел, как часто тянулась её рука к лицу — смахивала слёзы.

Во встречном направлении полубегом спешил Мэтью, мрачный и обеспокоенный, — опоздал, но развязку, несомненно, видел издалека. Озираясь на бредущих прочь, словно остатки разбитой армии, мужчин и женщин, он миновал не замечавшую ничего вокруг себя Мэй и, кажется, растревожился ещё больше. Наконец он добрался-таки до Рэя, который снова уселся возле Айзека на гальку, выдохнул и окинул подозрительным взглядом Подвижника (тот, невольный свидетель произошедшей неблаговидной сцены, стесняясь напомнить о своём присутствии, отдувался и ерошил пятернёй остатки блёклых волос вокруг пунцовой лысины).

Рэй посмотрел на Мэтью снизу вверх.

— Что скажешь? — без предисловий кивнул он на затихшего безопасника.

— Ну-у… так, навскидку… — Мэтью присел рядом, попробовал заглянуть Айзеку в лицо — почувствовал его дыхание, поморщился. — Похоже на острый алкогольный психоз. Пусть Линда посмотрит. Может, всё обойдётся капельницей с физраствором.

— Боюсь, на этот раз не обойдётся, — возразил Рэй. — У нас есть что-нибудь… — он замялся, не сумев подобрать подходящего слова, — ну, что там принимают при психических расстройствах?

— Таких медикаментов уже… — Мэтью развёл руками. — Мы просто не рассчитывали на подобный расход. А витамины бережём для детей. Единственное, могу вколоть Айку успокоительное. И запереть.

— И держать теперь под замком? — Рэй хмыкнул. — У нас уже есть заключённый, и его одного более чем…

— Ну а как ещё? — пожал плечами Мэтью.

— Как… Наличие тюрьмы не способствует ни пониманию людьми ситуации, ни хотя бы даже просто дисциплине… Ладно, — всё-таки согласился Рэй нехотя. — Помогите поднять.

Втроём с Максвеллом и Мэтью (Подвижник бестолково суетился вокруг) они кое-как поставили на ноги вялое, точно у вусмерть надравшегося пьянчуги, тело и повели по дорожке к посёлку.

К этому времени берег был почти пуст. Там, где закипала страстями толпа, даже следов никаких не осталось, только валялся оброненный кем-то респиратор. Неподалёку, среди груды валунов у разрушенной скалы, Рэй заметил ярко-синее пятно: Альберт стоял и смотрел туда (Рэй проследил его взгляд), где недавно звал за собой народ потерявший рассудок Айк…

Альберт

Ощущение постороннего взгляда заставило Альберта стряхнуть незаметно охватившие его цепкие тенёта созерцательного плена и оглянуться: совсем близко, но отчего-то не решаясь сделать последние шаги, стояла Миранда. На лице её было странное выражение: словно увидела такое, от чего сейчас расплачется.

— Все разошлись… — не своим голосом произнесла она, едва шевельнув губами.

— Мири? — встревожился Альберт.

Миранда заморгала, не отводя от Альберта повлажневших глаз, уголки губ потянулись вниз, однако она сдержалась, не заплакала.

— Ты будто кусочек неба… — прошептала она.

И замолчала, снова пытаясь взять себя в руки.

— Мири…

Альберт и сам не знал, что собрался сказать ей, — лишь бы слёзы забыли дорогу в эти глаза…

— У этого неба есть запах, — выдал он первое, что пришло в голову, и тронул худи возле шеи, поднёс пальцы к ноздрям. — Едва-едва уловимый, правда… Я чувствую его, но никак не могу определить…

Он действительно чувствовал его, этот запах, очень тонкий, на грани восприятия, — с тех пор, как примерял пред зеркалом обновку. Ведь не показалось же, в самом деле? Альберт нахмурился и прикрыл глаза, силясь разобрать ускользающие нотки смутно похожего на… на что-то давно забытое аромата, пытаясь вспомнить…

Он не увидел — угадал, как подошла Миранда, — совсем-совсем близко! — и сделала вдох.

— Ты прав… — выдохнула чуть слышно.

Альберт открыл глаза: Миранда смотрела на него не мигая, будто видела впервые, и их с Альбертом лица вдруг оказались так близко, что дыхание смешалось…

— Что там… в библиотеке? — не зная, как утихомирить подскочившее к горлу сердце, спросил Альберт.

Миранда отступила, пожала плечами.

— По внутренней связи выступил Айк, и библиотека закрылась, — сказала она. — Мы все пришли… все были здесь… — закончила невпопад.

— Да, мы все…

Альберт умолк на полуслове: продолжать не хотелось. Молчать, однако, тоже оказалось невмоготу, и он спросил:

— Давно хотел узнать, что значит твоя фамилия? Такая странная для слуха.

— Подвижник — это человек, который решился на особое, духовное, деяние, — объяснила Миранда.

— Подвижник… — медленно произнёс Альберт, стараясь почувствовать в слове наполняющий его смысл.

Миранда вздохнула, будто сама хотела задать вопрос, но не решалась. А Альберт вдруг ощутил острую неловкость и одновременно желание помочь… но что он мог, сам переполненный вопросами без ответов?

Миранда покусала губу и всё-таки спросила, отведя глаза:

— Скажи, Альби, ты бы смог меня полюбить?

— Ну… Я и так люблю тебя, — осипшим голосом ответил он.

— Как брат? Как друг? Как любят загнанные бурей на затерянный невесть где остров бедолаги? Нет, я имею в виду, по-настоящему — как в книгах. Как любили, когда были цветы, и деревья, и море! — Миранда воодушевилась, в её глазах оттенка предутреннего тумана, за которым скрывается скорый рассвет (совсем не такой, как теперь, — живой рассвет!), появился блеск. — Как любили, когда солнце было ярким, небо синим, а в небе парили облака… а не торчал Камень… — и блеск угас, будто заслонённый тенью упомянутого Камня.

— Мири… — Альберт растерялся, запнулся. — Я думаю… я убеждён — всё изменится к лучшему. Ты всегда мне верила — веришь сейчас?

Не зная, что ещё сделать, он взял руку Миранды в свою, заглянул в глаза.

— Эй, ты же Миранда, дочь великого мага!

— Я Миранда, а ты разве Фердинанд? — проговорила она без капли надежды и то ли всхлипнула, то ли вздохнула. — И отец мой — просто хороший инженер. Нет, никакой Просперо не устраивает нашу судьбу.

— И не Ромео, и не Джульетта… — через силу, сам не зная зачем принуждая себя сделать это, выдавил Альберт — и тоска захлестнула, обожгла, точно пролившийся из незрелого лимона прямиком на открытую рану сок.

— И даже не они, — подтвердила Миранда, невзначай и от себя добавив едкую каплю.

— Но это же хорошо, что наши отцы пусть и не близкие друзья, однако и не враждуют, как Монтекки и Капулетти, — отчаянной попыткой компромисса попытался разбавить нестерпимую кислоту Альберт.

— По мне уж лучше вражда — но свобода и не задавленные Камнем до полуомертвения чувства.

— Бескомпромиссное противостояние всё же не лучший источник для вдохновения чего бы то ни было, будь то эмоции, суждения или поступки… — схватился Альберт за остатки рассудительности в поглощающей его пучине тоски.

— Да, в книгах множество примеров тому, но здесь, сейчас… Мы — особый случай. Никто из писателей — и сам Шекспир! — не предполагал такого.

— В этом ты, пожалуй, права…

Альберт почти сдался: ну и пусть тоска поглотит его окончательно, пусть переварит, не оставив ничего… Он вспомнил, что Айзек всегда носил с собой пистолет… Но сойдёт и нож… Любой осколок стекла…

— Тогда в чём ценность книг, если они всего лишь доноры нежизнеспособных чувств?!

Миранда, похоже, и сама не ожидала, что выкрикнет так громко, и стушевалась.

— Прости. Я… Мне… — она замотала головой и поспешно спрятала лицо в респиратор.

Альберт нерешительно, будто прощаясь, погладил Миранду по растрепавшимся локонам. Такие мягкие, они как вода проскальзывали между пальцев… утоляя боль… вытаскивая к свету… Альберт встряхнулся, ощутив прилившую к щекам кровь.

— А я вот, к примеру, — заговорил он торопливо, будто спасался бегством, — и представить не могу, что способно всерьёз настроить отца против другого человека. Помню, в детстве однажды я уронил шкатулку, и та сломалась. Отец здорово рассердился: шкатулка была его первым подарком маме, а сама вещица досталась ему по наследству как семейная реликвия. Я и сам тогда не на шутку расстроился — рыдал в голос, а отец, хоть и не простил меня сразу, всё равно утешал как мог. Он способен быть жёстким, но совершенно не мстителен и всегда старается действовать во благо. М-м… Разве что предательство вынудило бы заставить его забыть о прощении? Хотя как-то раз он обмолвился, что ради всеобщего блага можно простить и худшее. Пожалуй, в нынешних обстоятельствах, мне кажется, он бы так и поступил: для того, чтобы мы выжили, простил бы что угодно и кому угодно.

— А ты бы смог? — Миранда уставилась Альберту прямо в глаза.

— Я?

Альберт растерялся от этого взгляда — будто споткнулся. И сердце его тоже споткнулось. Необходима была передышка — и он сделал вид, что задумался. Миранда не торопила, ждала.

— Вряд ли, — ответил он, наконец.

— А я вот не знаю. И ещё не знаю, смогу ли когда-нибудь узнать что-либо кроме постоянного давления и страха.

— Скоро запустят в полную силу конвертер, и тогда…

Звук — тихий, донёсшийся непонятно откуда, как будто где-то далеко хрустнула ледяная корка, — он испугал, но отнюдь не громкостью, а своей неожиданностью. Испугал и заставил замереть.

— Тебе не кажется, что он стал раздаваться чаще, этот треск? — немного погодя прошептала Миранда.

— Ну-у… Не знаю. Возможно, — вполголоса промямлил Альберт: он всё ещё прислушивался — помимо собственной воли.

Прислушивался и не мог отделаться от мерзкого страха, в принципе не свойственного ему, — глубинного, инстинктивного страха загнанного в смертельную ловушку животного…

— Никто не обращает внимания, — сказала Миранда. — Все привыкли. Удивительно, насколько человек способен привыкнуть ко всему. Но это только видимость: не так уж и глубоко внутри, всего лишь под тонким панцирем рассудка, он постоянно насторожен и чертовски испуган.

Миранда словно прочитала его мысли! Удивительно! Но так ли подобное на самом деле невероятно?..

— Это от неизвестности, — постарался придать голосу уверенности Альберт. — Здесь много странностей, в абсурдном этом мире, что не доступны логике твоей, — и он дёрнул краем губ, имитируя ироничную ухмылку.

— Я боюсь, Альби, — голос Миранды дрогнул.

— Отец говорит, бояться — это нормально, — оставил идиотскую браваду Альберт. — Нельзя только поддаваться страху.

— А если там, где мы окажемся на этот раз, будет ещё хуже? Ты читал «Божественную комедию» Данте?

— Мы не книгу читаем… — вовсе теряя уверенный тон, возразил Альберт.

— Вот именно! Всё происходит на самом деле! И «машина Бога» — не школьный автобус с Вергилием в качестве экскурсовода! Я не могу больше выносить этот мирок, но и в ад спускаться… Скажи, разве это выход?!

— Я… не знаю, Мири, — и руки Альберта сами собой опустились.

— Я так устала, Альби. Я часто ловлю себя на мысли, что, будь такая возможность, вернулась бы назад: лучше погибнуть сразу, глядя Смерти в лицо, чем медленно угасать от удушья в крохотной щели под её ступнёй!

В глазах Миранды, тёмными зеркалами зрачков отразивших представленный ею ужас, всё-таки выступили слёзы. Сверкающие капли покатились по щекам, сорвались и пропали — так и не коснувшись земли. Альберт очень осторожно прижал Миранду к себе, а она уткнулась лицом ему в грудь и прошептала:

— Я хочу видеть небо, Альби…

Айзек

…Что-то хватало его, тянуло, волокло и мотало так, что в хаотичной болтанке этой Айзек не мог сдержать рвоту. Может, открой он глаза, тошнота бы и прекратилась, однако невмоготу было видеть, во что превратились они — те, кто проигнорировал его призыв, его дорогу к спасению. Не поверили? Побоялись?

Что он сделал не так? Чем надо было их разбудить, какими словами? Или слова уже не способны были пробиться к замершим в замершем мире душам?

И Айзек молчал. Мучался, но молчал, то и дело с блевотиной выплёскивая из себя переполнявшие его мысли. Однако, не произнося ни единого слова, он спорил — с ним…

«…Убеждаясь каждодневно в собственном могуществе и ослеплённый им, — негодовал Айзек, — разум в итоге уверовал в собственную же безупречность и правоту. И вот, рационализм стал верой, наука — религией, Создатель — препарируемой лабораторной крысой. Где сейчас этот разум? Где цивилизация, породившая его?» — «У нас не было другого выхода, — возражал ему тот, чей голос он не выбьет из головы, наверное, и после смерти. — Мы уже погибали, хотя далеко не все видели это. „Машина Бога“ должна была помочь цивилизации разрешить кризис, наставить на путь истинный». — «В итоге от цивилизации ничего не осталось, а мы, последние, лишь самую малость не долетевшие до Небес её брызги притащили кризис с собой, к тому же усилив многократно». — «По-твоему, „машина Бога“ была ошибкой? Сам поиск Создателя — ошибка?!» — «Мы не были готовы… И мы не хотели…» — «Нас ждала смерть. Теперь она осталась там». — «Ждёт…» — «Ей даже не пришлось бы ждать, если бы я не…» — «Ты так часто говоришь „я“». — «Верно! Потому что именно я — объяснял, внушал, уговаривал, тащил насильно! И я не мог поступить по-другому! И я не могу поступить по-другому сейчас!» — «Благими намерениями возомнивших о своей правоте выложена дорога в ад…»

В какой-то тесной клетушке — должно быть, наспех расчищенной кладовке хозяйственного модуля — его усадили на что-то жёсткое, дали стакан воды, и он, отрёкшийся вроде бы после своего позорного низвержения от дара речи, неожиданно для себя заговорил, продолжая вслух начатый в мыслях разговор:

— Солнце, которое и не солнце вовсе, а оборванная пуповина… Анклав, вместилище так и не родившегося младенца, обречённого погибнуть в окаменевшей утробе Вселенной… Кто-нибудь мог представить себе это всё? Этот кошмар, в котором притаилась горстка тлеющих жизней? Но ради чего не прекратилось ещё это тление? Разве не ради детей? — Айзек поднял голову, посмотрел на притащивших его сюда, с трудом узнавая в нелепых нагромождениях форм человеческие фигуры. — Наши дети! — воскликнул он. — Надо думать о них! Им необходимо какое-никакое детство, а не выживание в преисподней! И если мы сможем дать им немного беззаботности и счастья — значит живём не зря!

— Это так. Мы живём ради детей… — услышал он своего оппонента уже наяву и повернулся на голос.

— Ради них! — подтвердил Айзек тошнотворной подвижной груде псевдочеловеческих черт. — Тех, кто здесь — но и тех, кто там!

И вдруг… увидел их — о ком говорил, да так ясно, что не удержался:

— Рэд! Джейкоб!

Сыновья! Они улыбались!

— Вы считали себя уже взрослыми и приняли решение не покидать дом… Я так хотел остаться с вами! Но я обязан был исполнить свой долг!

Перед Айзеком замельтешили какие-то серые клочья, вырывая из образов сыновей цвет и объём, и над этой круговертью проявилась похожая на очень высокого человека фигура. Она расправила пламенные крылья — и вспыхнула светом настолько ярко, что Айзек зажмурился и закрыл ладонями лицо. Из ослепших глаз потекли слёзы.

— Он обещал, что это всё изменит… спасёт…

И вдруг Айзек снова увидел своих детей — пепельные силуэты на обожжённой сетчатке.

— Я не смог… Я… не смог… — оправдывался он перед ними. — Я был должен исполнить миссию…

Дыхание перехватило, и понадобилось некоторое время, прежде чем дар речи вернулся. Но силуэты уже исчезли, осталась одна темнота.

— Чтобы подняться по лестнице до самого конца, нужно многое оставить у подножия, — проговорил, словно подвёл итог всей своей жизни, Айзек. — Таково условие, назначенное не нами. Миру необходима своя треба… а уж Богу достанется Богово… Достанется…

Темнота хрустнула. Блёклые тени знакомых Айзеку лиц отразились от непроглядной поверхности тьмы — и заголосили, рассекаемые длинными трещинами вдоль и поперёк!

— Осколки… Последние осколки… — простонал Айзек.

Трещины расползались, с противным скрежетом смещались острые кромки. Полторы сотни расколотых на части отражений наползали, скребли, царапали, раня друг друга — и Айзека, потерявшегося в подвижной массе зеркальных лезвий…

Не в силах терпеть возникшую в теле вполне реальную физическую боль, Айзек отбросил руки от лица… и содрогнулся, вновь узрев того, с кем вёл свой бесконечный спор и кого должен был когда-то уничтожить!

— Ради детей! — крикнул Айзек. — Необходимо найти другой путь! — и отвернулся, щадя измотанный конвульсиями желудок.

— Наши дрязги и вообще все эти проблемы — как бы я хотел, чтобы они не касались их… — прозвучал фальшивым сожалением ненавистный голос.

— Так найди! Путь! — потребовал Айзек: он знал — это пустяк для существа, что коверкало сейчас перед ним человеческий облик!

— Наверх нельзя, если ты об этом, и ты знаешь причину, — услышал он тысячу раз уже слышанное.

— Тогда почему не остаться здесь?! — в тысячный раз прокричал и он свой вопрос. — Или, чтобы остаться, тоже нужна жертва? Что ж, я готов!

— Ну, детство, предположим, «какое-никакое» мы обеспечим… — как будто отступил под напором Айзека голос, — а что после? Смиренно дождаться конца? Здесь же, под Камнем? Чем не жертва…

Всё тот же ответ. Знакомый, уродливый, невыносимый — как пресловутый Камень над душой.

И Айзек ссутулился, опустил плечи под этим Камнем. Вытер ладонью скопившуюся в углах рта слюну, взглянул мельком на прилипшие к пальцам голубоватые пенные клочки. Рука машинально потянулась к фляге — но чехол был пуст.

— Мы были Его созданиями, детьми — дух от духа… плоть от плоти, быть может… — проговорил он устало. — Кто же мы теперь, если Сотворивший нас ушёл? Тень от тени Его?

— У света не бывает тени, — попытался убить его голос.

— Выходит, мы вообще ничто?!

В грудь ударило глухо изнутри — ещё один камень…

— Мы… — протянул голос, умолк, и Айзек услышал вздох. — Мы — люди. Мы всегда старались быть именно людьми, и должны ими быть, несмотря ни на что.

— Даже там, внизу, куда ты собираешься привести нас? Нас, застывших всего в полушаге…

Камень бил и бил в рёбра, в горло — пытался пробиться наружу, навстречу старшему брату…

— Короткий и очевидный путь — не обязательно верный. Иной раз необходимо упасть на самое дно, чтобы обрести возможность…

Голос утверждал явную ложь! Схватить его и заткнуть! Чтобы больше ни капли яда!..

— Но я не желаю такого пути! Не желаю возможности — такой ценой! — Айзек вскочил, тряхнул сжатыми кулаками — и его едва не вывернуло наизнанку: камень в нём мотнулся и заскакал, как бешеный, непоправимо разрушая что-то глубоко внутри… — И если я могу выбирать… — продолжил Айзек, рухнув обратно, — то хочу остаться здесь, — и, глотая воздух, чтобы заглушить тошноту, уставился, наконец прозрев, на Рэя. — Оставь меня здесь, а?

— Я не оставлю никого. Я выведу всех. И тебя. Такой вот менетекел.

— Оставь… — тихо и жалобно повторил Айзек.

Рэй поднялся с коробки, на которой сидел.

— Отдыхай. Я приду за тобой, когда всё будет готово к «Нырку».

И вышел.

«От-ды-хай…» — глумился, выколачивая нутро, камень…

Альберт

Небо заметно потемнело. Призрак солнечного света — люминесцирующий туман, как обещанную милостыню приносящий иллюзию дня, почти осел. Кое-где светились окна домов, и эти редкие огни привносили в мертвенную серость пейзажа хоть что-то живое. Альберт и Миранда шли молча. Не было мыслей, способных пробудить слова. Не было чувств, готовых наполнить мысли. Скоро покажется старый складской ангар, переоборудованный под ферму, и они расстанутся — так же безмолвно, как шли…

Едва уловимые, откуда-то донеслись резкие, беспокоящие звуки — ещё один, несомненный и неожиданный, признак жизни. Слишком неожиданный в эту пору, когда дневная смена дежурного персонала уже сменилась на ночную, каждая торопливо разойдясь по местам отдыха или бдения и путая подчас одно с другим, а прочее население и подавно не горело желанием любоваться на то, как сумерки поглощают и без того до крайности унылый и неприветливый замерший мир.

Но вот за внешним рядом жилых модулей, наконец-то, показался ангар. Открылся взгляду и источник звуков: у приоткрытой двери в одной из воротных створок, облитые скудным сиянием дежурной лампы, ссорились двое: Прот и Ехидная Эйч. Их голоса в окружающей тишине звучали вполне отчётливо — так даже слабый костёр в ночи выглядит невероятно ярким, заметным издалека. Ссора, однако горела не слабо: фразы вспыхивали обжигающими интонациями, сыпали искрами гневных ноток…

…— Ты просто невозможный придурок! Кто-нибудь обязательно догадается, сложит одно с другим, и сидеть тебе под замком до конца твоей придурочной жизни! А вместе с тобой…

— Моя жизнь — моя проблема! Ты мне не мать!

— Нет, братец! Сейчас твоя жизнь — наша проблема! И — да, я не мать: я с тобой нянькаться не собираюсь!

— Да ничего особенного не произошло! Для всех этот дурень просто упился до белой горячки, как уже бывало не раз! Никто ничего не заподозрит!

— Никто?! Просто все сейчас слишком взбудоражены ожидающей нас перспективой! Но если старуха Сэмюэль или этот проныра Химмельман…

— Да что ты так вызверилась! Всё из-за того только, что перепутала дни рождения?! От этого ещё никто не умирал! Или ты подпакостила не тому, кому собиралась, и теперь просто вымещаешь свою злость на мне?!

— Я…

— Ого! Я угадал! Да ты сама идиотка, каких поискать!

Эйч вспыхнула и собралась пустить в ход ногти, однако заметила посторонних. Шипя и плюясь, как попавшее на раскалённую сковороду масло, она быстро нырнула в дверь.

Прот тоже увидел Альберта и Миранду и, пока они приближались, пялился на Альберта во все глаза. Затем спохватился и скривился напоказ недовольной гримасой, однако, рассмотрев состояние Миранды, даже не попенял ей за опоздание — без слов распахнул дверь и пропустил внутрь. Миранда не оглянулась на Альберта — не попрощалась, даже не махнула рукой…

Дверь захлопнулась перед носом, и Альберт вздрогнул. В последнее время нервы стали, как чрезмерно натянутые струны, откликаясь звоном на всё подряд.

Прот встал между Альбертом и пропавшей, как призрак в склепе, Мирандой. Наморщив лоб, разглядывал худи. Он явно хотел о чём-то спросить (Альберт прямо почувствовал это его жгучее желание) и даже раскрыл было рот… но тут же закрыл, клацнув зубами по-пёсьи, и сжал губы.

— За что влетело на этот раз? — вместо приветствия поинтересовался Альберт.

Уловив нотки сочувствия, Прот всё же немного расслабился.

— Сестрица любит срывать злость на ком попало за свои собственные ошибки. Злая, как фурия, и ядовитая, как сотня гадюк. Я бы поостерёгся принимать от неё подарки… — и он снова клацнул зубами, заперев развязавшийся язык.

— Почему вы всё время как кошка с собакой? — продолжил тем не менее Альберт.

— Не твоё дело, — Прот уже замкнулся.

— Хотя бы Мири не втягивайте в свои разборки, ей и так непросто выдерживать… — Альберт выдохнул, не в силах перечислять, — это всё.

— Мири никто не обидит, — сурово заявил Прот, — иначе я тому герою глотку перегрызу, — и он уставился исподлобья на Альберта. — Ну, ступай давай, не мешай работать.

— Разве ты… — начал Альберт — и закончил уже перед закрытой дверью: — …не всё на сегодня?

Он хмыкнул, пнул попавшийся под ногу камень и пошагал напрямик к куполу, где давно началась его смена в дежурной бригаде инженеров, — опоздал, конечно, но такие уж сегодня обстоятельства…

«А что они там о днях рождения? — догнала-таки засевшая на периферии сознания мысль. — У отца вот тоже на неделе… Сколько же ему? Сорок четыре?..»

Уловив движение, Альберт повернул голову и успел заметить, как от хозяйственного модуля, куда на его с Мирандой глазах затащили Айзека, пробежала детская фигурка. Знакомое пальто — кажется, Дэймон.

«Как легко он чувствует себя здесь, — удивился Альберт. — Будто рыба в воде. Та, прежняя, рыба. В той, прежней, воде…»

Внутри возникло неуютное чувство — будто слегка потянули за нерв. Альберт прошёл ещё немного и едва удержался, чтобы не застонать, ощутив буквально физическую боль. Что-то не так! Отчего-то боясь ускорить шаги, он повернул к месту заключения Айзека.

Свет в окнах не горел, и Альберта будто дёрнуло что-то (может, всё тот же «нерв») свернуть с дорожки и направиться к одному из темнеющих на светлом фоне стены проёмов. Вцепившаяся острыми зубами за что-то внутри боль чётко тянула к одному из них, и с каждым шагом всё сильнее.

Оказавшись возле нужного окна, Альберт заглянул в помещение, стараясь на всякий случай оставаться незамеченным. Во мраке забитого какими-то коробками тесного закутка он с трудом разглядел Айзека: тот лежал на койке ничком — одна рука его свесилась до пола, а под ней медленно расплывалась чёрная лужа…

«Нерв» лопнул, остановив сердце.

— Дьявол! — сорвалось с языка…

Максвелл

…— Ну зачем, зачем?!. — недоумевал Максвелл, нервно расхаживая по слишком тесному для подобного занятия кабинету Рэя.

Сама по себе комната была достаточно просторной и могла бы с удобством вместить больше, чем четверых, которые сейчас находились в ней, но спартанскую в целом обстановку, помимо солидного рабочего стола с двумя немаленькими мониторами на нём, дополняли объёмистые шкафы, наполненные разномастными, плотно уложенными книгами и канцелярскими папками, и Максвелл со своим ростом и длинными руками никак не вписывался в этот тесный недолабиринт.

— Ума не приложу, откуда у него взялся садовый нож! — на ходу развёл руками Максвелл, зацепив стопку бумаг на углу стола — несколько листов спланировали на пол, однако никто даже не подумал подобрать их. — Ну откуда?! — и он тряхнул разведёнными руками, на этот раз едва не задев монитор.

— Видимо, кто-то принёс, — предположил Подвижник.

— Каким образом? Модуль был заперт!

— Ну… Никто ведь и не подумал назначить для Айка постоянную охрану… — и Питер осёкся, почувствовав, видимо, в своём объяснении бестактность. — Альберт заметил там кого-нибудь?

— Вроде нет, — пожал плечами Рэй, мотнул головой и подытожил: — В любом случае смерть Айзека на мне.

— Это не так, — отведя глаза, буркнул Подвижник.

Максвелл, роняя предметы, всё метался по комнате.

«Айк!.. Господи, Айк!..»

— Мы последние, — сказал Рэй, наблюдая, как бесится Максвелл. — Нельзя потерять даже одного, — он выдохнул и хлопнул ладонью по столу. — Надо срочно запускать проект «Нырок».

Максвелл замер и уставился на Рэя, собираясь высказать ему всё, что думает об этой бредовой, даже оскорбительной в данной ситуации идее и о лживом сочувствии к погибшему — потерянной навсегда личности, душе, а не просто безликой единице из полутора сотен!..

«Трагическая смерть пусть и не близкого друга, но товарища! Да просто человека! Одного из нас! Такого же, как мы! Как он может в такую минуту?!..»

Краем рассудка Максвелл подозревал, что причиной его порыва были просто эмоции — следствие нервного напряжения последних часов… да что там часов — лет! Но… может, всё так и есть на самом деле? Чувства не лгут?..

Максвелл запутался и оттого медлил. Рэй между тем ответил взглядом на взгляд.

— Ты закончил расчёты? — требовательно спросил он.

— Почти, — всё-таки поддался Максвелл собственному трезвомыслию (или в действительности Рэю?) и опустил глаза.

— Значит, объявляем эвакуацию. Готовим защитную сферу для приёма людей и всего необходимого. Мэт, это на тебе.

Мэтью посмотрел из угла, где сидел, и вроде согласно качнул головой.

— Питер, как обстоят дела с насосной станцией? — Рэй повернулся к Подвижнику.

— Со станцией всё в порядке. Мои люди уже расконсервировали её, как ты велел, и сейчас проверяют все узлы. Осталось подключиться к вмёрзшим в континуум коммуникациям. Часть трубопровода была разобрана для оборудования гидропонной фермы, но мы используем аварийный комплект гибких шлангов.

— Сколько воды нам не хватает?

— Заполнить до нормы охлаждающий контур — полминуты в турборежиме.

— Полминуты… — Рэй помассировал зажмуренные глаза. — Хорошо бы на всякий случай создать дополнительный запас…

— Мы сильно рискуем уже тем, что вообще спускаем Дамокл с поводка. А каждая лишняя секунда… — неуверенно пробормотал Подвижник.

Максвелл встряхнулся: это была возможность! Возможность убежать от хаоса взбудораженных эмоций! Чувств! Ответственности… Как было, когда Элен поссорилась с его родителями, а он не стал принимать ничью сторону, хотя знал, что родители не правы, и дело тогда едва не дошло до развода… Когда Ди серьёзно заболел, а Рэй отправил Максвелла на важную встречу в Китай. Он не смог отказать Рэю… А ещё… Максвелл поспешил отбросить эти мысли. Сложная задача, квест, требующий полной самоотдачи и предельного интеллектуального напряжения, — вот то, что всегда придавало уверенности и позволяло обрести так необходимое сейчас душевное равновесие! И Максвелл ухватился за эту возможность.

— Если не осуществлять конвертацию скачкообразно, одним импульсом, то есть как бы не отпускать Дамокл в полной мере, — принялся рассуждать он, — тогда, возможно, удастся обеспечить экспансию ядра, избежав при этом критического перегрева… — Максвелл потянул из кармана блокнот, стараясь не спугнуть мысль. — И, пожалуй, ещё пара секунд в штатном режиме, чтобы набрать сколько получится воды…

— «Сколько получится»?! — брови Рэя поползли на лоб. — О чём ты говоришь, Макс?! Ты, безусловно, гений, но, насколько я понимаю, для «Нырка» нужен новый Большой импульс, а значит, потребуется чёртова уйма энергии и, соответственно, работоспособный охлаждающий контур!

Максвелл мял в руках блокнот, не имея ничего возразить. Так и не успокоенные эмоции с новым пылом взялись расшатывать неустойчивое душевное равновесие, и всё, что удерживало теперь их гремучую смесь от взрыва — непререкаемый авторитет Рэя, вполне заслуженный, конечно… Или всего лишь непоколебимая уверенность эгоиста в собственной правоте?

— Спускаться «на тормозах» — не решение! — заключил Рэй. — Дамокл придётся отпустить полностью!

— Рэй, послушай… — подал голос Подвижник.

— Всё, давайте за работу. Пора выводить отсюда народ.

— А наш заключённый? — спросил так до сих пор и не проронивший ни слова Мэтью.

Рэй замялся на мгновение.

— Мы вместе оказались здесь, вместе и выберемся.

«Может, хватит убегать?..» — электрической вспышкой ослепила Максвелла мысль. «Ответственность…» — гас в опалённом мозгу её останец, затмевая рассудок.

— Знаешь, что, Рэй, — не вполне осознавая, что делает, заговорил Максвелл, — Айк в чём-то был прав. Ты слышал разговоры? Люди не хотят вниз. Прислушайся к ним. Они не поймут, если ты будешь настаивать на своём.

— Никто не должен был знать, куда мы отправимся, — раздражаясь всё сильнее, ответил Рэй. — Если бы Айк не растрепал… — и он с силой сжал зубы — точно едва успел сдержать не успевшие вылететь злые слова. — У нас нет иного пути, поймите же!

— Возможно, стоит немного подождать, пока не улягутся эмоции, — предложил Мэтью. — Люди успокоятся…

— Они уже не успокоятся! — рявкнул Рэй. — Надо брать быка за рога, пока не стало хуже! Всё, решено: как только Макс закончит расчёты, мы убираемся отсюда! Достаточно и одного сумасшедшего с его «лестницей в Небеса»!

— Айк просто пытался найти выход. Дети… — начал было Питер.

— Детям необходимо подрасти и окрепнуть, перед тем как в их жизни произойдут новые, критические быть может, потрясения! — не выдержал, опередил Подвижника Максвелл. — Не надо повторять прошлых ошибок и наваливать поверх всё новые и новые! Айк был прав: ты…

— Айк свихнулся! — Рэй хлопнул рукой по столу. — И он станет примером для всех остальных, если мы не поспешим! Дети? Верно! Вот ради них и нельзя медлить ни минуты!

— Ты одержим похлеще его, Рэй, — отступил от такого напора Максвелл.

— Только одержимый и может найти дорогу в окружающем безумии! И довольно трепать языками, давайте за работу! — приказал Рэй. — Менетекел!

Альберт

…Они с Мирандой всё-таки поймали его, чуть было не упустив: несмотря на страх перед братьями Керб, Ди рванул к ферме и попытался втиснуться в зазор между стеной и будкой регенератора — помешало расстёгнутое пальто, зацепившееся за отогнутый край стеновой обшивки. Альберт осторожно, как птицу из силка, извлёк беглеца из щели на утренний, неяркий ещё, свет, расправил ему одежду и обеими руками прижал щуплые плечи к стене. Ди вытаращил испуганно глаза и схватился за карман пальто.

— Рассказывай! Ну! — потребовал Альберт.

Ди, чуть не плача, полез в карман и вынул что-то в сжатом кулаке.

— Что там у тебя? — не понял Альберт.

— Вот… — Ди раскрыл кулачок: чёрные с радужным отливом шарики поблёскивали на вспотевшей ладошке.

Альберт едва не хлопнул в сердцах глупого мальчишку по руке («Нашёл время цепляться за свои игрушки!») — сдержался.

— Зачем ты дал Айку нож, Ди? — раздельно и чётко задал он непонятливому недорослику разъедавший язык вопрос.

Дэймон наморщился и сжал добела губы, всем видом показывая решимость во что бы то ни стало сохранять молчание — до самой, быть может, смерти, какой бы страшной она ни была!

— Отвечай! — прикрикнул Альберт.

— Нам что, скормить тебя Затворнику? — угрожающе проговорила Миранда.

Угроза возымела действие.

— Ему он был нужнее. Он так сказал. По-серьёзному. И ещё сказал, что вернёт… — Ди всхлипнул.

— Ты должен признаться! — потребовал Альберт.

— Ты должен молчать! — сделала страшные глаза Миранда. — Или хочешь, чтобы тебе вкололи ту дрянь, от которой я перестала соображать и ощущала себя камнем в пустой коробке?!

Ди испуганно затряс головой:

— Я не хочу уколов!

— А подзатыльник хочешь? — прошипел Альберт, недовольно глянув на Миранду. — Чего ты вообще попёрся к Айку?

— Кербы хвастались, что незаметно подлили во фляжку дяди Айка какую-то гадость, покуда он ругал их. Они смеялись и грозились устроить то же со мной. Я еле смылся! Потом сразу побежал рассказать дяде Айку, но он просто махнул рукой, как будто ему было всё равно. А ещё сказал: «Может, оно и к лучшему». Потом попросил нож. Я не думал…

— Господи… — Альберт закатил глаза и выдохнул.

— Дядя Айк хороший, — лепетал Ди. — Он показал нам лестницу на самое небо. Никто не показал, а он показал…

— Больше ничего не покажет…

Ди пригорюнился было, но вдруг, просияв, заявил:

— Да мы ведь сможем отправиться теперь и сами! Нет, по-серьёзному! Как только раздобудем мобильный блок… — и плечи его опять поникли. — Мобильный блок…

— Кто это «мы»? — осторожно спросила Миранда.

— Я же не один… — шмыгнул носом Ди и попытался сделать серьёзное лицо. — Я для всех…

— Дэймон, ты меня пугаешь! — с угрозой проговорил Альберт. — Для кого «всех»?!

— Я слышал ваш с Мирандой разговор…

— Уф-ф… — Альберт схватился за голову. — Час от часу не легче… Ну вот что, — решил он, — всё произошло без злого умысла — можно сказать, случайно — и поскольку признание ничего не изменит, то будем молчать. Про выходку Кербов… уф-ф… тоже… И никаких мобильных блоков, никаких лестниц, уяснил? — он как мог строго уставился на Дэймона.

— Но почему?! — возмутился тот. — Вы же сами хотите сбежать!

— Мы просто разговаривали, — сказала Миранда, глянув на Альберта. — Иногда люди говорят всякое просто для того, чтобы выговориться.

— Всё ты врёшь, — не поверил Ди. — Я знаю, как надо выговариваться. Я слышал и выучил несколько слов.

— Ты должен нас слушаться! — с нажимом проговорила Миранда.

— С чего бы?!

— Я в два раза старше, а значит, в два раза умнее!

Ди насупился и запыхтел, однако против такого аргумента возразить ему было нечего. Хмурый, он отошёл на пару шагов.

— Тогда я сам всех спасу! — выкрикнул вдруг и побежал изо всех сил прочь.

— Ди! — крикнул вслед Альберт. — Тьфу ты… Несносный мальчишка…

Максвелл

Люминесцирующая волна медленно обрушивалась на замерший мир, накрывая неровным сияющим пологом лишённый чёткости и контраста, будто нарисованный графитом на серой бумаге, пейзаж. Максвелл так до сих пор и не привык к этому странному явлению, и даже сейчас, стараясь попадать в ногу с идущим на полшага впереди Мэтью, он не мог оторваться — наблюдал заворожённо, как под мерцающим туманом постепенно заостряются вершины скал и проступает рельеф их каменных тел.

В распахнутом пальто и с болтающимся на шее респиратором, не замечая ничего вокруг, через улицу пронёсся Дэймон. Максвелл собрался было окликнуть сына, но остановил себя.

«Мальчишка… — подумал он и непроизвольно улыбнулся. — Что в его ребячьей голове? Чуть утро — и снова игры, забавы… Но пусть уж лучше играет…»

***

…— Люди недовольны, — сидя на удачно забытом здесь когда-то строителями валуне и ковыряя мыском ботинка трещину в бетонной площадке, бурчал Подвижник.

Неяркий свет из окна служебного модуля падал сбоку на его ссутулившуюся фигуру, и сгорбленный силуэт лежал по другую сторону, как выполненный углем эскиз к надгробию.

— Более того, некоторые взвинчены смертью Айка настолько, что я серьёзно опасаюсь за жизнь Рэя, случись ещё одно подобное происшествие.

— Питер прав, — нехотя, не желая верить в реальность сказанного, согласился Максвелл. — И если мы «нырнём», а там… — он заметался взглядом, сам толком не представляя, что за напасти могут обрушиться на полторы сотни беглецов «там». — Да его просто разорвут!

— И разве можно будет кого-то винить? — буркнул Подвижник.

Он, кажется, хотел сказать что-то ещё, но умолк: с тихим шорохом открылась и закрылась дверь, и Рэй, не заметив притаившейся за углом компании, целеустремлённо пошагал куда-то по дорожке.

Асфальтовая мгла затёрла очертания погрузившегося в неё человека, превратила в плоскую тень, затем в неразборчивый призрак, а Питер всё не решался продолжить.

— Ты что-то предлагаешь? — заметил его колебания Максвелл.

— Не знаю… Но знаю, что толпе понадобится жертва, — глухо выдавил Подвижник.

И тишина — то ли не требующее слов согласие, то ли оторопь… А Питер маялся в этой тишине, не находил себе места, будто камень, на котором сидел, стал ощутимо жёстче и во сто крат неудобнее. Эта пытка вынудила его снова подать голос:

— Мы не можем убедить Рэя отказаться от своего плана…

— Мы не готовы к его плану, верно, — очнулся, испугавшись того, что может услышать, Максвелл. — Да он и сам не готов, мы все это видим. Но всё-таки Рэй — наша основа, наш хребет, и если его не будет во главе… — он вдруг остановился, оглушённый пониманием неизбежности такого расклада, и тяжело выдохнул, взлохматил давно не стриженные, почти седые космы. — Когда его не будет, так или иначе… — с трудом заставил он себя произнести, — боюсь, люди просто слетят с катушек — рассудок не справится в отсутствие твёрдой воли того, кто всегда брал груз ответственности за их жизнь и судьбу на себя. Это будет уже не общество. Это будут уже не люди…

— Есть ещё время его остановить… — тяжело, будто камень двигал, проговорил Подвижник. — Но как? И кто? — и снова заёрзал на своём могильном постаменте — и спохватился, мелко замотал головой: — Я — никак не могу… Я ему обязан… Многим обязан…

— Мы все обязаны, раз уж на то пошло, — хмуро заметил Максвелл, и взгляд его скользнул туда, где в глухой беспросветности скрылась, но отнюдь не исчезла, их общая неразрешимая проблема.

«Проблема…»

Рука Максвелла непроизвольно нащупала в кармане куртки блокнот…

Мэтью, до того погружённый в раздумья, глубоко вздохнул и произнёс:

— Я знаю, кто ему ничего не должен.

***

…Последний поворот, и они с Мэтью, наконец, подошли к изолятору. Переглянулись.

«Так надо! — в который раз подумал Максвелл, отгоняя навязчивую мысль о предательстве. — Ответственность… Таков её груз…»

Мэтью вошёл первым.

Сидевший на стуле спиной к двери человек расправил плечи, однако ни звука не издал, ни головы не повернул к вошедшим. Максвелл и Мэтью тоже застыли в молчании, напряжённом, как перед револьверной дуэлью. Неподвижность и тишина секунда за секундой давили на нервы, и намётанному глазу уже не составило бы труда догадаться, кто не выдержит и поспешит с «выстрелом».

— Здравствуйте, Форман, — поприветствовал сидящего Максвелл.

Не услышав ответа, он посмотрел на Мэтью, но тот вперился пристальным взглядом в силуэт перед ним, будто и впрямь готов был ответить на любое подозрительное движение пулей, и, кажется, это всё, на что он был способен сейчас. Максвелл вынужден был продолжить в одиночку:

— Послушайте… эм-м…

«Я умею быть решительным и твёрдым! Я должен сейчас!..» — всё пытался убедить он себя…

— Обстоятельства сложились таким образом, что все, кто находится здесь… — Максвелл прочистил не желавшее работать горло, — э-э… я имею в виду, в анклаве, в зоне действия конвертера… так вот, мы вынуждены предпринять весьма важный шаг, требующий ответственного, взвешенного подхода. Мы рассчитываем и на ваше участие в решении этого вопроса, поскольку все находимся по сути в одной лодке, несмотря на… м-м… В общем, поймите нас: психический баланс человека очень хрупок, но если взрослые более-менее приспособлены к подобным испытаниям… уф-ф… что я говорю — «приспособлены»… — Максвелл провёл рукой по лбу, запустил пальцы в шевелюру: молчание арестанта сбивало с толку, мешая сосредоточиться. — Но в целом это примерно так… А вот дети с их несформировавшейся ещё толком психикой без всяких сомнений подвергаются огромному риску. Стабильность не особо подходящих, прямо скажем, для детей условий, однако, в какой-то мере можно отнести к плюсам, но изменив их… э-э… условия, я имею в виду… а в какую сторону — даже предположить сейчас невозможно… в общем, мы рискуем лишиться даже такой непрочной опоры, необходимой для формирования полноценной и здоровой… более-менее… психики…

— Макс…

— Если, конечно, это в принципе возможно в такой ситуации… И чем это обернётся в будущем… Хотя, и будущего может не быть, если…

— Макс! — дошёл до его сознания голос Мэтью и сбил окончательно с мысли. — Дай нам поговорить. Наедине.

Максвелл посмотрел на Мэтью непонимающе, но, увидев лишь тот же пристальный, направленный на арестанта взгляд, словно Мэтью так ни разу до сих пор и не моргнул, счёл за лучшее выйти без дополнительных объяснений.

Мэтью

— Надеюсь, ты не будешь молоть ту же чушь? — едва закрылась дверь, Форман развернулся вместе со стулом лицом к Мэтью, и стала видна протянувшаяся из дальнего угла комнаты к замкнутым на его запястьях наручникам цепь. — Чего он хотел этим добиться, я так и не понял.

— Того же, чего хочу и я, по сути.

— Выражайся яснее, не кради у меня время.

— Я бы высмеял твою залежалую шутку, которую ты, несомненно, весьма давно и тщательно готовил, однако… — Мэтью хмыкнул, дёрнув углом рта, — времени у нас, как ни странно, действительно всего ничего.

— Значит, всё? Финита? — сказал отрывисто, как сплюнул, Форман и покосился через плечо на забранное решёткой окно, в котором каменным молотом над серо-стальной поверхностью океана застыла громада Дамокла. — И причина ведь не в машине? — он зыркнул на Мэтью. — А в нём, Разрушителе?

— Верно, — чуть помедлив, согласился Мэтью.

— Вот уж не знаю даже, радоваться или огорчаться…

— Ты видишь повод для радости? Хотя, конечно — возможность покинуть эту комнату…

— Столько лет меня держали взаперти, как какого-то монстра! — Форман рывком поднялся со стула, заставив Мэтью напрячься. — Но думаешь, мне сложно было выбраться?! — он резко дёрнул руками — и цепь сорвалась, отлетела, звеня, оставив на запястьях два отдельных металлических браслета. — Нет, вовсе нет. Я увидел, что время вокруг остановилось, и позволил себе подождать, наблюдая (а ты знаешь, я терпелив и всё довожу до конца), как вы, незаметно для самих себя, сходите с ума!

— Ты стал многословен…

— Скажи это своему… как его… Максвеллу. Разве не заметно, что он явно повредился рассудком? — и Форман хмыкнул. — Но это мелочь, скрасившая моё ожидание, цель же состояла в ином: я предвкушал, как вы осознаете, кто здесь на самом деле монстр, и сами решите избавиться от него! Ждать пришлось чертовски долго… Но кто в итоге оказался прав? Сподобились-таки, чистоплюи. Только для этого вам — глядите-ка! — понадобился я.

— Всё не так!

— Неужели?! Тогда почему ты не смотришь мне в глаза?!

— Не совсем так… — поправился Мэтью.

— «Не совсем»? Ты ведь понимал, чем могла обернуться его затея с «машиной Бога»? Почему ты позволил ему?..

— Это благодаря твоим стараниям я добрался до Рэя слишком поздно! — вскинулся Мэтью. — Возможно, я смог бы отговорить его, приди я чуть раньше!

— Я тоже мог добраться до Разрушителя и остановить катастрофу раньше, если бы… Ты знаешь, что когда-то я вербовал Максвелла? Но он тут же забыл о нашем разговоре, о предупреждении, которое я ему дал! Он вообще плюнул на всё, едва Разрушитель посулил ему участие в разработке «машины Бога»! Позже я снова вышел на него, но информацию… да какую там информацию — всякую дребедень, и ту приходилось тянуть из него клещами! А есть ещё один из здешних — тот и подавно должен был собственноручно устранить Разрушителя, но в последний момент… не смог. Позже мне довелось поговорить с ним об этом, и… думаешь, причиной его поступка стала проснувшаяся совесть? Или верность? Нет! Он испугался! Чего? Не уничтожения Мироздания, отнюдь, — всего лишь собственной смерти! Хочешь, я назову его имя? Ты удивишься!

— Айзек мёртв.

— Вот как… — Форман смешался на секунду. — Ну… это ещё раз доказывает, что таковы люди: они не слышат предупреждений. Их уши, их глаза, их разум полностью сосредоточены на обслуживании единственной потребности — взять от устроенного Создателем Мира всё возможное и прямо сейчас. И любой ценой они стремятся продолжать своё жалкое существование — чтобы брать, и брать, и брать! О да, я бы мог предотвратить…

— Ты явился сюда, шагая по созданиям Творца, лишая их жизни!

— Ты так услужливо подставлял мне эти жизни, что именно тебе Творец должен быть благодарен за выстланную трупами дорогу! Или, быть может, лестницу? — Форман ухмыльнулся. — Вот только куда? В ковчег, который застрял на пути к Нему?! И который никогда к Нему не доберётся?!

— Как бы то ни было… ковчег отправляется.

— Отправляется?! — опешил Форман.

— Не сегодня завтра. И я готов пустить тебя на борт, если…

— Ты?! — ещё больше удивился Форман. — Ты так оберегал его, своего протеже, помогал во всём… а теперь готов предать?!

— Это не предательство!

— А что же?

— Соглашение, если хочешь. Я готов предоставить тебе место, если взамен ты дашь слово, что не станешь никого убивать. И будет ещё одно условие…

— О-о… Какой нелёгкий выбор! Однако «никого» — это слишком мало. Может, сговоримся на одной жертве? Оцени мою щедрость: даже тебя я готов пощадить, Химмельман!

— Не испытывай ложных надежд! Ты не получишь жизнь Рэя, хотя бы и переступишь через мой труп!

— Ах, так ты не последняя преграда? Что, понаставил капканов? Не пожалел даже их, последних? Кто на этот раз? Сколько? Может, все они? А впрочем, мне без разницы! Всего лишь ещё несколько ступенек!

— Оставь Рэя в покое, Форман! Разве не видишь, что нет больше смысла…

— Это единственный смысл, который у меня остался!

— Не убивай, и мы договоримся.

— Нам не о чем…

— Это именно он, Рэй, решил не бросать тебя, а взять вместе со всеми!

Форман замер.

— И… чем же я заслужил такую невероятную милость? — недоверчиво спросил он, и вдруг выражение лица его изменилось. — Погоди-ка… Он что, не знает, что наверху нет того, кого он ищет?

— Он был там. Он знает.

— Знает… — Форман задумался. — А кстати, как ему всё-таки удалось взять направление?

— Я помог.

— Ну-у… — Форман развёл руками. — Хотя, от кого ещё ожидать подобного безрассудства?

— У меня не было выхода, говорю же. И то, что он узнал, стало ударом для него. Поэтому мы в итоге оказались здесь, а не там, — и Мэтью взглядом коротко указал вверх.

— Сейчас, я так понимаю, он оправился… Или опять «нет другого выхода»? — съязвил Форман. — И он всё-таки решил…

Мэтью, без слов, но тем не менее весьма красноречиво, покачал головой.

— Но если не к Небесам… — Форман запнулся, — то куда он собрался?

— Вниз. И чтобы оказаться там, ему уже не нужен проводник.

Форман набрал в грудь воздух, медленно и осторожно, словно тот был раскалён, и так же осторожно выдохнул — будто дул в чашку, до краёв наполненную готовой сдетонировать от малейшего сотрясения смесью.

— Да уж… Сборище безмозглых идеалистов… — проговорил он. — О чём ты думал, помогая Разрушителю забраться на Небо?

— Для всего человеческого рода он, однако, являлся Спасителем, последней надеждой. Да и что было делать? Глобальной катастрофы никак уже было не отвратить, а так, хотя бы…

— Хотя бы… — скривившись, повторил Форман. — Выходит, ты не сказал ему, что там, в самом низу?

— Я не смог, — Мэтью мотнул головой.

— И не надо ему этого знать, — согласился Форман. — Никому не надо. А соваться туда — тем более.

— Вот именно. А потому, если ты принимаешь первое моё условие, то… Так ты готов договориться?

Несколько секунд Форман буравил Мэтью взглядом, затем снова выдохнул — на этот раз с шумом, как продырявленный воздушный шар, и произнёс:

— Что ты хочешь предложить?

Миранда

…Тело отвратительно зудело, будто клеткам стало невыносимо тесно и они толкались, распихивали друг друга, желая поскорее разбежаться. Звуки настырными червями лезли в уши, а даже неяркий свет вызывал тошноту. И на душе было так муторно, что хотелось забиться куда-нибудь во тьму, подальше от шума, от людей, и сидеть, свернувшись поплотнее, став как можно меньше и незаметнее, в калачик, в комок — вырванный из книги и смятый лист с дурацким финалом излишне затянувшегося рассказа…

«…Там фразы и слова перемешались в безумную галиматью… Придётся отпустить их всех на волю, позволив истечь вовне бессмысленным потоком неопределимых знаков! Излиться из себя самой! И успокоиться. И замереть. Забыться. Уснуть, не видя снов…»

Миранда спустилась по узким ступенькам крутой металлической лестницы и взяла передышку на небольшой площадке — только-только присесть, оперев спину о холодный металл распорных конструкций, которые удерживали на весу одну в другой защитные сферы конвертера. Отсюда до каждой из стен — метров по десять, итого — двадцатиметровая щель, полная изгибающейся в бесконечность, простроченной невнятным пунктиром дежурных фонарей тьмы.

«Здесь», — решила Миранда.

Собственно говоря, и сил уже не было идти куда-то ещё: карабкаться, прятаться, искать… Пусть ищут они — те, кто мыкался сейчас бесприютно на окольцевавших защитные сферы галереях и в отсеке управления, — она уже всё нашла…

В ухе кольнуло, засвербело. Жалобно заныв, Миранда помотала головой.

«Ну почему даже тут?..»

Невесть откуда взявшиеся звуки издевались на все лады: трогали барабанные перепонки, ковыряли, скребли — пытались пробраться глубже и ткнуть в самый мозг.

«Откуда это?..»

Миранда повертела головой в поисках рассадника приставучей мерзости: в нескольких пролётах ниже вроде бы виднелось, нарушая идеальный ритм дежурных ламп, неяркое свечение. К горлу подкатил ком.

Миранда продышалась, унимая тошноту, и (должно быть, активное поступление кислорода взбодрило её) почувствовала всплеск настороженности и любопытства. Она ещё раз глубоко вдохнула и крадучись, ступенька за ступенькой, сошла к источнику света и голосов. Напрягла слух, угадывая приглушённую речь… Рассмотрела силуэты, узнавая…

— …Посмеешь кому-нибудь об этом вякнуть… — и Прот отвёл сжатый кулак — будто тетиву натягивал, собираясь пустить Дэймону прямо в лицо невидимую стрелу.

Ди отвернулся насколько мог и зажмурился, изо всех сил вцепившись пальцами в карманы пальто, а Дефтер и Трит повизгивали от возбуждения, как волчата, в ожидании затеянной старшим товарищем жестокой экзекуции.

— А ну отстань от него! — услышала Миранда крик, и только потом поняла, что, сама не заметив как, оказалась на заставленной картонными коробками технической площадке, где вот-вот готова была произойти расправа.

Прот обернулся — и вправду волк с оскаленными до дёсен зубами! Тут же заколотила по металлу быстрая дробь: младшие Керб, в мгновение ока сиганув по балкам на лестницу выше Миранды, кинулись бежать.

Миранду едва не убил вызванный этим бегством адский грохот — она едва успела закрыть ладонями уши, согнулась, зажмурилась… а когда открыла глаза, увидела, что полоумной троицы и след простыл, а Дэймон, не решаясь прикоснуться к своей спасительнице, говорит что-то и сигналит руками.

— Они удрали, — шмыгая носом, повторил Ди, когда Миранда, наконец-то, разжала уши.

— Что тут произошло? — спросила она, расправляя плечи и осматриваясь.

Весьма тусклый свет подвешенного под брезентовым тентом на проволочном крюке фонаря тем не менее позволял хорошо разглядеть примитивную обстановку: заменяющий стол ящик с термосом и жестяными кружками на нём возле составленного из таких же ящиков подобия дивана — всё в окружении невысоких (возможно, ещё в процессе возведения) коробочных стен.

— Семейка Керб устроила здесь тайное гнездо! — сообщил Ди, наливаясь гордостью. — По-серьёзному! Я выследил их!

— Не стоило тебе совать нос в чужие дела, — поморщившись от слишком громкого голоса, охладила самодовольство неугомонного искателя приключений Миранда. — К тому же твои напряжённые отношения с братьями Керб… Отчего они, вообще, так не любят тебя?

— Я… — глазёнки Ди заметались, точно застигнутые врасплох мыши. — Я… просто пошутил, а Прот озверел ни с того ни с сего!

— Что ты ему сказал?

— Ну…

— Да говори уж.

— Ну… что вы с Альби…

— Ничего между нами нет такого, — несколько поспешно возразила Миранда и, поймав себя на этой поспешности, вздохнула: — Хотя я и не была бы против, наверное…

Ноги стали совсем ватными. Миранда опустилась на пол, привалилась к балке и тут же схватилась за неё рукой: вдобавок к слабости закружилась голова.

— Прот… — Ди настороженно посмотрел на Миранду. — Ты нравишься ему. По-серьёзному. И он жутко ревнует, — Ди хихикнул. — А ещё он злится, что сестрица Эйч взялась командовать ими всеми и собирается… собиралась… Упс… — Дэймон испуганно схватился за рот.

— Чего ты? — Миранда встряхнулась.

— Прот убьёт меня, если узнает, что я сболтнул…

— Что сболтнул?

— Я не могу сказать! — уставясь выпученными глазами вверх, куда уходила и почти сразу исчезала во тьме лестница, Ди перешёл на сдавленный шёпот. — Он правда убьёт! На этот раз он поклялся матерью!

Миранда сделала глубокий вдох ртом: снова подступала тошнота.

«Мне бы его проблемы…»

— Хочешь, я поговорю с Протом? — предложила она. — Я всё объясню, и он отстанет, а может, и попросит у тебя прощения.

Соблазнённый такой перспективой, Дэймон задумался.

— Н-н-нет, — с видимым сожалением всё-таки отказался он. — Прот бывает таким бешеным, что забывает даже своё имя, а не то что какие-то извинения да обещания. Как простить бешеного? Толку-то?

— Я всё же поговорю…

«Сейчас бы закрыть глаза и позволить тьме сделать своё дело — скрыть под непроглядным покрывалом мысли, чувства, память…»

Веки Миранды дрогнули, опустились…

«Да, так намного лучше…»

— Ты добрая, — слышала она взволнованный мальчишечий голосок. — И за это я открою тебе страшную тайну! Я по-серьёзному, без шуток!

Миранда не сдержала улыбки, представив, как Ди «по-серьёзному» насупил брови.

— Я подслушал их. Ехидная Эйч делала выволочку братцам, особенно досталось Проту. Я никогда не видел, чтобы она так шипела и брызгала слюной!..

***

…— Признайся, ты просто хотела насолить Мэй из-за того, что отец таращится на неё масляными глазами!

— Я не настолько глупа, чтобы размениваться по мелочам. Дело вовсе не в Мэй, братец, и, конечно, не в Альби — он просто случайная жертва. Целью был её муж.

Затаившийся на ступеньках лестницы Ди навострил уши: вот так повезло — у семейки Керб, по всему видать, шёл ужасно секретный разговор!

— Рэй?! Так ты собиралась… Ты совсем, что ли, рехнулась, идиотка?!

— Идиот это ты, братец, раз не видишь дальше своего прыщавого носа! Ты же понимаешь, что ресурсов не хватает на всех?

— К чему это ты?

— К тому, что скоро придётся делать выбор: ты или тебя! Что выберешь ты? Можешь не отвечать, я знаю ответ. А вот тебе мой: мы — семья, клан, мы должны держаться друг за друга во что бы то ни стало, хоть бы и мир разваливался под ногами и адский огонь пожирал последних людей! Только так нам достанется квота на жизнь! И пусть страдают, так или иначе, все, но гибнуть должны не мы — другие! Более того: необходимо уничтожить каждого, кто встанет на пути!

— На каком пу… — начал Прот, но Эйч схватила его руку и впилась ногтями так, что он клацнул зубами от боли.

— Послушай же меня, братец! — воспользовавшись отнятым у брата моментом, заторопилась Эйч. — В наших руках ферма и регенерационные установки, а значит — вода, воздух, пища. Но мы не контролируем ещё один важный ресурс — энергию, которую вырабатывает конвертер. Кроме того, если «машина Бога» сдвинется отсюда, неважно — вверх или вниз, то неизвестно, чем всё обернётся. Мы можем потерять всё! Поэтому сейчас нам…

— Только не говори, что втравила в свою авантюру и мать!

— Она не знает. Пока. Впрочем, как и отец. Но у них хватит здравомыслия понять и согласиться с моим планом, когда я поставлю их перед фактом. М-м-м… — Эйч сморщилась, точно у неё враз заболели все зубы. — Если бы мне удалось вовремя заполучить Альберта, а вместе с ним и доступ к конвертеру…

— Альберта?! Тебе?!

— Мои эликсиры творят чудеса! Кроме того, в этом случае тебе досталась бы Миранда, и ты перестал бы, наконец, втихую самоудовлетворяться по углам!

— Уж чего-чего, а яда у тебя не отнять, сестрица… А с Мири и Альбертом я бы и сам как-нибудь да разобрался! Помахались бы с этим ухажёром один на один, чтобы Мири воочию смогла убедиться, кто из нас настоящий мужчина! И уж точно не стал бы травить обоих втихаря!

— Ты так ничего и не понял, братец! Не те нынче времена, чтобы выпендриваться, демонстрируя великодушие! Великодушие — глупая, непозволительная расточительность! Признак слабости! И быть великодушным — всё равно что быть самоубийцей! А мы должны быть сильными, чтобы выжить! Мы, семья! Клан! А вся эта развесистая клюква насчёт лжи, правды, дружбы, любви, предательства, подлости — досужее словоблудие разомлевшей в комфорте цивилизации, не спасшее, однако, её и тем более смертельное для нас! Но представь: ещё два-три года, и наша семья незаметно завладела бы всем анклавом! А немного погодя он и вовсе стал бы нашим личным королевством с непререкаемым правом клана распоряжаться ресурсами, имуществом и жизнями подданных!

— Если бы да кабы… — проворчал Прот, в задумчивости скребя голову. — Дураку ясно, что всё изменилось…

— Верно! И счёт теперь идёт на минуты!

— Да уж, над временем твои элексиры не властны, — за насмешкой Прота сквозила неуклюжая попытка скрыть досаду.

— Конвертер имеет эту власть, если уж на то пошло.

— Близок локоть, да не укусишь. Сама сказала: счёт на минуты.

— Так не станем их терять! Вот что нам надо сделать…

Ехидная Эйч понизила голос, и, чтобы лучше расслышать, Ди решил подкрасться ближе: спустился до технической площадки и примостился на корточках за коробками.

— …Нам здорово повезло, когда глупый щенок Максвелла разболтал тебе о планах Рэя, — говорила между тем Эйч, — мы заимели шанс вовремя исправить ситуацию…

— Но ты облажалась, сестрица.

— Верно, братец, — слишком легко согласилась Эйч. — И это твоя возможность стать героем.

— Ты о чём?

— Мы должны защитить себя. И прямо сейчас необходимо вывести из строя того, кто ответственен за решение сдвинуть наш мир с места и без кого данная авантюра заглохнет. Ты понимаешь, о ком я?

— Но конвертер запущен! Что мы можем теперь сделать?! Поить Рэя экстрактом уже поздно!

Расстёгнутое пальто неудобно скомкалось на животе. Ди попытался одёрнуть его, но оказалось, что одна из пуговиц застряла в щели между коробок. Ди взялся было вызволять её — и болтавшийся на шее респиратор ударил в картонный бок, как в отсыревший барабан. Заговорщики тут же насторожились.

С полминуты, не дыша, четыре пары глаз и столько же ушей тщательно сканировали пространство вокруг, а Ди изо всех сил вжимался в тень, обеими ладонями надавив на грудь, чтобы притормозить гулко заколотившееся сердце. Так и не обнаружив ничего подозрительного, злодейская компания вроде успокоилась — Ди догадался об этом по привычному сердитому сопению Прота и хрусткому почёсыванию младших братцев.

Ди, наконец, и сам перевёл дух. Стараясь не попасть на свет, он выглянул осторожно и успел заметить, как Эйч достала из сумки тряпочный свёрток.

— Эти раззявы, когда тащили Айка от его «лестницы», не догадались проверить у пьянчуги карманы. — пояснила она. — По пути оттуда вывалилось это, — и Эйч развернула тряпку.

Ди не мог разглядеть со своего места, что там умыкнула коварная сестрица Керб, однако высунуться сильнее побоялся.

— Знаешь, как пользоваться? — Эйч пристально взглянула на остолбеневшего брата, взяла с тряпки и вложила ему в руки… пистолет. — На всякий случай я сделала на пулях насечки и смазала экстрактом.

— Ты что?! Вконец очумела?! — ожил Прот, ошалело глядя на оружие. — Стрелять?!

— Именно!

— Прямо там, в отсеке управления?!

— Это последний шанс спасти будущее семьи!

— Я похож на слабоумного?!

— Ты похож на слабака! — не выдержала Эйч.

— Да меня прибьют тут же! — рявкнул Прот.

— Нельзя спасти всех! — со злостью гаркнула Эйч.

Ди заёрзал: с самого начала не слишком удобно устроившись, он уже не знал, куда девать себя — что-то раздражающе кололо в спину под лопаткой, а отсиженная нога совершенно онемела. Ди попробовал разогнуть непослушную, будто неживую, ногу — и зацепил ботинком коробку! И замер в испуге…

Однако собачившейся паре было уже не до того: багровый от гнева Прот схватил сестру за горло, а та, тоже наливаясь багрянцем, в ответ пыталась достать пальцами глаза брата. Младшие Керб бестолково суетились вокруг, не зная, кому помогать, не в силах разнять… Вот Эйч, кажется, всё-таки зацепила лицо брата ногтями — тот дёрнулся, взвыл и, совсем обезумев, каким-то невероятным броском перекинул сестру через ограждение!

Нечеловеческий визг резанул по ушам, разбился о стены — и будто несколько Эйч, перебивая друг друга, заголосили со всех сторон! Вдруг — звук удара и вскрик, затем опять удар — как мешок картошки пару раз грохнули оземь! Тишина… И ещё удар — совсем далёкий, последний… Какое-то время вокруг металось эхо, продлевая жизнь голосу, который безуспешно пытался отыскать свою хозяйку. Но вот и оно затихло.

— Я не виноват… — перегнувшись через поручень и глядя вниз, в темноту, где исчезла сестра, бормотал невольный убийца. — Это не я… Это… Это… он! Да, это всё он! Рэй!

Бедняга вскинулся, мотнул головой — и Ди отпрянул, угодив под совершенно дикий взор налитых кровью зенок! И оба теперь — несомненно хищник и жертва — не способны были уже ни моргнуть, ни отвести глаз! Так, прилипнув своим взглядом к взгляду цели, совсем не человек — зверь отнял руки от ограждения, развернулся (под ногой брякнул пистолет — и был подобран наощупь) и, словно возникшая в этой обоюдной магнетической связи неодолимая сила влекла его, двинулся к Дэймону…

***

…— Засёк и сцапал в момент! — взволнованный голосок Ди едва не срывался. — И если б не ты, сбросил бы вслед за Эйч! По-серьёзному!

Перед закрытыми глазами со звоном переливались какие-то искрящиеся разводы, пульсируя в такт словам Дэймона, и Миранде никак не удавалось уловить смысл в этих сумбурных вспышках и переливах — расшифровать причудливую визуализацию человеческой речи. И так это было раздражающе дискомфортно, что… Тут её стошнило, хотя вроде совсем было нечем, и мерцающая круговерть отступила, и до Миранды, наконец-то, дошло…

— Ди… Ди! — глаза её распахнулись. — Надо срочно найти Альби! Мэй! Надо рассказать! Надо скорее всем рассказать! Надо остановить!..

Словно разбуженная возгласами Миранды, оглушительно взвыла сирена, и снотворный жёлтый свет дежурных фонарей сменился на тревожный оранжевый, завертелся каруселями света и тьмы. Это могло означать только одно: конвертер готов был перейти в активный режим!

Миранду будто отбросило внезапно налетевшей океанской волной, и она скукожилась на полу, сграбастала пальцами уши, сдавила их до боли, вздрагивая под хлёсткими ударами сирены и огненными всплесками, обжигающими даже через зажмуренные изо всех сил веки.

— Остановить! Остановить!.. — скулила она, мотая головой и оставляя на рифлёном металле кровь и клочья волос.

С губ полетела пена…

Рэй

…Насколько всё-таки успокаивающим он был — тихий и ровный гул безупречно работающей установки. И хотя сама «машина Бога» скрывалась за мощными стенами центральной сферы, но даже здесь, в промежутке между двумя внутренними защитными оболочками, где располагался отсек управления, хорошо ощущалась монотонная вибрация на низкой ноте — звук, вселяющий уверенность в способность человеческого разума справиться с любой проблемой, решить любую задачу — даже создать целый мир, невиданный, небывалый и невозможный, и после удерживать его в идеальном равновесии — капля росы на дрожащем цветке Вселенной… Но появилась бы эта капля, если б люди руководствовались в поступках исключительно рациональной частью своего «я»?

Рэй посмотрел вокруг: вот они — те, кто может ответить на этот вопрос. Но задавать его нет никакой нужды — достаточно увидеть лица…

Молчаливые, хмурые, напряжённые, люди поглядывали на застывшие в рамках экранов внешнего обзора однообразные картины: ряды жилых модулей, скалы, океан, небо, Дамокл — всё серое на сером. Ничего не менялось в картинах, но люди смотрели, ждали — с волнением, страхом… надеждой?

«Потерпите, всё станет иначе! — мысленно пообещал Рэй. — Мы найдём другой мир! Новый дом!»

Возле Рэя, за пультом управления, сосредоточенно уставились в калейдоскоп мониторов Максвелл и Питер — отслеживали показания аппаратуры, подправляли что-то, готовясь перевести конвертер в активный режим. Максвелл при этом, по своему обычаю начисто игнорируя сенсорную панель, изощрялся с примитивным кнопочным гаджетом. Всё было почти, как тогда, во время предыдущего запуска машины — «Прыжка», который изменил для них всё…

Подвижник глянул на Рэя мельком и тут же отвернулся, как порывом ветра успев обдать его до мурашек волной смятения и… и чего-то ещё, что подмешалось — не отделить… Некая виноватость, что ли?

«Бедняга, как он держится? У дочери снова проявились симптомы… — Рэй нахмурился, губы сжались в бескровную упрямую складку. — Всё станет иначе! Несомненно, всё станет иначе!»

— Макс! — отрывисто позвал он.

Тот повернулся к Рэю — на лице растерянность, а в глазах… в них, как и у Питера, угадывалось похожее «что-то», помимо волнения и старательных усилий взять себя в руки. Тоже — отголосок вины?

— Э-э… Всё готово, да… — пробормотал Максвелл и отвёл взгляд. — Можно приступать.

— Тогда начинаем, — кивнул Рэй.

Пальцы Максвелла зависли над клавиатурой, в нерешительности потёрлись друг об друга (он был сейчас, как начинающий пианист-конкурсант, вдруг засомневавшийся в выборе пьесы для прослушивания отборочной комиссией)… и — будь что будет! — коснулись клавиш. Несколько виртуозных манипуляций навроде «Лестницы дьявола» Лигети, которая всегда вызывала у Максвелла смесь восторга и нескрываемой зависти, отразились всплесками трёхмерных графиков на мониторах. Табло оповещения в отсеке тут же зажглось оранжевым, а за дверью, на кольцевой галерее, завыла сирена. Люди вздрогнули, зашептались, прилипли взглядами к электронным окнам во внешний мир.

Теперь ещё несколько минут ожидания, необходимого для того, чтобы убедиться в стабильности работы систем, и, если всё будет в порядке (должно быть в порядке!), Рэй, собственноручно, активирует «Нырок». Он посмотрел на большую красную кнопку под прозрачной защитной крышкой. Всего лишь протянуть руку…

«Нырок…»

Куда на самом деле они придут, к чему — Рэй, по правде говоря, не знал и сам. Конвертер — «машина Бога», вершина человеческой мысли — в любом случае защитит на какое-то время скромные остатки представителей цивилизации, сотворившей сие технологическое чудо, а там они с Максвеллом, Питером и Мэтью придумают что-нибудь ещё. Только не капитулировать! Не оказаться сломленной ветвью эволюции, от которой уцелеют лишь навечно погребённые в бездонной могиле Вселенной окаменелости, единственный смысл коих… Да нет в них, по правде говоря, никакого смысла! Смысл — он есть сейчас, пока они живы!

Рэй перевёл взгляд к дальней стене, где возле двери ярким пятном среди скромных повседневных расцветок выделялась одежда сына. Альберт и Мэй устроились прямо на полу и, несмотря на едва ли не буквально электризующее атмосферу состояние всеобщей напряжённости, задремали — оба бледные, у Мэй в углу рта белёсое пятнышко слюны.

«Ну пусть спят…»

Альберт… Шесть лет минуло от «Прыжка». Тогда ему было десять… Что он увидел за это время? Что он вообще видел в своей жизни? Да и жизни-то нормальной выдалось парню всего тех самых десять лет — и вся она осталась там… Сейчас Альби только-только исполнилось шестнадцать. Рэю уже на днях — сорок четыре. К своим сорока четырём он успел столько… А что, собственно, успел?

Люди, его народ, — они уставились как один в экраны, боясь отвести взгляд, ожидая решения своей судьбы… Двенадцать дюжин. Последние. Все, кто остался. Так что же он успел?! Чего достиг?!

«Всё станет иначе. Будет другая, нормальная, жизнь…»

И вдруг — укол: сын Максвелла, Дэймон, встал в дверном проёме, впился острыми глазёнками — точно две иголки вонзились… На замешательство нет времени: что там с готовностью?

— Макс? — окликнул Рэй Максвелла.

Тот вздрогнул, посмотрел на него, оглянулся… Кого он там ищет? Мэтью?

— Макс, я жду подтверждения готовности, — поторопил Рэй.

— Всё в норме… — вроде бы успокоил Максвелл, однако замешкался.

— Ну?

— Буквально пара секунд…

Пара секунд… Сердце заколотилось от одного взгляда на кнопку пуска. Рэй протянул руку, коснулся защитной крышки…

«Всё! Станет! Иначе!»

Краем глаза он заметил какую-то суету там, где синело пятно — кусочек неба: Дэймон пытался разбудить Альберта и Мэй, теребил их, тянул за рукава. Рядом, в открытой двери, появился старший сын Кербов, нашёл волчьим взором Рэя, сделал шаг…

«Что там у него?..»

Прота вдруг отбросило в сторону, накрыло небесной синевой…

— Альби?! — вырвалось у Рэя.

Альберт был старше и выше, но Прот, будто и вправду волчьей породы, в звериной ярости был неудержим: он извернулся, высвободил руку…

«Да что у него в руке?»

Только теперь, когда ствол пистолета был направлен прямо ему в лицо (Рэй отчётливо увидел наполненный тьмой смертоносный зрачок), растерянность пропала. Рэй ещё колебался долю секунды — тьма соблазняла замереть, позволить ей ворваться в горящий под рёбрами комок плоти, одним махом покончив со всем, — но пальцы, не дожидаясь приказа, уже откинули защитную крышку, потянулись к кнопке…

Какая-то сила неожиданно выдернула Рэя из кресла, прижала к телу руки, сдавила шею. Ошеломлённый внезапным нападением, не способный освободиться, он увидел, как, одновременно с громким хлопком, прорвалась успевшая заслонить его синева и сквозь разрыв плеснуло кровью!

Альберт упал. Мэй кинулась к сыну. Мужчины, кто оказался рядом, навалились на Прота. Но то ли случайно, то ли юный безумец сам устроил так: грохнул ещё один выстрел — и с ним кровавая клякса разметалась по стене, а Прот лишился части лица.

Рэй пробовал кричать и вырываться, однако то, что схватило его, держало намертво, не позволяя даже слову ускользнуть на свободу, — разве что ноги болтались в воздухе, едва доставая до пола.

«Всё должно быть иначе!»

— Народ! — просипел Рэй.

Люди отводили глаза. Или в случившемся кровавом бедламе им просто было не до него?

— Макс! — с усилием продавил он воздух через стиснутое горло.

Избегая встретиться взглядом, Максвелл торопливо занял место Рэя у пульта, подключил свою нелепую клавиатуру. То ли отмахнувшись от собственных мыслей, то ли просто откинув со лба седую непослушную прядь, длинными пальцами пианиста он принялся перебирать клавиши — на мониторе стал меняться узор настроек.

— Ма-акс!!! — не оставлял попыток дозваться Рэй — безрезультатно.

Максвелл нажал кнопку.

Картины на экранах внешнего обзора тотчас обрели цвет, но мгновением раньше, проникнув через динамики внутрь базальт-бетонного убежища, как третий выстрел — последний сигнал к началу представления, раздался треск, будто прямо здесь, над головами испуганных зрителей, проломился толстый слой льда.

Защитную сферу тряхнуло и она завибрировала неровно — ничтожная скорлупка, вдавленная в объятое лихорадкой тело планеты. На экранах зашевелились океанские волны, ожил и расцветился всеми оттенками пламени Дамокл. Отмеряя проснувшееся время, на электронном табло в двух колонках начали сменяться цифры — в первой очень медленно, во второй посекундно: один… два… три…

Рэй не мог ни пошевелиться, ни толком вздохнуть. В глазах помутнело: искрящийся туман начал заволакивать окружающее.

— Мэт! Мэт! — взмолился он из последних сил.

Как будто кто-то способен был уловить его почти уже не слышный хрип…

Рэй видел сквозь пелену, как зажимавший Альберту рану Мэтью бросился в его сторону, что-то крича, — и отлетел назад от удара ногой того, кто удерживал Рэя. Дальнейшего он разобрать уже не мог: искры и звон целиком наполнили голову. Он, правда, ещё пытался сопротивляться — по крайней мере считал так, поскольку перестал чувствовать тело…

Туман сгущался, проглатывая сознание, погружая его всё глубже, окончательно отрывая от внешнего мира. Однако это было совсем не страшно и даже удивительно знакомо, и Рэй прекратил упорствовать в бесплодных потугах вернуть власть над телом. Вскоре освободившееся от связей с физической ипостасью одинокое «я» зависло в тёмном пространстве и замерло — невесомое, неосязаемое. В этом полном отсутствии всего материального существовала лишь едва заметная пульсация — само пространство являлось ею, окатывая пребывающую в нём бестелесную личность едва различимыми волнами.

Темнота всё пульсировала и плыла, вращаясь. Постепенно это породило удивительный эффект: как будто лепестки розы принялись разворачиваться из бутона — центра, а может, самого источника вращения и пульсации. И Рэй словно проснулся, взбудораженный предчувствием: сейчас он встретит то, что так давно потерял и затем навсегда прогнал из памяти, отринув даже надежду увидеть когда-нибудь вновь!

Напитываясь из точки своего рождения золотистым пламенем, лепестки расправляли сияющие полотна — вот-вот откроется сердцевина! Благоговение и счастье охватили Рэя, затопили до краёв бушующей электрической силой, переполнили! И вдруг, вспыхнув этим счастьем, он перегорел, как не выдержавшая напряжения лампочка, — перестал осознавать себя! А вместе со светом разума кануло в небытие и блаженное чудо, на которое Рэй так жадно взирал. И тьма — теперь уже абсолютная — накрыла всё, не позволив случиться желаемой встрече.

Прощальным отпечатком памяти в погасшем сознании быстро тускнел невнятный калейдоскоп из обрывков уже не вспомнить чьих фраз: «…подняться по лестнице до самого конца…» — «…многое оставить…» — «…кем-то придётся пожертвовать…» — «…чтобы остаться…»

***

Жертвы… Не с чистым сердцем принесены они Камню. И уж точно не с лёгким. Сколько их нужно таких — несуразных, с изъяном, чтобы чашей смертей перетянуть всю тяжесть чаши страданий? А сколько придётся исчислить и взвесить сверх того — в надежде достичь искупления? Одну, две, три?.. Мене, текел… Время покажет.

III. Исход

Лишённый простора и цвета, купол небесный раздавлен Камнем. Вот он, крушитель, — огромный, в струящихся дымных космах, навис над испуганным океаном — да так и застыл чудовищной инсталляцией безумного сюрреалиста. Сам мир застыл недвижим — не мёртв… и уж точно не жив…

Но вот мир дрогнул, и грохот и гул ворвались в него… Один!

Камень медленно, будто через силу, с утробным рёвом вдавился в океан, и кипящая волна поднялась в облаке пара… Два!

Порыв ветра ударил в побережье, смёл с неба мечущихся в панике птиц, сорвал слой гальки с пляжа, сбил макушки скал… Три!

Волна вздыбилась и понеслась к берегу, вырастая и вырастая, поднимая с собой дно шельфа… Четыре!

Ещё немного, и мутная гора из воды и камней врежется в берег, вывернет скалы… Пять!

Ещё совсем чуть — и… Шесть!

И вдруг — тишина. Ещё более оглушительная, чем оживший на несколько мгновений апокалиптический рёв. Всё опять замерло: наполовину погрузившийся в океан Камень, дымный столб от него и до неба, разлетающиеся обломки скал, вставшая стеной над берегом волна… Маньяк-сюрреалист взял очередной тайм-аут — должно быть, любуясь моментом и предвкушая эффект от следующего приступа вдохновения…

***

Из открывшейся в бетонном портале двери показались люди. Вышли и столпились робко тут же, ёжась от пробирающего до костей холода, не смея покинуть вросшую в землю огромную полусферу — единственную свою защиту от оцепеневшего в самый разгар атаки сокрушительного катаклизма. Кто-то не выдержал увиденного, отвернулся, закрыв лицо руками. Изматывающим нервы отголоском поставленной на паузу катастрофы слух терзал протяжный, тоскливый вой.

Небольшой отряд парней в оранжевых спецовках выбрался из портала и потрусил неуверенно, вертя головами и спотыкаясь, к надрывавшейся насосной станции. Остальные, кажется, даже не заметили этого манёвра.

— Отключай! — опомнившись от ступора, махнул парням, которые кое-как добрались до цели и стояли теперь неподвижно, далеко не старый, однако совершенно седой мужчина.

Но те так и продолжали стоять, словно сила, парализовавшая смертоносный кошмар, всё-таки заставила замереть и их, обратив в соляные столпы.

— Да вырубите уже! — крикнул седовласый, потеряв терпение.

«Спецовки», наконец, ожили, засуетились, как большие огненно-рыжие муравьи, перекрывая вентили у обоймы серебристых цистерн. Двое проникли внутрь станции. Насосы умолкли. Из толпы возле полусферы выбрались ещё несколько «муравьёв» и, оставляя на покрытой инеем земле длинные цепочки следов, начали рассоединять идущие от побережья к станции трубы, сматывать кабели.

Седовласый длинно выдохнул, понаблюдал за исчезающим перед лицом облачком пара и продолжил отдавать команды тем, кто появлялся, озираясь, из убежища. Но вдруг осёкся и проводил взглядом двоих: высокий и мрачный, положив руку на плечо шедшего впереди, конвоировал того к расположенной в отдалении постройке…

***

Тайм-аут. Временная передышка. И новый виток существования в замершем мире. Сколько быть ещё здесь? Сколько терпеть?

Да и хватит ли сил? Люди измотаны. Не голодом, не теснотой — временем — нескончаемой пыткой. Но, запертое в одной тюрьме с ними, с жертвами, принесёнными и пока что живыми, само время не обратится ли из наказания в жертву? А прочие узники… в его палачей?

1. Осколки

Хватит ли сил…

Необходимо ослабить гнёт! Хоть на малую толику! Успокоить живых, утешить!

Утешение… Желанный бальзам, самозабвенное наслаждение болью… Лекарство, которое не излечит… Не слишком ли скудная милость за уплаченную уже цену? Как посчитать…

Мир разбит, прочь сметены осколки — кто посчитает их? Кто соберёт, сотрёт грязь, рассмотрит? Искорёженные катаклизмом, в своих кривых отражениях они хранят ещё память о прошлом. Но как прошлого не вернуть, так и мир не собрать из осколков. Лишь ждать с нетерпением конца… Желать искупления…

***

Утешитель

«…Видел до боли ясно: невелики силы мои, ничтожен дух мой, слабо сердце моё. День ото дня понимание это лишало меня жизни — капля за каплей, пока не осталось ничего. Я изведал сполна, как бессилие повлиять на мир, изменить в нём хоть что-то — и вместе с тем невозможность смириться! — ведёт к падению духом, повергая во тьму, погружая в отчаяние, лишая рассудка, разрывая сердце… Но вот что открылось мне вдруг там, в глубине безысходности: только из тьмы различается свет, только в бездне отчаяния является истина. А в истине рождается сила. Сила утешить других ничтожных, объятых отчаянием, брошенных в бездне — но так и не увидевших истины. И вот, вынул я изорванное сердце своё, а вместо него взрастил Утешение. Сердцем теперь бьётся оно во мне, направляя, наполняя решимостью! Теперь иду Я утешить нуждавшихся в утешении Твоём! Утешить и привести к искуплению! Я — иду! Смотри, Господи!»

Конец дорожки. Исцарапанный, покрытый многочисленными вмятинами, словно его осыпало осколками близкого взрыва, входной портал изолятора. Ровно девять оборотов чёток. Триста шестьдесят шагов.

Утешитель подождал, когда верзила, утвердившийся здесь основательно, как статуя воина у ворот гробницы какого-нибудь древнего царя, сдвинется с места, введёт код и подтвердит его ключ-картой, и так же, не глядя на пришедшего, отступит в сторону. Ни слова не говоря, Утешитель шагнул в тамбур, отщёлкнув одну бусину на связке других таких же, антрацитово-чёрных в радужной патине, — горячие, как угольки, они обжигали пальцы, — затем нажал кнопку — открылась вторая дверь…

Мужской силуэт на фоне окна, единственного в небольшой комнате источника света, — несмываемое пятно тьмы, выцветший отпечаток прошлого, он помедлил секунду и повернулся на звук. В этот короткий момент движения Утешитель успел заметить на худощавом — едва ли не измождённом — лице не слишком удачную попытку скрыть растерянность.

— Не ожидал меня увидеть? — спросил Утешитель.

— Если и ожидал… то не тебя, — ответил сухо, словно голос тоже был всего лишь силуэтом, обитатель изолятора, и небольшая толстая книга в его руке качнулась, неловким поклоном в сторону выхода намекнув о желании своего владельца на том и завершить разговор.

— Сейчас все заняты, — сделал вид, что не заметил этого реверанса, Утешитель. — Быть может, ближе к вечеру. Если, конечно…

— Подготовка к очередному «спуску», — понимающе кивнул силуэт.

Даже теперь, когда глаза Утешителя немного привыкли к полутьме комнатушки, его визави так и остался бесцветным, неясным и даже как будто плоским: проведённое в сумраке забвения и одиночества время в конце концов сделало из живого человека тень, навечно прикованного к месту своего заточения бесплотного призрака.

Позади мрачной тени, где, отгороженный решёткой, сам по себе существовал недосягаемый, точно за бортом батискафа, внешний мир, фигуры в неестественно ярких оранжевых комбинезонах ворочали необъятную катушку с высоковольтным кабелем и соединяли толстые гофрированные шланги — движения были замедленны и тяжелы, словно люди находились под километровой толщей океана…

— Давно пора, — между тем прокомментировал собственные слова «призрак» — в голосе его почувствовалось оживление. — На сколько? Шести секунд, как в прошлый раз, будет слишком много, пожалуй, даже при пятидесятипроцентном значении реверсии. Волна ещё не критично близко, но сейсмический удар может вывести из строя конвертер гораздо раньше: это там, вне зоны действия машины время разворачивается постепенно и события кажутся растянутыми, но, достигнув границы анклава…

— Мы не нуждаемся в твоей помощи сейчас, если ты к этому ведёшь, — осадил его Утешитель.

«Призрак» замолчал, сбившись, сжал губы, нахмурился.

— Тогда что тебе нужно? — хмыкнул. — Благословение? — и качнул своей книгой.

— От тебя?! — изумился Утешитель.

— Если не помощь и не благословение — значит, наконец-то, моя жизнь.

— Не преувеличивай.

— Ну а что ещё может дать изолированный от всё и вся узник, которого, однако, никто так и не решился ни казнить торжественно, как причину всех бед, ни отравить по-тихому, ни инсценировать самоубийство, что подавляющее большинство, пожалуй, восприняло бы с облегчением и без лишних вопросов? Я, подобно Камню, давлю на общую незаживающую рану — так почему не избавиться хотя бы от одного из нас?

— Ты… не так уж и виноват, — смягчил тон Утешитель. — Не больше других, которые довели мир до катастрофы. Но в твоих руках была особая возможность…

— Конечно, я виноват, — не принял поблажки строптивый «призрак». — Однако ты пытаешься приписать мне власть, которой я никогда не обладал. Иному бы это польстило. И всё же камень в Землю я не швырял.

— Но знаешь, кто. И почему.

— Ты тоже хочешь знать?

— Разве это важно? Здесь и теперь? К тому же Дамокл — всего лишь вишенка на торте. Твои слова, между прочим.

— Верно… Верно… — забормотал «призрак», сникая, а вместе с гонором как будто теряя и человеческие очертания. — Таково было время — период слома самых основ мировоззрения, потери духовных ориентиров и невозможности отыскать что-то взамен. Век поколений, чей ангел-хранитель был уничтожен. Цивилизация не смогла существовать без своего опекуна дальше.

— Не смогла, — кивнул Утешитель. — Озабоченные только собой, вы так и не удосужились осознать, наконец, что без духовной основы человечество даже не выродится — не успеет, уничтожив само себя.

— Финал, однако, наступил ещё скорее. Слишком быстро для того, чтобы…

— Нет, — резко возразил Утешитель, — вы бы ничего не изменили! — и тряхнул чётками. — На протяжении всей истории вы только и делали, что пытались, однако каждый раз выбирали лёгкий путь! — и он сделал паузу, желая подчеркнуть то, что собирался сказать после. — Но лёгкий путь — это путь к энтропии! — расставляя акценты, угольные бусины отгремели короткий ритм.

— Ты молод и оттого слишком категоричен. На каждую эпоху приходилось немало трудных решений…

Гордец утратил всю свою спесь и выглядел жалко. И если в качестве последнего аргумента он надеялся использовать эту жалкость и отыграть упущенный шанс на снисхождение, то добился прямо противоположного — слова Утешителя зазвучали жёстче:

— А ты, наконец-то, признал, что сложные времена были всегда. Они просто-таки преследовали человечество — почему? Рушились цивилизации, гибли целые народы… Удивительно, однако люди всегда выживали. Поколение за поколением. Век за веком. Но чем закончился последний? «Трудных решений» оказалось недостаточно? Или просто некому было их принять? Люди эгоистичны и слабы — вот что со всей очевидностью показала твоя эпоха! Эпоха слабых!

— Ты… — глаза «призрака» сверкнули и погасли, — не вполне прав. Я думаю, имей мы чуть больше времени, что-нибудь можно было придумать, предпринять… Мы просто не успели! Я — не успел! Нам не дали шанса!

— Я не обвиняю лично тебя, однако и ты не сваливай вину на кого-то извне! У человечества было достаточно шансов — что с ними стало?!

— Это… очень непростой разговор… — всё лепетал «призрак» и мял в руках свою книгу, — и, не имея на руках неопровержимых доказательств…

— Но они же были у тебя, доказательства, я правильно понимаю? Однако не помогли ни до появления Камня, ни даже…

— Не все готовы были поверить, иные же поддались бы панике!

— Выходит, ты так и не предъявил эти доказательства миру?! Лишил человечество последнего шанса?! Теперь же говоришь, что его просто не дали?! А тот невнятный бред, что ты нёс, пытаясь вынудить последних оставшихся совершить «нырок»?! Это было что?! Почему даже в тот момент — момент «трудного решения» — вместо ясных объяснений ты…

— Ты далеко не всё знаешь и не всё способен понять!

— Кто решил, что это хорошая идея — затаиться между жизнью и смертью?! Может, тебе всё-таки стоило больше доверять хотя бы тем, кто застрял здесь вместе с тобой?!

— Это был сложный выбор!

— Выбор слабого! Как и всегда!

Воспламенённый эмоциями, «призрак», казалось, готов был взорваться яростью… но выдохнул.

— Хочешь от меня искупления? — насупившись, спросил он. — Тогда позволь помочь! Пусти меня к конвертеру!

— Ты исчерпал свой запас шансов, — отрезал Утешитель. — Забудь. Всё в прошлом, которое осталось там, под Камнем. Именно так: что было — навсегда в прошлом, будущего у нас нет, а то настоящее, что пока имеется, — просто затянувшееся мгновение ужаса перед неизбежным.

— Прошлое не исчезло, — снова взялся перечить неугомонный упрямец. — И оно не где-то там, позади, — оно здесь и сейчас, прячется в настоящем: смотрит на меня глазами тех, кто остался…

— Выходит, это акт милосердия — держать тебя одного, в четырёх стенах?

— Одного? — и театральная гримаса изумления перекосилась мучительной усмешкой. — Знаешь, я неважно сплю. Стоит лишь сомкнуть веки, и я вижу каждого, кого встречал хоть раз. И пусть не помню где и когда, но отчего-то помню глаза… Призраки… Какие стены спрячут от них?!

— Да уж…

Что-то ёкнуло в груди Утешителя, скрутилось в тугой болезненный узел… но он не позволил себе поддаться с таким трудом укрощённым порывам: сколько лет он потратил на это, сколько отдал сил! И принёс жертв…

«Призраки! — подумал он, безжалостно отсекая взбунтовавшиеся чувства злостью. — Кто бы говорил! Заключённый в гробнице на веки вечные дух смятенный!»

Утешитель сдавил чётки (пальцы едва не поджарились: нос даже уловил запах подгоревшей кожи!), и волна пламени проникла в него через руку, омыла тело и душу.

Благословляя спасительный, всеочищающий огонь, Утешитель продолжил вслух:

— А ведь многие ещё не сгинули окончательно — из тех, кто вцепился в твою память…

— Ты явился ткнуть в мои язвы?! Решил, они зажили?! — вскинулся «дух смятенный».

— Я не собирался лишний раз причинять тебе боль, — Утешитель, напротив, был исполнен смирения и невозмутимости. — К чему? Это наша общая боль, кто бы что ни говорил. Общая ещё и потому, что прошлое действительно не исчезло — скоро оно догонит последних ускользнувших.

— Я уже предлагал и предложу ещё раз…

— Хочешь услышать тот же ответ?

— Так зачем ты пришёл?! — почти выкрикнул «призрак».

Утешитель помолчал, разглядывая своего противника.

— Посмотреть на того, кто мог не допустить положения, в котором мы пребываем сейчас, но сделал неправильный выбор, — ответил, наконец, он. — Нет, я не осуждаю — понимаю: то, что ты сделал, было отчаянным шагом — кто бы поступил иначе? Все растерялись, и в голову не пришло ничего иного, как взять и нажать кнопку. Только потому, что именно она оказалась под рукой.

«Призрак» теперь тоже внимательно уставился на Утешителя.

— Ты собрался на что-то решиться? — тень тревоги мелькнула в пристальном взгляде. — Сделать «правильный» выбор?

— Свой выбор я сделал давно, и с тех пор во мне нет никаких колебаний.

— Я вижу иное…

— То, что ты видишь — это не колебания и не сомнения…

Пальцы вновь до жжения закипающей крови сдавили чётки, и Утешитель умолк, не договорив.

— Когда-то давно, в юности, — не дав паузе затянуться, принялся вспоминать стосковавшийся, должно быть, по риторическим изворотам неисправимый манипулятор, — я учился рисованию и живописи. Ходил по музеям, по выставкам, смотрел на работы известных мастеров. Сильнее всего меня привлекали эксперименты со светом и тьмой — первые значительные открытия в этом направлении, ставшие впоследствии классикой: Рембрандт, Караваджо… Я восхищался, вникал, копировал, жаждал открыть что-то своё. Знаешь, я завидовал им — тем, первым… И вот сейчас я будто смотрю на себя самого: я вижу эту жажду и эту зависть — в тебе. Ты пришёл за вдохновением, Утешитель.

Утешитель задумался на минуту, потом усмехнулся:

— Наверное, ты прав. За одним немаловажным исключением: я не хочу быть похожим на тебя.

— Ты уже похож, — не согласился искушённый в демагогии «призрак». — А этим своим нежеланием — ещё больше, — и он вдруг помрачнел. — Ты напоминаешь мне Альберта… Сейчас тебе, наверное, столько же, сколько было…

— Я — не он. К тому же есть ещё одно отличие. Возможно, ты действительно всегда стремился к лучшему — но тебе было куда стремиться: весь мир лежал перед тобой, все пути в нём. А теперь посмотри вокруг. Внимательно посмотри, — Утешитель подошёл к забранному стальными прутьями окну и протянул к нему руку. — Это — всё — что — есть — у — меня! — указательным пальцем он воткнул в картину по ту сторону решётки каждое произнесённое слово.

Последним тычком он таки попал в стекло — трещина пересекла заслонившую полмира волну, макушку Дамокла над ней с дымной косицей до неба и тусклое око солнца, невозмутимо и безразлично взирающее на это всё.

Утешитель посмотрел на каплю крови, которая медленно выступала из-под ногтя, растёр её в пальцах, будто пытался что-то определить в ней на ощупь.

— Я давно хотел тебя спросить… — произнёс он, переведя взгляд на запачканный красным шрам через всю ладонь, затем вздохнул, помолчал, усмехнулся и снова вздохнул. — Химмельман, бывало, рассказывал о тебе отцу, и я кое-что слышал. Ты ведь лидер. Неординарный, не такой, как прочие. Точка, сфокусировавшая в себе суть человечества и того, что оно несёт… Хм-м… Да, несёт до сих пор. Ты выбирал путь и вёл за собой. У тебя была цель, был план. Ты наверняка можешь знать, можешь ответить… Хм-м… Как произошло, что люди… — тут он скривился, точно от боли, покачал головой. — Да, люди едва ли не на каждом шагу поступали необдуманно, неправильно, несправедливо и нечестно. Но в какой момент они… вы — сделали тот самый, решающий, неправильный выбор? Свернули, окончательно направившись не туда? Когда произошло это критическое отклонение?

— Мы… — «призрак» запнулся и дёрнул головой, словно то, что собирался произнести, вызвало у него нервный тик. — Мы созданы из плоти, духовных стремлений, инстинктов, иллюзий, любви, любопытства, страданий, желаний, мечты, эгоизма и самопожертвования… — выпалил он на одном дыхании — но не остановился на этом: — Мы ошибаемся в поисках своего пути, и ошибки наши временами бывают весьма трагическими. Так мы устроены, к сожалению… и стыду своему же. И если это вина, то…

— Выходит, во всём виноват Он? И само появление настолько несовершенного, деструктивного, насквозь пропитанного ложью существа как человек и есть то самое критическое отклонение — досадная ошибка Создателя, которую он стыдится признать и потому исправить?!

Утешитель ждал ответа, глядя на омертвелое, в мутной заоконной серости лицо погребённого заживо много лет назад — властителя, человека, «смятенного духа», а ныне забытого всеми призрака… который уже вряд ли способен и вспомнить толком, кем являлся когда-то на самом деле. Утешитель наблюдал, как тонет, не находя спасения, взгляд во тьме под нахмуренными бровями, подрагивают желваки на скулах… Не дождался ответа, кивнул, будто всё понял без слов, и двинулся к выходу.

Он уже вышел было, но в последний момент обернулся.

— Ты хотел знать, зачем я здесь? Я приходил простить тебя, Рэй.

И закрыл дверь.

Мэтью

От изолятора, куда-то в направлении западного ряда жилых модулей, за которыми тускло отсвечивала алмазными гранями оранжерея, по дорожке чуть не бежал Утешитель. Прямой как палка и сосредоточенный — это наследственное, — но мрачный больше обычного. Пальцы в такт шагам перебирали чётки.

«Что он забыл сегодня здесь, вдали от своей паствы?» — подумал Мэтью, проводив Утешителя взглядом.

Тревожное чувство заныло в груди — так старая рана предвещает непогоду. Мэтью сильнее сжал кулак, ощутив в ладони давление, как от спрятанной в ней жемчужины, и вонзившаяся вместе с «жемчужиной» в плоть острая боль разлилась по жилам анестезией, заглушила тревогу, придала уверенности. Сделав глубокий вдох, Мэтью двинулся к изолятору.

Через пару минут Мэтью был там, откуда только что пробкой вылетел Утешитель. Ни слова не говоря, он кивнул дежурившему у входа бессменному стражу и показал, слегка разогнув пальцы, «жемчужину». Страж, зыркнув остро на блеснувший в горсти предмет, так же посчитал слова излишними, набрал код, и дверь открылась. Краткий миг нерешительности — и Мэтью ступил в проём.

— Дружище! — с радостью измотанного долгой дорогой путника провозгласил Мэтью от порога.

— Ты давно не появлялся, Мэт, — улыбнулся в ответ Рэй. — Каттер всё ещё свободно пропускает тебя ко мне?

Мэтью раскрыл ладонь, продемонстрировав лежавший на ней капсульный светодиод.

— Вот мой пропуск на сегодня. Я слышал, твоя настольная лампа перестала работать.

— Верно.

— Кому расскажи, сочтёт за психическое расстройство: нашёл эту пустяковину однажды в кармане и таскаю так, пожалуй, уж… да едва ли не с самой попытки «нырнуть», — Мэтью смутился, замялся. — Таскаю сам не знаю зачем. Пригодилась, видишь…

Он, с удивившим его самого нежеланием расстаться, протянул капсулу Рэю.

Тот глянул на Мэтью коротко, спрятал в карман маленький истрёпанный томик, который держал в руке, забрал лампочку и, развернув поудобнее настольный светильник, вынул старую.

— Я, правда, почти перестал пользоваться освещением… — проговорил Рэй, вставляя капсулу в гнездо. — Не горит, — нахмурился он, пощёлкал выключателем. — Нет, — заключил в итоге.

Мэтью ощутил замешательство — чувство, будто вдруг оказалось фальшивкой и ложью то, что всегда безоговорочно принималось за истину.

— Может… дело не в лампочке? — предпринял он безнадёжную попытку самообмана.

Рэй хмыкнул, осматривая розетку, провод… Отставил светильник в сторону и махнул рукой.

— Не расстраивайся, — упавшим голосом произнёс Мэтью.

— Ерунда. Я же сказал… — и, не договорив, Рэй снова махнул рукой. — Да! — спохватился. — Только не забудь обратно забрать, а то Каттер с ума сойдёт, параноик. Каттер… — он качнул головой. — До чего дурацкая кличка…

— Дурацкая, — подтвердил Мэтью. — Но за исключением клички, у нас с ним давно нет принципиальных разногласий.

— Даже в том, что я изолирован здесь?

— Поверь, снаружи не многим лучше, чем тут, — Мэтью пожал плечами.

— Когда-то ты призывал верить совсем в иное…

— Всё меняется, Рэй.

— От тебя-то я точно не ожидал… Да ты садись, — спохватился Рэй и, не выпуская из руки вновь оказавшейся в ней книги, подвинул гостю пластиковый стул. — Позволь мне побыть радушным хозяином!

Мэтью растянул губы в полуулыбке, подошёл, взялся за спинку стула. Однако так и не сел.

— Всё меняется… — повторил он. — Ну а что ты хотел? Мы сейчас не в той лодке, которую следует раскачивать.

— Если бы я только мог сдвинуть её с места…

— Тебе всё неймётся?

— Ты же знаешь, я не оставлю их, сломанных марионеток с расколотой душой — половина здесь, половина… — Рэй бросил взгляд в окно и выдохнул.

— И будешь проклят за это ими же.

— Я уже проклят. Но я знал, на что шёл. С самого начала знал.

— И Утешитель всё это прекрасно знает. Оттого и бесится.

— Оттого и не выпустит меня никогда. Сколько я уже здесь? Лет восемь?

— Десять почти.

— Десять… Альберту было бы уже… двадцать шесть.

Мэтью промолчал: к чему слова, если ничто не наполняло их прежней силой?

— Не переживай за меня, — по-своему понял это молчание Рэй. — Я привык. Перегорел. Десять лет… Как там Мэй?

— В порядке. У неё всё хорошо. Разводит свои растения, не оставляет попыток приспособить для этого «размороженный» грунт. С тех пор, как вся семья Керб… — и Мэт прикусил язык. — В общем, оранжерея и ферма держатся едва ли не только благодаря ей, — поспешил он закончить.

Рэй кивнул, дрогнув краем рта — то ли намёк на улыбку, то ли отголосок боли.

— Хочешь, я позову её? — спросил Мэтью.

— Не надо. Оставь в покое — с неё более чем достаточно.

И снова будто немота поразила Мэтью.

— Знаешь, Мэт, — нарушил безмолвие Рэй, — я хочу поблагодарить тебя, — и он кивнул в сторону стены, где над заправленной койкой уместилась пара самодельных полок, плотно забитых разноцветными слоями книг. — Я прочитал всё, что только можно было прочитать, включая технические руководства и справочники, и знаю, пожалуй, каждую букву в них. Спасибо тебе. Возможно, только поэтому я не сошёл с ума, не в силах ничего сделать для тех, за кого в ответе, — Рэй помассировал пальцами с силой зажмуренные глаза. — А может, и сошёл… Сижу тут, как кот Шредингера: вроде бы жив, но в тоже время мёртв…

— Мне больше нечего тебе принести, — безрадостно усмехнулся Мэтью. — Меня давно не допускают ни к чему, где бы потребовалось умение читать, и тоска такая, что впору уже самому теперь просить у тебя книги. Или начать писать свои.

— Тебе есть о чём написать, — Рэй хмыкнул.

— Вот только читателей будет не много.

— Настолько всё плохо, Мэт?

— Потеряв связь с Создателем в этом оторванном от Универсума пузыре, люди утратили источник света, который наполнял их души постоянно. Единицы сохранили способность гореть… тлеть, скорее… и практически никто — освещать путь другим. Светильники без света. Серые пустые оболочки. Тени. Чудо, что спустя столько лет без Его дыхания мы вообще живы.

— Однако животворящего источника давно уж нет и за пределами анклава.

— Но светоносный дух Его никуда не делся и продолжает питать Мироздание, — Мэтью тронул языком пересохшие губы. — Там, вне пузыря.

— Я чувствую себя виноватым.

— Ни к чему.

— Если бы я мог что-то исправить…

— Ничего не исправить. Там, снаружи, глоток света — и смерть, а здесь… — Мэтью качнул головой и лицо его покрыла тень. — Огонь погас. Стремлений больше нет.

— У Утешителя, очевидно, есть, — возразил Рэй.

— Его стремления — как у самолёта с пустыми баками, которых никогда уже не наполнить. — Считаешь, он готов сорваться в пике?

— А в его салоне — сорок душ…

— Уже только сорок? — Рэй явно был поражён. — Когда-то Айк называл нас последними осколками. Теперь вот действительно — последние… Я помню, как он слетел с катушек. С самого начала испытаний конвертера будто не в себе, Айк стал первым…

— Я ожидал от него чего-то подобного. Жаль, конечно…

— Жаль? Я вот тоже жалею, что сам не прибил его раньше! — Рэй запнулся, сглотнул, перевёл дух. — Глупо, конечно, однако ничего не могу с собой поделать. Он словно настежь распахнул дверь: удивительно, как скоро люди начали уходить вслед за ним! Будто только того и ждали…

— Какая-то эпидемия безумия прокатилась тогда… — покачал головой Мэтью.

— И кто же ещё теперь? — Рэй поднял на Мэтью настороженный взгляд… но тут же опустил. — Впрочем… После Альберта я не в состоянии вести этот счёт. Мой сын принял за меня пулю — выжил, но что-то сломалось в нём… Почему он вбил себе в голову, что предал меня?

— Зря я, пожалуй… — хмурясь, пробормотал Мэтью.

— Так что там с Утешителем? — не позволил ему увильнуть Рэй.

Мэтью помялся, раздумывая, надо ли продолжать, — и всё-таки ответил, следуя очевидному приказу:

— Он проповедует всё активнее, и многие уже не стесняясь называют себя дамоклианами. Ну, ты понимаешь… Самоубийства, правда, совсем прекратились.

— В самом деле? Мне кажется, или ты тоже считаешь это зловещим признаком? — Рэй попытался поймать взгляд Мэтью.

— Мне уже трудно отличить зловещее от обыденного, — избегая встречи, Мэтью вперился взглядом в окно.

— Да уж… — Рэй опустил глаза. — Как душно… — он провёл рукой по шее, растёр грудь.

— Регенераторы работают от силы на треть мощности: экономия энергии, — объяснил Мэтью. — Я попрошу Каттера, чтобы принёс тебе респиратор.

— Боюсь, респиратор тут не поможет.

— Кстати, скоро спускают Дамокл, станет посвежее.

— Да, в моём однообразном пейзаже присутствует небывалое оживление…

Оба как заворожённые некоторое время наблюдали за неспешными, будто те работали под водой, передвижениями оранжевых фигур за окном. Технический персонал — почти сплошь старшее поколение. Далеко не старики телом, духом они давно перешагнули рубеж всякого возможного долголетия… Один из техников споткнулся обо что-то. Напарник попытался придержать его за руку, но не успел — тот завалился на землю. Повозившись, упавший неуклюже сел и замотал головой. А напарник так и стоял рядом, опустив руки…

Рэй взглянул на Мэтью, покусал губу.

— Послушай, — сказал он, решившись, — у меня есть одна идея, как выбраться отсюда. Безумная на первый взгляд, пожалуй. Я ещё тогда, после срыва проекта «Нырок», пытался об этом говорить, но меня уже никто не хотел слушать. А чем дальше, тем меньше вспоминали и обо мне самом…

— Я уже говорил тебе, что «Нырок» способен лишь прекратить наши мучения. Но это слишком ужасный способ.

— У меня другая идея, — Рэй мотнул головой, будто несуществующую муху отгонял. — Тень.

— Разве конвертер?.. — Мэтью не договорил: чья-то рука, холодная как лёд, взяла его сердце, взвешивая, примериваясь для броска…

— Он может. Я имел достаточно времени и книг, — Рэй кивнул на стеллажи, — чтобы разобраться и сделать предварительные расчёты. Да и планшет, который ты, уж не знаю как, сумел выторговать для меня, тоже здорово помог.

— А параметры для перехода? Откуда?.. — сердце замерло, подрагивая в зябком плену…

— У нас есть направление на Небеса, у нас есть полученные оттуда данные, проясняющие строение Универсума. Всё это даёт точку отсчёта и общие характеристики конвертации. Мы будем двигаться, плавно изменяя спин, и в конце концов окажемся там, где нужно.

— Мы не представляем, что творится сейчас в Тени, взбаламученной планетарным апокалипсисом, — возразил Мэтью, стараясь, чтобы голос не дрожал: вторая ледяная рука подбиралась к горлу.

— А чем мы рискуем?

— В этом ты, несомненно, прав.

«Апатия, озноб, паника… Что это?» — то ли допрашивал себя, то ли ставил диагноз Мэтью…

Хотел ли он на самом деле знать ответ? Так или нет — но его прорвало:

«Думал, ты не такой?! Думал, крепче?! Сильнее?! Синдром „старшего поколения“ — это только для них?!.»

— Ну так что тогда? — Рэй воззрился с нетерпением на Мэтью.

Мэтью выдохнул — осторожно, чтобы Рэй не почувствовал дикого холода, с которым не справился он, «Матиас Химмельман» (какая всё-таки самоуверенность и гордыня — взять себе это имя!). А значит, никто не справился…

— Это… — Мэтью не выдержал слишком беспокоящего взгляда, отвёл глаза… и выпалил: — Это авантюра, Рэй, извини.

Рэй прикусил губу и отвернулся к окну.

— Ну… может… — голос его стал сиплым, и Рэй прокашлялся. — Может, ты и прав, на самом деле, и не стоит уже…

— Я, пожалуй, пойду, дружище, — заспешил Мэтью, вырываясь из невидимых мертвенно-хладных рук. — Прости, что сегодня ничего не принёс.

— Новости, Мэт.

— Да было бы что.

Мэтью пожал плечами, дёрнул углом губ виновато и двинулся к выходу.

Сердце забилось, как прежде, но холод остался, не отпускал, заставляя вздрагивать тело. Пора уже было признать, что мерзкое чувство это донимало уже давно, просто до сих пор Мэтью как-то держался: отворачивался, переключал внимание, обманывал себя… Держался? Чего-то не хватало, чтобы и сейчас отогнать неотступного преследователя. Чего-то в руке…

— Ты забыл… — окликнул Рэй, будто прочёл мысли.

Мэтью остановился… но остатками воли (а может, то была всего лишь гордость?) заставил себя не обернуться, не протянуть руку…

«Никто не справился… — безумной круговертью носились и разрывались в клочья мысли. — Никто не в силах… Никто… — и, как искра во тьме: — Он? Он — сумеет?..»

— Оставь, — бросил Мэтью через плечо. — Может, ты всё-таки разберёшься.

Проклиная уже этот свой приступ ничем не оправданной решительности, он вошёл в тамбур. За узким внешним оконцем маячило недовольное, в шрамах, будто одной стороной его проволокли по щебню, лицо Каттера.

— Присматривай за ней, — услышал Мэтью сквозь шум вновь взбесившихся в голове вихрей, когда уже закрывалась дверь.

Мэй

Она избегала ходить здесь. Избегала даже мысли, что здесь — он. Растения помогали не думать. Они — единственное, что было живого в этом застрявшем посреди омертвелого времени пузыре. Смерть снаружи, не-жизнь внутри… Мэй сжала в руке закреплённую на охватившем шею петлёй шнурке маленькую склянку, из которой выглядывал крохотный сине-фиолетовый цветок.

Она сопротивлялась, но белый параллелепипед изолятора наперекор воле притянул взгляд, глаза нашли окно со сдвинутой бронеставней. В стекле за решёткой отражался… нет, не пляж и не скалы, не дома и не солнце, даже не волна, почти доставшая до солнца и готовая снести с побережья и пляж, и дома, и скалы… а почему-то лишь Камень. Далеко не весь уместился он в чёрно-белом зарешечённом слайде, но хорошо узнавалась оплавленная поверхность в струях бесцветного пламени, косицы дымных шлейфов… Камень дрогнул. Словно кулаком ударили в грудь — и Мэй запнулась, остановилась. Перевела дух. «Просто иллюзия…» — подумала, успокаивая себя, но сердце не готово было согласиться.

За отражением угадывались очертания серой и неподвижной, точно обломок скалы, человеческой фигуры — камень за Камнем… Вот призрак едва заметно изменил положение — и будто сам Дамокл сдвинулся с места! Сердце подскочило!.. Упало.

«Иллюзия…»

Мэй постояла в нерешительности, закусив губу… и всё-таки свернула к изолятору.

Когда Мэй вошла, человек-скала даже не пошевелился, утвердившись возле окна подобием статуи командора из полузабытой мистической пьесы. Вид грубо высеченного изваяния на фоне Камня с порождённой им чудовищной волной, которая вздыбилась и замерла в высшей точке обретения убийственной мощи, от порога заворожил Мэй и обездвижил: должно быть, инстинкт сориентировался быстрее рассудка — приказал затаить дыхание и стоять так же, не шелохнувшись, чтобы невзначай не потревожить никого и ничто из этой пронзающей чувством неотвратимости смерти картины.

«Почему всё-таки он…» — проскользнула, нарушив неосознанную попытку Мэй стать абсолютно невидимой, самовольная мысль.

— Он всё-таки позвал… — эхом откликнулся «командор», будто только и ждал, когда Мэй выдаст себя.

Внутри сжалось и бешено запульсировало в висках. (От сбывшегося ожидания непоправимого? Но не оттого ли ещё, что Мэй почувствовала в знакомом голосе насквозь пропитанной тенью фигуры не просто удивление, а что-то помимо него… Разочарование? Надежду? Или это было лишь отражение её собственных чувств?)

— Кто позвал? — зачем-то сделала вид, что не поняла, Мэй.

И только тогда «командор» ожил: повернул голову, а затем и развернулся целиком.

В полутьме, к тому же против света, Мэй не могла во всех подробностях рассмотреть лица, однако физически почувствовала на себе немигающий взгляд. Очень знакомый: взгляд мужа, отца её сына, взгляд святого и чудовища — и никого из них! — до боли знакомый взгляд… Заметил ли хозяин взгляда под её неуверенностью наивную ложь? Он всегда замечал в ней что-то… но никогда не говорил что…

— А-а… — Рэй шевельнул пальцами, — не бери в голову, — и скрестил на груди руки — в правой Мэй увидела небольшого формата книгу.

— А ты не изменился… — она смотрела на него, как смотрят, неожиданно наткнувшись, на странную и, по-видимому, опасную вещь.

— Тебя не было всего лишь немногим менее года, — он вроде бы улыбнулся, но сгладить однобокой улыбкой сарказм не вышло.

— Не изменился, — подтвердила она.

«Зачем я пришла?..»

— Немудрено, — сказал Рэй и опустил руки, — я здесь как консерва, в этих четырёх стенах.

Тоскливое чувство коснулось сердца Мэй, и она прикусила губу, болью прогоняя жалость.

— Вот удивительно, — Рэй хмыкнул, — консервов давно уже нет, а слово — вот оно, и что-то ещё значит для нас. С нами уйдёт много слов, а ещё больше — понятий и смыслов. Например, «небо»…

— «Искренность»… «Любовь»… — продолжила Мэй.

Рэй выдохнул, отвернулся к окну — дрогнули желваки на скулах — и снова повернулся к Мэй.

— Ну, это уже наша вина, что дети…

— Твоя, — поправила она.

Рэй знакомо стиснул губы и насупился: усмирял готовые сорваться с языка возражения.

— Не буду спорить… — подтвердил он то, о чём уже сказал своим видом, и снова сплёл руки на груди.

— Ты уже споришь! — не выдержала Мэй этого непробиваемого пассивного сопротивления. — И ты всегда делал так: умолкал, когда надо было сказать, превращая отношения в бесконечный молчаливый спор!

— Прости, Мэй. Я…

Рэй шагнул навстречу, и Мэй, наконец, разглядела его лицо, его глаза — и выражение их, которое вызвало новый прилив жалости… и подспудного страха, как в тот раз, давным-давно, когда она пересеклась взглядами с матёрым койотом, запертым в тесном вольере передвижного зоопарка.

— Неважно. Уже давно неважно… — голос её дрогнул.

Она уже пожалела, что пришла. Не надо было. Не надо…

— Ты дрожишь… — заметил он.

— Просто немного устала.

«Не надо было…»

Рэй приблизился и коснулся её волос.

— Не надо, — вслух повторила она.

— Извини, — он убрал руку.

Она поправила волосы, изобразила улыбку — получилось не вполне естественно.

— Извинения — не твоя сильная сторона, Робин… Или всё-таки стоит звать тебя Рэй? Как все?

— Меня очень давно не называли настоящим именем. Ты, пожалуй, была последней. Ты и… — и он остановил себя на полуслове — во взгляде замешательство.

Мэй даже не старалась сделать вид, что не поняла. Глаза повлажнели, но она не заплакала.

— А знаешь, Мэй, ты единственная, ради кого я спас бы этот потерянный останец мира, — заспешил Рэй, будто испугался этих её удержанных слёз, и снова запнулся. — Если б, конечно, мог…

— Хочешь взяться за старое? Я знаю, когда ты скрываешь то, что задумал: вижу в твоих глазах. Но это не спасение — метаться между жизнью и смертью!

— Ты видишь? — Рэй встряхнулся, словно в него попала жгучая искра. — Тогда присмотрись внимательнее!

Он взглянул на Мэй прямо, зрачки его расширились.

— Прошлого не вернуть, не спасти, это так, — заговорил он, и Мэй показалось, будто где-то внутри, под коркой окаменелого пепла, который засыпал душу этого серого человека, разгоралось, охватывая его всё сильнее и выплёскиваясь в словах, пламя. — Но можно попытаться сохранить то, что осталось!

— Осталось ли? — холодом (или так ей только хотелось) ответила Мэй.

— Ты никогда не простишь меня?

— Ты никогда не попросишь прощения?

— Да так ли я виноват?! И в чём?! — всё-таки вспыхнул Рэй, и пальцы его, казалось, вот-вот продавят книгу.

— В том-то и дело, что ты просто не способен понять — почувствовать! — как на тех, кто рядом, отражаются последствия твоих поступков! И это не банальная обида!

— А это не банальные «поступки»! — с жаром ответил Рэй. — То, что мы живы, — это чудо! И это случайность! Но — подготовленная случайность! Ты всегда начинала отмахиваться, когда я объяснял тебе, но послушай ещё раз! Цивилизация направилась к гибели давно, задолго до Дамокла: две силы своим непримиримым противостоянием превратили человечество в разменную фигуру на поле столкновения их амбиций. Я же стал всего лишь олицетворением этой самой фигуры. Два вестника явились мне — два представителя противоборствующих сторон: Алфаэль, проводник воли Господина — Высшего ангела, Верховного правителя Мироздания, и Светоносный, от Господина отступивший… У меня не было выбора, поверь. Всё, что я мог сделать, — вести свою игру. Сооружение конвертера — вот был мой ход.

— Ты променял на него всё…

— Я вложил в него всё — ради всех! И мне почти удалось… Но дело в том… — и пламя, охватившее было Рэя, сникло.

— Ты проиграл.

— Я проиграл. Но проиграли и те, другие. Теперь каждый просто пытается выжить — в своём углу игровой доски. Мой угол… наш угол, остатков человечества, — здесь. И пусть это не лучшее место, но если постараться…

Воздуха не хватало, и Мэй потянула за ворот, освобождая шею.

— К чему эти сказки? — нервно сказала она. — Их время прошло. Я уже далеко не та наивная девчонка, которую ты очаровал своими россказнями. Ты пытаешься убедить меня, что совершил чудо? Но если и так, то это было злое чудо! И я не хочу больше…

Мэй задыхалась, её начало трясти.

— Прости меня! Прости! — не на шутку испугался Рэй, и руки его дёрнулись к Мэй — неконтролируемый атавизм объятий. — Я…

— Не надо! — Мэй тоже вскинула руки — останавливая его порыв. — Не надо этого театра! — пальцы её сами схватились за склянку с цветком, и стало немного легче. — Ты споришь, ты приказываешь, ты манипулируешь, выдумывая всякие небылицы… но ты не умеешь просить. И прощать. Однако сейчас не то время, чтобы гнать кого-то куда-то, надрывая жилы, разве ты до сих пор этого не увидел? До сих пор?!!

Рэй отвернулся, словно обжёгся и пережидал теперь приступ острой боли.

— Сегодня ко мне пожаловал Утешитель… — произнёс он в сторону.

Мэй подняла удивлённый взгляд.

— Заявил, что пришёл простить меня, — Рэй хмыкнул. — Я ему не поверил. К тому же сам он и не думал просить прощения, если на то пошло…

— Утешитель просит, — уверенно возразила Мэй. — И прощает сам. Ты просто не захотел его понять, как всегда.

— Пожалуй, я понял больше, чем он собирался сказать… Погоди-ка! — Рэй встрепенулся. — Ты слушаешь его проповеди?

— Он говорит то, что боялись сказать мы. С самого начала знали — и боялись. Он умеет отделять добро от зла.

— И что же, по его мнению, есть зло?

— Ты мог бы услышать сам, если бы умел слушать, ведь он говорил с тобой.

— Но сейчас со мной ты.

— Твоё упрямство — вот что с тобой всегда!

Рэй закрыл лицо ладонями и шумно, длинно выдохнул. Убрал руки.

Некоторое время оба стояли молча, всматриваясь в глаза друг другу. Но как только Рэй собрался что-то сказать, Мэй поспешила опередить его:

— Мне пора идти. Нельзя надолго оставлять ферму и оранжерею без присмотра. Растения погибают, если не заботиться о них, — и она нащупала дрогнувшими пальцами склянку с поникшим цветком.

Рэй так ничего и не сказал — просто смотрел на неё, опустив руки, сжав добела пальцы на книге. Мэй направилась к выходу, но при этом ясно ощущала спиной взгляд вновь окаменевшего «командора»: странный — полный то ли едва скрываемой боли, то ли с таким же трудом удерживаемого гнева…

Каттер

— Каттер? — услышал Каттер удивлённый голос, когда дверь перед ним открылась.

«Дурацкое прозвище», — подумал с привычным раздражением.

Входя, он пригнулся, а выпрямившись, почти достал макушкой не слишком высокий потолок. Осмотрелся: койка, стол, два стула, книжные полки… Всё на своих местах. Всё, как обычно, и в тоже время что-то не так…

— Я смотрю, к тебе много посетителей сегодня, и тоже решил зайти, — вместо приветствия сказал Каттер: к чему церемониться с тем, кто даже имени не был теперь достоин, даже прозвища.

Ныне безымянный арестант, этот непозволительно многого для человека добившийся субъект с самого начала, с самого возникновения давящего и душного изолированного от Универсума анклава, был настоящим бельмом на глазу — сперва деятельный, носящийся с идеей спасения всех и вся, сующий везде свой нос, самим существованием своим постоянно напоминающий Каттеру о так и не завершённой миссии, а несколькими годами позже — низвергнутый с пьедестала «спасителя», лишённый власти, бесполезный… Бесполезный, но всё ещё представляющий опасность для каждого, находящегося здесь, и даже для случайно созданного им самим утлого мирка… а значит, как ни крути, и для него, Каттера. Каттер едва не фыркнул от презрения и досады.

— «Зайти»? — сарказмом парировал отверженный и проклятый собственным народом вождь презрение Каттера. — Проведать узника? Ещё раз пригрозить ему смертью?

— А есть необходимость?

— У тебя, видимо, есть…

Взгляд Каттера остановился на стопке писчих листов, всунутой на полку поверх книг.

— Чем ты тут занимаешься? — Каттер вытащил и наскоро перебрал страницы, вчитываясь время от времени в рукописный текст. — Пишешь? — удивился он. — На бумаге?

— Это пьеса. Хорошая пьеса должна быть написана именно на бумаге. Неплохо бы, конечно иметь для этого перо какого-нибудь гуся покрупнее, однако сойдёт и карандаш.

Каттер пропустил мимо ушей незамысловатый, но едкий намёк — будет ещё время припомнить…

— Хорошая, говоришь? — и он брезгливо шмякнул растрёпанную пачку на стол.

— Последняя, по крайней мере. А это почти одно и то же.

— Хм. И о чём она?

— О духе, свергнувшем своего господина, но вынужденном навечно пребывать у его гробницы, будучи привязанным к хозяину магическими узами.

— Пьеса… — Каттер с сомнением качнул головой. — Кому она нужна? Кто её сыграет?

— Уже почти сыграли. К тому же есть вещи, которые должны быть сделаны несмотря ни на что.

— Вещи… Вот как…

Каттер между тем продолжал внимательно сканировать взглядом давно изученную до мельчайших деталей и так же давно приевшуюся до тошноты обстановку: светильник на столе, рядом принесённая Химмельманом светодиодная капсула…

— Я вижу в тебе неуверенность и тревогу, — заметил узник. — Ты тоже почувствовал… это?

Каттер взял лампочку, повертел перед глазами и положил обратно. Ощущение некоего диссонанса, однако, не исчезло.

— Что почувствовал? — переспросил он.

— Напряжение. Все ждут чего-то. Мечутся, боятся.

— Скоро отпускают Дамокл — ты не знал?

— Я не об освобождении Камня, нет. Я чувствую что-то ещё…

— Это от недостатка новых впечатлений. Следствие в некотором роде сенсорной депривации от долгого нахождения в закрытом помещении.

— В тюрьме.

— Это вынужденная изоляция. Всего лишь. И не пытайся стыдить меня или давить на жалость: я прекрасно знаю, каково это — быть преданным, брошенным, заключённым наедине с собственными мыслями. Через некоторое время они становятся более реальными, чем мир снаружи, до которого не добраться. Тогда, бывает, мерещится всякое. Когда-то это был мой крест, но потом настал твой черёд.

— Да уж… Помню, ты появился тогда в отсеке управления, как джинн из волшебной лампы. Чьё желание ты исполнял?

— То была объективная необходимость. Удивительно: я оказался нужнее этим людям — твоему народу! — чем ты сам! Не ожидал?

— Может, джинн — как раз то, что им нужно и сейчас…

— Пусть ты и занял моё место в этой… — Каттер обвёл глазами комнату, — не самой, надо сказать, волшебной лампе, однако не питай пустых надежд: никто не призовёт тебя… О-о! — взгляд его замер, обнаружив-таки причину беспокоящего несоответствия. — Я смотрю, в стекле новая трещина? — и он с подозрением покосился на заключённого. — Ты перестал бить стёкла уже довольно давно. Почему опять?

— Ты помнишь их наперечёт? — заключённый шевельнул бровью. — Это трещина — всего лишь, — и скривил угол рта.

— Трещина — в изоляторе, — тяжеловесно, с намёком на угрозу выговорил Каттер.

Ему так нестерпимо захотелось раздавить эту язвительную ухмылку — вместе с лицом, вместе с черепом…

«В своё время…» — утихомирил он себя обещанием.

— Боишься, сбегу? Куда? Ты в одной тюрьме со мной, — заявил, встав против света в любимой позе со сплетёнными на груди руками, утративший былое могущество, но отнюдь не наглость, «джинн». — Разница единственно в том, что я считаю трещины изнутри, а ты — снаружи.

— И всё же мне спокойнее, когда ты внутри.

«В своё время…» — повторил про себя Каттер, и его рука непроизвольно коснулась нагрудного кармана, в котором он хранил ключ-карту.

— Это всё, что тебя занимает? Всё, что имеет для тебя смысл? За это ты уцепился, чтобы чувствовать хоть какую-то опору под ногами? — зашёлся своим неистощимым сарказмом заключённый.

«Ну что останавливает меня, чьё имя когда-то внушало уважение, а приклеенное теперь нелепое прозвище — лишь опасливые ухмылки, покончить с проблемой раз и навсегда? — закипая, подумал Каттер. — Что останавливало до сих пор? Что запрещало мне быть собой — тем, кто должен…»

Жар, охвативший тело изнутри, спалил окончание мысли, и Каттер не стал сопротивляться: ну сколько, в самом деле, сдерживать то, что томилось в заточении все эти годы?! Сколько можно запрещать себе быть собой?!

— Помнишь, я обещал уничтожить тебя? — ноздри Каттера раздувались, как у взъярившегося быка. — Тебе не отсидеться здесь, в тёмном углу!

— Ты за этим пришёл? Решился, наконец? — не унимался пленник. — Только вот ты не в том положении сейчас. С моей смертью закончится и твоё существование! Ведь у тебя нет иного смысла жить, кроме как ненавидя меня! За счёт меня ты продолжаешь тянуть свой век! Уничтожишь — сам станешь пустой тенью, как все, кто застрял в этом анклаве!

— По твоей вине, между прочим! — Каттер едва не задыхался.

— Так в этом дело?! Тебе неймётся отомстить?!

— Совершить правосудие!

— От чьего имени?! От имени тех, кто бросил в Землю Камень?! — узник, прищурившись, склонил голову, и тусклый блик — отражение бесцветного мира за окном — сверкнул в его глазу. — Что ж… Ты не думай, я не отрицаю своей вины, я прекрасно знаю, в чём именно виноват. И я постоянно вижу свой приговор… — он посмотрел в окно. — Но на ком в действительности лежит вина за тотальное уничтожение человечества?!

— Это была… вынужденная мера, — огонь в глазах Каттера будто залило водой — он даже запыхтел, точно выпускал образовавшийся пар, и лишь одинокая жилка продолжала пульсировать на теряющем краску лбу. — К этому давно шло, но ты, твои действия… Я предупреждал тебя, но ты не послушал! Так что вина всё же на тебе!

— И ты прячешься за этой «моей» виной, потому что сам… — узник не договорил — другая мысль посетила его: — А если я расскажу людям, кто направил к Земле смерть?

— Даже если бы они и поверили — да хоть все до единого! — какой смысл? Бедняги помнят лишь то, чья идея была задействовать конвертер, оторвав их в итоге от семей, от мира, от своего прошлого — от всего! И заставить с этим жить! Жить и страдать!

— А сам ты, видно, страдать не умеешь? Неужели у тебя одного ничего не болит? Только ненависть гложет?

— Не думай, что всё знаешь о боли… — Каттер нахмурился. — О настоящей боли… — он провёл рукой по затылку. — Я прямо в сей миг готов обменять свою ненависть на мучения каждого, кто здесь есть! Но даже наполнившись этой мукой, я бы не испытал ни капли сострадания к ренегатам! А ты… ты никого не спас, просто затянул истязания!

— По-твоему, лучше было дать людям сгинуть в подготовленном твоими соратниками во главе с Господином «всеочищающем» пекле?!

— Сам народ, о котором ты столь самозабвенно печёшься, считает именно так!

— Народ… Сейчас он сломлен… но тогда, в последний день человечества… — заключённый, казалось, вот-вот сломает пальцы о книгу, которую всё это время не выпускал из рук. — Ну а ты? — вскинул он голову. — Готов был умереть? — и уставился Каттеру в глаза. — Вижу, нет. А готов сейчас?

— Я выполнял свою миссию, и вовсе не ожидал…

— Не ожидал… Ты пришёл в тот момент забрать мою жизнь — и оказался в пределах действия конвертера, когда он включился для «прыжка». Если бы не это — тебя давно бы не было в живых. Однако ты жив и не ропщешь на этот счёт. И не порывался до сих пор казнить меня. Я вот думал об этом часто: что это? Благодарность? Но раз уж всё-таки решился, позволь спросить: ты готов умереть, как только покончишь со мной?

— Это вопрос или угроза? — угрюмо спросил Каттер — посетивший его всплеск решимости окончательно угас.

— Это реальность. То, что я до сих пор не отдал Богу душу (тебя ли мне благодарить?) — единственный фактор, сдерживающий другую силу, которая не перевесит — опрокинет чашу весов. Безвозвратно опрокинет. И в этот раз не выбраться никому.

— Да некуда выбираться. И потому единственное, что меня теперь действительно беспокоит — это вопрос: куда денется моя собственная душа, когда тело не сможет быть вместилищем для неё?

Каттер развернул к себе стул и тяжело сел. Исчезнувшая жилка на лбу проявилась было снова, однако быстро исчезла.

— Я смотрю, ты тоже потерял надежду, — узник глядел на Каттера едва ли не с жалостью. — Стал медлителен, даже заторможен. Тоже погас… Ненависть не в счёт: огонь — не всегда свет. А в тебе всегда было больше огня. Утешитель же гасит в душах последние отблески именно света своими проповедями.

— Утешитель… — Каттер хмыкнул. — Сдуревший мальчишка. Как символ утешения вручает своим последователям синий цветок. Кто только надоумил? Сам-то вряд ли: придумать подобное — нужен талант… или любовь. А он — просто одержимый. В прежние времена я бы не раздумывая использовал эту его одержимость…

— Забудь о прежних временах. Теперь всё иначе. Сила Утешителя — безысходность, пропитавшая всё и всех, твоя — мир, которого больше нет. Неудивительно, что ты поддался. Не ты один, конечно, но я считал тебя гораздо более стойким, нежели остальные, — и узник вдруг склонил голову, прищурился, всматриваясь в своего тюремщика. — Это просто слабость, или, думаешь, он способен что-то сделать для тебя?

— Не мели чепухи! — с презрением и гневом отрезал Каттер, выпрямляя спину. — Хлипкий сорняк, взошедший на бесплодной почве, он ничего не может сделать для меня!

— Ну а… — узник замялся на секунду, — а если я смогу?

— Ты?! Для меня?! — Каттер в наигранном удивлении поднял брови и фыркнул. — Что может сделать один угасающий светильник для другого?

— Объединиться, — на полном серьёзе заявил узник. — И чем больше нас будет, тем светлее станет всем.

— Заговор?! — тут Каттер действительно удивился.

— Спасение.

Каттер хотел было возразить по привычке… однако не смог. Он молчал, то посматривая с недоверием на своего подопечного, то хмурясь и качая головой — отбиваясь от взбесившихся мыслей…

«…Бред! Или хуже того — манипуляция! — Каттер бросил короткий взгляд на заключённого. — Но зачем ему это… если только он не видит реальную возможность?.. Нет, — Каттер мотнул головой, — он не стал бы помогать мне, даже если б мог! — и замер, прислушиваясь к обретающему силу иному голосу внутри. — С другой стороны, без помощи он действительно не сумеет воплотить даже стопроцентно реальный шанс. А шанс-то есть. И управиться с такой задачей, что ни говори, способен только он… — взгляд Каттера снова вернулся к заключённому, остановился — в попытке пробиться внутрь сознания этого странного, непостижимого человека и разглядеть-таки истину… — Способен…»

— Ты во всяком случае не потеряешь больше, чем уже потерял, оказавшись здесь, — отреагировал на этот зондаж пленник.

— Думаешь, разглядел мою душу? — обрёл дар речи Каттер. — По-твоему, вопрос лишь в потерях, которые я готов понести? Я не такой, как ты, не такой, как вы все, — так почём тебе знать, на что я готов и каково моё истинное желание?

— Истончающийся в тени клочок света — чего он может хотеть, кроме как любой ценой выбраться на свободу? — разом ответил на все вопросы узник.

Каттер опять взял паузу. Он не то чтобы растерялся, но, сказать по правде, возразить было нечего. Однако и откликнуться согласием сразу — чересчур опрометчивый ход. Стоило основательнее прощупать намерения засидевшегося взаперти прожектёра, а после уже — всё обдумать, взвесить возможности, варианты…

— Ну и каким же образом ты собрался провернуть свой трюк? — дал волю оттеснённым было сомнениям Каттер. — Ты никто. Изгой, которого все ненавидят. У тебя нет никакой власти. Утешитель, напротив, имеет влияние всё значительнее и значительнее. Впрочем, и Максвелл далеко не дурак, хотя и неважный политик. Старшее поколение доверяет ему. Несмотря на… хм-м… объективные сложности, — Каттер усмехнулся недосказанности, — Максвелл и Утешитель нашли свой способ сохранять равновесие, и ни один из них не пойдёт против другого.

— Про равновесие я тебе уже сказал, — не сдавался заключённый. — Скажу больше: Утешитель имеет планы на конвертер.

— Опять же — Максвелл. Только он в силах справиться с конвертером.

— Ты считаешь, конвертер нужен Утешителю, чтобы справляться с ним и дальше? — брови узника вскинулись вверх. — Не думал, что ты настолько наивен!

— О чём ты? — неприятное чувство тронуло холодом область в центре груди Каттера.

— Он покончит с этим застывшим отпечатком прежнего мира, который напоминает ему о том, чего не вернуть никогда! Он сожжёт его! — почти выкрикнул узник.

— Ты просто сошёл с ума, — недоверчиво покачал головой Каттер. — Ты завидуешь — и оттого озлобился…

Но холод в груди не исчез — наоборот…

— А ты вконец потерял чутьё и совсем ничего не видишь с тех пор, как оказался запертым здесь, в оторванном от нитей анклаве! Этот спуск Дамокла станет последним! Вообще последним, что мы увидим! Увидим — да только не переживём! — заключённый уже не сдерживал крик.

Грудь Каттера неровно вздымалась: он всё порывался что-то сказать, однако новые мысли затмевали предыдущие, наслаиваясь в готовую рухнуть башню.

Узник какое-то время наблюдал терпеливо за этим столпотворением — и наконец не выдержал:

— Я перемещу нас на изнанку Мироздания, в Тень. Это далеко не безопасно, но оттуда уже есть выход, ты знаешь. По крайней мере — возможность выбирать.

Он помолчал, всматриваясь в глаза Каттера, и, обнаружив в них то, что хотел, произнёс:

— Мне нужен Макс.

— Ты считаешь… — Каттер закашлялся — внезапно перехватило горло.

Его ладонь потянулась размять шею, затем сама собой легла на карман с ключ-картой, как будто за выслугу лет возведённый в статус святыни пластиковый прямоугольник с крошечным чипом внутри готов был, наконец, откликнуться на поданный всем существом Каттера сигнал и совершить-таки чудо: разомкнуть сковавшие сердце изъязвляющие вериги и открыть душе путь к успокоению.

— Ты считаешь, — заново начал Каттер, чувствуя это всё, — Максвелл станет тебе помогать?

— Я бы смог его уговорить, — без тени сомнения ответил Рэй.

Максвелл

…— Каттер упомянул, что к тебе сегодня много посетителей. Ещё пошутил на этот счёт в том смысле, что, мол, и мне не грех. Ну ты знаешь, как он шутит…

— Мне ли не знать.

— Да, да, прости… Ну вот я и подумал…

Крохотный сине-фиолетовый лоскуток лежал на полу — настолько непривычный в окружающем бесцветном мире, что Максвелл невольно зацепился за него взглядом и даже почувствовал приступ тоски, когда Рэй, заметив, должно быть, это затянувшееся созерцание, встал на колени и спрятал лоскуток между страниц книги, которую держал в руках.

— Хорошо, что зашёл, на самом деле, — сказал Рэй, поднимаясь. — Сегодня действительно прямо-таки паломничество, хоть билеты продавай, — и усмехнулся.

— А кто ещё? — без особого желания поинтересовался Максвелл.

— Мэтью приходил…

Максвелл кивнул рассеянно.

— Мэй, — продолжил Рэй, — Утешитель…

Максвелл вскинул на Рэя взгляд — резко, будто услышал выстрел. Лицо его побелело.

— Что ему было нужно?

— Как всегда: продемонстрировать превосходство.

— Мальчишка… Одержимый мальчишка…

— Мне показалось, сегодня он был словно пружина на взводе. Будто боялся чего-то и хотел, чтобы я его остановил. Нет, ничего такого он не сказал, но…

— Он хороший парень, Рэй, — оправдываясь, зачастил Максвелл. — Просто обстоятельства… такие условия, что дети…

— Они уже не дети.

— Дети! Не по своей воле оказавшиеся здесь!

— Ну говори уж прямо! Давай, обвиняй!

Плечи Максвелла поникли, он будто сдулся.

— Я не собирался тебя ни в чём обвинять, Рэй. Я сам жалею, что так поступил с тобой в тот раз…

— Арестовал. Именно тогда, когда можно было всё изменить!

— Тогда этот… арест… казался наименее плохим решением.

— Я понимаю, Макс, мы были выбиты из колеи поступком Айка, растеряны…

— Такие же дети…

— Ну… может, ты и прав, — согласился Рэй. — Дети… на обломках кораблекрушения. Но мы не можем сидеть здесь вечно, — и он взял Максвелла за плечо, заглянул в глаза. — Ты лучше меня знаешь, на сколько ещё хватит «освобождений» Дамокла, пока он не освободится окончательно!

Рэй будто калёным прутом копался где-то внутри Максвелла своим взглядом, ворошил, искал что-то…

— Одно от силы… — просто чтобы прекратить эту пытку, ответил Максвелл.

— Вот именно! И на обломках уже не спастись! Более того — дети устали жить на обломках!

— Ты верно сказал, Рэй: «не спастись». Пора смириться. Принять всё как есть, — и Максвелл бессильно спихнул с плеча раздражающе-горячую ладонь. — Я устал, Рэй. Мы устали. У нас нет дома. У нас нет Бога. Даже дети — они тоже уже не наши — Утешителя. Да и сам он давно не наш… и не свой… Видно, я что-то сделал не так, ошибся в чём-то крайне важном… Мы лишены всего.

— Мы живы!

— Пустая формальность. У нас нет того, ради чего стоило бы жить.

Рэй сжал губы и ничего не возразил, но продолжал смотреть на Максвелла из-под сдвинутых бровей. Неспокойный взгляд. Слишком жгучий. Пора прощаться.

— Я виноват перед тобой, — угадав намерение Максвелла, поспешил сказать Рэй.

— Брось… — вяло возразил Максвелл и сделал шаг к выходу.

— Виноват! — повысил голос Рэй и заступил дорогу. — Перед тобой и перед каждым здесь! Однако моя вина не в том, что я привёл людей сюда, а в том, что позволил себе остановиться! — распалялся он всё сильнее. — Смириться, говоришь? Мы безнадёжно застряли между жизнью и смертью — и пусть всё ещё существуем, но не живём, а ждём конца! И ждём слишком долго, чтобы можно было выносить это ещё! Нас было больше полутора сотен — сколько сейчас?!

— Позволь мне…

— Позволить что?! Уйти?! Куда?!

Максвелл вздохнул и покачал головой, посмотрел на Рэя с болью. Хотел было ответить — но какой смысл? И снова покачал головой.

— Ты всегда был умнее всех нас, Макс, — заговорил Рэй. — Почему же теперь… — и запнулся, и отступил в сторону. — Ну давай, иди…

— Да, я не дурак, Рэй, — Максвелл вздохнул. — Я понимаю, к чему ты клонишь…

— Сделать то, что единственно возможно для сохранения жизни последней горстки Его творений!

— «Нырок»… Взялся жечь — пали дотла?

— «Нырок» был поспешным решением, ошибкой. Я давно понял это: времени для раздумий имел предостаточно.

— Но что же тогда? Какая-то иная погибель? Да уж, смирение не твой конёк.

Рэй прикусил губу — как будто, сделав больно себе, удержался от того, чтобы причинить боль Максвеллу.

— Взгляни-ка… — справившись со своим порывом, он вынул из кармана небольшой угловатый обломок скальной породы.

— Камень? — Максвелл с недоумением посмотрел на Рэя.

— Ты давно забыл, конечно, но вот я помню прекрасно: когда Айк собрал толпу, решив увести всех на Небо, кто-то бросил его в меня. Он был здесь, со мной, все эти годы. Он не позволил опустить руки и сдаться. По сути же, не оставил мне выбора.

Рэй положил на стол свою книгу, сверху установил обломок, вперился в инсталляцию долгим взглядом, словно делал так не раз и теперь вновь ждал некоего привычного эффекта.

— Камень и книга, — сказал он. — Никто из вас не поддерживал меня так, как они.

— Ты, должно быть, считаешь нас предателями, — Максвелл нахмурился, — но в тот момент мы видели перед собой одержимого и были вынуждены…

— Вы были правы, Макс, — неожиданно согласился Рэй. — Но речь сейчас не о прошлых ошибках и обидах. И не о «Нырке». Изолированность имеет свой несомненный плюс: позволяет тщательно и без помех пересмотреть прожитое, осмыслить, сделать выводы и в итоге сосредоточиться на главном. Я много размышлял, искал выход. И кое-что надумал. Дело в том, что у Мироздания существует своего рода изнанка, так называемая Тень…

— Это фантазии, Рэй, — Максвелл посмотрел, как смотрят на престарелого родственника, вследствие возраста теряющего связь с реальностью. — Ты слишком долго пробыл взаперти, наедине с собственным воображением.

— Ты слово в слово повторяешь Каттера, точно вы сговорились, — Рэй хмыкнул. — Не доверяешь моему рассудку, спроси у Мэта. Он должен мне, и не посмеет отрицать.

— Я тоже твой должник?

— Макс!

— Ты всё-таки не простил…

— Да что вы заладили?! — не выдержал Рэй. — И Утешитель, и Мэй! И даже Каттер всё пытался… Как будто прощаетесь друг с другом навсегда! Хотите легко отделаться?! Окончательно сдаться?!

— Значит, не простил.

Рэй взялся за голову и выдохнул, точно пар выпускал из перегретого котла.

— Послушай, Макс, — терпеливо заговорил он снова, — на этот раз я всё хорошо обдумал и взвесил. Я подготовил схемы и расчёты. Надеюсь, в них нет грубых ошибок, и проверить всё не потребует много времени…

— Ты снова становишься одержимым. В точности, как перед «Нырком». Все здорово испугались тогда.

— Неизвестность страшит, это верно! Но мы просто сгинем бесследно, если не преодолеем свой страх! Или ты считаешь, что лучше «прощать», как это делает Утешитель?! Склонять застывших на краю пропасти поддаться притяжению бездны?! Мы последние люди, Макс! Мы обязаны выжить! Иного пути просто не существует!

— Далеко ли ведёт этот путь?

— Главное — он ведёт! Ведёт! Понимаешь?! — взгляд Рэя, казалось, сейчас испепелит Максвеллу лицо. — Вот что, Макс, — слово за словом, вспышка за вспышкой — Максвелла обдавало огнём, — надо собрать людей! Я расскажу им всё, что знаю…

— Никто не будет слушать тебя. Никто не пойдёт за тобой, — Максвелл замотал головой, прячась от нападок беспощадного пламени: щёки и лоб горели, глаза расплавились и протекли слезами.

— И всё же я попробую! — наседал Рэй.

— Я уверяю…

— А я не верю!

— Поверь… Я знаю, о чём говорю…

— Тогда я вытащу вас не спрашивая!

Резь в глазах была уже нестерпимой, а Максвелл всё никак не мог проморгаться. В конце концов он закрылся ладонями и придавил сомкнутые веки, чтобы не истечь жгучим расплавом до слепоты.

— Макс… — Рэй вцепился Максвеллу в плечи, встряхнул, точно пытался разбудить, отнял от лица руки, уставился в мутные бельма. — Макс! Я пытался сказать Утешителю, но он не дослушал!

— Самоуверенный ребёнок…

— Я скажу тебе то, что не захотел услышать он! Прошлое не исчезло, оно здесь и сейчас, в настоящем: смотрит на меня глазами тех, кто остался — его глазами, твоими, и Мэтью, и Мэй, и… Смотрит и кричит о данном мной обещании! С тобой или без тебя, но я…

— Бедняга… — выдохнул Максвелл.

— О ком ты сейчас? — не понял Рэй.

Максвелл через силу потянул губы в улыбку — будто разрывал едва подсохшую рану. И не ответил — спросил:

— Что я должен сделать?

2. Конец

…Мир очнулся сразу, в момент, будто и не было долгого коматозного сна. Он сорвался с невидимой цепи и покатился в тартарары, круша себя, дробя в прах всё, что было в нём.

Камень ударил в дно океана, и, обгоняя налетевшую на побережье стену воды, рванулась вперёд сейсмическая волна, поднимая вслед за первым ещё более сокрушительное цунами.

Никто не суетился возле насосной станции. Никто не прятался за стенами вросшего в землю базальт-бетонного «яйца». Люди просто стояли возле своих домов и глядели на несущийся к ним вал из воды и камней.

Земля поднялась и опустилась, словно кто-то встряхнул заваленный мусором ковёр. Люди упали. Упали скалы, жилые модули, оранжерея. Затем налетела волна…

***

Изображение пропало, и экраны внешнего обзора подёрнулись пёстрой рябью. Что-то искрило и дымило в отсеке управления, но, рассчитанная пусть и не на внешний катаклизм, а на случай аннигиляции самого конвертера, большей частью расположенная под уровнем земли базальт-бетонная трёхслойная сферическая капсула устояла. Миллиарды, потраченные на защитный кожух, не пропали зря. Хотя какой в них толк теперь, в этих потраченных миллиардах…

Рэй продолжал смотреть в ослепшие мониторы. Он с лёгкостью мог представить, что творится сейчас там, снаружи, но продолжал видеть то, что мгновениями раньше произошло на его глазах: вал, сметающий людей, постройки, оранжерею… В оранжерее осталась Мэй. Растения заслужили её привязанность больше, чем люди…

Едва освободившись из заточения, Рэй попросил Мэта и Каттера оказать ему услугу. Это был несомненный риск попасться кому-нибудь на глаза, но иначе он просто не мог. Втроём они обошли купол с обратной стороны.

Они были там — все, кто решил, что с него довольно страданий. Небольшие холмики из прибрежной гальки, увенчанные обломками скал — каждый своим. Жизни… Не уничтоженные непосредственно Камнем, но под ним окончившие свой путь, даже после смерти они оставались придавленными его тенью.

Камень. Имя и дата… Камень. Имя и дата… Больше сотни имён и дат… Окажись Рэй здесь сам по себе, долго плутал бы, разыскивая нужные. Мэт привёл его сразу.

Камень. Такой же, как все. Имя… Он увидел, но не смог прочитать: что-то вдруг отключилось в мозгу, отказалось складывать буквы в слова и понимать их смысл. Но и так, утратившим способность разуметь написанное, он не спутал бы эту могилу ни с чьей другой: маленький цветок, синий, как небо, лежал на холмике возле уродливого надгробия — зловещей копии «молота Господня».

Эта капля небесного цвета стала последней: Рэй вцепился в валун и отшвырнул его, тут же взялся за соседний. «Элен…» — мелькнула перед глазами надпись, но смысл тогда ещё не дошёл до него: чувства накрыли с головой, ослепили…

Мэт оттащил его и держал какое-то время, пока волна сжигающего заживо пламени не отхлынула. И тогда, разорванный изнутри и опустошённый, Рэй осознал, что он видел.

«Господи, Элен…»

А он ведь даже не помнил, когда это случилось…

Позже, пробираясь к входному порталу защитной сферы, Рэй не мог отделаться от мысли, что стоит только освободить Дамокл, и все умершие вернутся, наконец, туда, куда не успели при жизни, — туда, где остался их род, — окажутся дома…

— Рэй… Рэй! — дошёл до сознания зов.

С трудом оторвавшись от созерцания наполненных белым шумом экранов, Рэй повернулся на голос.

— Рэй, послушай… — Макс, часто моргая слезящимися глазами, протянул к нему руку, не решаясь, однако, коснуться.

Снаружи грохотало по куполу — там бесновалась стихия, рушился мир, — и, в противовес этому хаотичному грохоту, что-то размеренно стучало в бронированную дверь отсека, будто стальное сердце билось — спокойно и ровно, несмотря на самый разгар конца света. Обманчивое спокойствие…

«Пусть выживут хотя бы они… Пусть… Хоть кто-то…»

— Рэй…

Рэй сделал над собой усилие и сосредоточился: какого демона Максу так понадобилось его внимание?

— Смотри, Рэй, — дождавшись обращённого к нему взгляда, терпеливо продолжил Максвелл, — вот эти тумблеры должны быть строго в положении «три четверти», очерёдность установки не важна…

— Зачем ты мне это?.. — непонимающе заговорил Рэй — впервые с тех пор, как они вчетвером — Рэй, Максвелл, Мэтью и Каттер — заперлись в отсеке управления конвертером, вышвырнув наружу активистов дамоклиан (Рэю показалось, что и дочь покойного Питера, повзрослевшая и потускневшая, а потому с трудом узнаваемая, была среди них).

Вышвырнуть вышвырнули, однако опоздали: сектанты уже спустили с цепи Дамокл.

Как восприняло бы население посёлка предложение Рэя отправиться на изнанку Мироздания и продолжить играть в прятки со смертью? Рэй надеялся, что сумеет уговорить народ, главное было — успеть захватить конвертер и не позволить случиться массовому убийству. Теперь же гадать не имело смысла: послушные новому мессии, снаружи остались все, кроме самого Утешителя и молодого поколения инженеров и техников, всего около десятка, запустивших «машину Бога» в последний путь.

«Люди… Почему они выбрали смерть? Что я упустил?!»

— Но чтобы осциллограмма приняла нужный вид, — настойчиво продолжал Максвелл, — требуется аккуратно… аккуратно…

Дрожащими пальцами вращая верньеры, он кое-как поймал нужную настройку.

— Теперь внутренний контур. За него отвечает нижний ряд клавиш. Но первым необходимо переключить на единицу вот этот трёхпозиционный дуплекс…

Руки ходили ходуном, и Максвелл никак не мог указать на нужную сдвоенную клавишу. Рэй прижал его кисть к панели управления.

— Давай-ка я сам, — заявил он не допускающим возражений тоном. — Не переживай, я справлюсь: много читал в последнее время… технической литературы, — и невзначай посмотрел на Мэтью.

А тот сидел прямо на полу возле стены — взгляд невидящий и сосредоточенный, и пальцы сжимаются и разжимаются, словно разминают с трудом что-то крайне неподатливое, но действие это жизненно необходимо продолжать и продолжать…

— Чем они там долбят? — с раздражением проворчал Каттер в сторону двери. — Как не надоест? Ведь пустая трата сил!

Пустая трата сил… Впрочем, Утешителю… вернее, Искупителю — так он назвался теперь, словно вывернувший шкуру и обретший свой истинный вид демон, — сил не занимать, учитывая то, откуда он их берёт. Стремление к смерти… Никто не предполагал, что подобное отклонение — в иных условиях поправимая, в общем-то, деформация психики — станет единственной опорой для тех, кому удалось избежать конца. Станет их магнетической целью…

Оборвав мысли Рэя, отсек тряхнуло: кажется, всё-таки начал рушиться свод внешней сферы. Оставались ещё две — матрёшка в матрёшке. А может, это разваливалась сама планета. Но даже и в этом случае конвертер имел хорошие шансы сохранить работоспособность. А эти шансы в свою очередь давали надежду выжить последней горстке…

«Пусть хоть кто-то…»

Тряхнуло ещё раз. Запирающая выход из отсека стальная переборка, в принципе не рассчитанная всерьёз на то, чтобы сдержать взрыв конвертера (в случае разрушения центральной сферы, и внутри второй вряд ли бы хоть что-нибудь уцелело), с жутким скрежетом перекосилась, сквозь образовавшиеся щели потекла вода.

Удары затихли. Минуту спустя в верхнем углу двери возникла дымящаяся точка, почернела, расползлась, приняв вид напитавшейся жаром проплешины в кольце обугленной краски, и, наконец, брызнула каплями расплавленного металла. Фонтан огненных искр ворвался внутрь, начал движение по контуру проёма.

Каттер выругался и поискал глазами: должно быть, прикидывал, чем можно противостоять возникшей проблеме. Мэтью так и продолжал сидеть на полу, только смотрел теперь, стиснув зубы, как удлиняется с каждым плевком огня и выдохом копоти разрез.

Рэй отвлёкся от Максвелла — истечение времени в образе сгорающих в пламени автогена секунд заворожило и его — и пропустил момент, когда тот бросился к коммутационному щиту, распахнул дверцу и голыми руками принялся рвать провода. Все индикаторы и экраны пульта управления сразу погасли.

— Макс?! — оторопело произнёс Рэй.

Каттер подскочил к Максвеллу, схватил его и отбросил к стене — провода остались болтаться в руках вандала оборванными нервными волокнами покалеченной машины.

— Почините это скорее! Кто-нибудь может починить?! — выкрикнул Каттер, вдавливая Максвелла пятернёй в стену.

— Нет, нет! — замотал головой Максвелл. — Никто не сумеет! Уже не спастись!

— Ах ты… — и Каттер другой рукой сдавил ему горло.

— Рэй! Рэй! — задыхаясь прохрипел Максвелл. — Всем не спастись, но… Я кое-что разрабатывал… Втайне… Это поможет тебе…

Каттер ослабил хватку.

— Что ты мелешь?

— Расчёты… — и Максвелл зашёлся кашлем.

— Какие расчёты?! — со злостью отмахнулся Рэй. — Дай сюда кабели!

— Ступайте внутрь, к конвертеру, — сбивчиво затараторил Максвелл. — Сразу замкните и блокируйте защитный контур. Управление будете вести прямо оттуда, с инженерного пульта. Возьмите мою клавиатуру — в ней слот для микрочипа с обратной стороны. Сам микрочип — под пультом, приклеен скотчем в выемке между первым и вторым сегментами. Сделаешь, как я тебе показал, потом запустишь программу…

— Что сделаю? — непонимающе замер Рэй. — Какая программа?!

— Да замолчи ты, слушай меня! Вокруг ядра образуется компенсационно-экранирующее сферическое поле — небольшой пузырь, кроме самого конвертера способный вместить лишь несколько человек на площадке у пульта. Останется только выбрать направление вектора…

— Вектора… — механически повторил Рэй… и словно очнулся: — Дьявол! Какие несколько человек?! Сейчас ворвётся целая толпа! А если мы… — он вдруг будто врезался на бегу в стену, оглушённый пробившимся, наконец, к мозгу пониманием. — Если отступим… Нас ведь останется всего четверо!

— Трое, Рэй, трое. Я не иду. Моё искупление — здесь.

— Макс… — и Рэй умолк, не зная, что сказать.

— Удачи тебе… что бы ты ни решил!

Максвелл хотел сказать что-то ещё, но его вниманием завладела уже полностью очерченная неровным, дымящимся зазором дверь.

— Идите же!

Он с силой оттолкнул Рэя и встал лицом ко входу.

Из кармана Максвелла выпал, сделав мёртвую петлю, помятый клочок бумаги, скользнул прямо к ногам Рэя. Рэй машинально поднял его — обрывок фотографии: маленький мальчик в пальто держит за руку кого-то, кто остался на отсутствующей половине. Рэй протянул было Максу его потерю, но невзначай скользнул взглядом по экранам внешнего обзора — и мозг будто пронзило током: перед глазами, словно пробившись через завесу белого шума, снова промелькнули намертво впечатанные в память картины. Рука с фотографией замерла на полпути.

И тут с грохотом вывалилась стальная плита, пахнуло жаром и дымом, и в проём, сквозь взметнувшиеся сизые вихри, будто демон из адских врат, шагнул Искупитель…

…В эту дверь уж точно никому не войти. И если бы не Максвелл, выгадавший им несколько секунд, они бы даже не успели её закрыть. Круглая массивная плита медленно откатилась, пропустив троих, и тут же двинулась обратно — уже на ручном приводе, и была заблокирована так же, вручную.

Каттер, проделавший львиную долю работы со створом, взирал на него теперь, как на собственноручно отпущенный нож гильотины, за которым, лишённое скатившейся на эту сторону головы, осталось лежать его не умершее ещё окончательно тело. Впрочем, и Рэй, и Мэтью чувствовали себя не лучше.

Датчик над порталом сменил красный цвет на зелёный, едва запорная плита встала на место, однако освещение почему-то не включилось автоматически, и троица осталась погружённой в зеленоватый сумрак, а вместе с ним и в негромкий, низкий гул с отголосками далёкого грохота — казалось, штормовые волны бьют в корабельный борт. Отрезанные от всего мира, даже как будто от самих себя, спасшиеся (или всё-таки попавшие в плен?) теперь пребывали в этой гудящей полутьме, словно в глубине океана.

— Выходит, Макс спланировал этот трюк с микрочипом? — нарушил траурное молчание Мэтью.

Прикусив губу, Рэй посмотрел на старенькую проводную клавиатуру Максвелла в своей руке, поморгал, соображая.

— Думаю, когда я сообщил ему о своём намерении проникнуть к конвертеру, Макс сразу понял, чем всё закончится, — предположил он. — Хотя… Кстати, когда ты раздобыл для меня планшет, я обнаружил там рабочие материалы проекта. Случайно забыли удалить?

Мэтью, хмыкнув, только покачал головой.

— Выходит, он предвидел этот момент гораздо раньше, — пришла к Рэю запоздалая догадка. — Потому и избегал меня. Потому и согласился…

Каттер не сказал ничего, только горлом издал звук, похожий на хрип захлебнувшихся в крови лёгких.

— Ну… я так понимаю, спешить нам больше некуда, — проговорил Мэтью.

Рэй, ничего не сказав, повернулся и зашагал по узкому мостку, который опоясывал сферический зал с издававшим звук потревоженного улья сооружением в центре.

— Куда ты? — не сумев или не пожелав скрыть тревогу в голосе, окликнул его Мэтью.

Догадаться же было вовсе не трудно: чуть дальше, на небольшой площадке, куда от «улья» поднимался шлейф кабелей, разместилась освещённая дежурными фонарями стойка инженерного пульта и «птичья клетка» оператора-проводника.

— Макс оставил для нас прощальный подарок… или завещание скорее. Хочу узнать…

Рэй замолчал, подбирая нужные слова. Однако мысли — тяжкие, словно камни — навалились, заворочались мельничными жерновами, без разбору перемалывая и то, что случилось, и что привело к случившемуся, и к чему всё это может привести… и он так и не договорил.

Мэтью бросил последний взгляд на створ, точно отпускал намертво задраенный люк уходящего на дно корабля, сделал глубокий вдох и двинулся за Рэем. Каттер постоял ещё, затем оглянулся растерянно и поспешил вслед.

— Вот оно, значит, какое… — догоняя Мэтью и Рэя, произнёс подрагивавшим то ли от быстрых шагов, то ли от волнения голосом Каттер.

— Что? — не понял Рэй.

— Ядро.

— Нет, это не ядро. Ядро там, в самом центре машины. Его не разглядеть отсюда: сейчас оно, должно быть, размером примерно с небольшое яблоко.

— Такое маленькое? — удивился Каттер. — Ну чисто библейский «плод запретный»!

— Кому, как не тебе, использовать подобные аналогии… — не глядя на Каттера, заметил Рэй. — Но миф мифом, а по факту ядро — всего лишь точка контакта с квантовым пузырём — нетипичной формацией квантового поля, когда случайные флуктуации перестают быть случайными и создают особую форм-структуру… Это что-то вроде иной Вселенной, с иными физическими параметрами и законами, отделённой от нашей и в то же время связанной с ней общей квантовой границей. И вот ядро как раз является точкой непосредственного соприкосновения двух миров, в результате которого генерируется необходимая для выполнения основной задачи энергия. Но чтобы только создать квантовый пузырь, недалеко от конвертера пришлось построить целую электростанцию…

— Никогда о подобном не слышал, — качнул головой Каттер. — Знал только, что, когда сей удалённый от цивилизации научный объект лишился своего единственного источника питания, конвертер уже без проблем работал в автономном режиме. Причём энергии, которую он вырабатывал, вполне бы хватило на возвращение.

— Вернуться — хватило бы. Как ты знаешь, для «спуска» на нижние уровни Мироздания требуется меньше энергии, чем на подъём. «Прыгнуть» на уровень или более вверх, или, например, «подпрыгнуть» и удержаться в произвольном месте, создав «карман», как сделали мы, — для этого необходим ресурс куда как значительнее. Проблема в том, что контактирующие Вселенные стремятся сохранить свою стабильность и целостность и потому постепенно изолируются друг от друга, — соответственно уменьшается и точка соприкосновения, и приток энергии от неё. Так что через пару лет автономного режима… Нам бы никогда не хватило собственных сил «запрыгнуть» обратно.

— А как же…

— Катаклизм, который сейчас уничтожает планету… — голос дрогнул, но Рэй сумел взять себя в руки. — Вернее, пространство, пропитанное бушующей энергией, является своего рода стартером конвертера, давая импульс, заставляющий Вселенные соприкоснуться. Это Макс придумал незадолго до того, как мы оказались здесь, а электростанция осталась там… Мощнее импульс — масштабнее начальное соприкосновение — больше энергии от ядра, которое дальше может подпитывать само себя, тем не менее постепенно сокращаясь. Вот, кстати, почему только благодаря Дамоклу мы смогли осуществить «Прыжок». И вот почему происходящий апокалипсис так нужен нам сейчас…

Тем временем троица достигла пульта, и, заглянув под него, Рэй взялся отковыривать прозрачную полоску скотча с микрочипом.

— Вообще, точки начальным размером с яблоко хватило бы не только для возвращения… — пробормотал Рэй — то ли отвечая своим мыслям, то ли продолжая незаконченный разговор с Каттером, — но, например, и для удержания «кармана» в течение ещё нескольких лет. После чего тот бы схлопнулся. А вот точки размером… э-э… с арбуз уже более чем достаточно…

И он снова замешкался, подключая клавиатуру Максвелла, а затем вставляя в неприметный слот на её обратной стороне блеснувшую золотыми контактами пластинку.

— Достаточно для чего? — спросил Каттер.

— Для чего?..

Пробежав пальцами по клавишам, Рэй сосредоточился на мониторе, изучая таблицы и вычурные трёхмерные графики — содержимое микрочипа… но вдруг остановился и задумался.

— Да уж, самое время понять: для чего? — подал, наконец, голос и Мэтью. — В «кувырке» на изнанку Мироздания уже нет смысла: времени и так было в обрез, а теперь оно окончательно вышло — для человечества, да и для Земли, пожалуй, всё кончено…

— Макс и Утешитель… Дэймон… и оставшиеся люди… — неуверенно попытался возразить Рэй. — Возможно, удастся…

— Нет, дружище, — Мэтью качнул головой. — Как ни печально это признавать, но… — он снова отрицательно покачал головой.

— Зачем пытаться всех тащить с собой? — пожал плечами Каттер. — Глупо.

— Они во многом ещё дети, — Рэй болезненно сморщился и покачал головой. — Им нужен тот, кто позаботится о них, когда любящий родитель… — и он осёкся.

— Создателю Создателево, — Каттер скривил угол рта, — но сам ты — любишь их? Эгоистов, клятвопреступников, убийц?

— Все они — люди…

— Да как тебе это удаётся?! — не сдержал изумления Каттер и стал буравить Рэя взглядом, словно выискивая то, что каким-то образам пропустил, не заметил до сих пор. — Как?! Продолжать верить в них?! Когда даже самые преданные предали тебя?!

— Они ведь вовсе не плохие — просто испуганные, растерянные… — продолжал убеждать Рэй — вовсе не Каттера и не Мэтью — себя, из последних сил цепляясь за веру в то, о чём говорит.

— Потерянные, — мрачно поправил Мэтью. — Они потерялись, потеряв Бога.

Рэй, поникший, завис над пультом: тоже потерялся — без пути, без цели… без тех, кого обязан был…

— И это значит, что они крайне нуждаются в спасении, — по инерции вырвались слова.

— Искупитель и его секта желают только одного, — слышал Рэй голос Мэтью сквозь заволакивающий зрение и слух, а вместе с ними и рассудок, искристый, наполненный монотонным звоном туман. — И если они выживут, то для того лишь, чтобы проложить новую дорогу к смерти. А уж если в их руках окажется конвертер… Макс, между прочим, прекрасно это понимал.

Рэй на ватных ногах отошёл от монитора, массируя глаза облокотился о перила, а затем и вовсе сполз на пол, привалившись спиной к ограждению площадки. На экранах сомкнутых век замелькало: до слёз яркие, цветные фрагменты сливались в единый калейдоскопический поток стремительно проносящейся перед ним и как будто покидающей его жизни. Там, в этом потоке, среди всего прочего, уносились и Альберт, и Мэй. Пропадут они — пропадёт и он…

— Они не понимают и доли того, на что способно это устройство… — пробормотал Рэй, пытаясь вынырнуть из напирающей лавины воспоминаний и тем пресечь их неистовый исход.

Он вздохнул — судорожно, как донельзя обессиленный пловец, и его будто прорвало — от растерянности, от необходимости схватиться хоть за что-то прочнее того, что осталось в окружающей пустоте: за слова, мысли, звук собственного голоса, за «машину Бога», в конце концов…

— «Машина Бога»! — воскликнул он. — Скольких сил стоило создать её! И — превратить такую мощь в банальное орудие смерти?! Я помню, как был поражён идеей квантовой конвертации, открывающей прямой доступ к фундаментальным настройкам Вселенной! Как минимум появилась реальная возможность создавать энергию и материю буквально из ничего! Любые элементарные частицы в любом количестве! Золотой век человеческой цивилизации — ключ от него мы уже держали в руках! Правда, одного конвертера для полного цикла недостаточно: необходима вспомогательная установка, конденсирующая туман частиц в полноценную материю. В принципе, такая установка не сложнее ядерного реактора, но затраты на создание конвертера к его завершению уже были слишком велики, так что воплощение конденсатора отложили до лучших времён…

— Которые не наступили, — добавил Мэтью.

— Но главная-то задача конвертера состояла в другом…

— Надо же… А я ведь ни сном ни духом… — удивлённо качнул головой Каттер. — Я знал о цели, но потенциал подобного средства… — и он снова покачал головой.

— Секретная информация, — пожал плечами Рэй, чувствуя, как наваждение отступает. — Тайна, в которую был посвящён весьма ограниченный круг лиц.

— Теперь всего трое, — сказал Мэтью.

— Все, кто есть, в итоге…

Рэй выдохнул. Кажется, едва осознаваемая поначалу многословная болтовня сработала-таки — отлегло. Остались только опустошённость и тоскливая боль, заставляющая подрагивать пальцы.

— В этом инструменте огромная сила, — проговорил Каттер, сосредоточенно разглядывая гудящую махину конвертера и пытаясь, по-видимому, высмотреть в ней ядро. — И как вы собирались использовать эту силу? Ворваться к Создателю! Как есть — в грязи, крови и низменных желаниях своих! Воистину, лишает напрочь всякого благоразумия плод запретный…

— Мы бы никого не потревожили… там… — не слова, а раскалённые угли выкатывались из гортани Рэя, обжигая язык и нёбо.

Каттер поджал губы.

— Ты не споришь? — Рэй хмыкнул, разглядев выражение лица Каттера, и кивнул. — Ну конечно… — и догадка вдруг озарила его: — Ну конечно! Вы же оба знали! Прекрасно знали! И чем всё закончится — тоже! С самого начала, ещё задолго до того, как взялись за меня!

Ни Каттер, ни Мэтью не отреагировали даже жестом. А Рэй и не ждал объяснений — выдохнул, будто всю жизнь свою, прожитую в неведении правды, исторг разом:

— Господи…

Он взялся за голову и, не в силах вынести ещё один приступ исхода памяти, опасаясь даже моргнуть, просто накрыл ладонями лицо.

— «Машина Бога», вершина знаний и возможностей цивилизации… Господи… — и вдруг резко убрал руки. — Пустая трата времени и ресурсов! Гибель человечества! Гибель Земли! Альберт! Мэй! Всё это — цена заведомо обречённой на провал попытки достойно выйти из кризиса и продолжить развиваться?!

— Я пробовал отговорить тебя от запуска машины, — пробурчал Мэтью.

— И сам же показал путь к Небесам! Зная, кстати, что там никого! Зачем?!

— А что мне было делать? Отказаться? Или дать неверное направление? Или вообще — уничтожить машину? А может, открыть всем, в конце концов, истину, лишив последних иллюзий, а вместе с ними и желания жить?!

— Но ты всё-таки солгал…

— К тому моменту, как я добрался до тебя и до машины, маховик уничтожения Земли был раскручен и пути назад уже не было, — Мэтью насупился и скрестил руки на груди. — Ты только не думай, что таким образом я пытаюсь перед тобой оправдаться.

— А потом ты и вовсе предал меня, чтобы удержать от «Нырка». Как я понимаю, тоже «не было пути назад»?

— Всё не так просто и однозначно… — ушёл от ответа вовсе посмурневший Химмельман.

— А как?!

— Мироздание слишком грандиозно, чтобы сознание человека могло вместить хотя бы отблеск истины о нём, — с мрачной надменностью римского патриция, наблюдающего гибель империи, изрёк Каттер.

— Не хватит ли уже тайн и недомолвок? — Рэй скривился. — Оглядитесь — на ком здесь оттачивать вашу изощрённую демагогию?

— Что ж, давай начистоту, — снизошёл «патриций».

— Ты сказал мне когда-то, Вершитель, что предстоял Ему! Ты солгал? — взял с места в карьер — в злом азарте он даже подался вперёд — Рэй.

— Я сказал правду, — заверил Каттер тоном, не допускающим и тени сомнения, что каждое его слово свято по праву рождения из «аристократических» уст. — Я действительно предстоял Творцу. Это было на самой заре Творения.

— Вот как… — опешил Рэй. — Об этой детали ты как-то не удосужился упомянуть. Забыл?

— Малозначительные нюансы.

— «Нюансы», значит… А с тех пор, выходит, произошли ещё какие-то «нюансы», и Создатель исчез… — Рэй покусал губу. — Но мне тогда непонятна одна вещь, — и он посмотрел внимательно на своих себе на уме визави, — если вы, конечно, не водите меня за нос… Почему результаты исследований и экспериментов — практически все полученные нами данные — показывали, что Создатель именно там, на Небесах? Только не опускайте на сей раз «малозначительные нюансы»!

— Вы же искали источник созидательной силы — так сказать, «точку начала всего», верно? Её вы и нашли, — объяснил Мэтью. — И, в некотором смысле, Создатель до сих пор там. Да, Он ушёл, однако не исчез совсем — сохранил связь с верхней фокальной точкой Универсума, то есть Небесами, которая продолжает сиять Его светом. Ты сам вполне мог в этом убедиться, когда совершил свой сольный «прыжок». И обоюдная связь с Творцом посредством нитей, что пронизывают Мироздание, — она тоже никуда не делась, продолжает существовать и по-прежнему объединяет всё сущее с создавшим его, как объединяла всегда. За исключением, правда, искусственного пузыря, который «надула» машина.

— Неужели ты не заметил разницы? — спросил Каттер, прислушиваясь к чему-то, и в его голосе послышалось несвойственное волнение. — Будто стало легче дышать? Это потому, что мы вернулись в Его мир!

— Погоди-ка… — Рэй помотал головой. — Обоюдная связь с Создателем осталась? Значит, где-то Он всё-таки есть?!

— Как бы понятнее объяснить… — глянув исподлобья, задумался Мэтью. — Центр тяжести Его намерения, Его активности сместился в другую точку, с другими, противоположными, качествами, в целом сохранив своё присутствие в структуре Универсума и в месте исходной активности в том числе.

— А стало быть, и Мироздание вошло в следующую фазу своего существования, — добавил Каттер.

— То место, которое тебе довелось посетить… — продолжил подбирать слова Мэтью.

— Не по праву! — бросил свой веский камень Каттер.

— …Это верхняя фокальная точка, один из полюсов Мироздания. Существует и второй полюс, где находится другая фокальная точка, нижняя, и другая ипостась Создателя — Развоплотитель. Универсум просуществует ещё долго, но баланс уже практически сместился от Создателя к Развоплотителю.

— И если Создателю можно было хотя бы предстоять, пусть и не видеть непосредственно без риска быть смытыми ослепительным светом Творения даже нам, Перворождённым, Сотканным-из-света, — то от Развоплотителя необходимо держаться гораздо, гораздо дальше! — заявил Каттер.

— Создатель — Развоплотитель?! — изумился Рэй.

— Таково Его свойство, что, создав, Он потом забирает обратно, — объяснил Мэтью. — Сперва Он, как одерждимый созиданием ткач, сплетал Мироздание — теперь распускает сплетённое и сматывает нити…

— Уничтожает?!

— Не вполне корректно говорить именно так…

— Создатель ушёл, — будто непомерной тяжести валун стронул с места, заговорил Каттер, — наступает эпоха Развоплотителя, Жнеца. Нет смысла спрашивать о причине, строить предположения или сетовать на несправедливость судьбы. Таково положение вещей, и никто ничего не может с этим поделать. Только смириться, — «валун» торжественно замер.

— Смириться… — у Рэя запульсировала жилка на шее и щёки зажглись румянцем. — А Светоносный вот убеждал не смиряться, — прожигающим взглядом он вперился в Мэтью. — Говорил, что человек однажды станет, как Бог! Станет началом новой Вселенной!

— Не человек в нынешнем понимании, но… — заторопился Химмельман и тут же оборвал себя, поняв, что оправдывается. — Но именно потому я спешил! — взял он уверенный тон. — Мы, Усомнившиеся, спешили — помочь развиться человеку в сущность, которая стала бы когда-то, быть может, истинным подобием Создателя! И что ж, если это было всего лишь нашей верой?! Но мы желали того, во что верили, всем светом Создателя, заключённым в нас! И мы делали всё, чтобы вышло именно так! А не заведомый всеобщий конец…

— Такова судьба, — вновь «покатил камень» Каттер, оттеснив в споре смазавшего свою речь и в итоге кончившего «за упокой» Мэтью. — Судьба наша и всего Мира — быть отделённым от небытия великой творческой силой и быть возвращённым ею же обратно. Таков порядок. Порядок, который нельзя нарушать. Никому, — утвердил он, наконец, свою ношу основательно, как неколебимое надгробие.

— Почём тебе знать, Вершитель? — упрямо мотнул головой Рэй. — Что, если на самом деле порядок возможно изменить? И что, если не было необходимости ни тормозить человечество, ни тем более обрывать его путь?

— Опять ты за своё, неуёмное ты существо! Пойми, наука ваша слишком забежала вперёд, оставив позади не успевший развиться дух, и случайно прорвавшаяся в авангард жизненных форм чересчур торопливая раса, как тот вундеркинд, малолетний гений из старого фильма, хоть и способна была понять рассудком, но никоим образом не сумела бы принять незрелым духом своим вот-вот готовую обрушиться на неё истину! А потому…

— Потому нужно было обрушить на нас Камень?!

— Цивилизация в любом случае была обречена! — эпитафией на установленном им надгробии ответил Каттер. — Но просуществуй она дольше, своими действиями спровоцировала бы разрушение Универсума, нарушив естественный цикл! «Машина Бога» стала последней каплей, критическим отклонением, подписавшим не только цивилизации, но и человечеству как виду немедленный смертный приговор!

— «Ты не можешь выиграть. Ты не можешь сыграть вничью. Ты не можешь даже выйти из игры», — процитировал Рэй и подвёл итог: — Круть да верть — везде смерть… И всё же… — он покусал губу: сомнения не отпускали его. — Всё же, я должен был знать. Как можно раньше. Тогда б мы имели шанс хотя бы попробовать что-то решить сообща.

Мэтью покачал головой, Вершитель фыркнул.

— Но вы, эгоисты, неисправимые манипуляторы, — глядя на этих двоих, Рэя охватила нешуточная злость, — предпочли довести до общего катастрофического финала свою личную игру! Вы утверждаете, что не опускались до лжи и говорили чистую правду, хотя и не всю?! Полуправда — та же ложь!

— Подумай сам, к чему бы привело знание истинного положения вещей?! Знание о метаморфозе Творца?! — вспыхнул Химмельман. — Что, вывело бы цивилизацию из мировоззренческого кризиса?! Как бы не так! Уничтожило бы окончательно своей безысходностью! Человечеству необходим был Создатель таким, каким Он был на самой заре Творения — отдающим, сияющим, животворящим! Человечеству необходим был источник вдохновения и света, а не сворачивающая Мироздание обратно в ничто воронка!

— И не смей винить в скоропостижном конце человечества меня, человек, — с угрозой напомнил о себе Каттер. — Если бы вы, поддавшись искушению Падших, не искали способов удовлетворить собственное тщеславие, а продолжали смиренно поклоняться Господину, как из века в век делали ваши предки…

— «Основа истории — в грехе, смысл истории — в искуплении греха…» — с язвительной ухмылкой глядя на Каттера, принялся цитировать Мэтью.

— Да хватит уже! — не выдержал Рэй. — Я понял, что никого из нас не изменить, но продолжать противостояние даже сейчас — на это способен только безумец!

— Твоя правда, человек, — нехотя согласился Каттер.

— Да уж… — буркнул Химмельман.

Возникшая пауза растянулась подводящей итог чертой — и была прервана тихим голосом Рэя:

— Что ж… в таком случае, раз мы не доставим Ему беспокойства, почему бы теперь не отправиться именно туда, в верхнюю фокальную точку Универсума?

— Небеса… — выдохнул Каттер.

— Небеса… — задумчиво повторил за ним Мэтью.

— Возможно, оттуда мы всё-таки увидим, что делать дальше. А даже если и не увидим…

Рэй встал с пола и взялся за клавиатуру Максвелла, а когда закончил, поднял взгляд на своих визави. Так они глядели друг на друга некоторое время, но ни один не обронил и слова. Рэй выдохнул, провёл ладонью по лицу и открыл прозрачную крышку кнопки «пуск».

— Ты уверен? — спросил торопливо Каттер.

— Мы допрыгнем, — посмотрел ему в глаза Рэй. — Всего-то полшага…

Одним резким движением, точно боялся допустить саму возможность себя отговорить, он нажал кнопку и отступил в центр «клетки», закрыл глаза, сосредоточился…

Прошла минута или больше. Как будто ничего не изменилось. Всё так же негромко и монотонно гудел конвертер и всё так же, едва слышно, грохотало снаружи.

— Мы уже… там? — голос Мэтью прозвучал глухо и взволнованно.

Рэй не ответил. Задавая себе тот же вопрос, он открыл глаза и со своего места пытался теперь разобраться в выведенных на монитор данных.

— Взгляните-ка… — Каттер воззрился на «машину Бога». — Что это? Так должно быть?

Мягко сияющий оттенком индиго шар увеличивался в размерах, будто надувался мыльный пузырь.

— Видимо, это и есть сфера Максвелла… — предположил Мэтью.

Люминесцирующий пузырь довольно быстро раздулся, накрыв конвертер, а затем и внешнюю галерею с инженерным пультом и замершей троицей возле него. Стены базальт-бетонной капсулы вместе с тем исчезли, скрывшись в плотной туманной дымке, тоже глубоко-синей, которая возникла за границей пузыря.

Рэй и Мэтью задержали дыхание, подобно ныряльщикам, когда граница сферы миновала их, и после оглядывались вокруг, едва дыша, не решаясь даже говорить. Каттер, однако, всё это время не отводил пристального взгляда от конвертера.

— Там, в самом центре… — пробормотал он и медленно поднял руку с вытянутым указательным пальцем.

В той стороне, куда показывал Каттер, действительно чернело нечто, окружённое прозрачным, знакомого оттенка ореолом, — ещё одна сфера… И она тоже росла.

— Это… ядро?.. — выговорил Мэтью.

— Оно самое… — коротко бросил Рэй — напряжённым взглядом он снова вперился в инженерный экран.

Между тем сфера Максвелла, отвечая, должно быть, на расширение ядра, пошла фиолетовыми сполохами и начала двигаться тому навстречу — сжимаясь. Рэй бросился к клавиатуре, лихорадочно проверяя и корректируя настройки.

Почти достигнув площадки инженерного пульта, наступление непроглядной черноты в синеватом ореоле всё-таки прекратилось. Прекратил сжиматься и его туманный антагонист снаружи. Рэй медленно, словно опасался неловким движением нарушить установившееся равновесие, поднял руки от клавиатуры. Оказавшиеся зажатыми в узком просвете между сферическими областями неизвестно чего Рэй, Мэтью и Каттер не решались ни шевельнуться, ни вздохнуть.

— И… как же… — невнятно булькнул Каттер.

— Надолго мы… здесь? — нервно спросил Мэтью.

— Сейчас… Сейчас… — забормотал Рэй. — Нужно перезапустить…

Он коснулся кнопки — и едва успел отступить назад, в «клетку»: ядро непостижимым образом вывернулось наизнанку, и троица вместе с конвертером очутилась внутри поглотившей их черноты. Вокруг — должно быть, там, где, видимо, произошла-таки встреча границ двух сфер — начали метаться синие сполохи, отнюдь не разгонявшие темноту…

3. Начало

…Какие-то лохмотья, серые искрящиеся клочья и обрывки серебристых нитей кружили вокруг общей оси, ускоряя свой и без того стремительный полёт. Само пространство вращалось, стягивалось и накручивалось с воем и свистом на эту ось, как на веретено, сжимая накрученное туже и туже, пока стало совсем не разобрать что есть что — всё слиплось, слилось воедино… и застыло, вибрируя и тонко звеня.

Постепенно в звоне и дрожи возникла едва заметная пульсация, и в такт ей неяркое сияние начало заливать сверхплотный моток. Пульс проявлял себя всё отчётливее, и с каждым очередным ударом нутро мотка вспыхивало сильнее. В нём словно билось сердце, зарождалось что-то.

Сердце пульсировало и росло. Ослепительный свет уже наполнил его целиком, однако рост не прекращался — сердце становилось всё больше и ярче, распирая веретено до состояния сферы… и вдруг — лопнуло с воплем!

Вспышка разметала и испарила оболочки сферы-веретена, и вовне, словно лепестки невероятного цветка, развернулись оказавшиеся внутри полотна, а из самого центра удивительного образования вырвались тонкие нити! Неисчислимое множество замкнутых в петли тончайших, светящихся нитей!

Всё новые лепестки вырастали и расправлялись, наполняемые невидимым ветром, создавая гармонию размерностей и форм. Всё дальше протягивались волокна, изгибами и пересечениями образуя сложнейшую сеть…

***

Трое не от мира сего находились в эпицентре невообразимого действа и наблюдали из переливающегося оттенками синевы пузыря, как разворачивается вокруг пространственно-временной цветок Универсума.

— Я и представить не мог, куда всё зайдёт… — ещё не вполне придя в себя, выговорил Каттер. — Куда ты зайдёшь, Рэй. Насколько далеко, — и он покосился на человеческую фигуру, из которой, как из разлохмаченного клубка, протянулись в объятый метаморфозами внешний мир едва различимые серебристые нити.

— Не ты один поражён, Вершитель, — заговорил и Мэтью, голосом неуверенным и осипшим, будто не пользовался речью людской целую вечность.

Он откашлялся и повернулся к Рэю:

— Ну что, ты наконец добился своей Цели — с большой буквы? Ты же хотел создать справедливый мир, свободный от Господина, Усомнившихся и их бесконечных дрязг? Отдельный даже от Создателя? — и покачал головой, словно не веря собственным словам. — Однако добился большего: ты сам стал создателем нового Мира.

— Создателем… — произнёс Рэй, будто пробовал на вкус что-то горькое.

Его пальцы сжались было по привычке на несуществующей книге — и миг растерянности сбил сердце с ритма внезапным чувством падения, когда ладонь не ощутила привычной упругости и теплоты переплёта. Он торопливо полез в карман, вынул своё сокровище, успокаиваясь. Что-то ещё оставалось на дне. Рэй провёл рукой поверх кармана, вспоминая: лампочка, обрывок фотографии, ключ-карта… Осколки прежнего мира, кусочки янтаря с застывшими в них чувствами, которые никогда уже не объединятся в целое. Сожаление тронуло сердце, сдавило.

Разбитого, конечно, не собрать, но… Рэй поднял к глазам свободную руку и пошевелил пальцами, в который раз удивляясь исходящим прямо из плоти неощутимым волоконцам: то ли блики, то ли искры скользили по ним, создавая эффект мерцающей на солнце паутины. И тот поток, который Рэй совсем недавно пытался остановить и который, по-видимому, являлся на самом деле его жизненной сутью, двигался уже беспрепятственно по этим бесчисленным капиллярам наружу, питая только что зародившийся Мир.

— Но что лежит в основе твоего Мира? — продолжал тем временем Мэтью. — Ошибка. Всего лишь ещё одна ошибка.

— Светоносный в кои-то веки прав… — нехотя подтвердил Каттер.

— Любовь, — возразил Рэй негромко.

Он пролистал будто подёрнутые слабо искрящейся кисеёй страницы, нашёл лепесток небесного цвета. Осторожно тронул его пальцем — к подушечке прилипла паутинка, и между лепестком и поднятой ладонью метнулись переливы, выдавая присутствие десятка, а может, и сотни прозрачных волокон, — метнулись и поскользили вдоль невидимых путей, пронзая руки, тело, всё дальше — туда, куда стремилось неисчислимое множество таких же несущих сияние трасс, проникая, врастая, становясь неотъемлемой частью распускавшегося невероятного цветка.

— Любовь… То, что от неё осталось… — прошептал Рэй совсем тихо, наблюдая (вряд ли глазами) за уносившимися вдаль лазурными проблесками. — Всё, что осталось у меня от них… — проговорил уже одними губами. — Теперь они где-то там…

Слова истекли последним дыханием, испарились, и Рэй вовсе оцепенел, и так стоял теперь, почти не дыша, — погружённый в себя, растворённый вовне…

Какое-то беспокойное чувство, почти незаметное до сих пор, обострилось и наконец стало достаточно сильным, чтобы привлечь к себе внимание Рэя. Рука сама опустилась в карман, к источнику дискомфорта, пальцы нащупали камень… и вдруг сжались так, что из горла едва не вырвался стон! Вздрогнули, почуяв боль, волокна, унеслись по ним тревожные искры…

— И что ты теперь будешь делать… Создатель? — не заметив неладного, задал вопрос Химмельман.

Рэй промолчал. Вспыхнув на долю секунды, он уже погас, снова поглощённый фантастическим зрелищем не виденного никем из смертных рассвета новорождённой Вселенной.

Каттер посмотрел на Рэя испытующе.

— Ты же не бросишь его — твоё Мироздание? — в свою очередь спросил он.

Рэй очнулся, глубоко вздохнул.

— Никогда, — ответил и захлопнул книгу. — И не смейте приняться за старое, вестники. Не вздумайте испоганить и этот Мир.

— Никогда, — качнул головой Вершитель. — Никогда, Господин.

Светоносный взглянул на обоих исподлобья и неопределённо хмыкнул.

***

Конец и начало. Новый мир или всего лишь этап существования старого? Кто бы знал ответ…

Кто бы задал вопрос…

Иванов Михаил Вячеславович

2024 г.

e-mail: anti-mir@bk.ru