Криминалист 9

Глава 1. Шкафчик

Дорси не поехал к административному балку с фасада. Он свернул раньше, на боковую гравийную дорожку, ведущую к складскому сектору.

Поставил «Форд» за административным блоком, с противоположной стороны от прожекторов, в полосе тени, между задней стеной балка и штабелем досок под брезентом. Машину отсюда не видно ни от столовой, ни от КПП.

Заглушил мотор и погасил фары. Темнота навалилась сразу, глаза не успели привыкнуть.

— Посидим немного, — сказал Дорси тихо. — Пусть глаза привыкнут.

Мы сидели в темной машине. Снаружи гудели дизельные генераторы, ровный, низкий, непрерывный звук, который через пять минут перестаешь замечать. Где-то в четверти мили звенел металл, ночная смена сварщиков работала на трассе, ставила секции трубы.

Через минуту свете дальних прожекторов проступили очертания: штабели досок, стена блока, дорожка из деревянных мостков, ведущая к жилому сектору.

— Выходим, — сказал Дорси. — Тихо. Идем как двое рабочих, которые возвращаются с ужина. Не торопимся, не прячемся, идем демонстративно. Просто двое в рабочих куртках идут к баракам.

Мы вышли из «Форда». Дорси аккуратно прикрыл дверцу, не хлопая. Я сделал также.

На мне моя синяя парка «Эдди Бауэр», на Дорси серая рабочая куртка «Филсон», не его форменная парка с нашивками шерифа, а обычная гражданская.

На голове у обоих простые вязаные шапки. Издалека вылитые двое рабочих.

Дорси повел меня коротким путем, не через центральную площадку, освещенную, а сквозь пространство между складским балком и котельной. Он знал лагерь как свои пять пальцев, был здесь по официальным делам, последний раз неделю назад, забирал хулиганов после драки. Шел уверенно, не оглядываясь, как человек, который тут уже бывал.

Между складом и котельной лежала плотная тень. Сюда лучи прожекторов не доставали, их свет перекрывали стены построек.

Под ногами при каждом шаге скрипел мерзлый утрамбованный снег с гравием. Из котельной шел теплый воздух, пахло горелым дизелем и паром.

Мы прошли мимо двух рабочих, шедших навстречу со стороны столовой, те курили, разговаривали по-испански, на нас не посмотрели. Двое мужчин в куртках, идущих к баракам в восемь вечера, самое обычное явление в лагере на триста человек. Никто не смотрит.

За котельной открылся жилой сектор, четыре ряда длинных блоков на сваях, с табличками номеров на торцах. Блок номер семь стоял в дальнем ряду, ближе к лесу.

Дорси пошел к нему по деревянным мосткам, проложенным между балками. Мостки слегка прогибались под весом и поскрипывали.

У блока номер семь горело окно, кто-то из геодезистов еще не спал. Дорси остановился у двери и прислушался. Внутри тихо, только потрескивала печка.

— Камински предупрежден, — шепнул Дорси. — Он сказал остальным геодезистам, что блок сегодня ночью занят по делам компании, и попросил их переночевать в восьмом блоке у соседей. Сказал, что приедет ночная инспекция из Анкориджа смотреть проводку. Они ушли в восемь.

— А свет в окне?

— Это Камински оставил, для виду. Он сам в восьмом. В седьмом только мы одни.

Дорси открыл дверь и мы вошли.

Мы здесь уже были недавно, с тех пор ничего не изменилось. Длинное узкое помещение сорок на двенадцать футов, низкий потолок, обшитый сосновой вагонкой.

По двум длинным стенам двухъярусные койки, по четыре на сторону. У изголовья каждой металлический шкафчик «Стилкейс».

В центре прохода работала печка-«пузатик», в помещении градусов шестьдесят пять, после улицы тепло. В дальнем конце раковина с зеркалом, над ней голая лампочка на сорок ватт. Над койками личные вещи геодезистов, постер «Шевроле Корвет Стингрэй», фотография семьи, карта Аляски и фотография женщины в свадебном платье.

Камински оставил гореть только одну лампочку, над раковиной в дальнем конце. Остальное помещение в полутьме.

Шкафчик Коннелли стоял вторым слева от входа. Тот самый с пустым нутром и свежим винтом на задней панели, который я заметил утром. Сейчас за задней панелью лежала пустая папка «Манила Федерал» с надписью «Дневник Коннелли», набитая чистой бумагой для веса. Я положил ее туда днем и прикрутил панель обратно тем же винтом.

— Ну что, — тихо спросил Дорси. — Где встанем?

— Вы в дальний конец, у окна. За шкафчиками. Оттуда вы будете видеть дверь и сектор у шкафчика Коннелли. Я у входной двери, в углу, в тени. Когда он войдет и начнет работать со шкафчиком, я буду у него за спиной.

— А свет?

— Выкрутим лампочку над раковиной. Прожектор снаружи дает узкую полосу света через щель в окне, этого хватит, чтобы видеть силуэты. Когда он включит фонарик, мы будем видеть его, а он нас нет.

Дорси прошел в дальний конец, вывинтил лампочку над раковиной. Блок погрузился в темноту. Через несколько секунд глаза привыкли, прожектор на столбе снаружи давал через окно узкую косую полосу голубовато-белого света, лежавшую на полу и нижней части шкафчиков. Достаточно, чтобы различить очертания предметов.

Дорси встал в дальнем углу, за крайним шкафчиком у окна. Его силуэт растворился в темноте.

Я встал у входной двери, в углу между дверью и первой койкой, где тень плотнее всего. «Смит-Вессон» достал из кобуры, держал стволом вниз, вдоль ноги. Карманный фонарик «Эвереди» в левой руке, выключенный и наготове.

Мы ждали.

Время шло медленно. Печка потрескивала. Снаружи ровно гудели генераторы. В четверти мили отсюда прозвенел металл ночной смены, то один удар, то очередь ударов, потом тишина, потом снова удары.

Я смотрел на циферблат «Хэмилтона», стрелки с тритиевым покрытием слабо светились в темноте. Девять. Девять тридцать. Десять. Десять тридцать. Одиннадцать.

Дорси в дальнем углу не двигался. Я слышал только его ровное дыхание, медленное, спокойное, дыхание человека, который умеет ждать в засаде, ему наверняка приходилось делать это в Береговой охране и потом, здесь на службе шерифа.

Одиннадцать тридцать. Лагерь почти затих. Ужин в столовой давно кончился, рабочие разошлись по баракам, окна погасли одно за другим. Остался только гул генераторов и далекий звон сварки.

Одиннадцать сорок пять.

Шум в коридоре.

Я услышал шаги раньше, чем понял, что это. Сначала уловил едва различимый скрип мерзлого снега на деревянных мостках снаружи.

Тяжелые, медленные шаги. Человек шел не торопясь, осторожно. Остановился.

Стало совсем тихо, он стоял и прислушивался. Потом снова пошел. Скрип мостков под весом. Скрип деревянных ступеней у двери блока.

Я прижался к стене в углу, поднял «Смит-Вессон» чуть выше, к бедру. Задержал дыхание.

Дверь в комнату открылась, медленно, без рывка. В проем хлынул на секунду свет дальнего прожектора, обозначив на полу длинную полосу, и в этой полосе виднелся силуэт.

Высокий, широкоплечий, в рабочей куртке. Дверь за ним медленно закрылась.

Человек постоял у двери секунд пять. Слушал. В блоке было темно и тихо. Он, видимо, решил, что здесь один и ему ничего не грозит.

Потом включил карманный фонарик. Направил в пол узкий желтый луч.

Затем повел фонариком по полу барака, от двери в сторону шкафчиков. Он старался не поднимать луч выше колена, действовал профессионально, чтобы свет не пробивался в окно и не выдавал его снаружи.

Луч скользнул по полу мимо моих ног, я стоял в углу, в плотной тени за дверью, и луч меня не достал. Человек смотрел в другую сторону, на шкафчики.

Он пошел вперед, к шкафчику Коннелли, второму слева от входа. Шел уверенно, не искал, сразу направился к нужному. Он знал, какой шкафчик ищет.

У шкафчика он опустился на одно колено. Поставил фонарик на нижнюю койку напротив, так, чтобы луч падал на заднюю стенку шкафчика.

Открыл дверцу шкафчика, она тихо скрипнула. Достал из кармана куртки отвертку, в свете фонарика блеснул металл.

Он начал откручивать заднюю панель. Движения привычные, быстрые и уверенные. Он знал, что панель снимается и что за ней есть полость. Знал, что там что-то лежит.

В свете отраженного от стенки фонарика я разглядел его профиль. Высокий и широкоплечий. Короткая стрижка с проседью.

Это Вейн.

Первый винт он выкрутил, положил на койку рядом с фонариком с тихим металлическим стуком. За ним последовал второй и третий.

Левая рука у него двигалась чуть скованно, я вспомнил что половина левого мизинца у него отсутствует. Он держал панель тремя с половиной пальцами левой руки, а откручивал правой.

Наконец он справился с четвертым винтом.

Панель отошла. Вейн отложил отвертку, отвел панель в сторону, прислонил к стенке шкафчика.

Наклонился ближе, направил фонарик в полость. Я видел его спину, склоненную над шкафчиком, широкие плечи в рабочей куртке. Он протянул руку в полость за пустой папкой.

Я сделал шаг от стены. Бесшумно, стараясь не скрипеть по дощатому полу. Поднял «Смит-Вессон», афонарик «Эвереди» в левой руке направил Вейну в затылок.

Включил свет.

Резкий белый луч ударил Вейну в спину и в затылок. Он замер. Не дернулся и не вскрикнул. Просто замер, рука осталась в полости шкафчика, спина наклонена вперед.

— Митчелл, ФБР, — сказал я ровно и негромко. — Руки на виду, Вейн. Медленно.

В дальнем углу барака зажегся второй фонарик, это появился Дорси. Луч лег Вейну на лицо сбоку. Дорси вышел из-за шкафчиков, держа «Кольт» в руке, ствол направлен в пол перед Вейном.

— Сайлас, — сказал Дорси. — Это шериф Дорси. Не делай глупостей. Держи руки на виду.

Вейн медленно вынул руку из полости шкафчика. Пустую, он не успел дотянуться до папки.

Поднял обе руки медленно, держа их на уровне плеч, ладонями вперед, чтобы было видно, что они пусты. Профессиональный жест человека, который знает, как себя ведут под прицелом.

Потом очень медленно, повернул голову. Посмотрел на меня через плечо. Прищурился от света фонарика.

Лицо у него было спокойное, обветренное, морщинистое, с еле заметным шрамом на левой щеке. Глубоко посаженные светло-серые глаза. Лицо человека, который ничему не удивляется. Который, может быть, ждал этого.

— Агент Митчелл, — сказал он. Низкий голос, северный выговор. — Я о вас слышал.

— Встаньте. Медленно. Руки за голову.

Вейн медленно поднялся с колена. Он высокий, шесть футов ровно.

В свете двух фонарей он стоял посреди барака, руки заведены за голову, его фонарик остался лежать на койке, светил в стенку шкафчика. Отвертка лежала рядом. Четыре винта рассыпаны на койке.

— Дорси, — сказал я. — Наручники.

Дорси убрал «Кольт» в кобуру, достал из кармана куртки наручники «Пиерлесс». Подошел к Вейну сзади.

— Руки за спину, Сайлас. По одной.

Вейн опустил руки за спину, нисколько не сопротивляясь. Дорси защелкнул наручники, сначала на одном запястье, потом на втором.

Я опустил «Смит-Вессон», но не убрал полностью. В конце концов, мы поймали человека весьма ловко орудующего геологическим молотком.

Подошел к койке, поднял фонарик Вейна и направил на шкафчик. За снятой задней панелью, в полости, лежала пустая папка «Манила Федерал» с надписью «Дневник Коннелли». Я ее не тронул.

— Вы пришли за этим, — сказал я.

Вейн молчал. Смотрел на папку в полости шкафчика. Потом перевел взгляд на меня.

— Дневник, — сказал он наконец. — В нем что-то есть на меня?

— Сначала ответьте на мой вопрос. Вы пришли забрать дневник Коннелли. Зачем?

Вейн долго смотрел на меня. Потом взглянул на Дорси. Потом снова на меня. Лицо у него не изменилось.

— Митчелл, — сказал он ровно. — Шифровка в дневнике. Это блеф?

Я смотрел на него.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что я знаю Коннелли. Вернее, знал. Он не вел шифрованных записей. Он был геодезист, а не разведчик. Он писал прямым текстом, цифры, замеры, заметки. Никакой шифровки у него быть не могло. Значит, слух про шифровку это умелая приманка.

— Если вы так решили, то зачем пришли?

Вейн чуть наклонил голову. В свете фонарика блеснул шрам на щеке.

— Потому что я не мог рисковать. Я уверился в этом только сейчас. Может, я ошибся, и он что-то записал. Я должен был проверить. Если бы там было мое имя, я бы забрал дневник. Если бы там ничего не было, я бы ушел, и никто бы не узнал, что я приходил. — Он помолчал. — Я не рассчитывал, что вы будете стоять в темноте у двери.

— Шифровка это блеф, — сказал я.

— Я так и подумал. — Вейн кивнул, медленно. — Но не мог не рискнуть.

В блоке было тихо. Печка потрескивала. Снаружи гудели генераторы, далеко звенел металл ночной смены. Дорси стоял рядом с Вейном и держал его за локоть.

Вейн долго смотрел на меня. В его лице не было ни злобы, ни страха. Что-то другое, усталость и расчет одновременно. Человек, который понял, что попался, и который уже начал просчитывать варианты.

— Агент, — сказал он. — Что у вас есть на меня?

— Достаточно чтобы посадить надолго.

— Конкретно, что именно?

Я смотрел на него. Решил, что прямота сработает лучше уверток, Вейн не из тех, на кого действуют недомолвки.

— Тело в леднике не Уиттакер. Это Пол Коннелли. Идентификация мы сделали по перелому правой ключицы, который подтвердила его мать. Причина смерти один удар тупым предметом сзади по голове, это показал рентген. Лицо разбили после смерти, чтобы скрыть личность. На тело надели летный комбинезон с нашивкой Уиттакера. Комбинезон вы пытались достать в архиве базы ВВС совсем недавно, сержант Додж вас запомнил и описал. Шрам на щеке, отсутствующая половина мизинца, куртка «Атлантик Ричфилд», корейский ветеранский браслет. Вы служили на базе Элмендорф с пятидесятого по пятьдесят четвертый и в пятьдесят втором году готовили к вылету самолет Уиттакера, есть приказ о благодарности с номером борта. Вы знали Уиттакера, знали про комбинезон и номер по складу. А сейчас вы пришли ночью в чужой барак вскрывать шкафчик убитого человека.

Вейн слушал, не перебивая. Когда я закончил, он молчал секунд десять.

— Это довольно много, — сказал он наконец.

— Этого хватит чтобы посадить вас.

— Геологический молоток вы не нашли.

— Пока нет. Но найдем.

Вейн усмехнулся, без особого веселья.

— Я облегчу вам поиски. Он в моем шкафчике, в блоке четырнадцать, под фальшивым дном. Я вам это говорю, чтобы вы не тратили время. — Он посмотрел на меня. — Агент Митчелл, я проиграл. Я это понял, как только вы включили фонарик. Я не буду играть в игры с адвокатом и отрицанием вины. Мне пятьдесят четыре года, я ветеран двух войн, у меня была дочь, которая умерла когда ей было в шесть лет. Мне нечего терять и незачем врать.

— Тогда не врите.

— Не буду. — Вейн стоял прямо, руки в наручниках за спиной. — Но у меня есть условие.

— Какое?

— Я скажу вам все. Про Коннелли, про комбинезон, про молоток, про то, как я опускал тело в трещину. Все. Но взамен я хочу, чтобы вы записали одну вещь.

— Какую?

Вейн посмотрел на меня. Светло-серые глаза пронзали в свете фонарика.

— Что я был не один. Я был просто инструментом. Приказ убрать Коннелли отдал не я. Я не хочу унести это с собой в тюрьму как единственный виновный. Те, кто сэкономил деньги на грунте и отправил Коннелли проверять то, что нельзя было проверять, и кто потом сказал, что с ним надо что-то сделать, они должны ответить за все.

Я смотрел на него.

— Хаттон, — сказал я.

Вейн молчал пару мгновений, потом кивнул.

— Я скажу про Хаттона и не только про него. Но запишите официально, и дайте мне это в обмен на снисхождение, какое возможно. Я не прошу свободы. Я прошу, чтобы меня судили как исполнителя, а не как организатора. Потому что я им не был.

Я посмотрел на Дорси, а шериф посмотрел на меня. В полутьме блока мы поняли друг друга без слов.

— Вейн, — сказал я. — Я не прокурор, я не могу обещать вам смягчение приговора. Это решает суд и федеральный прокурор Джуно. Но я могу обещать одно, если вы дадите полные показания, в моем заключении будет записано, что вы сотрудничали и что вы действовали не в одиночку. Это будет учтено. Это все, что я могу гарантировать.

— Этого достаточно, — сказал Вейн.

— Тогда едем в Джуно. В участок. Дадите показания под протокол, с самого начала.

— Едем.

Дорси взял Вейна за локоть и повел к двери. Я поднял с койки фонарик Вейна, отвертку, четыре винта, сунул все в полиэтиленовый пакет, который заранее приготовил и держал в кармане куртки.

Надписал на пакете: «Блок 7, инструмент Вейна, Митчелл/Дорси». Заднюю панель шкафчика с пустой папкой внутри оставил как есть, это вещдок с места задержания, его опишут отдельно.

У двери барака Вейн остановился. Посмотрел на меня через плечо.

— Вы видели, что Хаттон подписывал геологические заключения?

— Да, это входит в его обязанности.

— Тогда хорошо, — сказал Вейн. — Хорошо, что вы не остановитесь только на мне.

Мы вышли из блока в холодную ночь. Снаружи гудели генераторы, прожекторы на столбах заливали периметр голубовато-белым светом, в четверти мили звенел металл ночной смены.

Над лагерем стояло черное декабрьское небо без луны, и только на севере, у горизонта над хребтом, дрожала слабая зеленоватая полоса, это северное сияние, едва заметное, как отсвет далекого пожара.

Дорси повел Вейна к «Форду», стоявшему в тени за административным блоком. Я шел следом, держа в руке пакет с инструментом.

Лагерь спал. Никто не видел, как двое мужчин в рабочих куртках вели третьего, со скованными за спиной руками, через полосу тени между складом и котельной к гражданской машине без полицейских знаков.

Глава 2. Вылет

Вейна привезли в участок к четырем утра.

Дорога от лагеря до Джуно заняла больше двух часов. «Форд Гэлакси» шел по Глейшер-Хайвей сквозь темноту, фары выхватывали из черноты заснеженную обочину и черные стволы ситхинской ели.

Вейн сидел сзади, руки скованы за спиной, молчал всю дорогу. Я сидел рядом с ним, Дорси за рулем. За окном тянулся залив Линн, черная вода без отблеска, и над ней такое же черное небо без звезд.

Снаружи минус четыре по Фаренгейту. Когда мы вышли из машины у задней двери участка, холод ударил в лицо мокрой пощечиной.

Стекла на окнах здания затянуты изморозью изнутри, узором в палец толщиной. Дорси провел Вейна через заднюю дверь, мимо двух пустых камер, в допросную.

Участок шерифа округа Джуно находился в приземистом деревянном здании на Сьюард-стрит, обшитом досками, крашенными в казенный коричневый цвет. Ночной дежурный, помощник по фамилии Бойл, молодой парень лет двадцати трех, дремал за стойкой над раскрытым номером «Спортс Иллюстрейтед».

Он подскочил, когда мы вошли, увидел Вейна в наручниках и сразу подобрался.

— Кофе свежий есть? — спросил Дорси.

— Сварю, шериф.

— Давай полный кофейник. Ночь будет долгая.

Допросная маленькая комната с деревянными стенами, столом, двумя стульями и магнитофоном «Ампекс-600» на боковой тумбе. Окно одно, узкое, под потолком, тоже затянутое инеем.

Дорси включил обогреватель «Коулман», керосиновую печку с круглым жестяным кожухом, и подкрутил фитиль. Печка зашипела, синий венчик пламени лег ровным кольцом, и через пару минут в комнате стало теплеть.

Вейна посадили на дальний стул, спиной к стене. Дорси расстегнул один наручник, пропустил цепочку через стальную скобу, вваренную в столешницу, и защелкнул обратно.

Стандартная процедура. Вейн не сопротивлялся, подал руки сам, как человек, проделывавший это прежде или часто наблюдавший со стороны.

Пока Бойл варил кофе на плитке в дежурке, я готовил запись.

Магнитофон «Ампекс-600», катушечный аппарат в сером металлическом корпусе, тяжелый, фунтов тридцать на вес, с двумя бобинами наверху и круглыми регуляторами по передней панели. Я достал из коробки новую катушку ленты, пленку шириной четверть дюйма, намотанная на пластиковую бобину семь дюймов в поперечнике.

Снял пустую приемную катушку, насадил новую на левый штифт, защелкнул фиксатор. Протянул конец ленты через первый направляющий ролик, провел блестящей стороной к головкам, прижал к зазору стирающей и записывающей головок, обвел вокруг тонвала, через прижимной ролик и дальше к правой приемной катушке. Закрепил конец в прорези и сделал три оборота вручную, чтобы лента легла внатяг.

Поставил тумблер на «запись», но без пуска. Постучал ногтем по микрофону, это настольный «Электро-Войс», на короткой хромированной ножке, я придвинул его на середину стола, между собой и Вейном.

Стрелка на индикаторном столбике дернулась и заплясала в красной зоне, у самого края шкалы. Я убавил чувствительность регулятором «уровень входа», проверил снова.

Теперь стрелка держалась в зеленой зоне, доходя до нуля только на громких звуках. Так и надо, голос ляжет чисто, без перегруза и хрипа на пленке.

Я разложил перед собой блокнот, две ручки «Биро» с синими колпачками, стопку карточек улик из портфеля. Карточки в линию, тело в леднике, перелом ключицы, летный комбинезон с нашивкой Уиттакера, геологический молоток из шкафчика, имя Хаттона, подчеркнутое дважды. Все по порядку, как буду спрашивать.

Бойл принес кофе, три кружки, эмалированные, с щербинами по краю. Поставил одну передо мной, одну перед Дорси, третью, помедлив, перед Вейном.

— Сахар? — спросил Бойл.

— Не надо, — ответил Вейн. — Спасибо.

Дорси сел напротив, сбоку от меня, чтобы держать Вейна в поле зрения, но не нависать. Я придвинул блокнот, взял ручку, посмотрел на часы.

«Хэмилтон» показывал четыре часа девятнадцать минут. Протянул руку к магнитофону, чтобы нажать пуск и наговорить дату, время и имена по протоколу.

И в эту секунду в дежурке зазвонил телефон.

Звонок резко прорезал тишину участка, дважды, потом смолк, когда Бойл снял трубку. Я слышал через стену его приглушенный голос, потом он постучал в дверь допросной и заглянул:

— Агент Митчелл. Вас. Вашингтон. Говорят, срочно.

Я посмотрел на Дорси. Тот кивнул в сторону своего кабинета через коридор. Я отложил ручку, оставил магнитофон стоять с заправленной лентой и вышел.

Кабинет Дорси представлял из себя тесную комнату с письменным столом, заваленным бумагами, картой округа на стене и чучелом палтуса над дверью. Телефон стоял на углу стола, черный аппарат «Вестерн Электрик» с круглым диском.

Трубка лежала рядом, уже снятая. Я взял ее.

— Митчелл.

— Это Томпсон. — Голос в трубке шел сквозь треск и эхо междугородней линии, с задержкой, как всегда на такой дальности. — Где тебя носит. Я звоню в этот участок третий раз за ночь.

— Я только что привез задержанного из лагеря. Сэр, у меня здесь человек по делу Коннелли, готов давать показания под протокол. Это исполнитель. Он назовет того, кто отдал приказ. Я как раз собирался…

— Закрывай там все. Срочно. — Он не дослушал. — Передаешь все дела шерифу. Первым же рейсом прилетал обратно. Ты должен быть здесь.

— Сэр, у меня свидетель за столом. Если я уеду сейчас, он остынет, возьмет адвоката, и мы потеряем Хаттона. Дайте мне восемь часов снять показания.

— Нет у тебя восьми часов. — Пауза, треск на линии. Я услышал, как он шумно выдохнул, и понял, что он опять без сигары и оттого злее обычного. — Митчелл. Слушай меня внимательно, потому что повторять я не буду. Сегодня ночью убили Корвина. Адвоката.

— Того самого Корвина?

— Да, Реймонда Корвина. Советника торговой комиссии. Большая фигура, К-стрит, связи до самого верха. — Снова молчание. — Подробности не по телефону. Я не буду говорить это по открытой линии. Скажу одно, то, как его убили, не похоже ни на что прежнее. Мне нужен криминалист, которому я доверяю, на месте, сегодня же.

— А полиция округа?

— Полиция округа уже там и уже по уши в дерьме. И пресса там. К обеду будет полно журналистов. — Он снова выдохнул. — Поэтому первым же рейсом, слышишь меня? Бросай Аляску. Дела передай шерифу, он справится сам.

— Понял.

— Хорошо. — Раздался щелчок, и линия смолкла.

Я положил трубку. Постоял секунду в тесном кабинете, под чучелом палтуса, глядя на карту округа на стене, изрезанное побережье, ледники, ниточка Глейшер-Хайвей. Потом вернулся в допросную.

Дорси поднял на меня глаза. Вейн сидел все так же прямо, кружка кофе перед ним, нетронутая.

— Новое дело? — спросил Дорси.

— Похоже на то.

— В Вашингтоне?

— Да.

Дорси медленно кивнул, ничему не удивляясь. Двадцать лет в шерифах научили его, что другие люди уходят в самый неподходящий момент.

— Тогда езжай, — сказал он. — Тут я сам закончу. Сниму показания, оформлю протокол и опишу вещдоки при понятых. Не первый раз. — Он отхлебнул кофе. — А бумаги на Хаттона отправлю через прокурора Хьюберта. Он мне должен за прошлый год, не откажет.

Я посмотрел на Вейна.

— Вейн. Я уезжаю. Показания у вас примет шериф Дорси. Все, что я обещал, остается в силе, про сотрудничество и про то, что вы действовали не один, будет в деле. Дорси запишет.

Вейн поднял на меня светло-серые глаза.

— Хорошо, договорились, — сказал он.

Я не ответил. Собрал карточки улик в стопку, сунул в портфель. Блокнот спрятал во внутренний карман. На отдельной чистой карточке Дорси уже выписывал первую строку показаний своим крупным почерком.

— Дорси.

— Что?

— Спасибо.

— Сочтемся. — Он не поднял головы от карточки.

Первый рейс на юг уходил в пять сорок утра, «Аляска Эйрлайнс», на Сиэтл, с дальнейшей пересадкой. Дорси отвез меня в аэропорт сам, на все том же «Форде Гэлакси».

Аэропорт Джуно небольшое здание у подножия горы Робертс, с одной взлетной полосой, зажатой между водой и горами. В пять утра тут еще глухая темнота.

Ветер с залива бил по бетону узлов на двадцать, нес горизонтальный снег, и снежные иглы стегали по щекам и набивались за воротник. На стоянке у терминала стоял «Боинг 727» с эмблемой эскимоса на хвосте, под прожекторами, и наземная команда в оранжевых куртках сгружала с тележки багаж в брюхо самолета.

Двое других прыскали из шланга антиобледенителем по крылу, розоватая жидкость дымилась паром на морозе и стекала с закрылков.

Мы стояли у входа в терминал. Дорси протянул руку, я пожал ее.

— Хорошая работа, Митчелл, — сказал он. Ветер срывал слова, приходилось говорить громко. — Для парня из Вашингтона очень даже.

— Для шерифа из Джуно тоже.

Дорси усмехнулся, повернулся и пошел к машине, не оглядываясь. Хлопнула дверца «Форда», фары прорезали снежную крутель, и машина выехала со стоянки на дорогу к городу.

Я зашел в терминал. Внутри тепло, гудели лампы дневного света, пахло мокрой шерстью и кофе из автомата.

Положил портфель на ленту рентгеновского аппарата у стойки досмотра, новая штука, поставили в прошлом году после волны угонов, теперь багаж просвечивают на всех рейсах. Девушка за экраном глянула на зеленоватую картинку моего портфеля, кивнула. Я прошел регистрацию, получил картонный посадочный талон с оторванным корешком.

До выхода на посадку оставалось двадцать минут. У выхода С-11 стоял газетно-табачный киоск с вывеской «Тим».

На стойках лежали свежие газеты, «Сиэтл Таймс», «Джуно Эмпайр», журналы «Ньюсвик» и «Тайм» с обложкой про Уотергейт, орешки «Плантерс» в стеклянных банках под стеклом прилавка, пачки жевательной резинки «Ригли» в проволочной стойке у кассы. Радио за прилавком тихо играло рождественскую песенку Бинга Кросби, до Рождества оставалось меньше недели.

Я взял «Вашингтон Пост» утреннего выпуска, пачку привезли ночным грузовым рейсом, газеты еще пахли типографской краской и были холодными от трюма. Заплатил пятнадцать центов и отошел к ряду пластиковых кресел у окна.

Заметку я нашел на шестой странице. Три коротких абзаца, внизу колонки, без фотографии.

Тело известного вашингтонского адвоката Реймонда Хью Корвина обнаружено минувшей ночью в нежилом здании в районе Фогги-Боттом. Полиция округа Колумбия изучает обстоятельства, подробности не сообщаются.

И отдельной строкой, ближе к концу, одна фраза, обтекаемая, осторожная, про «необычное оформление места происшествия», без всяких деталей.

Значит, слухи уже утекли. Раз газета успела к вечернему выпуску, кто-то на месте сказал больше, чем следовало.

Я сложил газету и убрал в портфель. За окном наземная команда докатывала трап к двери «Боинга». Динамик над головой щелкнул, и женский голос объявил посадку на рейс до Сиэтла.

В Даллес я прилетел уже затемно.

Путь через всю страну съел весь день, Джуно, Сиэтл, пересадка, потом долгий перегон над континентом на «Боинге 727» компании «Юнайтед».

Я проспал большую часть пути над Скалистыми горами, потом сидел у иллюминатора и смотрел, как под крылом проплывают огни ночных городов, рассыпанные по черной земле, как угли в остывающем кострище. Стюардесса в форменной шапочке разнесла ужин на пластиковом подносе, курица в соусе, булочка, кубик масла в фольге, кофе в бумажном стаканчике. Я почти не притронулся.

Терминал Даллеса встретил меня тем особым ночным гулом большого аэропорта, приглушенные объявления, шарканье, далекий стрекот механического табло «Солари», перекидывающего белые буквы. Я спустился по трапу в такой зал вместе с остальными, доехал до здания, прошел к выдаче багажа, забрал портфель, единственную мою кладь.

За стеклянными дверями, у бордюра в зоне посадки, стоял казенный «Плимут Фьюри» семьдесят первого года, темно-зеленый седан с черными правительственными номерами и тонкой пленкой дорожной грязи на крыльях.

Дэйв Паркер сидел за рулем, мотор работал на холостых, из выхлопной трубы тянулся белый дымок в холодном воздухе. Увидев меня, он перегнулся через сиденье и толкнул пассажирскую дверцу изнутри.

— Загорел? — спросил Дэйв, когда я сел и захлопнул дверь.

— На Аляске? В декабре?

— Я надеялся что ты загоришь. — Он отпустил тормоз, и «Плимут» отъехал от бордюра. — Ты выглядишь так, будто тебя выкопали из того ледника вместе с трупом.

Снаружи стояла декабрьская сырость Вирджинии, градусов под сорок по Фаренгейту, после мороза в Аляске почти оттепель. Дэйв вырулил с территории аэропорта на Эксесс-роуд, потом на Роут-50, и взял курс на запад.

Темно, четыре полосы, поток встречных машин лил навстречу рекой желтых фар, и каждая на миг ослепляла, отражаясь в мокром лобовом стекле. Дворники прошлись пару раз, сгоняя водяную пыль, и Дэйв выключил их обратно.

Печка в «Плимуте» работала хорошо, в салоне стало тепло, запотели углы стекол. По радио тихо бубнила станция WMAL, диктор читал прогноз, обещал к ночи ноль градусов и возможный снег к выходным.

— Ну, — сказал я. — Рассказывай. Что случилось Корвином. Томпсон по телефону молчал как партизан.

Дэйв глядел на дорогу. Потом невесело усмехнулся.

— Корвин это праздник, Итан. Тебе понравится. — Он перестроился в левый ряд, обошел грузовик. — Реймонд Хью Корвин, пятьдесят восемь лет. Советник Межамериканской торговой комиссии, старший партнер фирмы на К-стрит, лицензия адвоката округа с сорок восьмого года. Человек, который обедает с сенаторами и жмет руку послам. И вот этого человека нашли сегодня ночью в подвале.

— В каком подвале?

— В Фогги-Боттоме. Знаешь долгострой на углу, административное здание, которое начали возводить, а в марте заморозили, то ли деньги кончились, то ли с подрядчиком судятся? Голый бетон, краны стоят, забор по периметру. Вот в подвале этого здания. — Дэйв постучал пальцами по рулю. — Вход с черного хода, через решетку со стороны переулка. Решетка должна быть заперта на цепь, а оказалась открыта. Цепь перекусили, давно, не сегодня.

— Как туда вообще попадают?

— В том-то и штука. Под зданием идет линия метро, его сейчас роют по всему городу, ты же видел, центр перекопан. Рабочие туннели частично открыты, заглушки временные, фанера да доски. Получается, в подвал можно зайти и с улицы через решетку, и снизу, из туннеля. Хороший такой проходной двор для тех, кто знает дорогу.

Я смотрел на дорогу впереди, на красные хвостовые огни машин, уходящие вдаль.

— А оформление места? Томпсон сказал, ни на что прежнее не похоже.

Дэйв снова усмехнулся, и на этот раз усмешка вышла совсем тонкая.

— Надписи на стенах. На латыни. — Он покосился на меня. — Я латынь в школе не учил, я из тех, кто учил автодело. Так что не спрашивай, что там написано. Поймешь, когда увидишь сам, ты у нас образованный. Но ребята из округа после осмотра что-то были слишком бледные. — Он помолчал. — И тело. Тело не просто бросили. Его положили на помост. Соорудили помост, понимаешь? Кто-то приходил, строил и готовил. Это тебе не пьяная драка в подворотне.

В салоне стало тихо, только шуршали шины по мокрому асфальту и бубнило радио.

— Кто нашел? — спросил я.

— Сторож обходил периметр, увидел свет внизу через щель в фанере. Полез проверять. — Дэйв качнул головой. — Бедняга. Теперь, наверное, не уснет до весны. Полиция округа приехала, спустилась, посмотрела и через десять минут запросила нас. Через десять минут, Итан. Они там сами не захотели это копать. Сбросили федералам так быстро, как смогли.

— Понятно.

— И это еще не все хорошие новости. — Дэйв вырулил на развязку, уходя с Роут-50 на дорогу к Фэрфаксу. — Там пресса. Уже к обеду камеры стояли у забора. Адвокат с К-стрит, латынь на стенах, тело на помосте это им подарок к Рождеству. Завтра будет в каждой газете и в шестичасовых новостях. Томпсон рвет и мечет, требует, чтобы об этом месте никому ни слова, а оно, сам видишь, как получилось.

— В «Пост» уже была заметка, — сказал я. — Три абзаца. Про «необычное оформление места».

— Вот-вот. Дырявое у нас ведомство, как решето. — Дэйв вздохнул. — В общем, добро пожаловать домой. Завтра в семь утра едем на место, пока там все не затоптали. Сегодня отдыхай. Ты на ногах, по-моему, вторые сутки.

Дальше ехали молча. Дорога сузилась до двух полос, потянулись темные декабрьские поля по обочинам, голые изгороди, редкие усадебные дома с желтыми окнами далеко в стороне.

Дэйв свернул на Роут-123, потом на гравийную подъездную дорогу, и фары выхватили из темноты белый деревянный дом, отдельно стоящий гараж, поле за ним, уходящее к черной стене лесополосы.

Мой дом. Тот самый, который я купил полтора месяца назад, чтобы хоть что-то в этом времени стало моим по-настоящему.

В окнах горел свет. Это меня насторожило, уезжая в Джуно, я оставлял дом темным. Наверное, там Николь

«Плимут» остановился у крыльца, шурша гравием. Дэйв заглушил мотор.

— Заехать утром за тобой? — спросил он.

— Я уж как-нибудь сам доберусь.

— Поспать много не получится. — Он сморщился и добавил серьезнее: — Рад, что вернулся, Итан. Без тебя тут как-то пусто было.

Я перегнулся через спинку сиденья, взял портфель с заднего дивана, нащупал ручку дверцы и толкнул ее.

И в этот момент из глубины дома, из-за забора, донесся звук, какого здесь прежде не водилось. Звонкий, двойной, ни на что не похожий.

Скулеж. Потом лай. Высокий, тонкий и щенячий.

Я замер, держась за открытую дверцу, одной ногой уже на гравии.

Глава 3. Митра

На крыльце меня встретили трое.

Николь в потертых джинсах и рабочей рубашке навыпуск, рукава закатаны до локтя, волосы собраны в хвост. И два щенка добермана у ее ног.

Маленькие, недель восьми-девяти от роду, не больше. Гладкая черно-рыжая шерсть лоснилась под светом крыльца, уши еще мягкие, не вставшие, висели тряпочками, а купированные хвостики торчали короткими палочками.

Оба уставились на меня черными бусинами глаз, один с откровенным любопытством, навострив все, что только можно, второй чуть отступив назад, набычившись, с явным подозрением к чужаку, вторгнувшемуся ночью на их территорию.

Я закрыл дверцу «Плимута» за спиной. Дэйв тронул машину, гравий зашуршал, и красные огни поползли назад по подъездной дороге к шоссе.

Секунду оба щенка держали оборону. Потом что-то в них переключилось разом, будто кто-то отпустил пружину, и они бросились ко мне одновременно, кубарем, толкаясь боками, споткнувшись друг о друга на нижней ступеньке.

— Вернулся, — сказала Николь.

— Первым же рейсом, — сказал я. — Как сказал босс.

Поставил портфель на доски крыльца. Посмотрел на щенков, потом на нее.

— Когда ты успела?

— Три дня назад. — Она прислонилась плечом к дверному косяку. — Заводчик в Вирджиния-Бич. Я ездила сама. Кобель и сука. Из рабочей линии, не из выставочной. — Она помолчала. — У них пока нет имен. Я не стала давать без тебя.

Один щенок добрался до моего ботинка и вцепился молочными зубами в шнурок, мотая головой и тонко порыкивая, всерьез воюя с ним. Второй сел в полушаге, аккуратно подобрав лапы, и принялся меня разглядывать, снизу вверх, сосредоточенно, не мигая, как маленький инспектор, прикидывающий, стоит ли заносить меня в протокол.

Я переступил через воюющего со шнурком, поднял портфель и вошел в дом следом за Николь.

Она повела меня в сторону и показала, что она еще сделала, пока меня не было.

Одну из комнат у гаража переоборудовала под оружейную. Раньше тут стояли пустые коробки прежних хозяев, а теперь вдоль длинной стены тянулся стеллаж из металлических стоек.

Три полки, прикрученные к стойкам на болтах, ровно, по уровню. На полках стояли кофры, серебристые алюминиевые «Халлибертон» с рубчатыми боками и черные пластиковые «Пеликан» разных размеров, все плотно застегнутые, с резиновым уплотнителем по кромке.

На нижней полке один кофр стоял открытым. Внутри, утопленный в фигурный вырез серого пенопласта, лежал «Ремингтон 870» двенадцатого калибра, помповый дробовик с вороненой ствольной коробкой и ореховым цевьем.

Рядом, в отдельных гнездах, три картонные пачки патронов «Федерал» по двадцать пять штук в каждой. На двух пачках значок указывал пулю в медной рубашке, на третьей дробь.

А в дальнем углу того же кофра, на отдельной ложементе, лежал «Томпсон» тот самый «Томми-ган» с круглым дисковым магазином, к которому Николь питала слабость, необъяснимую для человека вне ее ремесла.

Над стеллажом, на стене, она привинтила металлические держатели «Дан-Уэб», четыре изогнутых крюка с резиновой обкладкой. На двух уже висело оружие. «Смит-Вессон» Модель 29 в сорок четвертом «Магнуме», тяжелый револьвер с длинным стволом и вороненым отливом.

Еще короткоствольный «Кольт Детектив Спешиал» в тридцать восьмом, компактный, с укороченным стволом и закругленной рукоятью. Рядом, на отдельной деревянной вешалке, висела поясная кобура «Бианки» из коричневой кожи, выделанная под «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра.

Я стоял и смотрел на все это. Два пустых крюка ждали хозяев.

Николь подошла и встала рядом. В руке она держала жестяную масленку с длинным гнутым носиком, какими смазывают механизмы. Пальцы в тонкой пленке оружейного масла.

— Ты давно об этом мечтала, — сказал я.

— С шестнадцати лет, — ответила она.

Помолчала, глядя на кофры.

— Один щенок уже обнюхал кофр с «Ремингтоном» и сел рядом. — Она кивнула в сторону открытого кофра. — Так и просидел двадцать минут. Не отходил. Я думаю, он хочет повесить что-то свое на этот крюк.

Я посмотрел на щенка. Тот, что давеча разглядывал меня инспектором, теперь добрел до комнаты следом за нами и нашел себе занятие, старательно грыз ножку деревянного стула, упершись передними лапами в перекладину.

— Какой из них? — спросил я.

— Который смотрел на тебя.

Мы помолчали. Второй щенок, кобель, тем временем сунул нос в открытый кофр и попытался забраться внутрь, к «Ремингтону», карабкаясь короткими лапами по краю.

Николь, не глядя, протянула руку, подхватила его одной ладонью под живот и вынула спокойным и точным движением. Поставила на пол. Щенок обиженно оглянулся на кофр, из которого его так бесцеремонно изъяли.

— Завтра в восемь новое расследование, — сказал я. — Они убили Корвина. Адвоката с К-стрит. Каким-то странным образом.

Николь посмотрела на меня. Не стала переспрашивать, она из тех, кто не лезет в чужое дело, пока не позовут.

— Тогда тебе надо поесть и выспаться, — сказала она. — Суп на плите.

Уже потом, когда я вышел во двор глотнуть холодного воздуха перед сном, я разглядел и остальное, что она устроила за эти дни. По углам дома, под скатами крыши, стояли прожекторы.

Четыре штуки, направленные на подходы, на гравийную дорогу и на кромку поля. На окнах первого этажа появились ставни, и не просто деревянные, а с железными полосами по внутренней стороне, на тяжелых петлях.

Просто так к этому дому теперь не подступиться, ни ночью, ни днем.

Она сделала ровно то, что обещала. Николь Фарр всегда делала ровно то, что обещала.

***

До Фогги-Боттома я доехал за сорок минут, через Ки-Бридж, мимо Джорджтауна, по Вирджиния-авеню. Декабрьское утро серое, низкое небо, мокрый асфальт, рождественские венки на фонарных столбах вдоль набережной. Уотергейтский комплекс справа, белый, изогнутый, еще не отмытый от газетных заголовков.

Долгострой стоял на углу, за дощатым забором с выцветшей табличкой подрядчика. Шестиэтажный каркас из голого бетона, краны замерли над крышей без движения еще с марта.

У ворот толпились газетчики, я насчитал три камеры на штативах и человек десять с блокнотами, кто-то жевал пончик, кто-то притопывал на холоде. Завидев казенный «Плимут», они кинулись было к нам, но патрульный округа Колумбия в форменной куртке отжал их назад дубинкой поперек груди, встав непреодолимой стеной.

Внутрь меня провели через черный ход со стороны переулка, через металлическую решетку. Цепь на ней висела перекушенная, ржавая по срезу.

Резали давно, не этой ночью, края среза успели потемнеть. Я отметил это и пошел дальше.

Вниз вела временная лестница, алюминиевые марши на болтах, какие ставят строители, пока не залит настоящий бетон. С каждым пролетом холодало.

Пахло сыростью, цементной пылью и стоячей водой. Где-то глубоко под ногами, в животе земли, шел низкий нарастающий гул, он рос секунды три, стены чуть задрожали, с потолка сыпануло пылью, потом стихло. Сопровождающий полицейский замер на ступеньке.

— Это что?

— Метро, — сказал я. — Красную ветку тянут под зданием. Туннель в семидесяти футах ниже, поезда уже гоняют в тестовом режиме.

Полицейский посмотрел вниз, в темноту лестничного колодца, и ничего не ответил.

Подвал строили под офисный архив, большой зал, потолок футов в четырнадцать, голая арматура торчит прутьями из плит сверху. Пол черновой, стяжка поверх щебня, в глубоких бороздах от снятой опалубки.

По углам стояла вода от осенних дождей, в Фогги-Боттоме земля низкая, вода всегда поднимается к ноябрю. Под ногами хлюпало с полдюйма, ледяная вода сразу же просочилась мне в ботинки.

У входа криминалисты округа уже поставили генераторную лампу «Коулман» на пятьсот свечей. Она шипела и заливала ближнюю половину зала резким белым светом, а вторую половину оставляла в плотной черноте, и граница между светом и тьмой резала зал пополам, как ножом.

В центре зала стоял помост.

Его собрали из строительных лесов, стальные трубы «Люкс-Скаффолд», такими по всему Вашингтону кладут кирпич каменщики. Трубы соединены поперечинами на высоте пяти футов над полом, болтами, без единой сварки.

Сверху решетчатый деревянный настил. Кто-то приходил сюда, привозил трубы, размечал и свинчивал по уровню.

Это не порыв. Это работа. Подготовка на несколько часов.

На настиле лежал человек.

Я подошел ближе и первым делом возле настила встретил санитара Вашингтонской криминальной лаборатории. Честер Пул, грузный, лет за сорок, в резиновом фартуке поверх пальто, с пинцетом и раскрытым полевым набором в руках.

Полиция округа уже отщелкала первые снимки и теперь ждала федералов, прежде чем трогать тело. Это правильно. Я попросил Пула пока ничего не поднимать.

Реймонд Хью Корвин лежал лицом вверх. Пятьдесят один год, по документам сто восемьдесят фунтов, но за ночь тело подсохло и казалось меньше, будто сдулось внутри одежды.

Темно-синий костюм «Брукс Бразерс», галстук на месте, узел ровный, пуговицы сюртука застегнуты до одной. Его либо одели после, либо вовсе не раздевали, ни порванной пуговицы, ни вывернутой манжеты, ни одного следа борьбы на одежде.

Руки разведены в стороны и привязаны к боковым трубам тонкой льняной веревкой. Узлы одинаковые, аккуратные, затянуты с равным усилием на обеих кистях.

Ноги тоже стянуты. Тот, кто вязал, никуда не спешил и знал, как вяжут узлы.

Я достал фонарик «Эвереди», поднялся к телу по алюминиевой стремянке «Луиджи», она стояла рядом с помостом, фунтов пятнадцать весом, явно принесенная заранее, как и все остальное. Посветил Корвину в лицо.

Лицо спокойное. Не искаженное болью, не сведенное страхом. Глаза закрыты, будто веки опустила чужая рука.

Люди, умершие в муках так не выглядят. Так выглядят люди, которым закрыли глаза после смерти.

Я перевел луч на шею. Под воротником тонкий ровный след, врезавшийся в кожу бороздой.

Льняная веревка такого не оставляет, она мягкая и широкая. Здесь работал нейлоновый шнур, узкий и жесткий.

А поверх странгуляционной борозды лежали витки той же льняной веревки, что и на руках, наброшенные позже, поверх уже мертвой кожи, для вида.

Он умер не здесь. Его задушили в другом месте, нейлоновым шнуром, а сюда привезли и красиво обвязали. Помост не место смерти. Помост это сцена.

Я записал это в блокнот, Пулу пока не сказал.

Осмотрел ладони. Правая чистая, ухоженная, ногти с маникюром, ни царапины.

А на левой четыре ногтя сломаны, один содран до мяса, под остальными темная кайма, будто он скреб что-то жесткое. Боролся он только левой.

Значит, правую руку зафиксировали первой, обездвижили раньше, и он мог отбиваться только одной рукой, и то недолго.

Рубашка на груди разрезана. Один разрез, чистый, без рваных краев, это скальпель или очень острый нож, твердая рука.

Я развел края ткани фонариком. Под ними, на коже, ожог. Я приложил линейку, три дюйма от хвоста до клешней.

Изображение скорпиона. Не нарисованный, не выжженный от руки, слишком ровный, без дрожи в линии. Клеймо. Металлическое тавро, нагретое добела и приложенное к коже.

Пул поднялся следом, присел рядом и оглядел края ожога.

— До или после смерти? — спросил я.

Пул посмотрел на покрасневшую, вздувшуюся кожу по краю ожога.

— Реакция тканей есть, — сказал он тихо. — Прижигали живому.

Я ничего не ответил.

Изо рта Корвина на щеку тянулась темная нить запекшейся слюны. Губы чуть приоткрыты, между ними что-то блеснуло в луче.

Пул подвел пинцет, осторожно, и достал предмет. Это оказалась монета.

Медная, позеленевшая по гурту, тяжелая на вид. Я посветил вплотную. На аверсе профиль, латинские буквы по краю, стертые временем, но настоящие, не штамповка.

— Денарий, — сказал я. — Римский. Не копия, а оригинал.

Пул держал монету в пинцете над раскрытым пакетом «Зиплок» и смотрел на нее, не опуская.

Человек, положивший антикварную римскую монету в рот мертвому адвокату, заплатил за нее реальные деньги. Не пластиковый кругляш из лавки, не сувенир.

Настоящий денарий первого века стоит дорого. Тот, кто это сделал, образован, педантичен и небеден. Ему важна точность. Ему важно, чтобы все было правильно, не для нас, а по каким-то его собственным рассчетам.

Я спустился со стремянки и пошел по кругу вдоль стен, медленно, ведя лучом туда, куда смотрел. Пул держался за спиной, на шаг позади, с блокнотом.

На левой стене, на уровне глаз, белой краской, той самой, которой размечают дорожную разметку, она не смывается водой, выведена строка. Буквы ровные, по три дюйма, нанесены трафаретом, не от руки:

DEO SOLI INVICTO MITHRAE.

«Богу Солнцу Непобедимому Митре».

Я знал, что это. Митра древнее божество, пришедшее с Востока, чей культ расцвел в Римской империи в первые века нашей эры.

Мужской культ, закрытый, военизированный, в него шли солдаты, чиновники, командиры. Никаких женщин, никакой публичности.

Поклонялись в подземных святилищах, в митреумах, тесных пещерах и подвалах без окон, где играли в темноту и тайну. В основе мифа Митра убивает священного быка, тавроктония, и из крови быка рождается жизнь.

Кровь как очищение. Кровь как порядок. Идеальная религия для людей, верящих, что миром правит сила и тайное братство избранных, а не закон и толпа.

Под строкой на стене звездный круг. Дюжина точек, соединенных тонкими линиями в фигуру. Я узнал ее из школьного учебника астрономии, это пояс Тельца, скопление Плеяд. Митраизм держался на звездах, каждая ступень посвящения соответствовала планете и созвездию.

Я повел лучом дальше. По другой стене, по дуге, в бетон были вбиты строительные дюбели, тяжелые стальные штыри. Я насчитал семь штук, по окружности, на равном расстоянии.

Между ними, от штыря к штырю, протянут шнур, обозначая круг. В митреуме такой круг значил границу между миром людей и миром бога, внутри земля принадлежит Солнцу.

Семь дюбелей - семь ступеней посвящения. У культа их было ровно семь, от низшей к высшей.

Один дюбель у дальней стены торчал косо, шнур с него сорвался и свисал свободным концом в воду. Здесь они либо спешили, либо что-то пошло не по плану.

Я сфотографировал его отдельно «Полароидом» из набора, единственная неаккуратность во всей этой выверенной геометрии.

И тут я заметил пол.

Вокруг каждой опоры помоста, у самого основания труб, бетон был чистый. Квадрат фут на фут, выметенный начисто, на фоне общей цементной грязи, окурков рабочих, обломков опалубки эти чистые пятна резали глаз. Пул наклонился, потянул носом и поморщился.

— Хлорка, — сказал он. — Концентрат. Армейский «Хай-Тест», такой берут на базах.

Они вымыли за собой. Прошлись щеткой с хлорным концентратом по всем местам, где могли наследить.

Смыли кровь, отпечатки и биологию. Но стены с латынью, монету, клеймо и тело оставили нетронутыми.

Стерли все, что выдает исполнителя, и сохранили все, что несет послание. Они знали, как работает криминалистика. Они знали ее настолько хорошо, что точно понимали, что именно стирать.

Это не безумец из подворотни. Уличный убийца оставляет хаос, грязь, кровь мазками, брошенные вещи, панику.

Здесь все наоборот, геометрия, хирургический разрез, выверенные узлы, дорогая монета, импортная символика, требующая образования и денег. Это сделали не сумасшедшеюие. Это люди, которые днем жмут друг другу руки в коридорах власти, а ночью спускаются в подвалы и надевают маски.

Я обошел помост до конца, до изголовья, и посветил на тело с тыльной стороны, через решетку настила.

И увидел то, что снизу видно не было.

На спине пиджака Корвина, между лопаток, мелом было выведено одно слово. Крупно. Печатными буквами:

CORAX.

Ворон.

Первая ступень посвящения. Самая низкая из семи.

В митраизме новичок, только вошедший это как раз Ворон, Corax. Он не знает почти ничего, ни кто над ним, ни сколько всего ступеней, ни имен остальных. Знает только того, кто его привел.

Я стоял и смотрел на это слово на спине мертвеца, и понимал, что написано оно не для Корвина и не для полиции округа. Написано оно для того, кто придет читать сцену целиком. Для меня.

Они говорили, вот твой ворон. Ты думаешь, что нашел нить, что понял схему.

Но ворон это самый внешний круг, самая нижняя ступень. Корвин не знал почти ничего, и его убрали именно поэтому, чтобы показать, я узнал ровно столько, сколько они разрешили.

Не больше. Иди дальше, если хочешь, Митчелл. Мы посмотрим как далеко ты зайдешь.

Глубоко под полом снова пошел поезд. Гул нарастал из-под земли, долгий, утробный, стены задрожали, с потолка посыпалась пыль, и лампа «Коулман» у входа чуть качнулась на шипящем огне.

Тени от решетчатого помоста поползли по синему костюму Корвина, заходили, задвигались, будто он шевельнулся. Потом гул стих, тени замерли, и в подвале остались только шипение лампы, плеск воды под ногами и запах хлорки и сырого бетона.

Пул стоял рядом и смотрел на тело. Потом спросил тихо, ни к кому не обращаясь:

— Кто это сделал?

Я не ответил. Вопрос звучал неправильно. Надо спрашивать, зачем нам это показывают.

Я убрал фонарик в карман.

— Пул, — сказал я. — Начинаем вести протокол. Снимаем по сетке, два фута на два. Монету, веревку, шнур, клеймо, каждый предмет в отдельный пакет, с биркой. Воду из-под помоста на пробу, вдруг хлорка не все смыла. И вызывай фотографа с нормальной вспышкой, «Полароида» тут мало.

Пул кивнул и полез в набор за бирками. А я достал блокнот, открыл на чистой странице и записал первое, с чего начнется все остальное.

Денарий, антиквариат, римский период, первый век. Монету где-то приобрели. А раз так, значит, где-то есть продавец, который ее знает.

С нее и начну.

Глава 4. Денарий

К полудню я доложил Томпсону о том что увидел.

Доклад делал в знакомом кабинете на третьем этаже здания на Пенсильвания-авеню, том самом старом здании, новое имени Гувера еще достраивали через квартал, краны над ним торчали вторую зиму.

У Томпсона угловой кабинет, отгороженный от нашего общего, внутри стол орехового шпона, два телефона, флаг в углу, на стене фотография директора ФБР. Окна выходят на проспект, внизу ползет полуденный поток машин, и на фонарях вдоль улицы висят рождественские венки с красными лентами.

Томпсон сидел за столом без пиджака, рукава сорочки закатаны, между пальцами незажженная сигара, Маргарет опять взяла его под контроль, и с тех пор он мусолил сигары всухую, отчего стал злее.

Я выложил перед ним пачку «Полароидов» с места и стал докладывать по порядку.

Томпсон слушал, перебирая снимки толстыми пальцами. На фотографии с латынью задержался дольше.

— Митхрэ, — неправильно прочел он по складам. — Это что за бредятина?

— Латынь. «Богу Солнцу Непобедимому Митре». Это позднеримский культ. Закрытый, мужской и военный. Поклонялись под землей, в подвалах без окон. Семь ступеней посвящения. Ворон низшая. — Я положил перед ним снимок спины Корвина. — Они написали на нем «Ворон». Сообщают нам, что он стоял в самом низу и почти ничего не знал.

Томпсон отодвинул снимки.

— Сатанисты, — сказал он. — Долбаные хиппи с пентаграммами. Накурились, начитались книжек и зарезали человека в подвале. У нас полно этого добра по всей стране после Мэнсона.

— Нет, сэр. — Я не сел, а стоял у стола. — Мэнсон оставлял хаос. Кровь по стенам, бардак и паника. Здесь все наоборот. Геометрия по уровню. Узлы одинаковые. Разрез сделан скальпелем, твердой рукой. Пол вымыт армейской хлоркой вокруг каждой опоры, биологию стерли начисто, а символику оставили нетронутой. Они знают криминалистику. Знают, что мы будем искать, и заранее это убрали. И монета у него во рту настоящий римский денарий первого века. Не сувенир. За такой платят двести долларов.

Томпсон поднял бровь.

— И что с того?

— А то, сэр, что Корвин был не случайной жертвой. — Я выдержал паузу. — Реймонд Корвин стоял у меня в списке подозреваемых. Три недели назад я выписал его имя из лоббистских списков. Он фигурант по делу наркоторговцев из Майами. Я собирался его допрашивать. И вот его убрали и обставили все так, чтобы я понял, они знают, на кого я нацелился.

Томпсон откинулся назад. Кресло скрипнуло. Он сунул сигару в угол рта и поглядел на меня поверх стола долгим скучающим взглядом, каким смотрят на молодого сотрудника, пересмотревшего кино про детективов.

— Митчелл. — Он вынул сигару. — Корвин лоббист с К-стрит. У такого человека сто врагов и тысяча долгов. Его мог заказать кто угодно, обиженный клиент, ревнивый муж, партнер по бизнесу, мафия из Балтимора. А ты мне рассказываешь про древнеримскую секту чиновников, которые по ночам надевают перья и режут друг друга в подвалах. — Он покачал головой. — Ты выковыривал трупы из ледников на Аляске. Тебе теперь везде заговор мерещится.

— Сэр, но монета…

— Монета это понты. — Он ткнул сигарой в воздух. — Богатый псих захотел красиво все обставить. Вот и все его мотивы. Послушай, оформляй это дело как ритуальное убийство неустановленными лицами, передавай в округ Колумбия, это их юрисдикция, и не лезь в политику. Из-за Уотергейта мы в дерьме, газетчики дежурят у нас под окнами и ждут первой же ошибки. Мне только секты на К-стрит не хватало для полного счастья.

Я помолчал.

— Разрешите проверить монету в лаборатории. Один день. Если это пустышка, закрою и передам в округ.

Томпсон посмотрел на меня и пожевал сигару.

— Один день, — сказал он. — Пусть Чен глянет. Докажешь, что это монета из «Вулворта» за доллар, закрываешь дело и едешь куда я скажу. Понял?

— Так точно, сэр.

— Иди.

Я собрал снимки.

— Перья и латынь. — Он хмыкнул и покачал головой. — Только этого мне не хватало.

После разговора с боссом я не теряя времени отправился в лабораторию Чена в подвал, ниже улицы. Длинная комната под низким потолком, окон нет.

Под потолком гудят люминесцентные трубки, вдоль стен лабораторные столы черного камня, вытяжной шкаф с поднятой стеклянной шторкой, полки со склянками «Фишер Сайентифик». Чен в неизменном в белом халате поверх жилета, единственный человек в Бюро, кому я безоговорочно доверял проведение экспертиз.

Я выложил перед ним пакет «Зиплок» с монетой и коротко рассказал, откуда она и что я хочу знать, подлинная или нет, и если да, откуда взялась.

Чен ничего не сказал, надел перчатки и приступил к работе. Я отошел к торцу стола, чтобы не мешать, и смотреть как он это делает. Он это заметил, то, что я молчу и не лезу под руку, и, как всегда, оценил.

Первым делом он положил монету под бинокулярный микроскоп «Бауш-энд-Ломб» с десятикратным увеличением, стандарт криминалистической лаборатории. Подвел сбоку юстировочную лампу «Левенхук», установил луч под углом сорок пять градусов.

— Косой свет, — сказал он, не отрываясь от окуляров. — Под прямым рельеф плоский. Под косым тени ложатся в углубления, читается чеканка.

Он медленно поворачивал монету пинцетом с силиконовыми наконечниками.

— Голыми руками трогать нельзя, — добавил он. — Пот кислый, на серебре остается след. — Помолчал, вглядываясь в окуляры. — Патина зеленовато-коричневая. Ровная. По всей поверхности одинаковая. Это хороший знак. Подделки под старину обычно патинят неравномерно, пятнами. А тут ровно.

Он подкрутил фокус.

— Реверс фигура в тоге, надпись по кругу, треть стерта. Аверс мужской профиль. И буквы «И-М-П-Т-Р-А-И-А-Н». — Чен поднял голову. — IMP TRAIAN. Император Траян. Это, если не ошибаюсь, девяносто восьмой - сто семнадцатый год.

Он сфотографировал обе стороны на «Никон Ф2» на штативе «Бога», на черно-белую пленку «Кодак Пан-Икс», с тонким зерном, чтобы вытянуть рельеф. Восемь дюймов до монеты, выдержка одна тридцатая, диафрагма одиннадцать. Щелкнул затвором, перемотал пленку, перевернул монету и щелкнул снова.

Потом взвесил. Аналитические весы «Меттлер П-160», под стеклянным колпаком, чтобы сквозняк не качал стрелку. Опустил монету на чашку пинцетом.

— Сто восемь и семь десятых грана, — прочел он.

Достал штангенциркуль «Старретт», свел губки на ребре монеты.

— Диаметр семнадцать и две десятых миллиметра. Толщина один и девять. — Он повернулся к ящику стола, вытащил потрепанный том с торчащими закладками «Стандартный каталог римских монет» Сиденхема, издание пятьдесят второго года. Полистал, нашел таблицу и провел пальцем по строке. — Денарий Траяна, вес от ста шести до ста двенадцати гран, диаметр семнадцать-восемнадцать. — Он закрыл книгу. — Укладывается в норму. Подделки обычно отходят от нормы на три-пять гран в любую сторону. Эта в норме.

— Значит, подлинная, — сказал я.

— Это значит, что вес правильный, — поправил Чен, не глядя на меня. — Подлинность сейчас проверим.

Он перешел к главному.

— Состав, — сказал он. — Пробирный анализ. Методу пятьсот лет, и для монет он до сих пор лучший. Никакой электроники, чистая химия.

Алмазным надфилем «Пфайфер» он снял с ребра монеты крошечную пробу, меньше грана, на старом сколе, чтобы не трогать целую поверхность. Соскоб собрал на фильтровальную бумагу «Уотман», свернул конвертиком, ссыпал в маленький фарфоровый тигель.

Достал из вытяжного шкафа бутыль азотной кислоты «Фишер», шестьдесят пять процентов, капнул в тигель пипеткой. Поставил тигель на электроплитку «Корнинг» и вывел нагрев.

— Восемьдесят градусов, — сказал он, глядя на термометр в растворе. — Не больше, иначе закипит и разбрызгает.

Раствор пожелтел. Чен капнул туда несколько капель соляной кислоты из второй склянки. Жидкость помутнела, и со дна вверх пошел белый творожистый осадок.

— Хлорид серебра, — сказал Чен. — Белый осадок. Серебро подтверждено. — Он капнул в раствор аммиак из третьей бутыли. Муть посинела, перешла в густой васильковый цвет. — А это медь. Синий значит медь. В денариях Траяна меди процентов десять-двенадцать, остальное серебро.

Он взял рабочий журнал «Авери», карандаш, записал столбиком - серебро около восьмидесяти восьми - девяноста процентов, медь десять-двенадцать. Соответствует денарию первого-второго века.

— А новодел так нельзя подделать? — спросил я. — Взять старое серебро и перечеканить?

— Можно. — Чен не оторвался от журнала. — Поэтому смотрим на патину. Состав подделать легко. Патину почти невозможно.

Он повернулся обратно к микроскопу.

— Патина это вовсе не грязь, — сказал Чен, заправляя монету обратно под линзы и переключая объектив на сорокакратное увеличение. — Это карбонаты меди и серебра. Нарастают за столетия в среде обитания. Фальшивую патину гонят за месяцы, обрабатывают уксусом и аммиаком, затем закапывают монету в землю на пару лет. Но структура выходит другая.

Тонкой иглой он снял с ребра крупицу патины и развел под объективом.

— Смотри. — Он отодвинулся, уступая мне окуляры. — Видишь слои?

Я нагнулся над микроскопом. В круге света лежал зеленовато-бурый нарост, и под увеличением он распадался на тонкие пластины, слой на слое, как срез древесной коры, с темными вкраплениями глубоко внизу.

— Слоистая, кристаллическая, — сказал Чен из-за плеча. — В нижних слоях темный оксид серебра. Такой нарастает за века, слой за слоем. Искусственная патина другая, однородная, без слоев, оксид только сверху, под ним чистый металл. Эта настоящая патина.

Он забрал монету обратно. Капнул на крупицу патины одну каплю из бурой склянки.

— Тест Розенталя. Нитрат серебра, десять процентов. На древней патине реакции почти нет, хлориды за столетия связались намертво, им уже нечем реагировать. На свежей подделке капля чернеет сразу.

Мы смотрели на каплю. Она лежала на патине светлой бусиной и не темнела. Прошло десять секунд, двадцать. Чисто.

Чен протер глаза и посмотрел на меня.

— Монета подлинная, — сказал он. — Первый-второй век, Траян, как я сказал девяносто восьмой - сто семнадцатый год. По шкале Шелдона третья степень сохранности, значит, в свое время ходила по рукам, ею расплачивались, она хорошенько обтерлась в кошельках. Потом, видимо, осела в коллекции и долго пролежала там. Иначе патина была бы стерта.

— Сколько стоит? — спросил я.

— Рядовой Траян в таком состоянии полтораста - двести долларов. — Чен пожал плечами. — Но цена зависит от происхождения. Если из известной коллекции, с документами, с аукционной историей, то дороже.

— И последнее, — сказал Чен. — Но уже не химия.

Он снова подвел монету под микроскоп, на ребро.

— Видишь зарубку? Маленький надпил поперек гурта. Старый, патина в нем та же, что снаружи, значит, сделан давно, не вчера. — Он отодвинулся. — Это пробный надрез. В древности и в средние века так проверяли монету, режут край, смотрят, не медь ли внутри под серебряной плакировкой. Раз надрез старый и заросший патиной, монета прошла через много рук задолго до нашего антиквара. У нее длинная биография.

Он снял перчатки, подошел к телефону на стене и набрал номер по памяти.

— Смитсоновский, нумизматический отдел, — сказал он мне, пока шли гудки. — Там есть доктор Хэнкок. Он эти каталоги наизусть помнит.

В трубку он заговорил коротко, по делу, сказал про денарий Траяна, вес сто восемь и семь, диаметр семнадцать и две, аверс IMP TRAIAN, старый пробный надпил на ребре. Продиктовал и замолчал, слушая. Я ждал.

Чен слушал секунд двадцать, потом достал карандаш и записал что-то на углу журнала.

— Спасибо, Дэвид. Да. Я отправлю снимки. — Он повесил трубку и повернулся ко мне. — Хэнкок говорит, что похожее описание есть в каталоге испанской коллекции. Коллекция Ортега, Вальядолид. Распродана на аукционе «Сотбис» в Лондоне, март шестьдесят восьмого года. Если это та самая монета, у нее есть документированная аукционная история. Лот, цена и покупатель.

Я достал блокнот и записал. Это была ниточка. Поблагодарил Чена и ушел, забрав монету.

Вещь подлинная, значит, можно копать дальше.

В округе Колумбия в семьдесят втором году дилеров, торгующих античной нумизматикой всерьез, наберется около дюжины. Я выписал их из членского списка нумизматической ассоциации и из телефонного справочника «Желтые страницы», отсеял ломбарды и лавки с дешевым серебром, и вскоре передо мной лежал список из двенадцати адресов. Дюпон-Серкл, Капитолийский холм, Джорджтаун и пара контор в торговых центрах в Мэриленде.

Я обходил их методично, по одному, с черно-белым снимком монеты, напечатанным восемь на десять дюймов, отдельно аверс и реверс, с линейкой в кадре для масштаба. Дэйв возил меня на «Плимуте», ждал у тротуара с заглушенным мотором, чтобы не крутить счетчики, а я заходил, показывал фотографию, задавал пару вопросов и ехал дальше.

Первый дилер на Дюпон-Серкл, старик в нарукавниках, стоял за лотками с греческим серебром, посмотрел снимок, пожевал губами и сказал, что денарий хороший. Рядовой Траян, такие проходят по аукционам пачками, и нет, конкретно эту он не продавал.

Второй продавец на Капитолийском холме, держал лавку с военными медалями и колониальными монетами, нумизматикой Рима занимался постольку-поскольку, монету не признал и отправил меня в Джорджтаун. Там, сказал он, есть человек, который этим живет по-настоящему.

Человека звали Уолтер Принс.

Его магазин стоял на Висконсин-авеню, в той части Джорджтауна, где кирпичные дома восемнадцатого века спускаются к каналу, а на вывесках золотом по черному пишут «Antiquarian» и «Established».

«Классическая нумизматика» узкая витрина между букинистом и лавкой старинных карт, на стекле золотая надпись с завитушками, за стеклом на черном бархате разложены монеты под маленькими табличками. Колокольчик над дверью звякнул, когда я вошел.

За прилавком сидел грузный человек лет за шестьдесят, в твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях, в очках-половинках, сдвинутых на кончик носа. Перед ним лежал раскрытый каталог и лупа на подставке. Он поднял голову.

— Чем могу служить?

— Уолтер Принс?

— Он самый.

Я показал удостоверение. Принс посмотрел на жетон спокойно, без той суеты, какая бывает у людей при виде ФБР, скорее, с любопытством. Бывший университетский человек, такого федеральным значком не проймешь.

— ФБР, — сказал он. — Надо же. Двадцать лет торгую, и впервые ко мне пришли. Чем интересуется Бюро? Надеюсь, не моими налогами.

— Монетой. — Я положил на прилавок снимок, аверсом вверх. — Вы видели такую?

Принс пододвинул лупу и склонился над фото. Смотрел пару мгновений. Потом выпрямился, снял очки-половинки, и я понял, что дальше можно не спрашивать.

— Я не просто такую видел, — сказал он. — Я продал ее.

Он провел меня к столу в глубине магазина, за бархатную портьеру, усадил в кресло, сам сел напротив. Включил настольную лампу с зеленым абажуром.

На стене за его спиной висел диплом Джорджтаунского университета и старая фотография, молодой Принс в мантии, на кафедре.

— Я двадцать лет в этом деле, агент Митчелл, а до того двадцать лет читал античную историю вот в том здании на холме. — Он кивнул в сторону университета. — Рядовую монету я бы не вспомнил, их через меня проходят сотни. Но эта не рядовая. — Он постучал пальцем по снимку. — Денарий Траяна, да, тип распространенный. Но конкретно этот экземпляр из коллекции Ортега. Испанская коллекция, Вальядолид, ушла с молотка на «Сотбис» в Лондоне в марте шестьдесят восьмого. Я купил несколько лотов через лондонского агента. У этой монеты есть характерный старый надпил на ребре и аукционная родословная. Такие я помню поштучно.

— Когда вы ее продали?

— Три месяца назад. В сентябре. — Он подошел к конторке, раскрыл прошитый гроссбух в коленкоровом переплете и провел пальцем по строкам. — Вот. Девятнадцатое сентября. Денарий Траяна, коллекция Ортега, двести восемьдесят долларов. Наличными.

— Расскажите про покупателя.

Принс закрыл книгу, сел обратно и сложил руки на животе. Прикрыл глаза, вспоминая, методично, как человек, привыкший восстанавливать факты по порядку.

— Мужчина. Лет пятидесяти пяти, может, под шестьдесят. Высокий, выше вас, за шесть футов. Седой, волосы коротко стриженные, на висках совсем белые. — Он открыл глаза. — Выправка. Знаете, как держатся военные? Спина прямая, плечи развернуты, подбородок вверх. Не строевая муштра, а то, что въедается в кость за годы. Я бы сказал, офицер. Старший офицер.

— Как он был одет?

— Темный костюм, хорошего покроя, не из универмага. Но без галстука, это я отметил, потому что к такому костюму галстук просится сам собой, а он пришел без. Воротник сорочки расстегнут на пуговицу. — Принс пожал плечами. — Мелочь, а запомнилась.

— Как себя вел?

— Тихо. — Принс подобрал слово не сразу. — Говорил мало и точно. Без лишних слов, светской болтовни и не торговался. Большинство покупателей расспрашивают, советуются, хотят, чтобы их вели за руку. А это подлинное, а сколько такая стоит, а что бы вы взяли на моем месте? Этот нет. Вошел, посмотрел витрину, показал пальцем на денарий Траяна и сказал вот этот. Сам, без консультации. — Принс наклонился вперед. — Понимаете, агент, что это значит? Он знал, что ищет. Он пришел не за красивой монеткой. Он пришел за денарием Траяна конкретно, за императором и точной эпохой. И когда я назвал происхождение, испанскую коллекцию, он только кивнул, будто это он проверял меня, а не я его. Человек явно разбирался в таких вещах.

Я записывал. Принс смотрел, как я пишу, и ждал, когда я остановлюсь.

— И еще одно, — сказал он. — Деталь. Когда он отсчитывал купюры, манжета на левой руке задралась, и я увидел часы.

— Какие часы?

— Военного образца. «Гамильтон», черный циферблат, простой, без числа, на тканом ремешке. — Принс постучал себя по запястью. — Такие выдавали армейским офицерам, я их знаю, у меня брат носил такие с Кореи. Гражданские «Гамильтоны» другие, понаряднее. А этот был казенный, служебный. Человек с деньгами на костюм от хорошего портного и на денарий за двести восемьдесят долларов наличными носит на руке армейские часы за двадцать баксов. — Принс развел руками. — Может сентиментальность? Хотя он не похож на чувствительного человека.

Я дописал и поднял глаза.

— Он назвался? Чек, визитка, осталось что-нибудь?

— Наличные. Имени не сказал, я не спрашивал, за наличные любопытных нет. — Принс чуть улыбнулся. — Но платил он новыми купюрами, агент. Двадцатками, из тех, что прямо из банка, в банковской ленте. Я заметил, потому что они слипались, и он их разлеплял по одной.

Я записал и это.

— Мистер Принс. — Я закрыл блокнот. — Вы очень наблюдательны.

— Я сорок лет смотрю на мелкие предметы через лупу и на студентов через очки, — сказал он. — Такая уж у меня привычка. — Он помолчал, и любопытство в нем все-таки взяло верх. — А что с монетой не так, агент? Где она всплыла?

— Этого я сказать не могу. — Я встал. — Но возможно, мне придется вернуться к вам с другими вопросами. Вы будете в городе ближайшие дни?

— Я всегда тут. — Принс поднялся проводить меня. — Магазин не закрывается, кроме воскресений. Заходите. — Он пожал мне руку. — Надеюсь, я помог.

— Помогли, — сказал я. И не покривил душой.

Колокольчик над дверью звякнул мне вслед. Дэйв ждал у тротуара, перегнулся и толкнул дверцу.

— Ну что?

— Высокий седой офицер под шестьдесят, военная осанка, армейские часы «Гамильтон», темный костюм без галстука, платил новыми двадцатками из банковской пачки. — Я сел, захлопнул дверь и открыл блокнот на исписанной странице. — И знал, что ищет. Пришел прямо за этой монетой.

Дэйв присвистнул и тронул машину с места.

— Под это описание, — сказал он, — подходит половина Пентагона и весь Арлингтон в придачу.

— Знаю. — Я смотрел в окно, на джорджтаунские витрины, ползущие назад. — Но это первый подозреваемый, который у нас есть.

Глава 5. Биржа

У меня на столе лежали документы с показаниями Принса и описанием покупателя.

Я собрал их и положил перед Томпсоном.

Он читал медленно, шевеля губами, держа незажженную сигару в углу рта. Дочитал, отодвинул бумаги и поднял на меня глаза. Против обыкновения, не отмахнулся.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, я тебе верю. Старик-антиквар, военная осанка, монета с аукциона. Допустим, тут что-то есть. — Он ткнул сигарой в мою сторону. — Но что у тебя на руках? Описание, под которое подходит каждый второй полковник в отставке от Арлингтона до Анкориджа. Монета в пакете. Дальше копать некуда, пока что-нибудь не всплывет само. Так?

Я молчал. Возразить было нечего, он сказал все точно.

— Так, сэр, — сказал я.

— Вот и я говорю. — Он откинулся в кресле. — Дело Корвина пусть полежит. Не закрываем, не отправляем в архив, пусть лежит горячим, как ты любишь. Всплывет ниточка, продолжишь копать. А пока ты мне нужен в другом месте.

Он выдвинул ящик стола, достал тонкую папку и бросил ее через стол.

— Чикаго.

Я раскрыл папку. Сверху телекс из чикагского отделения, ниже служебная записка с биржи.

— Товарная биржа Чикаго, — сказал Томпсон. — Знаешь, что это такое?

— Зерно, соя и нефть. Фьючерсные контракты. Люди торгуют поставками того, чего еще нет.

— Образованный. — Томпсон хмыкнул. — Так вот, там сидит внутренний аудитор, некто Гарольд Минц. Сухарь, бывший из налоговой, двадцать лет ловил жуликов на цифрах. Делал плановую проверку торговых записей и наткнулся на счет, от которого ему стало нехорошо. — Томпсон сверился с запиской. — Один брокерский счет. Двести восемьдесят семь сделок за полтора года. Из них двести шестьдесят одна в плюсе.

Он выжидающе поднял глаза.

Я посчитал в уме.

— Девяносто один процент, — сказал я.

— Быстро считаешь. Минц тоже быстро посчитал. И вот что он пишет директору биржи. — Томпсон надел очки, прочел по записке, ведя пальцем: — Профессиональный трейдер с десятилетним стажем получает плюс на товарном рынке в пятьдесят пять, от силы в шестьдесят процентов прибыльных сделок. Это потолок для живого человека. — Он снял очки. — А девяносто один, пишет Минц, это либо сам Господь Бог сел за брокерский терминал либо мошенничество. Третьего не дано.

Я смотрел на цифры в папке. Минц был прав.

На рынке, где половина движется вверх, а половина вниз, угадывать девять раз из десяти полтора года подряд невозможно. Это не везение и не талант.

Везение так долго не держится, закон больших чисел стирает его в ноль. Девяносто один процент на длинной дистанции означает одно, человек не угадывает. Человек знает.

— Счет на подставное имя, — продолжал Томпсон, — открыт через «Меррилл Линч», офис на Ла-Салль-стрит. Минц пошел к директору биржи, директор позвонил в наше чикагское отделение, чикагское отделение запросило Вашингтон. И вот тут, Митчелл, вопрос, почему дело уходит к тебе, а не остается у чикагских ребят?

— Не знаю, сэр.

— Потому что чикагские ребята умеют брать за грудки и выбивать признания, а считать не умеют ни черта. — Томпсон постучал по папке. — А тут все дело в цифрах. Кто-то нашел способ обыгрывать рынок с точностью швейцарского хронометра, и мне нужен человек, который посмотрит на колонку чисел и поймет, как именно это делается. У тебя хорошо поставлена математика. У них кулаки. Вот и вся причина.

Я листал папку. Распечатки сделок, даты, суммы, мелкие, от нескольких сотен до пары тысяч за раз, ничего бросающегося в глаза по отдельности. Только в этой массе, в проценте побед проступал хищный, невозможный узор.

— Когда вылетать?

— Сегодня. Рейс «Юнайтед», вторая половина дня, секретарша уже взяла билет. В О’Харе тебя встретит местный агент, Карл Дэвис. — Томпсон собрал бумаги. — Минц ждет тебя завтра с утра на бирже, разложит свои распечатки. Посмотришь свежим глазом. Этого ихнего Дэвиса бери с собой, он тебе пригодится для беготни по брокерским домам.

Я закрыл папку.

— А Корвин?

— Корвин полежит. — Томпсон посмотрел на меня поверх стола. — Митчелл. Я не дурак и вижу, что тебя тянет назад в тот подвал. Но по тому подвалу у тебя сейчас глухо, а в Чикаго живое дело с умным преступником, которого можно поймать на горячем. Поезжай, поймай, вернешься, глядишь, и по Корвину что-нибудь накроется к тому времени. Одно другому не мешает. Ты там остаешься главным, можешь дать поручения нашему Дэйву, он поищет этого твоего военного с прямой осанкой.

Он был прав и здесь. Возразить опять нечего.

— Понял, сэр.

— Иди собирайся. И, Митчелл. — Он уже придвинул к себе другую папку, не поднимая головы. — В Чикаго в декабре холоднее, чем на Аляске. Ветер дует с озера. Возьми пальто потеплее.

В коридоре меня ждал Дэйв с двумя стаканчиками кофе из автомата. Протянул один.

— Ну? — спросил он. — Куда тебя опять несет?

— Чикаго. Вылет сегодня. — Я отхлебнул кофе, обжигающий и горький. — Кто-то на товарной бирже выигрывает девять сделок из десяти полтора года подряд.

Дэйв присвистнул.

— Так не бывает.

— Не бывает, — согласился я. — Поэтому меня и посылают. А ты пока ищи этого военного, купившего монету. Прогони параметры по базам ЭВМ, может что-нибудь вылезет.

Мы помолчали. Где-то по коридору стрекотал телетайп, хлопали двери, вокруг кипела обычная утренняя суета здания.

— Чикаго так Чикаго, — сказал наконец Дэйв. — Удачного полета.

Я поблагодарил. Дэйв кивнул, допил кофе, смял стаканчик и бросил в урну с другого конца коридора, не промахнувшись. Ушел в кабинет.

А я еще постоял минуту у окна. Внизу на Пенсильвания-авеню ползли машины, на фонарях висели рождественские венки.

Дело с Корвином полежит в ящике стола. Но оно не остынет. Уж об этом я позабочусь.

***

Рейс «Юнайтед» сел в О’Харе в начале седьмого вечера.

«Боинг 727» вырулил к терминалу сквозь снежную крупу, над Чикаго мело с самого озера, и в иллюминатор я видел, как наземная команда в оранжевых куртках разгружает багаж под желтыми фонарями, согнувшись против ветра.

Томпсон не соврал, мороз тут стоял злее чем в Аляске, не по градуснику, а по ощущениям. Ветер с озера Мичиган пробивал пальто насквозь, тот самый знаменитый чикагский ветер, из-за которого город прозвали Городом Ветров.

О’Хара в семьдесят втором самый загруженный аэропорт в мире, и это хорошо чувствовалось. Толпы в терминале, гул, бесконечные ряды пластиковых кресел, носильщики с тележками, объявления одно на другим. Я прошел к выдаче багажа с одним портфелем.

У выхода меня ждал человек с табличкой «Митчелл». Лет сорока, плотный, в сером пальто и шляпе с узкими полями, лицо обветренное, нос когда-то сломан.

— Карл Дэвис, чикагское отделение. — Он пожал руку крепко, по-деловому. — Машина у тротуара. Поехали, пока ее не занесло.

«Плимут Фьюри» стоял у бордюра, на лобовом стекле уже намело снежную корку. Дэвис завел мотор, включил дворники и печку, и мы выехали со стоянки на Кеннеди-экспрессвей, широкое шоссе, ведущее с северо-запада прямо в центр, в самое сердце города.

По разделительной полосе посередине, между потоками машин, шли пути надземки, «Эл», как ее тут зовут, и время от времени мимо, обгоняя нас, грохотал поезд с освещенными окнами, рассыпая искры с контактного рельса.

— Минц ждет вас завтра в восемь, — сказал Дэвис, глядя на дорогу. Снег летел в свет фар горизонтально. — Я его предупредил, что вы из Вашингтона по особому профилю. Он, честно говоря, обрадовался. Наши ребята поглядели на его бумаги, пожали плечами и сказали, что это работа для счетовода, а не для агентов. Минц обиделся.

— А вы что думаете? — спросил я.

Дэвис помолчал, перестраиваясь в левый ряд мимо снегоуборщика.

— Я думаю, старик нашел что-то настоящее, — сказал он. — Минц зануда, каких поискать, но он двадцать лет в налоговой ловил жуликов на цифрах. Если он говорит, что счет неправильный, значит так и есть. Только вот что с этим делать, никто из нас не знает. Цифры в порядке. Сделки настоящие и деньги тоже. А как свести все это вместе непонятно.

Впереди, сквозь снег, поднимались огни делового центра, Петля, Луп, как называют ядро Чикаго по кольцу надземки, что его охватывает. Темные громады небоскребов, освещенные окна, красные огни на крышах.

Дэвис свернул с экспрессвэй в город, и мы поехали по улицам, зажатым между высокими зданиями, мимо витрин с рождественскими гирляндами и фигурками Санта-Клауса, мимо армий спасения с колокольчиками у красных котелков на углах.

— Завезу вас в гостиницу, — сказал Дэвис. — «Палмер Хаус», Бюро там держит бронь. Утром заеду в полвосьмого.

Я заселился в номер, сразу заснул и утром, позавтракав, сел к Дэвису в машину.

Товарная биржа стояла на Джексон-бульваре, массивное здание тридцатого года, из тех, что строили в эпоху, когда верили в незыблемость денег. Сорок с лишним этажей известняка и гранита, ступенчатая башня в стиле ар-деко, а на самой вершине, над городом, алюминиевая статуя Цереры, римской богини зерна, без лица, потому что архитектор рассудил, что так высоко лица все равно никто не разглядит.

Внутри вестибюль поражал размахом. Мрамор от пола до потолка, высота в три этажа, бронзовые светильники, гулкое эхо шагов. Пахло так, как пахнет в местах, где ворочают большими бумагами, старой бумагой, табаком, сигарным дымом, въевшимся в камень за сорок лет. Люди в темных пальто текли через вестибюль к лифтам сплошным потоком, и все спешили.

Лифты «Отис» с латунными дверями, надраенными до блеска, вознесли нас вверх с мягким гулом. Лифтер в форменной куртке называл этажи.

Мы поднялись к административным помещениям биржи, прошли коридором с матовыми стеклянными дверями и табличками золотом, и Дэвис постучал в одну из них.

Гарольд Минц оказался ровно таким, каким я его представил по описанию. Сухой, под шестьдесят, в сером костюме, застегнутом на все пуговицы, в очках без оправы, с прямой спиной и тонкими губами человека, который двадцать лет читал чужие гроссбухи и разучился улыбаться.

Кабинет под стать хозяину. Голые стены, металлический стол, шкаф с папками, ни одной личной вещи, кроме фотографии в рамке, повернутой к стене.

— Специальный агент Митчелл. — Он пожал мне руку коротко, сухой ладонью. — Мне сказали, у вас математическое образование.

— Есть немного.

— Слава богу. — Он повернулся к длинному столу у окна. — Тогда вы первый человек за неделю, с кем я смогу говорить на одном языке.

На столе лежали распечатки, рулонная бумага «Бэрроуз», та широкая бумага с зеленоватыми полосами и перфорацией по краям, на которой печатают бухгалтерские машины. Минц размотал рулоны и прижал концы стеклянными пресс-папье. Семь полос, семь счетов.

— Я нашел семь подозрительных счетов к этому моменту, — сказал он. — Начал с того одного, где порог превышает девяносто один процент, потянул за доверенности и связи и вышел еще на шесть. Все на разные подставные имена, все в трех брокерских домах на Ла-Салль. Но узор один и тот же. — Он провел рукой над бумагой. — Смотрите сами. Даты, время открытия позиции, инструменты, направление, сумма, время закрытия и результат. Все сделки реальные, проведены через биржу, чистые с точки зрения процедуры. Комар носа не подточит. И при этом они выигрывают почти всегда. Я за двадцать лет в налоговой не видел ничего подобного.

Я склонился над распечатками и стал молча читать. Минц это оценил, он стоял рядом и не мешал, как я Чену в лаборатории, как все настоящие специалисты, которые понимают, что человеку надо дать время ознакомиться с материалами.

Я читал строку за строкой. Соя, кукуруза, мазут, снова соя. Позиция открыта, через минуту-другую закрыта, получена прибыль.

И так каждый раз. Изредка убыток, мелкий, будто для отвода глаз. Суммы скромные, по восемьсот, по тысяче двести, по две с половиной долларов, ничего, что бросилось бы в глаза проверяющему по отдельности.

Но в массе, в колонке результатов, шла почти сплошная череда плюсов, и от этой череды веяло чем-то неживым. Человек так не выигрывает. Он ошибается, сомневается, жадничает и теряет деньги. Здесь не ошибался никто.

Я смотрел не на суммы. Деньги это следствие. Я смотрел на время.

Время открытия каждой позиции и время, когда рынок двигался по этому инструменту. И чем дольше я смотрел, тем отчетливее проступал ритм, один и тот же, на всех семи полосах, на всех двух с лишним сотнях сделок.

Неслучайный ритм. Механический.

— Дайте карандаш, — сказал я. — И линейку, если есть.

Минц молча подал остро отточенный карандаш и металлическую линейку из ящика стола. Я приложил линейку к распечатке и провел три вертикальные черты вниз через всю полосу, отсекая три столбца: время открытия позиции, время появления новой котировки на табло и результат.

— Смотрите, — сказал я. — Вот время, когда он открывает сделку. А вот время, когда рынок по этому контракту двинулся, когда новая цена пришла на табло. — Я повел карандашом сверху вниз, от строки к строке. — Везде один интервал. Он открывает позицию за двадцать-тридцать секунд до того, как цена меняется на табло. Не за минуту. Не за пять минут. Не наобум в течение дня. Каждый раз в одном и том же узком окне перед самым движением. Двадцать - тридцать секунд. И ни разу не раньше.

Минц наклонился, поправил очки, прошелся взглядом по моим чертам, строка за строкой. Я видел, как до него доходит, он бледнел и хмурился одновременно.

— Если бы этот гений предсказывал рынок, — сказал я, — разброс был бы хаотичный. Угадал бы за минуту, за две, иногда вообще наугад. Но тут нет разброса. Тут постоянная величина. Он не предсказывает. Он уже знает котировку, за двадцать-тридцать секунд до того, как ее увидит весь остальной зал. Каждый раз ровно на это время раньше всех.

В кабинете стало тихо. За окном гудел ветер с озера, далеко внизу шумел утренний город.

— Откуда, — проговорил Минц, не отрывая глаз от черт на бумаге, — откуда человек может взять такую задержку? Откуда он узнает цену раньше биржи?

Я выпрямился и положил карандаш на распечатку.

— Этого, — сказал я, — я пока не знаю.

Минц посмотрел на меня поверх очков.

— Но вы сможете узнать?

— Для этого я здесь. — Я снова глянул на семь полос, на ровный, механический, нечеловеческий ритм в колонке времени. — Двадцать пять секунд это не везение и не чутье. Это техника. Где-то в цепочке между ценой и этим залом есть дырка ровно в двадцать пять секунд шириной, и кто-то в нее залез. Мне надо понять, как устроена эта цепочка. С самого начала, от того места, где рождается цена, до того, когда вспыхивает на табло, которое видит весь зал.

Я повернулся к Дэвису, молча стоявшему у двери.

— Мне надо в торговый зал, — сказал я. — Хочу своими глазами увидеть, как там появляются котировки.

Дэвис договорился с маклером по фамилии Финнер, и тот провел нас в зал.

Я ожидал чего угодно, но не этого. Зал биржи исполинское помещение с потолком футов в тридцать, и в нем стоял непрерывный рев, какого я не слышал нигде.

Сотни людей в ярких пиджаках, красных, зеленых, желтых и синих, каждый цвет означал свою фирму, толпились в восьмиугольных ступенчатых ямах посреди зала, кричали, вскидывали руки, тыкали пальцами, отгибали и сжимали кулаки в каком-то яростном немом языке жестов поверх крика.

Финнер потом объяснил, что ладонь к себе значит покупаю, а от себя - продаю, пальцы показывают цену и количество. Под ногами по щиколотку лежали скомканные бумажки, обрывки ордеров, и к концу дня, сказал Финнер, их сгребают лопатами.

Вдоль стен тянулись гигантские табло «Сандстранд», черные панели, по которым бежали ряды цифр, белым по черному, котировки на сою, кукурузу, пшеницу и мазут. Цифры щелкали, сменяясь, целыми строками, и весь зал, все эти сотни орущих людей, не сводили с табло глаз.

Табло было оракулом. Оно говорило цену, и по этому слову каждый раз двигались деньги. Миллионы денег.

Я смотрел на белые цифры бегущие по табло, и тихо усмехнулся про себя. Кому, как не мне, можно перевернуть все вверх дном. Весь этот зал, все эти орущие люди в цветных пиджаках отдали бы душу за то, чтобы узнать цену на полминуты раньше соседа.

А я знал кое-что покрупнее, я помнил, в какую сторону пойдет вообще все, какие из этих контрактов взлетят через годы, какие компании лопнут, какие войны и кризисы качнут рынок. Человек из будущего на товарной бирже это ведь и есть тот самый совершенный оракул, о котором мечтает каждый игрок.

Где-то я даже читал про такого, разорившийся биржевик проваливается в Нью-Йорк двадцать восьмого года, за пару лет до Великой депрессии, и обчищает Уолл-стрит подчистую, зная наперед день краха. Красивая сказка. Я бы и сам так жил, если бы судьба закинула меня к джазу и сухому закону, а не в семьдесят второй с жетоном ФБР в кармане.

Но в том-то и штука, что мое знание будущего тут бесполезно. Я помнил историю крупными мазками: кризисы, выборы, цену на нефть через десятилетие.

А здесь шла игра на секунды и центы, на то, поднимется ли соя на четверть пункта в ближайшую минуту. Никакой попаданец этого не помнит.

Это знание не из будущего это знание бегущее по проводам. И добывал его не пророк, а некий умелец, сумевший как-то проникнуть в систему подачи информации между Нью-Йорком и Чикаго.

Вот это уже по моей части.

Финнер, плотный лысоватый человек в желтом пиджаке, перекрикивая гул, водил меня вдоль ям и объяснял механику.

— Котировки приходят из Нью-Йорка! — кричал он мне в ухо. — С тамошней товарной биржи, по телетайпу, по линии «Эй-Ти-энд-Ти»! Приходят сюда, обрабатываются и выводятся на табло! Между Нью-Йорком и нашим табло есть техническая задержка, никуда не денешься! Все знают и привыкли!

— Сколько составляет задержка? — крикнул я.

— Полминуты примерно! Двадцать пять-тридцать секунд! Сигналу надо пройти через коммутатор и лечь на табло! Это физика, агент, провода длинные!

Двадцать пять секунд. То, что надо.

Я стоял посреди ревущего зала и смотрел на табло, на бегущие белые цифры, и в голове все сошлось.

Холодно и просто. Вот оно, окно. Цена рождается в Нью-Йорке. Потом двадцать пять секунд ползет по кабелю через полстраны, через коммутатор, на это табло, к этим орущим людям. Но в этом промежутке в полминуты цена уже существует, но здесь, в зале, ее еще никто не видит.

Никто, кроме одного человека.

Тот, кто как-то ухитрился прочесть котировку до того, как она доползла до Чикаго и легла на табло, видит будущее. Не угадывает или предсказывает.

Просто читает цену на двадцать пять секунд раньше всех в этом зале и успевает поставить на верную лошадку за эти секунды. Каждый раз. Девять раз из десяти.

Дырка не на бирже, а на проводе. Где-то между Нью-Йорком и Чикаго, на длинной кабельной трассе через три штата.

— Финнер, — сказал я, не отрывая глаз от табло. — А по какому проводу приходит сигнал? Чей кабель, какая линия, где проложено?

Финнер пожал плечами.

— «Эй-Ти-энд-Ти», магистральный кабель. А где идет, это вам у телефонной компании надо спрашивать. Я-то знаю только то что вижу на табло.

— Вот к ним и поедем, — сказал я Дэвису.

Я еще раз оглядел зал, на мелькающие цветные пиджаки, метель из бумажек, бегущие цифры на стенах, послушал крики. Все эти люди честно ждали когда увидят результаты.

А кто-то не ждал. Залез в провода и забрал результаты себе.

Надо найти место, где он это сделал.

Глава 6. AT&T

Я не терял времени. Из торгового зала мы с Дэвисом поехали прямо на Ла-Салль-стрит, узкое ущелье между банковскими башнями, финансовое сердце Чикаго, где в торце улицы громоздится Торговая палата, а по обе стороны тянутся брокерские дома.

Подозрительные счета открыты в трех конторах: «Меррилл Линч», «Дин Уиттер» и «Пейн Уэббер». Мы объехали все три.

Картина везде повторялась. Управляющий, нервничающий при виде жетона, поднимал документы по счету, и мы видели одно и то же, счет открыт на имя, за которым никого нет.

Не вымышленное лицо, настоящее, с номером социального страхования, но человек давно переехал либо оказывался дальним родственником, подписавшим доверенность за небольшую плату и думать забывшим о счете. Классические подставные счета, деньги текут через реального человека, а распоряжается ими кто-то другой по доверенности.

Семь счетов, разные имена, три конторы. По отдельности ничего. Но я был уверен, что где-то они сходятся.

Из конторы «Меррилл Линч» я позвонил в Вашингтон, Бэкстеру, у нас в отделе он сидел на картотеках и базах данных и умел вытягивать из бумаг то, чего там вроде бы и нет. Продиктовал ему все семь имен и попросил прогнать через две базы, Комиссию по ценным бумагам и налоговую службу.

Меня интересовало не само имя, а связи, кто за кого подписывал доверенность, на какой адрес приходят выписки, куда уходят деньги.

Бэкстер вскоре перезвонил в гостиницу.

— Нашел узел, — сказал он сквозь треск междугородней линии. — Из твоих семи счетов три связаны между собой. Доверенности оформлены через одного нотариуса, и выписки по всем трем уходят на один почтовый адрес. Офисное здание на Мичиган-авеню. Записывай.

Я записал адрес. Пока отложил, не зная еще, что он значит.

Узел был, но он указывал на получателя денег. А мне нужно было сперва понять не кто, а как это делается. Где в цепочке между ценой и биржей открылась та дыра шириной в двадцать пять секунд.

Региональный офис телефонной компании помещался на Мэдисон-стрит, большое безликое здание , какие AT&T строила по всей стране. Меня провели к директору по безопасности сети, человеку по фамилии Ярдли.

Лет пятидесяти пяти, волосы седым ежиком, прямая спина, на столе фотография в военной форме связных войск. Отставной связист. Такому не надо объяснять дважды.

Я рассказал коротко, есть основания считать, что кто-то снимает данные биржевых котировок с магистрального кабеля до того, как они доходят до Чикаго, и использует временную задержку для торговли.

Ярдли слушал, не перебивая, и по тому, как у него сузились глаза, я понял, что он схватил суть раньше, чем я договорил.

— Вы понимаете, что говорите, — сказал он. — Если это правда, кто-то залез в магистраль. В мою магистраль.

Он встал, подошел к шкафу, достал свернутую в рулон карту и расстелил ее на столе, придавив углы.

— Кабель «Эл-четыре», — сказал он. — Главная коаксиальная магистраль восток-запад.

По карте от Нью-Йорка через всю страну тянулась синяя линия, прошитая через Пенсильванию, Огайо, Индиану, к Чикаго. Вдоль линии россыпь мелких значков.

— По «Эл-четыре» идет все, — сказал Ярдли. — Тысячи телефонных каналов, телетайп, биржевые котировки. Сигнал уплотнен, по одному кабелю одновременно идут сотни разговоров и лент, разнесенных по частотам. — Он провел пальцем по синей линии. — Котировки нью-йоркской товарной биржи входят в магистраль здесь, в Нью-Йорке, и идут на запад. До Чикаго сигнал доходит не напрямую, а через узловой коммутатор в Гэри, штат Индиана. Там его принимают, обрабатывают и передают на последний участок, в чикагский зал, на табло.

— А задержка? — спросил я. — В зале мне сказали, сигнал идет двадцать секунд от Нью-Йорка до табло.

— Около того. Сигналу надо физически пройти полстраны по кабелю, потом его обрабатывают на коммутаторе, потом он проходит последний отрезок. Набегает секунд двадцать восемь-тридцать.

Я склонился над картой.

— Покажите мне ближайший к Чикаго участок трассы. До коммутатора в Гэри. Где кабель идет по открытой местности.

Ярдли провел пальцем к точке юго-западнее Чикаго.

— Вот. Округ Уилл, Иллинойс. Кабель идет под землей через сельскую местность, поля, грунтовые дороги, редкие фермы. От этого отрезка до коммутатора в Гэри миль двадцать восемь.

Если снять сигнал здесь, насколько раньше его можно увидеть? Я прикинул в уме.

Задержка от Нью-Йорка до табло составляет около тридцати секунд, и большая ее часть набегает на последнем плече, через Гэри и обработку. Перехват за двадцать восемь миль до коммутатора дает преимущество секунд в двадцать три.

— Около двадцати трех секунд, — сказал я. — Ровно столько, сколько в распечатках. — Я выпрямился. — Это и есть наше место.

Ярдли нахмурился.

— Не складывается, — сказал он. — Если бы кто-то врезался в кабель «Эл-четыре», у меня сработала бы аварийная сигнализация. Любое повреждение оболочки, падение уровня сигнала и система немедленно даст тревогу на пульт. А с этого участка тишина. Сигнал в полной норме. Линия в порядке.

Я подумал немного.

— Значит, врезка не нарушает сигнал, — сказал я. — Никакого разреза или контакта с жилой. Индуктивный съем.

Ярдли посмотрел на меня с удивлением.

— Вы знаете, что это такое?

— Я знаю, что это возможно. — Я объяснил, скорее проверяя себя вслух. По проводу, когда по нему идет ток, вокруг него возникает магнитное поле, оно повторяет сигнал в проводе. Если охватить кабель снаружи катушкой, не вскрывая его, не касаясь жилы, это поле наведет в катушке слабый ток, копию сигнала. Так снимают сигнал, не трогая провод. Уровень в кабеле не падает ни на волос, оболочка цела, изоляция цела. Аварийная система видит нетронутую линию, потому что линия и вправду стоит невредимая. Сигнал просто тихо прослушивают со стороны, как будто прикладывают ухо к стене.

— Индуктивный съемник, — медленно проговорил Ярдли. — Без врезки. Поэтому у меня тишина на пульте. — Он провел ладонью по седому ежику волос. — Двадцать лет в связи, а такого у себя на магистрали никогда не было. — Он посмотрел на меня. — Хорошо. Допустим так и есть. Вы знаете, как это найти? Двадцать восемь миль кабеля под полем. Иголка в стоге сена.

— Я примерно знаю, — ответил я, — но технически реализовать сможете только вы. У вас же есть способ проверить кабель по всей длине?

Ярдли помолчал, глядя на карту. Потом кивнул.

— Есть, — сказал он. — С помощью рефлектометра.

Ярдли выделил технический фургон, «Шевроле Вэн» с надписью телефонной компании на борту и своего инспектора, Дональда Крейвена, с прибором, который он называл рефлектометром: «Хьюлетт-Паккард 1415А», ящик с экраном и ручками. Выехали затемно, чтобы встать на трассу к рассвету: я, Дэвис, Крейвен и двое техников.

Декабрьское утро в округе Уилл выдалось стылое и тихое. Соевые поля убраны, стерня торчала из тонкого снега, земля промерзла до камня, над низинами стоял туман, и сквозь него медленно проступало белесое солнце.

Грунтовые дороги, редкие фермы вдали, ни души. Хорошее место, чтобы спрятать провод. И чтобы никто не заметил.

Крейвен подъехал к контрольному колодцу у обочины, бетонный лючок, под ним точка доступа к магистрали. Откинул крышку, спустился, подключил прибор к кабелю.

Пока он возился, я смотрел через его плечо, и он, заметив интерес, стал объяснять, спокойно, как объясняют любителю, без снисхождения.

— Штука простая по идее, — сказал он. — Прибор посылает в кабель короткий электрический импульс. Импульс бежит по проводу. И везде, где в кабеле есть неоднородность, стык, муфта, где две секции кабеля соединены, часть импульса отражается обратно, как эхо от стены. — Он показал на экран осциллографа «Тектроникс», подключенного рядом, зеленая линия с зубцами. — Вот эти отражения мы и ловим. По времени, через сколько вернулось эхо, я знаю точное расстояние до неоднородности. Скорость сигнала в кабеле известна, дальше простая арифметика.

— И как отличить врезку от обычного стыка?

— Муфты идут через равные промежутки. — Крейвен провел пальцем по зубцам на экране. — Видите? Ровные зубья, как у пилы, через равное расстояние. Это штатные соединения секций, я их все знаю по схеме, они нанесены на карту. А вот если между двумя штатными зубьями выскочит лишний горб, которого на схеме нет, это и есть наша аномалия. Что-то на кабеле, чего там быть не должно.

Он начал измерять. Послал импульс, считал отражения и записал.

Переехали к следующему колодцу, повторили. Так мы и продвигались, миля за милей вдоль невидимой под землей синей линии, от колодца к колодцу, медленно и методично.

Крейвен сверял каждый зубец со схемой на планшете. Час, другой. Туман сходил, поля светлели.

На двадцать третьей миле от Гэри Крейвен замер над экраном.

— Что-то есть, — сказал он тихо.

Я нагнулся. Между двумя ровными штатными зубьями на зеленой линии торчал маленький лишний горб. Невысокий, но отчетливый. Чужой.

Крейвен сверился со схемой, потом отсчитал по шкале.

— Тут не должно быть ничего, — сказал он. — А оно есть. — Он подкрутил ручку, уточняя данные. — Вот оно. Отсюда примерно… — он прикинул, — четыреста ярдов вперед вдоль трассы. Плюс-минус тридцать футов.

Двадцать три мили от Гэри. Ровно та точка, которую я искал.

— Дальше пойдем пешком, — сказал я.

Мы пошли по полю с металлическим щупом, длинным стальным прутом, которым техники нащупывают кабель под землей. Крейвен отмерил расстояние от колодца рулеткой, потом стал тыкать щупом в мерзлую землю через каждый фут, слушая, как прут упирается в кабельную защиту на глубине.

Кабель лежал в четырех футах под промерзшей пашней. И на нем, там, где показал прибор, мы нашли катушку. Когда вскапывали землю очень быстро поняли что ее уже копали тут не один раз.

Я попросил ничего не трогать.

Ферритовая катушка охватывала кабель снаружи кольцом, также как я рассказывал Ярдли. Без всякого разреза и вскрытия оболочки.

Просто муфта, надетая на провод, снимающая магнитное поле. От нее в сторону, горизонтально, под землей, уходил тонкий коаксиальный провод.

Мы прошли по его следу, едва заметной просадке в почве, ярдов сто, к обочине грунтовой дороги, где стоял невзрачный бетонный блок. Такие блоки торчат по всем мелиорированным полям Среднего Запада, оголовки дренажных труб, их тысячи, никто не смотрит дважды. Идеальная маскировка.

Я сфотографировал все, прежде чем открывать, катушку на кабеле, ход провода, блок снаружи, со всех сторон. Работал «Никон Ф2», черно-белая пленка «Кодак Три-Икс», высокочувствительная, для пасмурного утра. Снимал сам, методично, как учили, общий план, средний, деталь, и линейку в кадр для масштаба.

Потом мы вскрыли блок.

Внутри было сухо и аккуратно. Транзисторная плата на текстолите, чисто спаянная.

Демодулятор, устройство, превращающее снятый с кабеля сигнал обратно в читаемые знаки. Рулон телетайпной ленты, на котором узкими строчками печатались расшифрованные котировки.

И аккумулятор «Эксайд» на двенадцать вольт, питавший всю схему. Кто-то построил здесь, в дренажном блоке посреди соевого поля, маленькую тайную приемную станцию, она день и ночь слушала магистраль, расшифровывала котировки и писала их на ленту.

На корпусе аккумулятора фломастером стояла дата. Аккуратная, рукой человека педантичного. Дата последней замены.

Я посчитал. Восемь дней назад.

— Аккумулятор такой схемы тянет дней десять, — сказал Крейвен, осмотрев прибор. — От силы двенадцать на морозе. Дальше сядет, и приемник встанет.

Я смотрел на дату и думал. Значит, тот, кто это обслуживает, приезжает раз в десять дней, меняет аккумулятор и забирает накопленную ленту.

Восемь дней уже прошло. Через два дня, край через четыре, он приедет снова. Сам, своими руками, к этому блоку, посреди голого поля, где спрятаться негде и сбежать некуда. Хотя, может приехать даже раньше, потому что сигнал пропал.

— Дэвис, — сказал я, не отрывая глаз от блока. — Скоро он приедет сюда снова.

Мы оставили наблюдателей у места обнаружения блока. Поодаль, в овраге, с биноклями чтобы не было заметно.

Образцы я отвез в криминалистическую лабораторию чикагского отделения. Местный эксперт, Билл Харрис, молодой, дотошный, проработал со мной два часа, и эти два часа дали больше, чем вся беготня по брокерским домам.

Мы начали с платы. Харрис рассмотрел места пайки под микроскопом и соскоблил немного флюса, вещества, которым чистят металл перед пайкой, чтобы припой лег ровно.

— Это не бытовая канифоль из радиомагазина, — сказал он, прогнав пробу. — Это «Альфа 611», промышленный флюс. Его поставляют по контрактам оборонным предприятиям. Не купишь в лавке за углом. — Он поднял на меня глаза. — Кто это паял, имел доступ к оборонному снабжению.

Дальше припой. Харрис срезал крошечную каплю и поместил в спектроскоп «Бекман», прибор, который сжигает образец и по спектру свечения определяет, из чего тот состоит, вплоть до ничтожных примесей.

— Олово к свинцу шестьдесят на сорок, — сказал он, читая ленту самописца. — Это стандартный электронный припой, ничего особенного. А вот примеси… — Он провел пальцем по пикам на ленте. — Состав примесей характерен для авиационного производства. Не для бытовой пайки. Такой припой идет на сборку военной и авиационной электроники.

Картина складывалась интересная. Человек, спаявший приемник, работал когда-то на авиационном или оборонном производстве, оттуда и флюс, и припой, и сама чистота работы.

Последним был коаксиальный провод, тот самый, что шел от катушки к блоку. Харрис прочел маркировку.

— «Белден 9258», — сказал он. — Распространенная марка, но партиями ее берут немногие. — Он поднял трубку, позвонил дистрибьютору на Норт-Кларк-стрит, назвал марку и спросил про крупные отгрузки за последние годы. Подождал, пока на том конце листали гроссбух. Записал. Повесил трубку и протянул мне листок.

— Пятьсот футов этой марки, — сказал он. — Одна отгрузка, август шестьдесят девятого года. Оплачено чеком. Плательщик фирма «Холт Квантитативный Анализ». Адрес Мичиган-авеню.

Я посмотрел на адрес и узнал его. Это тот самый, на который уходили выписки по трем связанным счетам. Адрес, который дал мне Бэкстер из Вашингтона.

Цепочка замкнулась. Провод из дренажного блока в соевом поле и деньги с подставных счетов на бирже вели в одну точку, в контору на Мичиган-авеню.

Я поднял на фирму все, что было.

Владелец Лоренс Эдвард Холт, сорок четыре года. Доктор математики Чикагского университета, диссертация по теории вероятностей.

Восемь лет в «Хьюз Эйркрафт» в Калифорнии, отдел систем передачи сигналов, та самая область, где изучают, как сигнал идет по линии и сколько времени на это уходит. Уволился в шестьдесят четвертом, открыл консалтинговую фирму на Мичиган-авеню, в штате три сотрудника, скромные контракты по статистическому анализу рынка.

И долги. К шестьдесят девятому году Холт задолжал брокерским домам около восьмидесяти тысяч долларов. Игрок. Не казино, не лошади, а биржа. Ставил годами, терял, отыгрывался, снова терял.

Вот и весь портрет. Математик, который знает, как сигнал идет по кабелю и где в нем набегает задержка. Человек, которому нечем платить по счетам.

Он не угадал схему и не украл ее, он ее вычислил. Сел и посчитал, вот магистраль, тут задержка в тридцать секунд, двадцать из них можно отыграть, если снять сигнал заранее. Чистая математика, приложенная к собственному отчаянию.

Одному ему было не справиться, нужны руки, знающие кабель, и умеющие паять. Дэвис пробил возможных сообщников через базу уволенных работников AT&T и через списки радиолюбительских клубов, там вечно крутятся электронщики-самоучки.

Я просмотрел список его сотрудников и отметил двоих.

Первый Декстер Памп, бывший техник AT&T, уволен в шестьдесят восьмом, живет в Джолиете, рукой подать до того поля. Человек, знавший кабельную трассу как свои пять пальцев. Это он нашел место, подобрался к кабелю, он, надо думать, и меняет аккумулятор каждые десять дней.

Другой Рэй Стоукс, электронщик-самоучка из Бервина, известный в радиолюбительских кругах золотыми руками. Это он спаял приемник промышленным флюсом и авиационным припоем.

Теперь я знал всех и место преступления. И знал, что скоро Памп приедет к блоку в соевом поле, проверить причину отсутствия сигнала, поменять аккумулятор и забирать ленту.

Можно было взять его прямо там, у блока. Просто, чисто и бесполезно.

Потому что Памп это только исполнитель. Возьму его у блока, получу одного техника с лопатой и аккумулятором, который скажет, что нашел этот блок случайно и знать ничего не знает.

Стоукс отопрется, скажет, что паял абстрактную плату на заказ. А Холт мозг, математик, придумавший всю схему и собравший с нее деньги, останется в конторе на Мичиган-авеню, с логарифмической линейкой и алиби. Дыру в поле закопают, счета закроют, и все.

Мне нужен не Памп, а вся цепь разом, замкнутая на Холта, с доказательствами на руках, такими, чтобы ни один адвокат не помог ему отвертеться.

И вечером, сидя в гостиничном номере над своими записями и фотографиями, я начал придумывать ловушку.

Глава 7. Котировки

Ловушку я обдумывал всю ночь, и одно место в ней мне сразу не понравилось.

Первая, грубая мысль, вставить фальшивые котировки в магистраль AT&T и поймать Холта на том, что он по ним торгует, не годилась. По магистрали идет сигнал на весь рынок.

Подмени я котировку в общем потоке, ее получит не только приемник Холта в бетонном блоке, но и сама чикагская биржа, и каждый брокер в зале. Тысячи людей станут торговать по ценам, которых нет.

Хаос, разоренные невиновные, и все дело развалится в первом же суде. Так нельзя.

Утром я поехал к Ярдли в офис AT&T и выложил ему задачу прямо, можно ли подсунуть ложную котировку только Холту, не задев остального рынка?

Ярдли подумал и подошел к карте.

— Можно, — сказал он. — И вот как это сделать. Холт снимает сигнал здесь катушкой, на двадцать третьей миле. Это до коммутатора в Гэри. — Он постучал по синей линии. — А весь остальной рынок получает котировки через Гэри, по той части магистрали, что идет дальше. Понимаете разницу? Его точка съема и точка, откуда питается биржа, это два разных участка кабеля. Если я трону сигнал только на отрезке вокруг его катушки и только на те несколько секунд, что мне нужны, никто, кроме него, этого не увидит. А биржа в Чикаго получит чистую, настоящую котировку через Гэри, как всегда.

— То есть мы скормим ложные котировки только через его катушку, — сказал я. — А весь остальной рынок получит настоящие.

— Именно так. — Ярдли вел пальцем по карте. — Я ставлю свой передатчик рядом с его блоком. В нужное окно глушу на его участке штатный сигнал на пару секунд и подаю поверх свою заготовку, искаженную котировку. Его демодулятор ее примет и напечатает на ленту, как настоящую. Холт увидит цену, которой на реальном рынке не было и не будет. Поставит по ней позицию. А когда мы поднимем официальную ленту биржи в ту же секунду, там этой цены не будет. — Он выпрямился. — Объяснить, откуда он взял несуществующую котировку, он сможет только одним способом. Тем что снимал информацию с кабеля.

Лучшей улики и придумать нельзя. Холт сам, своей рукой, поставит деньги на котировку, которая существовала только в одном месте на свете, в его перехватчике. Это не косвенная улика, а прямое доказательство того, что человек торговал по краденому сигналу.

— Котировки надо сделать аккуратно, — сказал я. — Не абы какие. Цифры должны выглядеть как настоящее движение рынка, по статистике, шагу цены, иначе математик вроде Холта почует подвох и не клюнет.

— Это уже к вашему биржевику, — сказал Ярдли. — Я подам что скажете.

Дальше все пошло сразу по двум линиям, и обе надо было свести одновременно к утру.

Минц на бирже взялся за котировки. Я объяснил ему, что нужно, на завтра и послезавтра, в несколько заранее условленных временны́х окон, заготовить ложные значения по сое и мазуту, такие, чтобы по виду они были неотличимы от живого рынка.

Не подозрительно крупные скачки, а правдоподобный дрейф цены на четверть-половину пункта, какой бывает сто раз на дню. Минц, сухарь и педант, оказался тут на своем месте, он сел и выстроил фальшивые котировки так, что они ложились в общий рисунок дня без единой фальшивой ноты.

Реальных сделок по этим ценам на рынке не будет. Они существовали только для одного покупателя.

Параллельно Минц подготовил своих людей на бирже, фиксировать в реальном времени любой ордер, приходящий с трех связанных подставных счетов. Как только по этим счетам пройдет сделка по нашей фальшивой цене, ее время, цена и объем лягут в протокол под подпись, при свидетелях. Бумага, которую потом не оспоришь.

Ярдли согласовал свою часть с нью-йоркским узлом и подготовил передвижной передатчик к выезду на трассу.

А мы с Крейвеном вернулись в поле, закрыть блок и поставить вторую ловушку, уже на самого Пампа.

Мы приехали к блоку в сумерках, чтобы не наследить при свете. Все надо вернуть в точности как лежало, Памп не должен заметить, что к его станции прикасались.

Крейвен подключил к схеме блока второй датчик, простой сигнальный провод. Идея простая, пока крышка блока закрыта и цепь невредимая, провод не подает сигналы.

Стоит Пампу откинуть крышку и потревожить контакты, меняя аккумулятор, по проводу уйдет сигнал. Провод мы протянули под землей, неглубоко, вдоль той же просадки, что и коаксиал Холта, к точке за поворотом грунтовой дороги, в полумиле, где встанет фургон AT&T.

В фургоне будут ждать двое чикагских агентов. Сработает датчик, и они сразу выезжают на место.

Крышку закрыли, землю притоптали, присыпали снегом и выровняли. Я обошел кругом, проверил, со стороны ничего не видно. Обычный дренажный оголовок, мерзлое поле, ни следа не осталось.

Блок при этом продолжал работать, то есть снимал показания с магистрали и писал котировки на ленту. До завтрашнего утра по нему шли настоящие цены. А с утра, в назначенное время, Ярдли начнет подмешивать в его катушку фальшивки.

Отдельно я установил фотопозицию. На пригорке у дороги, за сухим кустарником, мы спрятали человека с камерой «Никон Ф2», телеобъективом «Никкор» на триста миллиметров, чтобы снимать с дальней дистанции, не подходя ближе.

С той секунды, как Памп откинет крышку, надо отщелкать всю последовательность его действий. Как он открывает блок, меняет аккумулятор и забирает ленту. На случай, если на суде адвокат будет отрицать, что Пампа тут и не было.

Памп приехал на следующее утро, в шесть, еще в темноте, на стареньком «Форде Ранчеро», полугрузовике с открытым кузовом. Фары он погасил, не доезжая, остаток пути прокатился по грунтовке накатом и встал у блока.

Из фургона за полмили мы видели его в прибор. Я сидел там же и смотрел на сигнальную лампочку датчика.

Памп вышел, огляделся в темноту, ничего не заметил и присел над блоком. Откинул крышку.

Лампочка датчика тут же загорелась.

В тот же миг с пригорка пошла съемка, я не слышал затвора с такого расстояния, но знал, что каждый кадр ложится на пленку. Вот Памп на корточках, открыл блок, аккумулятор в руках.

Он работал спокойно и привычно, отсоединил севшую батарею, поставил свежую, отмотал ленту с накопленного рулона и сунул ее во внутренний карман куртки. Все, как делал каждые десять дней.

— Пошли, — сказал я.

Агент тронул фургон, второй выехал с другой стороны поворота. Две машины, фары вспыхнули в темноте, с двух концов грунтовой дороги.

Памп вскинулся с места, заметался как ослепшая курица. Бросился назад к «Ранчеро», но поздно, дорога перекрыта с обеих сторон. Он выхватил из кармана ленту и швырнул ее на мерзлую землю, в снег, стараясь избавиться в отчаянной попытке.

Бесполезно. Это уже ничего не решало, каждое его движение с той секунды, как он открыл крышку, зафиксировано на пленке. А сам блок остался цел и продолжал работать. По нему уже шли наши котировки, для Холта.

Памп стоял в свете фар, подняв руки, и пар от дыхания клубился у его лица.

Через сорок минут Памп сидел напротив меня за столом в чикагском отделении.

Я не торопился. Разложил перед ним все, что у нас было.

Свежие фотографии с пригорка, вот он собственной персоной, на корточках, над открытым блоком, аккумулятор в руках. Изображения резкие и четкие, все как на ладони.

Распечатки по трем связанным счетам. Заключение лаборатории по припою и флюсу. Отгрузка коаксиала на фирму Холта.

Памп смотрел на снимки и молчал. Лицо у него было серое, помятое, как у человека, которого жизнь и без нас хорошо потрепала.

— Декстер, — сказал я спокойно, без нажима. — Я объясню, что вы сейчас думаете. Вы последний в цепи. Просто исполнитель. Тот, кто меняет батарейку в поле. А придумал все и другой человек, он и забрал всю прибыль, и вы его хорошо знаете. — Я выровнял фотографии на столе. — Прокурору нужен тот кто это все организовал, а не исполнитель. Первый из вас троих, кто назовет его и расскажет, как все работало, в подробностях, получит сделку. Второй получит то, что останется. — Я выдержал паузу. — Стоукс уже дает показания. В соседней комнате.

Стоукса в тот момент еще даже не взяли, Дэвис только выехал к нему в Бервин. Но Памп этого не знал, и знать не мог.

Он долго смотрел на фотографии. Минуты три, наверное, не меньше, я не торопил.

Потом поднял глаза, и я увидел, что он все посчитал и поверил, что тот кто заговорит первым, скорее всего, получит смягчение, по сравнению с тем кто будет думать слишком долго.

— Лоренс Холт, — сказал он. — Мичиган-авеню. Это его схема, от первого до последнего винтика. Я только показал ему кабель и меняю батарею. — Он сглотнул. — Я расскажу все.

И он так и сделал. Как нашел место на кабельной трассе, и то что Стоукс паял приемник, а он мотался к блоку каждые десять дней. В то время как Холт сидит на Мичиган-авеню с телетайпом и звонит брокерам.

Пока Памп говорил под протокол, Дэвис уже стучал в дверь Стоукса в Бервине. Стоукс открыл, увидел жетоны на пороге, и ему хватило одного взгляда чтобы расколоться.

Он тоже назвал Холта, но уже без всяких условий без моего блефа.

А на бирже в это самое утро люди Минца зафиксировали то, ради чего все затевалось. С двух подставных счетов пришли ордера, позиции, открытые по нашим фальшивым котировкам.

По ценам, которых на реальном рынке не существовало ни секунды. Время, цена и объем, все легло в протокол под подпись. Связь доказана намертво, Холт торговал по сигналу, который шел только в его перехватчик и больше никуда на свете.

Я собрал бумаги и встал.

— Дэйв. Едем брать Холта.

Контора «Холт Квантитативный Анализ» занимала пару комнат на одном из верхних этажей здания на Мичиган-авеню, с видом на серое озеро. Мы вошли в половине третьего пополудни.

Холт сидел за столом один. Худой человек в очках, с залысинами, в рубашке с закатанными рукавами.

Перед ним лежали логарифмическая линейка, блокнот в клетку, отточенный карандаш и стопка свежих брокерских распечаток. Он не вскочил, не побледнел и не потянулся к телефону.

Просто поднял глаза от бумаг и посмотрел на меня спокойно, так смотрит человек, который уже произвел вычисление и заранее знает ответ, остается только сверить его.

На столе перед ним лежали те самые распечатки. По ним он уже получил утреннюю ленту, не зная, что Памп уже взят, а котировки подменены, и успел поставить по ней две позиции. Оба ордера зафиксировала биржа. По ценам, которых не было.

Я положил перед ним на стол копии его собственных ордеров. Рядом официальную ленту биржи за те же секунды.

— Вот ваши две сделки, — сказал я. — А вот реальный рынок в ту же секунду. Этих цен нет. Вы поставили деньги на котировки, которых не существует, мистер Холт. Объясните, где вы их взяли.

Холт надел очки повыше, склонился над бумагами. Сличил одну с другой, внимательно, строка за строкой, словно проверял бы чужую работу. Он понял все мгновенно, то что это ловушка, как она была устроена, и просто так объяснить это невозможно.

Он долго смотрел на бумаги. Потом откинулся в кресле и сказал тихо, почти с уважением:

— Красиво сделано.

Встал. Снял пиджак со спинки кресла, надел не торопясь и поправил воротник. Посмотрел на меня поверх очков, и в глазах у него было любопытство, настоящее, профессиональное, сильнее страха.

— Я хочу посмотреть, — сказал он, — как именно вы сделали ложные котировки. Технически. Где подменили сигнал, чтобы прошло только ко мне, а биржа не заметила. Это, должно быть, изящное решение.

— После того как подпишете протокол, — сказал я.

Холт чуть улыбнулся, будто и этот ответ заранее знал, и протянул руки.

Итоговые материалы по делу «Магистраль» я повез на Норт-Дирборн-стрит, в чикагское отделение Бюро.

Здание стояло семиэтажной плитой серого бетона, из тех казенных построек шестидесятых, в которых все прямое и ничего лишнего, возвели его в шестьдесят четвертом. На улице мело по-прежнему, снег шел почти горизонтально под ветром с озера, термометр держал четыре градуса по Фаренгейту.

У входа растеклась бурая лужа из соли, талого снега и грязного льда, по которой все входящие оставляли мокрые следы на ступенях.

Начальника чикагского управления звали Джозеф Анджело Каллахан. Пятьдесят восемь лет, типичный чикагец в третьем поколении, дед перебрался сюда из ирландского Корка еще в девяносто седьмом году прошлого века, отец работал на скотобойнях в районе Бэк-оф-де-Ярдс, том самом, про который писал Эптон Синклер.

Сам Каллахан был ростом ровно шесть футов и весом фунтов под двести двадцать, с широкими плечами и большими руками, как у мясника, доставшимися от отцовского ремесла и с голосом, похожим на гудок буксира на озере Мичиган. В Бюро он служил с сорок второго года, отработал под Гувером двадцать лет и пережил на своем месте всех директорских замов, что приходили и уходили.

Костюм на нем был из каталога «Монтгомери Уорд», долларов за сорок пять, и никакой проблемы в этом он не видел.

Кабинет Каллахана угловой, с видом на Дирборн-стрит и летящий снег. На столе стояла пепельница с тремя окурками сигарилл «Амбассадор», кружка черного кофе, стопка картонных архивных коробок «Бэнкерс Бокс» и фотография в рамке, Каллахан с женой у озера, по виду начало семидесятых, оба смеются, ветер треплет жене волосы.

На стене висела карта Чикаго, утыканная синими булавками, и портрет Эдгара Гувера в рамке, казенный, обязательный, повешенный явно не по велению сердца.

Я разложил материалы по столу. Протоколы допросов Пампа и Стоукса. Заключение лаборатории по припою и флюсу.

Фотографии блока в поле, катушки на кабеле, Памп над открытой крышкой. Отгрузка коаксиала на фирму Холта и распечатка брокерских ордеров, две позиции Холта, поставленные по котировкам, которых не существовало.

Каллахан листал молча, неторопливо, большими пальцами переворачивая страницы, толщина дела его не пугала, потому что за тридцать лет он перевидал стопки и потолще. Дошел до схемы с ложными котировками и остановился.

— Это ваша идея? — спросил он, не поднимая глаз от бумаги.

— Да.

— Как биржа пошла на это?

— Минц согласился сразу. Директор биржи думал сорок минут.

Каллахан поднял на меня глаза. Посмотрел на меня секунды три, внимательно, оценивающе, без тени улыбки, как привыкший быстро решать, чего стоит тот, кто находится сейчас перед ним.

— Моррини так бы не додумался, — сказал он.

Моррини был его заместитель. Имя я слышал от Дэвиса и понял, что он хотел сказать этим больше, чем произнес.

Каллахан закрыл папку. Встал, поднялся во весь рост, заслонив окно и протянул руку. Руки у него как тиски, но силу он рассчитал, сжал ровно настолько, чтобы я почувствовал, и ни на унцию сильнее, без той дешевой игры, когда мужчина пробует раздавить тебе пальцы.

— Хорошая работа, Митчелл. Чикаго вам должен. — Он отпустил руку. — Передайте Томпсону, что я так и сказал, в следующий раз присылайте этого парня сразу, а не через неделю после того, как местные облажались. — И без паузы, тем же тоном: — Кофе? Тут плохой, но горячий.

Я остался еще на двадцать минут. Кофе был и вправду плохой, переваренный, горький, из стеклянной колбы, простоявшей на плитке полдня, но горячий, и после уличного ветра это было кстати.

Каллахан рассказывал без предисловий, без повода. Про шестьдесят четвертый год, когда они брали чикагскую семью, местную ветвь мафии, на стрипе в Мелроуз-Парк. Восемь человек в машинах внизу и двое стрелков на крыше универмага напротив.

— Гувер хотел чтобы все прошло тихо, — сказал Каллахан, глядя в кружку. — Я и сделал тихо. Только три выстрела. Снял как куропаток.

Сказал он это без бравады, как говорят про хороший инструмент или удачно сделанную работу. И слушая его, я понял простую вещь, что Чикаго намертво въелся в этого человека за пятьдесят восемь лет жизни.

Бюро для него уже не служба, по которой двигаются вверх, а привычка, как ходить или дышать. Он не делал карьеру в ФБР. Он был кровь от крови агент, той его старой, доисторической породы, что ловила Капоне и Диллинджера и не вела долгих разговоров о процедуре.

Я допил кофе и поднялся.

— Мистер Каллахан. Если дело «Магистраль» пойдет на апелляцию, там техническая часть, рефлектометрия, импульсный поиск кабеля, защита почти наверняка станет это оспаривать. Присяжным трудно объяснить, как мы нашли врезку по эху в проводе. Хороший адвокат на этом может сыграть.

Каллахан уже смотрел в следующую папку, открытую на столе.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал он, не поднимая головы. — У меня по этому делу прокурор Дженнингс. Он в шестьдесят восьмом засудил «Аутфит» без единой апелляции. — Он перевернул страницу. — Холт математик. Такой человек считает варианты. Он посмотрит на ваши две котировки по несуществующим ценам, посчитает свои шансы в суде и подпишет сделку со следствием до Нового года. Умные не идут до конца, когда конец очевиден. — Он замолчал и поднял глаза. — Так что летите домой, Митчелл и ни о чем не беспокойтесь.

Я кивнул и вышел. И в самом деле, мне пора домой.

Глава 8. Рождество

Из О’Хары, перед самым рейсом, я позвонил в два места.

Сначала Томпсону, доложить, что дело в Чикаго закрыто. Я нашел телефонную будку у выхода на посадку, стеклянную кабину «Белл» с гармошкой-дверью и полочкой под аппаратом, кинул в щель горсть монет по требованию оператора междугородней связи. Томпсон выслушал коротко.

— Каллахан звонил, — сказал он сквозь треск линии. — Уже. Сказал, чтобы я тебя сразу присылал в следующий раз. — В голосе у него было что-то вроде сдержанного удовольствия, которое он тут же спрятал. — Холт подпишет сделку?

— Каллахан считает, до Нового года.

— Хорошо. — Он помолчал. — С Корвином продолжишь после праздников. Ты заработал выходные, Митчелл. Не звони мне до второго января, если только Белый дом не загорится. С наступающим.

Он повесил трубку прежде, чем я успел ответить. Для Томпсона это было почти нежностью.

Потом я позвонил Николь.

— Ты уже вылетаешь, — сказала она не вопросительно, а утвердительно, она уже слышала гул аэропорта в трубке.

— Рейс в половине второго. Буду к вечеру.

— Хорошо. — Она сделала короткую паузу. — Твои приедут на Рождество. Я говорила вчера с твоей матерью. Отец, мать и сестра, двадцать третьего, на машине из Кливленда. — Она снова помолчала, чуть больше. — Я сказала, что мы будем рады.

Я молчал секунду, переваривая новую информацию. Николь и семейное Рождество, это две вещи, которые в моем сознании прежде никогда не стояли рядом.

— Ты не против? — спросил я.

— Я купила индейку, — сухо ответила она, и этим высказала все, что не хотела говорить вслух. — Прилетай скорее.

Рейс был в половине второго, «Боинг 727» компании «Юнайтед», место у иллюминатора в среднем ряду. Внизу лежал Чикаго под снегом, серый, плоский, расчерченный на квадраты улиц, и за ним стальное озеро Мичиган до самого горизонта, без единого блика под низким небом.

Самолет пошел на взлет, гравитация прижала меня к спинке, земля накренилась и ушла вниз, и через минуту мы вошли в облака над Огайо, плотную серую вату без просветов.

Стюардесса в форменной шапочке прокатила тележку и налила мне кофе в бумажный стакан «Дикси» с синим узором по ободу. Я грел о него руки и смотрел в белое ничто за стеклом.

И впервые за две недели позволил себе подумать не о деле, а о том, что меня ждет дома.

О родителях Митчелла. Я увижу их впервые и сейчас перебирал в памяти то, что должен был помнить. Не свою память, а чужую, прежнего Митчелла, но теперь мою, потому что мне предстояло его играть с убедительностью голливудского актера.

Отец Уолтер Митчелл, пятидесяти четырех лет, механик на заводе «Форд» в Кливленде, в Огайо. Мать Элен, пятьдесят один год от роду и домохозяйка.

Младшая сестра Кэрол, двадцать лет, учится на медсестру в университете штата Огайо, в Колумбусе. Семья жила в Парме, рабочем предместье Кливленда, сплошь застроенном одинаковыми домиками для заводских.

Дом купили в пятьдесят восьмом, ипотеку выплатили в шестьдесят девятом, отец рассказывал про это по телефону с такой гордостью, что я и сейчас слышал интонацию, выплаченный дом для человека его поколения значил, что жизнь прожита не зря.

Рождество у них всегда шло по одному обряду, выверенному годами. Живая ель, отец рубил ее сам, на ферме Петерсона в округе Медина, и вел эту традицию с шестьдесят первого года, ни разу не нарушив.

Мать делала индейку и тыквенный пирог. После ужина отец смотрел футбол. Простые и прочные люди, у которых каждый год повторяется, если этого не будет, у них нарушится покой.

С этими людьми мне и Николь предстояло встретить Рождество.

Я думал, как они сойдутся, родители с их стабильным и устоявшимся укладом и Николь, устроившая рядом с гостиной оружейный склад. Николь вроде не создана для семейных праздников.

Ее растили иначе, и я знал это, видел как она соблюдала чужие ритуалы, вежливо, ровно, но с легким, почти незаметным напряжением. Может потому что эти обряды не родные, она видит их со стороны, словно учит чужой язык.

Не умела расслабиться у наряженной елки, Николь умела другое.

Это будет наше первое совместное Рождество. Первый раз, когда мои родители увидят Николь, которую я выбрал вместо Дженнифер, одобренную моими родителями.

За иллюминатором тянулась серая облачность над Огайо, плотная, без единого просвета. Я допил остывший кофе и закрыл глаза.

Я успел домой к вечеру двадцать второго. Родители должны быть завтра, двадцать третьего, под вечер, приехать на «Форде Гэлакси» шестьдесят девятого года, проделав длинный путь за двенадцать часов из Кливленда. Отец, как всегда, вел сам всю дорогу, не доверяя руль никому.

Весь день перед их приездом мы с Николь украшали дом.

Это получилось само собой. Утром двадцать третьего она вытащила из кладовки две картонные коробки. Купила, пока меня не было, в магазине «Вулворт» в Фэрфаксе, и мы развернули их на полу гостиной. Внутри лежало все, что нужно чтобы преобразить дом к Рождеству.

Гирлянда крупных лампочек «Дженерал Электрик», толстые цветные груши на зеленом проводе, красные, синие, зеленые и желтые, они грелись так, что обжигали палец. Коробка стеклянных шаров «Шайни Брайт» из тонкого стекла, со втянутыми боками, расписанные полосками и звездами.

Моток серебряной мишуры и упаковка тонких блестящих нитей «дождика», свинцовая фольга, нарезанная в волос толщиной, ее вешают прядь за прядью на каждую ветку. Самой елки пока не было, отец вез свою, срубленную на вирджинской ферме, и без нее вешать шары некуда. Но все остальное мы уже разложили.

Я лазил по легкой, алюминиевой стремянке «Луиджи» и крепил гирлянду лампочек по карнизу снаружи, над крыльцом, цепляя провод за гвоздики маленькими скобами. Пальцы на морозе одеревенели, лампочки выскальзывали, ветер задувал за воротник. Николь стояла внизу, придерживала стремянку и подавала мне провод, разматывая его из мотка.

— Левее, — говорила она. — Вот тут провисает.

Я двигал гирлянду, пока линия огней не ложилась ровно, по натянутой нитке. Иначе перфекционистка Николь не соглашалась.

Когда стемнело, я воткнул вилку в розетку у крыльца, и дом вспыхнул цветными огнями по всему карнизу, красным, синим и зеленым. На фоне черных декабрьских полей и снегов это выглядело тепло, как выглядит освещенное окно для путника в дороге.

Вдали соседи тоже вскоре зажгли гирлянды, их дом светился игрушечным огнем за голыми деревьями. Так вся Америка в пригородах отмечала Рождество, лампочками по крышам, чтобы темнота не казалась такой черной и неуютной.

Внутри мы развесили остальное. Венок из настоящего колючего остролиста на входную дверь, с красными ягодами и красной лентой, Николь купила его у скаутов, торговавших венками у церкви.

Над каминной полкой мы повесили мишуру и поставили в ряд несколько свечей. На окно электрическую свечку с одной лампочкой, какие сейчас ставили на подоконник в каждом доме, чтобы светила на улицу.

По радио, которое Николь включила на кухне все время крутили рождественские песенки Бинга Кросби, Нэта Кинга Коула, хор, поющий про тихую ночь. Музыка плыла по дому вперемешку с запахом хвойного освежителя, который Николь распылила, чтобы уже пахло праздником, прежде, чем приедет настоящая елка.

В какой-то момент я обернулся и увидел ее посреди гостиной с мотком мишуры в руках. Она стояла и оглядывала дело наших рук, гирлянды, венок и свечи с тем самым уже хорошо знакомым мне легким напряжением.

Она из тех кто делает все правильно, по образцу, как полагается, как будто следуют инструкции. Словно разбирает и собирает незнакомый механизм.

— Я никогда этого не делала, — сказала она вдруг, не глядя на меня. Почувствовала мой взгляд. — В детстве. Обычно это всегда делали другие дети, родители нас не контролировали. Елку и все такое. — Она обернулась и поглядела на меня. — Так что если что-то не так, скажи.

— Все так, — сказал я.

Она кивнула и снова взялась за мишуру. Я понял, что вешать «дождик» прядь за прядью, ровно, по одной нитке, это для нее то же самое, что разобрать «Ремингтон» за сорок секунд.

Доберманы все время путались под ногами. Тот, что посерьезнее, обнюхал каждую коробку и шар, каждую свисающую нить и составил, по-видимому, полный реестр угроз. Вторая просто стащила клубок мишуры и укатила под диван, где и сидела, поблескивая серебром из темноты.

— Им нужны имена, — сказал я, глядя на них. — Раз уж к завтрашнему дню в доме соберется вся семья.

Николь развесила последнюю прядь «дождика». Помолчала, прикидывая как быть.

— Брут и Кассия, — сказала она. — Что скажешь, тебе нравится?

Я посмотрел на нее.

— Заговорщики, которые убили Цезаря.

— Двое против одного. — Она повесила нить и выровняла ее. — Они всегда будут на нашей стороне. — Чуть повернула голову. — Правда, там был Кассий, но девочку мы можем назвать Кассия. Редкое имя для суки. И может очень точное. Я надеюсь против твоих врагов они будут такие же свирепые.

Я засмеялся первый раз за две недели. Это до того в ее духе, что и спорить не стоило. Кто еще назвал бы пару рождественских щенков в честь убийц Цезаря и преподнес это как залог верности?

— Брут и Кассия, — согласился я. — Логично. Мне нравится, звучит грозно.

— Тогда решено, — кивнула Николь. — Брут, отстань, не трогай этот шар.

К ночи дом был готов. Снаружи горели цветные огни по карнизу, на двери висел венок, на подоконнике светила электрическая свеча, в гостиной пахло хвоей и в гостиной мы оставили пустой угол, чтобы поставить отцовскую елку.

По радио пел хор. За окном на поле лежал снег, тихо светились огни на трассе, вся пригородная Вирджиния готовилась к празднику.

«Форд Гэлакси» свернул на подъездную дорогу к вечеру двадцать третьего, я с крыльца увидел привязанную к крыше ель, отец вез ее из Кливленда. Двенадцать часов за рулем, и ель колыхалась сверху, прихваченная бечевкой крест-накрест через весь салон в открытые окна.

Уолтер Митчелл выбрался из машины первым, высокий, с меня ростом, с широкими плечами, но уже с отяжелевшим животом, как у типичного механика к пятидесяти с лишним. Его руки выдавали профессию, широкие, в застарелых мозолях, с темной каймой машинного масла у основания ногтей, которую не отмыть никаким мылом. Он пожал мне руку скупым, твердым движением, без лишних приветствий.

— Долго ехал? — спросил я.

— Двенадцать часов. Снег под Питтсбургом. — Он повел плечами, разминая спину. — Дорога как дорога.

Мать выбралась следом, невысокая, полная, в драповом пальто с меховым воротником из «Монтгомери Уорд». В руках, обернутая кухонным полотенцем, чтоб не остыла в дороге, кастрюля с тыквенным пирогом. Она везла этот пирог двенадцать часов через два штата, отдать его сразу не могла, пронесла мимо меня прямо на кухню.

Кэрол приехала почти одновременно с ними, поездом из Колумбуса, молодая, шумная, любопытная, с рюкзаком «Джанспорт» за плечом и кассетой Карли Саймон, торчащей из кармана куртки. Она уже успела с нами поздороваться и теперь выскочила на крыльцо встречать родителей.

Трудными вышли только первые пять минут. Не оттого, что кто-то сказал грубость, просто мать вошла в прихожую, шагнула в гостиную, прошла дальше в поисках кухни, забрала в оружейную комнату и остановилась.

Вдоль длинной стены стоял стеллаж с серебристыми кофрами «Халлибертон», над ним держатели «Дан-Уэб», и на крюках, на виду, «Смит-Вессон» сорок четвертого «Магнум» и короткий «Кольт Детектив Спешиал». Под цветными рождественскими огнями и мишурой это смотрелось слишком веселыми украшениями к Рождеству в жилой комнате.

Элен застыла на мгновение. Просто остановилась с кастрюлей в руках и не нашлась что сказать.

Уолтер вошел следом. Посмотрел на стеллаж, перевел взгляд на держатели и револьверы. Потом на Николь.

Она стояла у кухонной двери, в джинсах и темно-синем свитере, взгляд прямой. Она не оправдывалась и не натянула на лицо слишком широкую улыбку. Просто стояла и спокойно глядела в ответ.

Уолтер снова перевел взгляд на кофры. Помолчал и спросил:

— Это «Ремингтон 870»? — он кивнул на открытый кофр на нижней полке.

— Да, — ответила Николь.

— Какой калибр?

— Двенадцатый.

Уолтер медленно кивнул.

— Хорошее ружье.

Элен посмотрела на мужа. Отец уже стягивал пальто, вешал его на крючок у двери, и таким образом молчаливо дал знать, что признает дом моим, а его хозяйку тоже.

Пусть и не такой, какую они ожидали увидеть. Они наверное думали будет кто-то вроде Дженнифер, типичная домохозяйка. Но то, что отец признал Николь, сразу разрядило обстановку. Градус напряжения в прихожей спал почти до нуля.

В этот момент из кухни выкатились доберманы, оба разом, скользя лапами по линолеуму, не вписавшись в поворот. Кэрол ахнула, присела на корточки и раскинула руки:

— О господи, щенки!

Брут прыгнул к ней немедленно, повалился набок и подставил живот. А Кассия, села перед отцом и уставилась на него снизу вверх с дотошной сосредоточенностью.

Уолтер посмотрел на нее, затем присел и протянул широкую мозолистую ладонь. Кассия обнюхала палец, подумала и лизнула.

Уолтер усмехнулся, впервые с момента приезда.

— Доберманы, — сказал он, поднимаясь и потрепав Кассию за мягкое ухо. — Серьезные собаки. — Глянул на Николь, и в глазах у него мелькнуло одобрение. — Правильный выбор.

Ель вносили вдвоем с отцом. Высотой семь футов, тяжелая, с осыпающимися иголками, пахнущая морозом и смолой. Установили в угол гостиной, под низ красно-зеленую металлическую крестовину, выровняли на глаз.

Отец отходил, щурился, командовал «влево чуть», пока ствол не встал по отвесу. Только тогда завинтил лапы крестовины.

Тут пригодилось все, что мы с Николь развесили накануне. Гирлянду лампочек «Дженерал Электрик» пустили по веткам первой.

Отец распутывал провод и проверял каждую лампочку на язык, по старой привычке, отыскивая перегоревшие. Потом пошли стеклянные шары «Шайни Брайт», мишура, и наконец «дождик», прядь за прядью, и Кэрол вешала его горстями, а Николь, поправляла за ней следом, ровно, по нитке.

Мать достала из своей дорожной сумки отдельный сверток в газете и бережно развернула его. Внутри был стеклянный шар, красный, из тонкого советского стекла, чуть облупившийся с одного бока.

— Этот с шестьдесят третьего года, — сказала она, вешая его на нижнюю ветку, на видное место. — Каждый год вешаю. — Она помолчала. — Теперь, значит, и в Вирджинии повисит.

Шар качнулся на ветке, поймал цветной огонек гирлянды и засветился изнутри красным.

Вечером двадцать пятого стол накрыли на кухне. Индейку мать сама поставила в духовку в шесть утра и колдовала над ней весь день.

К вечеру та получилась румяной, исходящей паром. Рядом тыквенный пирог в той самой алюминиевой кастрюле, проехавший к нам два штата. Тарелки «Корелл», белые с синей каймой, бумажные салфетки веером, клюквенный соус из банки, разлитый по кружкам, как принято.

Отец открыл бутылку «Бад». Я достал «Олд Стайл», чикагское пиво, Дэвис отправил ящик после недавней командировки, и отец одобрительно поднял бровь, заметив этикетку. Кэрол пила кока-колу прямо из стеклянной бутылки. Элен и Николь предпочли кофе.

После ужина отец включил телевизор «Зенит», деревянный ящик с выпуклым экраном, ручка переключения каналов двигалась с тугим щелчком. Шел футбол, «Майами Долфинс» против «Питтсбург Стилерс», и сезон у «Долфинс» в тот год выдался невиданный, без единого поражения.

Отец сел на диван с бутылкой в руке. Брут немедля запрыгнул рядом, потоптался и улегся, положив морду отцу на колено. Уолтер посмотрел на щенка.

Щенок устроился поудобнее. Тогда отец осторожно положил широкую ладонь ему на спину.

На кухне Николь мыла посуду, Элен вытирала. До меня в гостиной долетали обрывки их разговора, мать что-то спрашивала, Николь отвечала коротко, потом подлиннее. Я услышал тихий искренний смех Элен.

Кэрол возникла в дверях кухни и сказала мне вполголоса, давясь смешком:

— Твоя девушка только что рассказала маме, как разбирает «Ремингтон» и собирает обратно за сорок секунд. — Кэрол выдержала паузу. — Мама попросила научить.

Я посмотрел в телевизор. «Долфинс» вели семнадцать - три.

Кассия сидела у моих ног и смотрела не на экран, а на елку, на нижнюю ветку, где покачивался и светился красным тот самый шар из Пармы, сделанный из советского стекла. Убийства и грабежи где-то далеко от этого мира, кажутся нереальными.

Отец смотрел футбол и держал ладонь на спине щенка по имени Брут. Мать смеялась на кухне над тем, как невестка, будущая, надо думать, невестка собирает дробовик за сорок секунд.

Кэрол ела второй кусок пирога тут же, стоя у косяка. Николь сейчас выйдет из кухни с полотенцем через плечо и скажет что-нибудь сухое и точное, как она умеет.

Я пил «Олд Стайл» и молчал. В доме было тепло. За окном лежал темный Фэрфакс-каунти и шел снег.

Глава 9. Шар

Стук в дверь раздался в половине девятого вечера, резкий, троекратный, совсем не праздничный.

За окнами выла метель. Термометр на крыльце показывал восемь градусов по Фаренгейту, ветер гнул голые дубы за полем, и снег летел не сверху, а сбоку, плотными косыми пластами под фонарями.

Дом наш стоял на отшибе, ближайший сосед через четверть мили по извилистой грунтовой дороге через редкий лес, который зимой почти не видно под снегом.

Внутри тепло и тихо. На столе остатки рождественского ужина, обглоданная индейка, недопитые бокалы, пустая алюминиевая форма из-под пирога.

Уолтер дремал перед телевизором «Зенит», Брут пригрелся у него на коленях, оба сопели в унисон. Элен и Кэрол убирали на кухне, и оттуда долетал звон тарелок и тихий смех.

Кассия лежала у камина и смотрела на огонь с видом философа, обдумывающего свою первую серьезную мысль. Николь сидела на диване и читала «Стрелковое оружие мира» Бутлера, издание семьдесят первого года, библиотечный экземпляр с чужими карандашными пометками на полях.

И в эту тишине раздался стук.

На крыльце стоял человек. Невысокий, сутулый, без шапки, очки запотели, на плечах и в редеющих волосах налип снег.

Я видел его прежде только издали, это Генри Уорд Прескотт, лет под шестьдесят, живет через четверть мили в сторону шоссе, ездит на старом «Шевроле Корвэйр» шестьдесят четвертого года. Сосед-молчун, всегда в одном и том же сером пальто.

Сейчас пальто на нем распахнуто, ботинки промокли насквозь, и в руках ничего. Четверть мили пешком по полю в метель, в восьмиградусный мороз.

Он заговорил быстро, сбивчиво, не дожидаясь приглашения войти.

— Соседи по округу сказали, что вы из ФБР. Извините за то что срываю вам праздник. Это срочно, очень серьезно. Из моего домашнего кабинета пропали чертежи, технические материалы, засекреченные, я обязан сдать их в офис безопасности «Хьюз Эйркрафт» второго января. Если они не попадут туда это катастрофа, уголовное дело, конец моей карьеры. Даже хуже. Полиция округа не отвечает, дежурный сказал что они не могут приехать до утра.

Он стоял и переводил взгляд с меня на пол и обратно.

Я обернулся. Николь уже подошла с книгой к двери и смотрела на меня, спокойно, без удивления. Она ждал этого с той минуты, как я пришел с работы. Детектив во мне никогда не выключается.

— Вот как, — сказал я Прескотту. — Подождите минуту, я оденусь.

Я снял пальто с крючка. Кэрол вышла из кухни с полотенцем через плечо, увидела меня у распахнутой двери и Прескотта в снегу на крыльце.

— Ты куда?

— К соседу. Ненадолго.

Кэрол посмотрела на промокшие ботинки Прескотта, его запотевшие очки, на снег у него на плечах. Сказала не задавая больше вопросов:

— Я с тобой.

Тон был такой, что спорить не приходилось. Николь молча отложила книгу, поднялась и взяла свитер.

Из кухни появилась Элен, вытирая руки о фартук. Окинула взглядом нас в прихожей и сразу все поняла.

— Итан Митчелл, ну-ка объясни куда ты всех повел?

— Мама, тут кое-что случилось.

— Ты не забыл что сегодня Рождество?

— Происшествия случаются в любое время.

Она помолчала. Снова глянула на Прескотта, стоявшего без шапки с запотевшими очками и тающим снегом на плечах.

— Возьми ему пирог. — Она вздохнула. — У человека горе, а он прошел четверть мили пешком по полю в такую погоду.

Кэрол метнулась на кухню и вернулась с куском тыквенного пирога, завернутым в фольгу.

Обратно четверть мили через поле в темноте дались тяжелее, чем казалось. Снег по щиколотку, метель в лицо, луч фонарика «Эвереди» плясал по земле.

Прескотт быстро шел впереди, как человек, у которого дома загорелась крыша. Николь шла чуть позади, не торопясь и не отставая. Кэрол шагала рядом со мной и молчала впервые за весь вечер.

Дом Прескотта оказался одноэтажным, как наш, но темнее снаружи и уютнее внутри. У крыльца стояли две машины, «Бьюик» и «Олдсмобиль», обе под белыми шапками свежего снега, припорошенные когда метель взялась за них всерьез. У них в доме сидели гости.

В гостиной горели свечи и праздничный ужин был прерван на середине. Длинный стол с белой скатертью, тарелки с недоеденной индейкой, клюквенный соус кружочками, фарфоровая супница, бокалы недопитого вина, догорающие свечи в латунных подсвечниках «Бальдуин».

Елка в углу высотой семь футов, тоже живая, с гирляндой «Дженерал Электрик» с крупными цветными лампочками и шарами вперемешку. В нижних рядах магазинные «Шайни Брайт» из «Вулворта», повыше несколько старых, явно из других мест.

За столом сидели семеро.

Маргарет Прескотт, маленькая, бледная, с туго собранными в узел волосами, руки сложены поверх скатерти, будто она их там забыла.

Брат Прескотта, Артур, с женой Бернис, из Александрии, как пояснил Прескотт по дороге. Артур работал в страховой конторе, лет под шестьдесят, в твидовом пиджаке, из нагрудного кармана торчал кончик машинки для скручивания сигарет «Бугарт». Бернис, его жена, чуть моложе, в платье цвета бордо с брошью в форме листа.

Преподобный Эдвард Хоторн с женой Луизой, священник местной епископальной церкви, лет за пятьдесят, в черной рубашке с белым воротничком, она в очках на тонкой цепочке. Прескотты звали их к себе на Рождество не первый год.

И племянница Прескотта, Сюзан, двадцать два года, студентка Джорджтаунского университета, политические науки. Темные волосы до плеч, на праздничном платье маленький значок: «Stop the War».

Прескотт коротко представил меня. За столом стало тише, чем было.

— Прошу прощения, что прерываю праздник, — сказал я. — Я гляну кабинет. Это не займет много времени. Все, пожалуйста, оставайтесь на местах.

Преподобный Хоторн чуть кивнул. Артур поднял брови, но смолчал. Маргарет еще крепче сжала пальцы.

Кабинет был справа от гостиной, небольшой, футов десять на двенадцать, заставленный книжными полками с техническими справочниками и подшивками журналов «Авиэйшн Уик». Дверь с замком «Шлаге», ключ Прескотт всегда носил при себе.

Окно одно, выходит в сад. Рама целая, шпингалет изнутри задвинут. Я подошел, посветил наружу фонариком.

На подоконнике с той стороны лежал нетронутый пласт снега в три дюйма, ровный, без единого следа. Под окном, в саду, на свежей пороше тоже ничего, ни вмятины, ни цепочки шагов. Никто не подходил к окну в последние часы, ни снаружи, ни изнутри.

Я опустился на одно колено у порога. Подсветил ковер настольной лампой «Люксо», подведя ее сбоку под углом сорок пять градусов при таком свете каждая вмятина в ворсе ложится тенью.

Ковер «Монтгомери Уорд», плотный, темно-зеленый, без следов талой воды, без вмятин чужой обуви. Вошедший с улицы оставил бы и то и другое, мокрые подошвы, снег с протекторов, рисунок шага.

Здесь не было ничего, кроме ровного ворса. В эту комнату за день входили максимум двое-трое.

Значит, в кабинет никто не забирался через окно. Скорее всего, чертежи еще не ушли наружу.

Я посмотрел в окно еще раз, за стеклом стояла плотная стена метели. В такую погоду тот, кто унес пакет с двадцатью пятью миллиметрами пленки, оставил бы в саду борозду, как от плуга.

Чертежи еще в доме.

Сейф «Мосслер» стоял в углу за книжной полкой, небольшой, корпоративный, с комбинированным замком и хромированной ручкой. Код, по словам Прескотта, знал только он.

Я подвел лампу сбоку и посмотрел на ручку при косом свете. На хроме у основания ручки и на ее закруглениях виднелась тонкая пленка кожного жира, обычная картина для предмета, к которому прикасались руки, это смазанные или сухие следы.

Несколько отпечатков накладывались друг на друга, мутные, нечитаемые на глаз. Но они были.

Я повернулся к Кэрол, державшейся у двери.

— У Прескотта в холле в праздничной гирлянде висела фиолетовая лампочка, ты заметила? — спросил я. — «Черный свет», ультрафиолет, иногда вешают для эффекта свечения. Вынь ее и принеси сюда. Только аккуратно, лампочка горячая.

Кэрол посмотрела на меня, открыла было рот, но ничего не сказала, кивнула и вышла.

Пока ее не было, я подошел к стакану с карандашами на столе Прескотта, вынул «Диксон Тикондерога», обычный желтый карандаш, твердость номер два, с черной полоской у наконечника, такой можно найти столе у каждого инженера и школьника Америки.

Достал перочинный нож. Над чистым листом писчей бумаги аккуратно состругал грифель, собирая мелкий, ровный угольный порошок в горку. Графит родной брат типографской краски, на хроме липнет к любому следу жира.

Высыпал щепоть порошка в ладонь, поднес к ручке сейфа, легкими движениями ваты с тампона, который тоже нашел на столе, припудрил поверхность. Потом мягко сдул лишнее.

Вскоре Кэрол вернулась с короткой ультрафиолетовой лампочкой «Нома», выкрутила из праздничной гирлянды в холле, обернув руку платком, чтоб не обжечься. Я вывернул лампу из настольной «Люксо», вкрутил «Нома» и щелкнул выключателем верхнего света.

В фиолетовой полутьме хромированная ручка словно ожила.

На ней проступили три отпечатка, указательный и большой пальцы и часть ладони. Маленькая ладонь, явно не мужская, подушечки узкие, и сами линии тоньше, чем оставила бы рука Прескотта или, скажем, его брата.

Прескотт молча смотрел из дверного проема на светящиеся отпечатки. Потом сказал тихо, спокойно, без тени удивления, будто признаваясь сам себе в том, чего не хотел видеть:

— Это наверняка Сюзан.

Николь стояла у косяка. Она наблюдала все что я сделал, от начала до конца, не сказав ни слова. Когда я поднял взгляд, она чуть кивнула.

Я вернулся в гостиную. За столом все сидели не шевелясь, никто не решался ни заговорить, ни выйти.

Преподобный Хоторн смотрел в скатерть. Артур теребил незажженную сигарету. Бернис не дышала. Маргарет все так же держала руки сложенными.

Сюзан сидела прямо. Лицо у нее было спокойное, только две красные точки на скулах выдавали, что́ ей стоит это спокойствие. Я не сел. Подошел к елке и остановился рядом.

— Сюзан, вы не могли бы зайти в кабинет?

Она подняла глаза, встала и пошла ко мне. Но перед этим, не выдержав, на одно мгновение перевела взгляд, но не на меня, а в другую сторону.

На елку.

Одно движение глаз. Быстрое, непроизвольное.

Мы зашли в кабинет. Я плотно закрыл дверь. Сюзан уселась на стул.

— Машины у вас нет. Вы пришли сюда на ужин, за окном метель, под окнами свежий снег без единого следа. Вынести что-нибудь из этого дома незаметно сейчас невозможно. — Я говорил ровно, без обвинительной интонации, никого не пугая. — Скажите мне, где то что вы взяли, и разговор закончится здесь. Если я звоню в дежурную часть Бюро, приедут другие люди, и разговор будет иной. Только продолжится не в этой гостиной.

Сюзан молчала и смотрела на скатерть. Тогда я вышел из кабинета и подошел к дереву. Нижние шары легкие, одинаковые, из магазина «Шайни Брайт».

Я снял первый, затем второй, потряс у уха. Пустые, как и положено.

Взял другие висевшие повыше. Эти шары тяжелее, старинные, выдутые вручную, со стенками потолще.

Я снимал по одному, взвешивал в ладони и возвращал на место. На уровне моего плеча, чуть правее середины, висел шар из толстого темно-красного стекла, с чуть неравномерным блеском. Заметно тяжелее соседей по тому же ряду.

Я снял его и подержал в ладони. Вернулся с ним обратно в кабинет. Сюзан хватило одного взгляда на шар в моей руке чтобы кровь отхлынула у нее от лица.

Прескотт сказал негромко:

— Жена привезла из Праги. Шестьдесят восьмой год, до августа. Богемское стекло, советского производства. Очень качественная вещь.

Я подержал шар секунду дольше, чем нужно. На внутренней резьбе, под колпачком, виднелась тонкая царапина. Свежая, поверх старой патины, от чьих-то ногтей, торопливо открутивших колпачок.

Я отвинтил металлический заслонку. Перевернул шар над раскрытой ладонью.

В ладонь выпала аккуратно скрученная микропленка, чертежи системы спутниковой связи «Хьюз Нетворк Системс», уменьшенные оптическим способом в десятки раз и упакованные таким образом, что спокойно влезли в полую елочную игрушку.

Сюзан посмотрела на контейнер у меня в ладони. Голос у нее был тихий и усталый, без агрессии:

— Я взяла его потому, что он полый и крышка откручивается. Я не знала про Прагу. — Она замолчала и добавила с вызовом. — Военные делают системы слежки за обычными людьми, а они имеют право знать об этом.

Я посмотрел на нее. Двадцать два года, Джорджтаун. Я не стал спорить с ней про слежку, войну и военные заказы, сейчас не то время и не то место. Сказал только:

— Из-за такой утечки, Сюзан, могут погибнуть люди. И американские и советские.

Она опустила глаза.

Я держал в левой руке шар, в правой пленку. Богемское стекло из Праги, август шестьдесят восьмого, когда советские танки вошли в Чехословакию, и американские военные чертежи, спрятанные внутри.

Сюзан этого не знала. Она просто выбрала шар, который выглядел достаточно полым.

Я положил пленку в карман пальто. Вернулся обратно в гостиную, на ходу аккуратно завинтил колпачок и повесил шар на ту же ветку, с которой снял.

Затем я снова вернулся в кабинет, вывел Сюзан и прикрыл дверь. Николь и Кэрол тоже вышли. Мы остались вдвоем.

— Генри, — сказал я. — Послушайте меня внимательно, потому что то, что я сейчас скажу, я повторять не буду.

Он кивнул, стараясь не глядеть мне в глаза.

— Сюзан ваша племянница. Ей двадцать два года. Если я сегодня запишу все это в протокол и передам куда надо, ей предъявят попытку передачи материалов с грифом «секретно». Это пятнадцать лет в федеральной тюрьме без вариантов. Адвокат, газеты, телевидение, имя в досье до конца жизни. Никакой карьеры, никакой Джорджтаунской магистратуры, ничего.

Прескотт молчал. Я вынул пленку и отдал ему.

— Чертежи у вас. Вы должны отвезти их завтра же на работу и сдать по акту. Никто, кроме нас о случившемся не узнает. — Я выдержал паузу. — Но это произойдет только при одном условии.

— Каком?

— Сюзан больше никогда не будет делать ничего подобного. Она не будет участвовать в политических играх, в журналистских расследованиях или в студенческих кампаниях. — Я смотрел ему в глаза. — Если до меня дойдут хоть какие-то слухи о том, что она снова подбирается к таким бумагам, у вас обоих будут очень большие проблемы. Без рождественских чудес.

Прескотт сглотнул, кивнул несколько раз подряд.

Я открыл дверь и снова кивнул Сюзан. Она вошла, села на краешек кресла и подняла на меня глаза.

— Сюзан. Вы не пойдете под следствие. — Она не поверила своим ушам. — Я делаю это не ради вас, и не потому, что я согласен с тем, что вы сделали. Это ради вашего дяди, который двадцать лет проработал на очень ответственной должности, и ради вашей тетки, которая не может сказать ни слова, потому что ошеломлена случившимся. И потому что сегодня Рождество.

Она открыла рот, но ей хватил ок а промолчать.

— Но это работает только сегодня и один раз, — сказал я. — Если я еще хоть раз услышу что вы снова замешаны в подобной истории, пощады больше не будет. Вы поняли?

Она кивнула.

— Скажите вслух.

— Я все поняла.

— Кому вы планировали передать чертежи?

— Никому. — Голос у нее был тонкий. — Я хотела отдать в «Вашингтон Пост» после праздников. Сама. Я не знаю никаких связных. Я просто… думала, кто-то должен это сделать.

— Какому репортеру вы хотели отдать?

— Я нашла в газете статью против войны. Я хотела позвонить ему.

Я посмотрел на нее. Похоже было на правду, ей всего двадцать два года, идеализм пополам с самонадеянностью, и ни малейшего представления о том, как работают настоящие шпионы.

— Пленка у вашего дяди, — сказал я. — Считайте, что вы ее не брали. Идите к столу. Доедайте ужин. Больше никогда не делайте такого.

Сюзан вышла. Прескотт остался стоять, опершись о край стола и прикрыв глаза. Когда открыл, в них стояли стариковские слезы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодарите. — Я застегнул пальто. — Просто проследите за ней. Чтобы такого не повторялось.

Из дома мы вышли втроем. Метель чуть стихла, ветер ослаб, небо на северо-западе начинало светлеть прорехами, буря уходила.

Снег по щиколотку, наши собственные следы сюда уже почти заметены, и мы шли по новой, прокладывая обратный путь.

Кэрол шла рядом со мной и молчала. Потом, не поворачивая головы спросила:

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Не можешь просто поужинать.

Николь шла на полшага впереди и не оборачивалась. Но когда она повернула голову, я увидел, что она улыбается.

— Не всегда, — сказал я. — В отпуске бываю другим.

— Разве ты уже был в отпуске? Ты работаешь первый год.

Возразить было нечего.

Дома Уолтер все еще дремал у телевизора. Брут уснул у него на коленях, развалившись во все стороны. Кассия встретила меня в прихожей и посмотрела снизу вверх, серьезно, как всегда.

Из кухни вышла мать, вытирая руки.

— Нашли что потеряли?

— Все в порядке.

Она посмотрела на меня.

— Тогда садитесь, — сказала она. — Пирог еще теплый.

Я снял пальто и повесил на крюк, повыше, где собаки не достанут, отправился на кухню.

За окном утихала метель. В камине тлели дрова. Кэрол отрезала мне щедрый кусок пирога, а Николь налила кофе.

Уолтер всхрапнул и пробормотал что-то про «Долфинс». Элен села напротив, положила теплую, в мелких морщинах руку на мою ладонь, и ничего не сказала.

Это было хорошее Рождество.

Глава 10. Антиквар

Второго января, в половине восьмого утра, я лежал и смотрел в потолок.

Спальня тонула в полутьме. Январь, рассвет поздний, за окном поле под снегом и серое небо без единого просвета.

Кассия спала у меня в ногах поверх одеяла, свернувшись тугим клубком. Брут лежал на полу у двери, на кровать он не залез ни разу с первого дня, завел себе это правило сам, и держался его, как часовой держится поста.

Вчера около полудня уехали родители. «Гэлакси» Уолтера скрылся за дубами в конце подъездной дороги, Кэрол махала из заднего окна, пока машина не пропала вдали.

Дом сразу сделался больше и тише. Вечер мы провели вдвоем, без телевизора, Николь разобрала и чистила «Смит-Вессон» за кухонным столом, раскладывая детали на расстеленной тряпице, а я перечитывал материалы по криминалистике, к которым не прикасался две недели.

Хорошее было затишье. Я уже знал, что оно кончится, такие затишья всегда кончаются, но не думал, что так скоро.

Телефон зазвонил в семь сорок три.

Я снял трубку до второго звонка, чтоб не разбудить весь дом. Голос Томпсона ровный, никакого упоминания о празднике.

— Митчелл. Срочное происшествие. Принс, антиквар с Висконсин-авеню. Тот, которого вы нашли по делу Корвина.

— Да, помню.

— Его помощница открыла магазин сегодня в семь. Через три минуты позвонила в полицию. Полиция вызвала нас еще через двадцать. — Пауза. — Ритуал. Другой, чем у Корвина. Но почерк тот же. Езжайте туда.

Я молчал секунду.

— Митчелл, — сказал Томпсон. — Это второй.

Я положил трубку.

Принс. Шестьдесят четыре года, твидовый пиджак с кожаными заплатами, очки-половинки на кончике носа, лупа на подставке. Человек, который узнал монету по фотографии за три секунды. Единственный, кто видел лицо покупателя. И вот теперь он погиб.

Николь уже не спала. Лежала на боку, лицом ко мне, смотрела в полутьме и ждала. Она научилась читать сообщения по моему лицу.

— Принс, — сказал я. — Антиквар. Они его убили.

Она не спросила ничего лишнего. Только кивнула и села, отбросив одеяло.

— Я приготовлю тебе кофе и завтрак.

Брут поднялся с пола, потянулся, передними лапами вперед, и посмотрел на меня, он всегда вставал, когда я уходил надолго. А Кассия осталась на кровати и опустила голову на лапы.

«Классическая нумизматика» стояла на Висконсин-авеню все там же, узкий двухэтажный дом девяностых годов прошлого века, медные буквы на витрине, между букинистом и лавкой старинных карт. Но теперь у тротуара стояли два полицейских автомобиля Столичной полиции с погашенными мигалками, и поперек входа желтела натянутая лента.

У двери меня ждал детектив Бреннан, лет сорока, с усами, в расстегнутом пальто, термос с кофе в руке. У него было лицо человека, повидавшего за службу всякое, но не вот это все.

— ФБР? — Он глянул на жетон и кивнул. — Бреннан, отдел убийств. Хорошо, что быстро. — Он мотнул головой на полицейскую машину у обочины. — Помощница вон, в машине. Дороти Уэбб. Мы ее вывели сразу, она и пробыла внутри минуты две, не больше. Открыла, увидела и выскочила наружу.

В машине, на заднем сиденье, с накинутым на плечи пальто, прямо глядя перед собой в одну точку, сидела немолодая женщина и не шевелилась.

— Кто-нибудь, кроме нее, заходил? — спросил я.

— Мои двое, на тридцать секунд, убедиться, что он мертв. Дальше никто. Ждали вас. — Бреннан отхлебнул из термоса. — Я в это не лезу, Митчелл. Это не мой почерк. Не дай бог в такое попасть.

Я надел перчатки и вошел.

Первое, что я увидел, были ноги.

Уолтер Принс висел вниз головой в центре торгового зала. Щиколотки его были стянуты льняной веревкой и привязаны к водопроводной трубе под потолком, старая чугунная труба шла поперек зала на высоте футов восьми, некрашеная лет пятнадцать.

Голова висела в трех футах над полом. Серое зимнее пальто, то самое, в каком я видел его при жизни, распахнулось вниз и обвисло двумя крыльями вокруг плеч и головы.

Горло было перерезано. Один разрез, ровный, горизонтальный, слева направо, скальпель или нож, заточенный до бритвенной остроты.

И кровь шла вниз по перевернутому телу означало вверх от горла, по подбородку, лицу, лбу, пропитала седые волосы и капала с темени в темное пятно на деревянном полу. Пятно фута два в поперечнике, засохшее по краям, еще блестящее в середине.

Кровь стекала так, потому что он был жив, когда его подвесили.

Слово всплыло у меня в голове мгновенно, само. Тавроболий.

В митраизме жертвенного быка подвешивали и резали ему горло над ямой, в которой стояли посвящаемые, и кровь лилась на них сверху, омовение, перерождение через кровь. Принс был быком. Не членом братства, казненным по внутреннему уставу, как Корвин, а жертвенным животным.

Это говорило о его статусе все. Корвина возвысили на помосте. Принса подвесили, как скотину.

На глазах у него была повязка, полоса черной льняной ткани, завязанная сзади, на затылке, плоским аккуратным узлом, ни один седой волос не защемлен. Завязывали не торопясь.

Я заставил себя отступить от первого впечатления и смотреть, как положено, по частям.

Рубашку под распахнутым пальто кто-то разрезал на груди, один точный разрез, тот же почерк, что у Корвина. Под разрезом, на коже, было клеймо.

Я подвел фонарик, не касаясь тела. Не скорпион, как у Корвина. Ворон, два распахнутых крыла и клюв, дюйма два в размахе, выжжено металлическим тавром.

Corax. Ворон. Первая ступень. Та самая, что мелом значилась на спине Корвина.

Они пометили Принса знаком того, о ком он говорил со мной. Корвин был Вороном, низшим, знавшим лишь своего связного.

Принс назвал мне приметы человека, который купил монету. И теперь Принс умер с меткой Ворона на груди, будто им важно было сомкнуть круг, поставить на свидетеля клеймо того, чью тень он помог мне разглядеть.

Под телом, на полу, в радиусе трех футов вокруг кровавого пятна, были рассыпаны монеты. Несколько десятков.

Я подошел ближе, обходя кровь, не наступая. Это были монеты из его же витрин, убийца открыл несколько ящиков-витрин и высыпал содержимое под подвешенное тело. Римские денарии, греческие тетрадрахмы, средневековые пфенниги, все вперемешку, и часть лежала прямо в крови, и кровь засыхала на старом серебре.

Подношения. Алтарь, устроенный из коллекции самого жреца, который теперь висел над ним вниз головой.

Все витрины были раскрыты и опустошены, кроме одной, дальней, у стены. Эту не тронули.

Я посмотрел сквозь стекло, монеты внутри лежали на синем бархате, с маленькими карточками-ценниками, надписанными узнаваемым почерком Принса. И на одном ценнике поверх старого текста другими чернилами, недавно, была выведена строка:

TACUISSET.

«Остался бы молчать». Латынь, сослагательное наклонение, прошедшее время. Констатация того, что не сбылось. Он остался бы жив, если бы промолчал.

Они говорили мне это так же, как написали «Ворон» на спине Корвина. Они знали, что Принс заговорил. Знали, что он говорил со мной.

Я перевел фонарик на стену за пустыми витринами. Та же дорожная краска, белая, по трафарету, ровные буквы в три дюйма:

DEO SOLI INVICTO MITHRAE.

«Богу Солнцу Непобедимому Митре». Та же строка, что в подвале Фогги-Боттома. А под ней, отдельно, крупнее, та же рука:

OS OCCLUDE.

«Закрой рот».

Ниже было выведено созвездие, но не три, как у Корвина, где небо разворачивалось целым планетарием. Одно.

Восемь точек, соединенных тонкими линиями в малую неприметную фигуру южного неба. Созвездие Ворона - Корвус. Линии уходили по бетону вверх, к потолку, к трубе, к веревке, к стянутым щиколоткам Принса, будто само созвездие подвесило его туда.

И семь строительных дюбелей в стене по дуге, и шнур между ними, тот же ритуальный круг, что в подвале. Я сосчитал.

Один дюбель, у самого входа, торчал голым, без шнура. Круг снова не был замкнут. Второй раз.

То ли они опять не доводили обряд до конца, то ли оставляли его незамкнутым нарочно, приоткрытым, как дверь, в которую приглашают войти.

Пул вскоре приехал и работал у пятна на полу, присел на корточки с раскрытым набором, брал образцы крови на предметные стекла, складывал монеты из лужи поштучно в пакеты с бирками.

Я стоял посреди зала и смотрел на Принса. Шестьдесят четыре года.

Бывший профессор истории Джорджтауна, диплом на стене кабинета, фотография в мантии на кафедре. Двадцать лет за прилавком, монеты, которые он знал на вес и на ощупь, по патине и по надпилу на ребре.

И вот он висел между своими витринами вниз головой, с повязкой на глазах и клеймом ворона на груди, а его коллекция валялась в его крови на полу.

Повязка была завязана правильно, плоским узлом, без единого зажатого волоса. Это засело у меня в голове сильнее всего. Они не спешили. У них было время завязать узел аккуратно.

Я взялся за камеру. «Никон Ф2», черно-белая «Кодак Три-Икс», две катушки по тридцать шесть кадров.

Снимал сам, как всегда, методично, каждую деталь отдельно.

Последним кадром взял общий план зала, подвешенное тело в центре, раскрытые витрины по бокам, рассыпанное серебро на полу, латынь на стене. Чтоб осталась вся сцена целиком, как они ее собрали.

Опустил камеру.

Пул смотрел на меня из своего угла. Лицо у него было серое.

— Кто это делает? — спросил он. Тот же вопрос, что в подвале.

— Тот же, кто убил Корвина, — сказал я.

— И зачем именно так? Зачем подвешивать? — Пул кивнул на тело. — Корвина положили. Этого подвесили. Какая им разница?

— Большая. — Я обвел глазами зал. — Корвин лежал на помосте. Возвышен на постаменте. Член организации, казненный по их правилам, с почестями своего ранга. — Я посмотрел на висящего Принса. — А Принс подвешен как жертвенный бык в обряде. Он не член братства. Он свидетель. Животное, которое приносят в жертву. Другой статус, другой обряд. Они различают, кого казнят, а кого закалывают.

Пул молчал долго. Потом сказал тихо, не глядя на меня:

— Это значит, они знают, что вы с ним разговаривали.

— Да, — сказал я. — Именно это и значит.

Я убрал камеру в футляр.

— Пул. Полный протокол. По сетке, два на два. Каждую монету отдельно, с привязкой к месту. Кровь на пробу, всю, и с пола, и с тела, направление потеков мне нужно подтвердить документально, чтоб никакой коронер потом не написал «сначала зарезали, потом подвесили». Повязку и веревку в отдельные пакеты, узлы не развязывать, режьте в стороне от узла. Краску со стены на соскоб. — Я помолчал. — И вызовите фотографа с нормальным светом мне в помощь. Тут одной пленки мало.

Пул кивнул и полез за бирками.

Я вышел на улицу, к Бреннану. Утренняя Висконсин-авеню жила обычной жизнью, машины, прохожие с кофе, рождественские венки еще висели на фонарях, никто их не снял после праздников. Дороти Уэбб все так же сидела в полицейской машине и смотрела в одну точку.

— Мне нужно с ней поговорить, — сказал я Бреннану. — Только мягко. Она сегодня видела то, чего человеку видеть не положено.

Бреннан кивнул и пошел открывать ей дверцу.

А я стоял на тротуаре и думал об одном. Они начали отвечать мне трупами.

Значит, я подошел достаточно близко, чтоб меня стоило предупреждать. И значит, рано или поздно, если я не остановлюсь, а я не остановлюсь, очередную записку они адресуют уже мне напрямую.

На месте убийства Принса я провел весь день.

Это всегда так, обыватель думает, что криминалист приехал, поснимал, увез тело и уехал. На деле большая работа начинается, когда тело уже спустили и увезли.

Тело Принса сняли с трубы к полудню, осторожно, развязав щиколотки без повреждения узла, который я велел сохранить, и санитары увезли его в городской морг на вскрытие. А мы с Пулом остались в опустевшем магазине до темноты.

Снимали по сетке, квадрат за квадратом, два фута на два. Каждую из рассыпанных монет отдельным номером, с привязкой к месту, прежде чем поднять ее из крови.

Кровь брали на пробу и с пола, и с тела, фиксируя направление потеков, чтобы документально подтвердить то, что я и так знал, его подвесили живым, кровь шла снизу вверх по перевернутому телу. Соскоблили краску со стены.

Срезали веревку поодаль от узлов, повязку с глаз упаковали целиком. Сняли скрытые отпечатки с раскрытых витрин и с уцелевшего ценника, где чужая рука вывела «остался бы молчать».

Опросили Дороти Уэбб, она мало что дала, кроме того, что магазин был заперт, как всегда, ключ только у нее и у покойного, сигнализации Принс не держал, считал, что монеты под стеклом никому не нужны.

К темноте я загрузил все в служебную машину и, не заезжая домой, поехал прямо в лабораторию. По горячим следам.

Когда улики свежие, а в голове еще стоит вся сцена целиком, лаборатория дает вдвое больше, потом память остывает, детали тускнеют, и связи, очевидные сегодня, завтра все приходится откапывать заново.

Чен ждал меня. Он остался в лаборатории после конца смены, я позвонил с места и попросил, и он не задал ни одного вопроса, только сказал, привозите.

Подвал здания Бюро в этот час был пуст и тих, гудели люминесцентные трубки, пахло кислотой и спиртом.

Чен разложил на черном каменном столе материалы с места убийства Принса, а рядом, для сравнения, я выложил из личного портфеля свои фотографии по делу Корвина, снимки помоста, узлов на запястьях, латыни на стенах.

Две сцены легли бок о бок, ноябрьский подвал в Фогги-Боттоме и сегодняшний магазин на Висконсин-авеню. Разные обряды. Один автор.

Я встал у торца стола и смотрел, как Чен работает. Не мешал. Он это, как всегда, оценил, не сказав ни слова.

Чен начал с веревки.

— С обоих мест лен, — сказал он, выкладывая два образца рядом под стереомикроскопом «Бауш-энд-Ломб». — Не нейлон, пенька или хлопок. Лен. Уже это необычно. Льняную веревку сейчас почти не делают, она дорогая и непрактичная, ее вытеснил нейлон. Лен сегодня берут только для реставрации, для театра, для тех, кому нужна историческая точность. — Он подвел свет. — Смотрите сами.

Он уступил мне окуляры. В круге света лежал срез веревки, плотно скрученные блестящие волокна.

— Крутка правая, три пряди, — говорил Чен из-за плеча. — Угол закрутки около тридцати градусов. И вот что главное, пряди скручены вручную. Машина дает идеально ровный шаг по всей длине, как под линейку. А тут шаг чуть-чуть гуляет, то плотнее, то слабее. Так вьет веревку рука, а не станок. — Он помолчал. — Это вовсе недешево. Наоборот. Диаметр одного волокна двенадцать тысячных дюйма. Очень тонкий, качественный лен, лучше любого бытового. Кто-то либо сам умеет вить веревку либо покупает ее у того, кто умеет, и платит за это.

Он выпрямился, потер переносицу и потянулся к полке за толстым справочником поставщиков текстиля, отраслевым каталогом за семьдесят второй год. Полистал, ведя пальцем.

— Льняная веревка ручного прядения в округе Колумбия продается в двух местах, — сказал он наконец. — Реставрационный магазин на Джорджтаунском рынке, они снабжают тех, кто восстанавливает старинную мебель и парусники. И театральный склад на Четырнадцатой улице, реквизит, сценический такелаж. Все. Больше негде. — Он записал оба адреса на карточку и протянул мне. — С этого можно начать. Покупателей тонкой льняной веревки ручной работы за последний год в этих двух лавках по пальцам пересчитать.

Я взял карточку. Первая ниточка за весь день, ведущая не к покойнику, а к живому следу.

Потом Чен взялся за узлы.

Я еще на месте попросил его не развязывать оригинал, а воспроизвести узел по фотографии, связать копию из такой же веревки, чтобы можно было крутить ее в руках и разбирать, не трогая вещдок. Чен сделал это днем, пока я работал в магазине, и теперь положил готовую копию передо мной на стол.

Я взял узел в руки и стал поворачивать его. И что-то во мне отозвалось, не мысль еще, а смутное чувство неправильности, точнее, непривычности.

Узел был не тот, что вяжут моряки, или что вяжут рыбаки или альпинисты. Он сделан, чтобы стянуть руки за спиной.

Чем сильнее жертва тянула, тем туже он затягивался, но при этом не пережимал до омертвения. Рассчитанный, экономный, знающий узел.

Я взял с полки «Книгу узлов Эшли», том сорок четвертого года, семьсот страниц, библию такелажа, где собрано, кажется, все, что человечество когда-либо завязывало. Листал долго, сверяя страницу за страницей с узлом в руке.

Беседочный, выбленочный, констриктор, всевозможные путы и связки. Ничего. Узла не было. А если узла нет у Эшли, значит, это не из той традиции, не морской, бытовой, не из ремесла, дожившего до наших дней.

Я отложил справочник и взялся за телефон.

После дела Корвина у меня появился контакт в Смитсоновском институте, в военно-историческом отделе. Куратор по фамилии Фаррелл, специалист по античному военному делу, которому я в декабре показывал фотографии латыни со стен подвала.

Я набрал его прямой номер, благо он, как и Чен, из тех, кто засиживается допоздна.

Фаррелл отозвался. Я описал ему узел, как заведены пряди, ложится петля, как он затягивается на запястьях, сведенных за спину. Описывал подробно, поворачивая копию в руке, чтобы ничего не упустить.

Фаррелл помолчал секунду. Потом сказал:

— Это не морской узел и не бытовой. — Голос у него стал внимательнее. — Это описано у Флавия Вегеция. «О военном деле», латинский трактат поздней Римской империи, четвертый век нашей эры, основной источник по римской армии. Там, среди прочего, описан способ связывания пленных, руки за спину, именно так, как вы говорите. Специфически римский военный прием. Его так и не вытеснили позднейшие, он просто вышел из употребления вместе с империей.

Я записывал, прижав трубку плечом.

— Кто сейчас это знает? — спросил я. — Кто способен такое связать?

— Немногие, — сказал Фаррелл. — Специалисты по римской военной истории. Реконструкторы, если такие у нас вообще есть. Человек, прочитавший Вегеция и взявший на себя труд разобраться в технике. — Он помолчал. — Вегеций издан на латыни, это доступно студенту-классику. Английский перевод существует, но редкий, его не в каждой библиотеке найдешь. Так что либо ваш человек читает по-латыни либо у него есть тот редкий перевод и очень узкий интерес. В любом случае это образованный человек. Очень специфически образованный.

— Спасибо, Дэвид, — сказал я. — Я пришлю вам снимки узла. И, возможно, заеду.

Я положил трубку. Чен смотрел на меня от микроскопа.

— Что? — спросил он.

— Узел римский, — сказал я. — Четвертый век. Из военного трактата, который сегодня читают человек двадцать на всю страну.

Чен помолчал, переваривая.

— Лен ручного прядения, — проговорил он, загибая пальцы. — Латынь по трафарету, без ошибок. Подлинный денарий с аукционной историей. Клеймо, выкованное по форме созвездия. Узел из римского устава. — Он посмотрел на меня. — Агент Митчелл, это не псих. У психа не бывает столько правильных знаний разом.

— Я знаю, — сказал я.

Я смотрел на две сцены, разложенные рядом на столе, подвал и магазин, помост и труба, скорпион и ворон. Все в этом деле сходилось к одному типу человека.

Образованного. Дисциплинированного. Владеющего латынью, античной историей, военным ремеслом. Платящего наличными за подлинники.

Знающего криминалистику достаточно, чтобы смывать биологию хлоркой и оставлять только то, что хочет показать. С военной выправкой и армейскими часами «Гамильтон», которые он не снимает с тех пор, как ему их выдали.

Не безумец. Офицер. Ученый. Жрец.

Я начал собирать материалы со стола. День выдался длинный, с половины восьмого утра, со звонка Томпсона, и вот уже снова поздно.

Но он был не зря. Утром у меня был только труп с запиской.

Теперь у меня были две лавки, торгующие льняной веревкой, римский узел, ведущий к узкому кругу знатоков, и все более четкий портрет человека, которого я искал.

— Завтра с утра объеду обе лавки, — сказал я. — Реставраторов и театральный склад. Кто-то же продал ему эту веревку.

Чен кивал, укладывая образцы в пакеты и надписывая бирки своим аккуратным почерком.

— Поезжайте домой, агент Митчелл, — сказал он. — Вы на ногах с рассвета. На сегодня веревка вам больше ничего не скажет.

Он был прав. Я поехал домой.

В Фэрфакс-каунти было темно и тихо, снег на полях синел под луной. Когда я свернул на дорожку перед домом, в окнах нашего дома горел свет, и на крыльце, едва машина зашуршала по гравию, поднялась темная фигура Брут, дежуривший у двери. А за окном гостиной, я знал, сидит Николь и ждет, держа суп наготове на плите.

Я заглушил мотор и минуту посидел в темноте, прежде чем выйти. Перед глазами все еще висел вниз головой Уолтер Принс, с повязкой на глазах, завязанной не торопясь, плоским аккуратным узлом, в котором не был защемлен ни один седой волос.

Они не спешили. У них было время.

У меня нет.

Глава 11. Узел

Третьего января, в половине четвертого, я докладывал Томпсону то что удалось доказать.

Он сидел за столом, вертя в пальцах незажженную сигару. Был понедельник, а по понедельникам жена брала с него слово не курить до обеда.

Правда обед давно миновал, время шло к вечеру, а сигара так и оставалась незажженной. Значит, он попросту забыл ее прикурить, что у Томпсона случалось, только когда его всерьез занимало то, что он слушает.

На столе лежали папки по текущим делам, и сверху тонкая папка с бумагами по делу Принса, присланными из Столичной полиции.

Я докладывал коротко, по пунктам.

Два убийства. Один почерк, одна рука. Корвин на помосте, Принс подвешен как жертвенный бык.

Латынь по трафарету на обоих местах, одна и та же строка про Митру. Льняная веревка ручного прядения на обоих, и продают такую в округе всего в двух местах, Дэйв проверяет.

Клейма скорпиона у первого и ворона у второго. Римский военный узел, описанный у Вегеция, четвертый век, способ вязать пленных, который сегодня знают человек двадцать на всю страну.

— И вот тут, — сказал я, — ниточка кое-куда привела. Этот узел разбирался в одной статье. Журнал по военной истории, выпуск семьдесят первого года, автор полковник в отставке Ройтер. Он не только описал технику по Вегецию, он привел схему, как ее воспроизвести. Тот, кто вязал Принса, либо читал Вегеция в оригинале или прочел статью Ройтера.

— И где этот ваш полковник?

— Умер. Февраль семьдесят второго. Сердечная недостаточность, шестьдесят три года.

Томпсон поднял бровь, но промолчал.

— И вот что замыкает весь круг, — сказал я. — Ройтер был знаком с Принсом. Военный историк и нумизмат с античной специализацией, они вращались в одних кругах, у Принса покупали монеты как раз такие люди. А Принс, как мы знаем, вывел нас на покупателя денария по делу Корвина. Получается цепочка, Ройтер знал Принса, тот знал про Корвина через проданную монету. Три человека, связанные между собой. Двое убиты почти идентичным способом. Третий умер от сердца за десять месяцев до них.

Томпсон слушал, не перебивая.

Это само по себе было знаком. Томпсон перебивал всегда, это его манера, он влезал в доклад на третьей фразе и загонял вопросами.

А тут он молчал от начала до конца. Когда я закончил, молчание продержалось еще некоторое время. Он смотрел на незажженную сигару у себя в пальцах.

— Как, говоришь, умер Ройтер? — спросил он наконец.

— Сердечная недостаточность, ему было шестьдесят три года.

— Ты проверял?

— Нет. Нужен запрос в морг Арлингтонской больницы. Протоколы вскрытий они хранят десять лет. Если вскрытие вообще было, при смерти в шестьдесят три года от сердца его могли и не делать.

Томпсон положил сигару в пепельницу. Это тоже знак.

— Третий покойник с больным сердцем за год, — сказал он. — В этом городе, похоже, эпидемия. Кардиологам раздолье. — Он сказал это ровно, без улыбки, особым тоном, за которым он скрывал не веселье, а раздражение. — Подписчики этого гребаного журнала. Кто его издает, Принстон?

— Да. Редакция при университете. У них должен быть список подписки за семьдесят первый год. Там около четырехсот имен со всей страны. Среди них должен быть тот, кто изучил технику римского узла по статье и применил на Принсе.

— Четыреста имен. — Томпсон откинулся в кресле. — Это месяц работы, Митчелл, и то если посадить на это троих человек. У меня нет троих человек и тем более месяца.

— Не месяц, сэр. Если отфильтровать по географии, только округ Колумбия и окрестности, Вирджиния, Мэриленд, список сократится до двадцати-тридцати имен. Оба убийства произошли здесь, веревка отсюда, латынь рисовали тоже рядом. Он живет тут неподалеку. Среди этих двадцати-тридцати он и есть, с большой вероятностью.

Томпсон смотрел на меня. Потом подался вперед, и тон у него переменился, стал суше и деловитее.

— Митчелл. Вот что я скажу про юрисдикцию, потому что это важнее чертовых узлов. — Он постучал пальцем по папке Принса. — Это дело я могу держать у нас от силы день, может, два. Потом Столичная полиция затребует его официально, и я обязан буду его отдать. Джорджтаун это округ Колумбия, их территория и труп найден там. А дело Корвина у них уже три недели, хоть и временно, но вернуть его трудно, при всем желании. — Он посмотрел на меня. — Так что ответь мне на один вопрос, есть ли у нас твердая юридически доказанная связь между двумя убийствами? Такая, чтоб я мог объединить их и оставить у нас.

— Конечно есть, сэр — кротко ответил я. — Веревка, ритуал, символика. Ройтер знал Принса, продавца денария. Этого достаточно, чтобы объединить два дела как серию. А серия с признаками пересечения границ штатов, если исполнитель приезжал из Вирджинии или Мэриленда, а похоже, что так, это уже федеральная юрисдикция. Я могу обосновать это в любом суде.

Томпсон медленно кивнул.

— Тогда обоснуй. Письменно, сегодня же отчет мне на стол, чтоб я мог его показать, когда Столичная начнет стучаться в дверь моего кабинета. — Он начал загибать пальцы, перечисляя задачи. — Сначала Принстон, запрос на список подписчиков уйдет сегодня, я подпишу срочно. Морг Арлингтона по Ройтеру, тоже давай запрос. Архив. — Он глянул на меня. — Что там тебе нужно в Библиотеке Конгресса?

— Подшивка журнала за семьдесят первый и сама статья Ройтера целиком, со схемой. И все, что у них есть по Ройтеру, он там печатался не раз. Хочу понять, кто на него ссылался, с кем он переписывался. Это надо согласовать с куратором, я хочу попасть туда завтра до открытия, чтоб не терять весь день.

— Согласую сегодня же вечером. — Томпсон записал что-то на углу блокнота. — А Дэйву отдай те два адреса. Пусть объедет обе лавки до вечера и вытрясет из них списки покупателей льняной веревки за год. Это, может, и есть путь короче, чем обзванивать четыреста подписчиков.

— Будет сделано, сэр. — я не стал говорить, что уже отдал распоряжение Дэйву. Пусть Томпсон не злится из-за субординации.

— Хорошо. — Томпсон откинулся, и на секунду в лице проступила усталость, которую он обычно прятал под сарказмом. — Шевелись, Митчелл. У тебя есть день, может, два, и потом полгорода будет толкаться локтями над этими телами.

Я кивнул и пошел к двери.

— И, Митчелл.

Я остановился, взявшись за ручку.

— Сэр?

Томпсон смотрел на меня через стол. Сигару он так и не прикурил.

— Это уже не просто ритуальный маньяк, — сказал он. — Не сектант, начитавшийся книжек, как я думал в декабре. Признаю, был неправ.

— Нет, — согласился я. — Это далеко не маньяк.

— Два выпотрошенных трупа. Оба связаны с тем, что ты расследовал в прошлом году. — Он говорил медленно, высказывая мысли так, чтобы я ничего не пропустил. — Корвина убрали перед тем, как ты до него добрался. Принса после того, как ты с ним поговорил. Это значит одно, Митчелл. Кто-то знает, что ты делаешь. Знает, к кому ты ходишь и в каком порядке расследуешь дело. Идет по твоему следу и подчищает за тобой раньше, чем ты успеваешь.

— Я знаю, — сказал я.

Томпсон смотрел на меня еще пару мгновений. С каменным выражением лица, просто смотрел.

— Тогда будьте осторожны, — сказал он. — Мне неохота писать про тебя запрос в морг Арлингтона. Бумаги много, а толку с тебя тогда никакого.

Вот это уже шутка. Но он не улыбнулся, и оба мы понимали, что в ней слишком много правды, чтоб над ней смеяться.

Я вышел и притворил за собой дверь. Список из Принстона пришел уже на следующий день.

Запрос ушел через официальные каналы Бюро на бланке, с подписью Томпсона, в редакцию «Журнала классической военной истории» при Принстонском университете. Редакция оказалась небольшой, академической, без особого штата, и почтовый список подписки они держали по старинке, на каталожных карточках.

Им потребовалось немного, чтобы перепечатать его и выслать нам обратно. Утром второго дня конверт лег ко мне на стол.

Четыреста шесть имен. Подписчики со всей страны, профессора, библиотеки, военные училища, отставные офицеры, частные коллекционеры, разбросанные от Калифорнии до Мэна.

Четыреста шесть имен это, как и говорил Томпсон, месяц работы, если идти по нему вручную. Но я уже мог идти другим путем более легким.

Я отнес список Бэкстеру, который сейчас курировал ЭВМ от нашего отдела и держал связь с Дороти Кларк, старшим оператором компьютерного центра.

Бэкстер сидел в дальней комнате с картотеками и единственной во всем отделе ЭВМ, той самой, которую я полгода назад с боем выбил через Финча, написав три докладные о том, что Бюро в семьдесят втором году все еще ищет людей перелистывая карточки, как при Гувере в тридцатых. Машину поставили, но работал с ней только Бэкстер, да и то с оговорками.

— А, — сказал он, увидев меня в дверях с пачкой бумаги. — Восходящая звезда. — Он откинулся на стуле. — Чем обязан? Опять стряслось что-то, чего никто, кроме вас, не понимает, а делать почему-то мне?

Бэкстер был лет на пятнадцать старше меня и не скрывал, что мое быстрое продвижение его коробит, парень из ниоткуда за год прыгнул туда, куда другие карабкаются десятилетиями. Но коробило его уже скорее по привычке, чем всерьез. Работать со мной он притерпелся и даже, кажется, втянулся, хотя ни за что бы в этом не сознался.

— Четыреста шесть имен, — сказал я, кладя список на стол. — Надо отсеять по географии. Округ Колумбия, Вирджиния и Мэриленд. Остальных в сторону.

Бэкстер посмотрел на пачку, потом на меня.

— И ты, конечно, хочешь это прямо сейчас.

— Это нужно к обеду.

— Разумеется. — Он вздохнул и придвинул список. — Знаете, в чем беда вашего поколения, Митчелл? Вы думаете, что машина это волшебство. А машина это на самом деле я, который три часа буду набивать ваши четыреста имен на перфокарты, по одной, потому что эта прекрасная штука сама читать с бумаги не умеет.

Но за дело он взялся. И ЭВМ, при всем ворчании Бэкстера, оправдала себя.

Набитые на перфокарты имена с адресами машина рассортировала по штату за минуты, то, на что ушла бы неделя ручной выборки из четырехсот карточек. К обеду Бэкстер положил мне на стол результат.

Двадцать восемь имен. Округ Колумбия и ближние графства Вирджинии и Мэриленда.

— Вот сколько получилось, — сказал он. — Из четырехсот шести. Эта машина отрабатывает свой хлеб. — Он почти признал это с одобрением, но тут же ядовито добавил: — На один раз. В следующий раз я опять три часа буду долбить перфокарты, так что особо не радуйся прогрессу.

Двадцать восемь имен я прогнал дальше через базу Бюро, военные реестры и адресные книги округа. Тут уже помогал Дэйв.

— Почти три десятка, — сказал Дэйв, разглядывая список. — Из них половина наверняка седые профессора, которые опаснее всего тем, что могут заговорить тебя до смерти лекцией про Пунические войны. — Он отхлебнул кофе. — Ну что, кого берем первым?

— Пока никого. Сначала отсеиваем.

Отсев занял остаток дня и часть следующего. Двадцать четыре имени отпали быстро и чисто.

Профессора истории из Джорджтауна, Джорджа Вашингтона, Мэрилендского университета. Библиотекари. Заведующие кафедрами. Двое сотрудников самой Библиотеки Конгресса.

Подписчики академического журнала ровно потому, что им положено читать такие журналы по службе. Биографии прозрачные, никаких странностей или пересечений с Корвином, Принсом или Ройтером.

— Двадцать четыре безобидных книжных червя, — подытожил Дэйв. — Остается четыре.

Они были отставными военными, те, кого журнал по военной истории притягивает само собой, по призванию. Их проверка заняла весь день.

Дэйв объехал адреса, я поднял послужные списки. Трое отпали. Один умер еще летом, второй полгода как переехал в Аризону к дочери, третий оказался безобидным стариком, державшим дома музей оловянных солдатиков и охотно показавшим всю коллекцию плюс, по словам Дэйва, еще и наливку собственного изготовления.

— Я чуть не спился на государственной службе, — доложил Дэйв, вернувшись. — Дед хотел, чтоб я остался на ужин и посмотрел реконструкцию битвы при Геттисберге на его обеденном столе. Вычеркивай его из списка. Он не наш.

Остался двадцать восьмой. Фрэнсис Уильям Олдридж. Пятьдесят восемь лет. Арлингтон, Вирджиния. Живет на Нью-Маркет-роуд.

Я читал его данные, и с каждой строкой понимал что это тот самый человек, которого я искал.

Отставной подполковник армии Соединенных Штатов. Специальность военная история и доктрина. Нестроевой, не снабженец, а человек, чьим ремеслом была сама война как предмет изучения, как ее вели, ведут и будут вести.

Вышел в отставку в шестьдесят восьмом году. Сейчас советник нескольких частных охранных фирм, консультант по безопасности. Род занятий, который оставляет человеку много свободного времени, дает связи и не требует являться к девяти на службу.

Пятьдесят восемь лет. Военная выправка въедается в кость за тридцать лет службы.

Высокий седой офицер под шестьдесят, армейские часы «Гамильтон». Описание Принса совпадало с Олдриджом так точно, что у меня засосало под ложечкой.

— Подполковник, военная история, частная безопасность, Арлингтон, — прочел Дэйв через мое плечо, и веселья в его голосе поубавилось. — Это уже не оловянные солдатики, да?

— Не торопись, — сказал я. — Совпадение по типу еще не доказательство. Под это описание подходит, как ты сам говорил, половина Арлингтона.

Но я уже запросил его личное дело через военный архив в Сент-Луисе, главное хранилище послужных списков, где лежат дела всех военных. Запрос такого рода идет долго, и пока он шел, я копал по открытым источникам, что можно узнать о человеке, не дергая его и не выдавая интереса.

Открытые источники дали мне то, от чего чувство под ложечкой превратилось в уверенность.

Олдридж преподавал везде. В Карлайле, в Военном колледже армии, в Пенсильвании, той самой высшей школе, где из старших офицеров делают стратегов. Преподавал военную историю.

С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой год.

Я открыл папку по Ройтеру, ту, что собрал за эти дни. Полковник Ройтер, автор статьи про римский узел, умерший в феврале от сердца, преподавал там же. В Карлайле, в Военном колледже.

С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой.

Четыре года. Они были там вместе четыре года. Два военных историка на одной кафедре одного колледжа, они не могли не знать друг друга. Олдридж и Ройтер пересекались четыре года подряд, изо дня в день.

Я закрыл папку.

Это все еще было косвенным доказательством. Совпадение дат, общая кафедра, подписка на журнал, ни одного из этих фактов не хватило бы на ордер, не то что на обвинение.

Хороший адвокат разнес бы каждый пункт по отдельности, мало ли отставных подполковников, хоть и преподававших в Карлайле и выписывающих те же исторические журналы, что и умерший Ройтер.

Но я уже знал, что напал на нужный след. По тому, как все пазлы легли один к одному, без зазоров.

Высокий седой офицер с армейскими часами, купивший денарий за наличные. Латынь без ошибок. Римский узел из трактата четвертого века.

Человек, который знал этот узел по роду деятельности, жил в двадцати минутах езды и был связан с автором статьи, умершим от сердечной недостаточности.

— Что теперь будем делать? — спросил Дэйв.

— Теперь ждем дело из Сент-Луиса, — ответил я. — И не дышим в его сторону. Если это он, то будет подчищать за мной любую улику, все, к чему я прикасаюсь. Мы увидели это на примере убийства Принса. Пока он не знает, что я вышел на него, у меня есть небольшое преимущество. Потеряю его, и кто-нибудь снова будет обнаружен с распоротым горлом и клеймом на груди.

Дэйв растерянно моргнул.

— Получается, даже кто-то из нашего отдела может быть предателем?

Я ничего не ответил потому что и так все понятно.

Глава 12. Встреча

Я говорил Дэйву, что мы не дышим в сторону Олриджа, пока не получим бумаги, но потом решил прощупать противника. Иногда лучше спровоцировать на действие чем дожидаться ходов. Чем больше они будут действовать, тем больше шансов их поймать.

Стандартная практика первого контакта приехать без предупреждения. Человек, у которого не было времени подготовиться, говорит иначе.

Следит, чтобы версии не разошлись, контролирует выражение лица, и за счет этих усилий видно его напряжение. Внезапный визит сбивает график тому, кто этот график ведет.

Если Олридж готовил следующий шаг, мой стук в дверь должен его задержать. Дэйва я с собой не взял, на первый контакт такого рода лучше ехать одному. Двое это уже нажим, а я ехал не давить, а смотреть.

Нью-Маркет-роуд в Арлингтоне оказалась тихой улицей старого зеленого района, застроенного в сороковые и пятидесятые. Кирпичные дома, ухоженные участки, высокие голые клены вдоль тротуара, под ними слежавшийся серый снег.

Январь, четыре часа пополудни, свет уже сменялся сумерками, кое-где в окнах зажглись лампы. Дом Олриджа стоял в середине квартала, двухэтажный, из темно-красного кирпича, с белыми ставнями и живой изгородью из самшита, подстриженной ровной стеной, по линейке, несмотря на зиму.

Дорожка к крыльцу расчищена начисто, до асфальта, без единой наледи. На подъезде стояла «Шевроле Импала» шестьдесят девятого года, темно-синяя, вымытая, без единого пятна соли на бортах, редкость для вашингтонского января.

Я поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. В глубине дома прозвучал двойной тон.

Дверь открыл сам Олридж. Высокий, выше меня, прямой как мачта, те самые шесть с лишним футов, о которых говорил Принс.

Седые волосы подстрижены коротко, по-армейски, на висках седина. Темные шерстяные брюки с заутюженной стрелкой, светлая рубашка, застегнутая под горло, без галстука.

Лицо сухое, гладко выбритое, с глубокими складками у рта. На левом запястье часы на тканом ремешке, черный циферблат. «Гамильтон».

Он посмотрел на меня спокойно, не опуская взгляда светлых глаз. Я раскрыл удостоверение.

— Специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований. Подполковник Олридж?

— В отставке. — Он скользнул глазами по жетону без удивления, без той секундной заминки, какая бывает у людей при виде федерального агента на пороге. — Чем обязан, агент?

— Несколько вопросов. Если позволите.

— Конечно. — Он отступил, открывая дверь шире. — Холодно. Заходите.

Он пропустил меня внутрь без единого вопроса о том, зачем я приехал. Не спросил, в чем дело, не спросил, надолго ли. Просто посторонился и закрыл за мной дверь.

В прихожей пахло мебельным воском и слабо трубочным табаком. Олридж провел меня в гостиную направо.

Комната устроена как кабинет ученого. Книжные полки от пола до потолка по трем стенам, плотно, без зазоров, темное дерево.

Я скользнул взглядом по корешкам, латинские авторы и в переводах, и в оригинале, Цезарь, Тацит, Ливий; ряды военно-исторических монографий; несколько полок по античной религии; справочники. Часть томов стояла с торчащими бумажными закладками, заложенная во многих местах. Книги рабочие, а не для вида.

Над камином висела одна гравюра с римским легионером в полном вооружении, старая, в простой темной раме. Под ней на каминной полке стоял медный бюстик дюймов шести, мужская голова во фригийском колпаке. Митра.

В углу стоял письменный стол. На нем, в круге света от лампы под зеленым абажуром, лежала раскрытая книга, толстый том, текст в две колонки, латынь. Рядом блокнот с записями от руки и остро отточенный карандаш, положенный параллельно краю страницы.

Я прочел, не подавая виду, имя на корешке отложенного рядом тома. Записки Юлия Цезаря о войне. Весьма занятное занятие для военного в отставке.

Я ничего не сказал. Сел в предложенное кресло. Олридж сел напротив, у камина, прямо, не откидываясь, положив руки на подлокотники, и стал ждать.

— Вы преподавали в Военном колледже в Карлайле, — начал я нейтрально. — С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой.

— Военную историю и доктрину. Совершенно верно.

— В те же годы там преподавал полковник Ройтер.

— Эдвин Ройтер. — Он кивнул. — Да. Кафедра была небольшая. Мы хорошо знали друг друга.

— Вы поддерживали связь после Карлайла?

— До его смерти. Изредка. Письма, иногда телефон. — Он чуть наклонил голову. — Эдвин умер в феврале прошлого года. Сердце. Полагаю, вам это известно, иначе вы не сидели бы в моем кресле.

— Да так и есть. — Я выдержал паузу. Он не отвел взгляда. — Вы читаете «Журнал классической военной истории».

— Подписчик с шестьдесят восьмого года. С отставки. — Сухая тень в уголке рта, без улыбки. — В отставке появляется время читать то, на что его не хватало на службе.

— Тогда вы наверняка читали статью Ройтера. Семьдесят первый год, о связывании пленных у Вегеция.

— Разумеется. Эдвин прислал мне оттиск еще до выхода номера. — Олридж повел рукой в сторону шкафа, где стояли книги. — Вегеций мой давний интерес, агент Митчелл. Эдвин это знал. Мы не раз обсуждали с ним именно этот пассаж. Прикладная сторона римской дисциплины, то, как армия обходилась с захваченными, говорит о цивилизации больше, чем ее храмы.

Он сказал это спокойно, тоном лектора, без тени настороженности, будто я пришел записаться к нему на семинар.

— Вы знали Уолтера Принса? — спросил я. — Торговца монетами с Висконсин-авеню.

— Лично нет. — Ни паузы, ни запинки. — Бывал в его магазине дважды. Покупал монеты. У него был хороший товар и честная цена, что среди дилеров встречается реже, чем хотелось бы. — Он чуть склонил голову. — Я слышал, он тоже умер. На прошлой неделе. Об этом писали в газетах.

— Да, мы опрашиваем всех с кем он был знаком, — подтвердил я.

— Скверная история, судя по газетам. — Олридж смотрел на меня ровно. — Хотя газеты, как обычно, больше намекали, чем сообщали. — Он позволил паузе повиснуть ровно настолько, насколько хотел, и добавил: — Латынь вам, надо полагать, без надобности, агент Митчелл. В вашем ремесле изъясняются на других языках.

— Иногда хватает и английского, — сказал я.

— Английского хватает на признание. — Сухая складка снова тронула угол его рта. — На понимание редко.

Я задал еще несколько вопросов. Где он был в ночь убийства Принса, он был конечно же, дома один, читал. Подтвердить некому, сказал он без тени беспокойства.

Как часто бывает в Джорджтауне? Держит ли связь с кем-то из карлайлского круга? Он отвечал на все ровно, точно, без единого лишнего слова, не уточняя детали и не растекаясь, как человек, который двадцать лет вел протоколы, готовил доклады и знал цену каждому произнесенному слову.

Через сорок минут я поднялся.

— Спасибо, что уделили время, подполковник.

— Не за что. — Он встал вместе со мной, и сам проводил меня к двери. — Надеюсь, я был полезен. Хотя подозреваю, что вы приходили не за пользой, а за впечатлением. — Он открыл дверь, и в прихожую потянуло холодом. — Каким-то впечатлением, надеюсь, обзавелись.

— Доброго вечера, — сказал я.

— Доброго вечера, агент. — Он стоял в дверном проеме, на фоне теплого света лампы за спиной. — Осторожнее на дорожке. Подмерзает к вечеру. Зимой опасно агент, можно поскользнуться на льду и разбить голову.

Дверь закрылась за мной мягко, без стука. Щелкнул замок.

Я дошел до машины, сел, завел мотор, включил печку, но трогать не стал. Достал блокнот и записал, пункт за пунктом, пока все стояло перед глазами.

Олридж не спросил, зачем я пришел. Человек, к которому без предупреждения является агент ФБР, спрашивает, что случилось и в чем дело.

Он впустил меня так, будто знал, что я приду. Он сам, без нажима, выложил все связи, которые я ехал вытягивать клещами: Ройтер, Карлайл, статья, Принс, монеты.

Не защищался, не прятался, наоборот преподнес все на блюдечке. Так не держится тот, кому есть что скрывать.

Это поведение человека, который заранее решил, что именно покажет. Как вымыли хлоркой пол вокруг помоста и оставили на виду только то, что хотели оставить.

Я закрыл блокнот и посмотрел на дом, темно-синюю «Импалу» перед входом, нровную стену самшита и на свет в окне гостиной. За шторой не двигалась ни одна тень.

Олридж не подошел проводить меня взглядом и не отдернул занавеску. Сидел внутри как мышь.

Он не удивился ни на секунду. Я включил передачу.

Вскоре «Импала» осталась позади, дом уплыл за голые клены, и в зеркале еще держалось теплое желтое окно, за которым прямой седой человек сидел над раскрытой латынью и не глядел мне вслед.

Личное дело Олриджа пришло из Сент-Луиса через день после моего визита.

Я читал его внимательно, строку за строкой. Фрэнсис Уильям Олридж, год рождения тысяча девятьсот четырнадцатый.

Военное училище, выпуск тридцать шестого года. Война Тихоокеанский театр, потом Корея. В Корее две награды, одна за личную храбрость под Чосином, документы скупы на подробности, но сама медаль говорит достаточно. После войны переход на штабную и преподавательскую линию.

Карлайл, Военный колледж, военная история и доктрина, с шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой. Затем короткое назначение в Вашингтоне, в одном из управлений, чья функция в деле обозначена обтекаемо.

И в шестьдесят восьмом году отставка.

Вот это место я перечитал трижды. Внезапная отставка, в возрасте пятидесяти трех лет.

Для офицера такого ранга и послужного списка пятьдесят три года совсем не возраст ухода. В эти годы выходят на генеральскую звезду или дотягивают до шестидесяти на штабной должности.

А Олридж ушел. Без объяснений в официальных бумагах, графа причины заполнена сухой стандартной формулировкой, за которой не стоит ничего. Пенсия полная.

Ни взысканий, ни следственных пометок, ни понижений перед уходом. Личное дело чистое, как дорожка перед его крыльцом.

Человек просто встал и ушел в расцвете карьеры, и система выпустила его, не задав ни одного вопроса на бумаге. Так уходят не по своей воле и не в опалу. Так уходят, когда уход устраивает обе стороны и они договорились помалкивать о случившемся.

Пока я читал дело, Дэйв пробивал охранные фирмы, которые консультировал Олридж. Их было три.

Две оказались обыкновенными, сигнализация, охрана складов, ничего примечательного, настоящие конторы с реальными клиентами. А третья, «Арлингтон Секьюрити Груп», была другой.

Зарегистрирована в шестьдесят девятом году, через год после отставки Олриджа. Учредитель подставное лицо, человек, за которым при проверке не обнаруживалось ни биографии, ни иной деятельности, имя на бумаге и больше ничего.

И юридический адрес, указанный при регистрации, здание на Коннектикут-авеню. То самое здание, где помещалась юридическая фирма «Крейн, Дэвис и Холт».

Холт. Я смотрел на это имя дольше, чем следовало. Корвин был старшим партнером фирмы «Корвин, Мейсон и Холт», это название значилось в лоббистском реестре, я выписывал его сам. И здесь, на Коннектикут-авеню, в адресе подставной охранной фирмы отставного подполковника, снова прозвучал Холт.

Я записал адрес в личный блокнот.

К Томпсону я с этим не пошел. Одного совпадающего юридического адреса мало для ордера и даже для серьезного разговора.

Хороший адвокат объяснит совпадение в три фразы, мало ли фирм сидит в одном здании на Коннектикут-авеню. Но дело было не только в недостаточности улик.

Корвина убрали перед тем, как я до него дошел. Принса после того, как я с ним поговорил. Кто-то узнавал мои планы раньше, чем я успевал их реализовать.

А значит, я не знал, кто в Бюро может читать мои материалы, кому они ложатся на стол по дороге наверх и куда уходят оттуда. Положить этот адрес в официальное дело означало, возможно, отправить его прямиком тому, на кого он указывал.

Поэтому я попросил Дэйва неофициально, вне протокола, без санкции и без единой бумаги просто посмотреть за домом Олриджа три дня. Сидеть в машине, смотреть и записывать.

Дэйв согласился без вопросов, только хмыкнул, что за такое в случае чего по головке не погладят, и взял термос побольше.

Первый день не дал ничего. Олридж выезжал в восемь утра, как по уставу, ездил в обыкновенные места.

Банк, продуктовый магазин, химчистка, один раз Национальная библиотека, и возвращался к обеду. Жизнь отставного человека с привычками, выверенными по линейке.

На второй день то же самое, и Дэйв начал ворчать, что наблюдает за самым скучным подполковником в истории Вирджинии.

На третий день Олридж поехал в центр.

Дэйв доложил вечером, ровным голосом, из которого ушло всякое веселье. Олридж приехал на Коннектикут-авеню, аккуратно припарковал темно-синюю «Импалу», вошел в здание.

Пробыл внутри три минуты, ровно столько, чтобы подняться, забрать что-то и спуститься. Вышел с конвертом в руке, на ходу убрал его во внутренний карман пальто, сел в машину и уехал.

Здание было то самое. «Крейн, Дэвис и Холт».

Это интересное явление. Я мог предположить то, что до сих пор не складывалось целиком. Олридж не был исполнителем убийств.

Это вовсе не он своими руками подвешивал Принса под потолок и резал ему горло. Для этого есть люди помоложе и попроще, вроде тех имен с карлайлской кафедры, что всплыли в его деле.

Олридж стоял выше исполнителей, но не на самом верху. Он был посредником среднего круга, тем, кто получает указания сверху и передает их вниз, кто ездит за конвертами в здание на Коннектикут-авеню.

Над ним был кто-то еще, кого Олридж знал лично и от кого приходили эти конверты. Та же фигура связного, о котором упоминал Агилера, когда рассказывал про Стэнтона. А их структуре ты знаешь только одного человека, никого выше и не можешь знать других.

Я начал готовить второй визит к Олриджу уже не с нейтральными вопросами, а с вполне конкретными. С адресом фирмы и именем Холта, причинами отставки шестьдесят восьмого года, которую никто не объяснил.

Но Реестр узнал об этом раньше.

Это была пятница. Я поздно ехал домой, по Роут-50, на казенном «Плимуте Фьюри». Уже стемнело, начало девятого, дорога почти пустая.

Конец рабочей недели, поток машин давно схлынул, навстречу мелькали редкие встречные фары и черные поля проносились по сторонам. Я думал о завтрашнем разговоре с Олриджем и не сразу заметил, что позади меня кто-то едет.

Темный «Форд Торино». Он держал дистанцию ярдов в пятьдесят, ровно, не приближаясь и не отставая. Я отметил его краем сознания, потом уже сознательно. Он шел за мной уже мили три, через два светофора и одну развязку, повторяя каждый мой поворот.

Я сбросил скорость до сорока миль в час. «Торино» сбросил тоже, удержав те же пятьдесят ярдов.

Тогда я разогнался до семидесяти. «Торино» тоже прибавил скорость и снова занял свою дистанцию, аккуратно, профессионально, как это делают люди, которых этому специально учили.

Проверять догадку на прямом шоссе было незачем. Я свернул на боковую дорогу в сторону Фэрфакс-каунти, узкое двухполосное шоссе, уходящее через лес, без фонарей и обочин, черные стволы деревьев мелькали по сторонам в свете фар. Дорога, на которую не сворачивают случайно.

«Торино» свернул следом.

Несколько секунд он шел позади как раньше. Потом резко прибавил, мотор взвыл, фары прыгнули вперед и в сторону.

Он вышел на обгон по встречной, поравнялся со мной и начал прижимать «Плимут» к правой обочине, к черной стене деревьев. Я ударил по тормозам.

В ту же секунду из бокового съезда, из лесной темноты, навстречу мне выкатился второй автомобиль, старый «Шевроле Нова», без номеров, с погашенными фарами, и встал поперек, перекрыв дорогу.

Спереди «Нова» поперек полотна. Слева прижимающий к бровке «Торино».

Справа деревья. Сзади ничего, кроме той дороги, по которой меня сюда и завели.

Они все рассчитали заранее. Эту дорогу, съезд и то, что я на него сверну.

Глава 13. Перестрелка

Двери открылись одновременно у обеих машин.

Из них выскочили четверо мужчин. Смуглые, в рабочих куртках, в темных вязаных шапках.

Двигались быстро и слаженно, без слов, как люди, у которых роли распределены заранее. Двое из «Торино» пошли назад, один забирал справа, второй слева, охватывая мой «Плимут» сзади с двух сторон.

Пара из «Новы» двинулись спереди, один держался середины дороги, прямо перед капотом, второй уходил вправо, к обочине, к черной канаве в снегу, перекрывая угол.

Они коротко перебрасывались между собой словами на испанском, быстро, отрывисто, с глотающим колумбийским акцентом, без суеты и без злости, будто находились на работе. Так переговариваются люди, привыкшие к таким передрягам, не раз в них участвовавшие.

Их замысел я прочел сразу, по двое с обоих концов, машина коробкой зажата между ними. Через несколько секунд они займут позиции и возьмут «Плимут» в перекрестный огонь с четырех сторон, и тогда из салона мне не выйти.

Выбираться надо сейчас, в эти секунды, пока они еще не подошли ближе.

Я рванул ручку правой пассажирской двери, перевалился через сиденье и выкатился из машины на обочину. Упал на правое плечо в мерзлый снег, тут же поджал ноги и ушел вниз, за нижний край открытой дверцы.

Под обочиной нашлось углубление, неглубокая дренажная канава, забитая старым снегом и палой листвой, фута полтора ниже полотна дороги. Я вжался в нее, прикрывшись дверью и колесом.

«Смит-Вессон» уже очутился в правой руке, барабан полный, шесть патронов в гнездах, готов к стрельбе.

— Федеральное бюро расследований! Оружие на землю!

Никто из них не остановился. Двое из «Торино» даже улыбнулись моему наивному требованию.

Первый выстрел грохнул со стороны нападающих из «Новы», от того, кто подошел к канаве, ближе всех, ярдах в двадцати пяти. Он целился через капот «Плимута».

Пуля ударила в дверцу с тупым металлическим звоном, машину качнуло на рессорах. Я уже сместился ниже и в сторону, вторая пуля угодила как раз туда, где я был секунду назад, но третья нашла меня.

Острый ожог распорол левое предплечье, ближе к локтю, рукав дернуло. Удар не свалил меня, не развернул и не выбил револьвер.

Я крепче сжал оружие. Восемь месяцев в тире, по триста выстрелов в неделю, обучение в Квантико, до того Вьетнам, я знал что делать.

Выстрелил в ответ из-за нижнего края дверцы, не поднимаясь, не выглядывая поверх капота, ориентируясь на звук голоса и на вспышку. Два раза, по стрелку у канавы, слева от «Новы», на расстоянии в двадцать пять ярдов.

Первая пуля ушла мимо, где-то справа щелкнул рикошетом о ствол дерева, звонко в морозном воздухе. Вторая нашла цель, человек у обочины качнулся, сложился вбок и упал в снег у самой кромки канавы. Так и не поднялся.

Сзади послышался топот сапог по асфальту. Двое из «Торино» заходили вдоль корпуса машины, справа и слева, забирая меня в клещи.

Тот что справа был ближе, ярдах в двенадцати, в руке короткий револьвер, стволом вверх. Я развернулся вправо, не вставая с колена, уперся плечом в дверцу для опоры и выстрелил дважды подряд, в центр его груди.

Человек сразу упал на спину, навзничь, оружие вылетело из руки и лязгая, заскользило по асфальту.

Три выстрела. Столько же патронов осталось в барабане.

Оставшегося из «Торино», того, что обходил слева, я на секунду потерял. Он ушел за корпус «Плимута», скрылся за багажником и крылом.

Я перекатился вдоль машины вперед, к переднему колесу, меняя угол обзора. Он обнаружился у переднего бампера и присел на корточки, целясь в меня снизу, из-под линии капота.

Его выстрел ушел в землю рядом со мной. Снег, мерзлая крошка и комья грязи ударили мне в лицо, на секунду я ослеп.

Едва выровняв зрение, я выстрелил в него с колена, под машину, целясь в ноги, по темной массе у бампера. Стрелок коротко вскрикнул, повалился набок и схватился за бедро обеими руками, выронив оружие.

Так и не поднялся. Это третий.

Я машинально подсчитывал выстрелы. В барабане осталось два патрона. На перезарядку времени нет.

Оставшийся, тот, что шел по центру дороги от «Новы», стрелял на бегу, с двадцати ярдов, и одновременно забирал влево, пытаясь обойти меня с фланга. Пули шли мимо, он плохо целился, стреляя на ходу.

Я развернулся на звук шагов, выцелил движущуюся фигуру и нажал спусковой крючок. Попал в него, человек споткнулся, потерял шаг, дернулся, но не упал.

Качнулся, выправил осанку и побежал к «Нове». Добравшись до машины, рванул дверь на себя и проворно нырнул внутрь.

Мотор взревел, «Нова» сдала назад, развернулась через обочину и ушла в лес по боковой просеке, виляя между стволами. Красные хвостовые огни мелькнули между соснами и пропали.

Шестой патрон я так и не истратил. Барабан почти пуст, внутри пять стреляных гильз и один целый патрон.

«Торино» остался стоять поперек встречной, с распахнутыми дверями, мотор работал вхолостую. Его обитатели не спешили подниматься.

Сразу наступила тишина, плотная, как вода. Только рычал мотор «Торино» да где-то в лесу, удаляясь, гудела уходящая «Нова», пока и этот звук не растворился в воздухе.

Я ощутил как тут морозно. Пар от дыхания застывал вокруг.

Запах сгоревшего пороха висел в неподвижном холодном воздухе вперемешку с ароматами сосновой хвои и автомобильных выхлопов.

Я опустил «Смит-Вессон». Левая рука начинала жечь по-настоящему, теперь, когда перестрелка закончилась.

Я посмотрел вниз. Рукав пиджака распорот у локтя, ткань потемнела, пятно медленно расползалось, тяжело пропитывая пиджак.

Согнул и разогнул пальцы, они двигались, сжимались в кулак, кость вроде целая. Задеты только мягкие ткани и мышца.

Я перехватил револьвер в левую руку, правой расстегнул и сорвал с шеи галстук одним рывком, обмотал предплечье поверх рукава, в два витка и затянул узел, придержав конец зубами. Временная повязка. До приезда скорой сойдет.

Я оглядел дорогу в свете фар «Торино».

Один нападавший так и лежал неподвижно у канавы, лицом вниз, в снегу. Другой справа на асфальте, на спине, тоже не шевелился.

Третий у левого переднего колеса, этот живой, он стонал и держался за бедро. Четвертый ушел в «Нове», я его задел.

Три тела в радиусе двадцати ярдов на узкой лесной дороге.

Я перехватил револьвер обратно в правую руку и пошел к «Плимуту», к рации на передней панели. Взял рацию с сиденья, это была «Моторола НТ», кожаный чехол остался пристегнутым к панели. Нажал тангенту.

— Десять-тринадцать. Роут-50, боковая дорога у поворота на Брайтон-роуд, Фэрфакс-каунти. Специальный агент Митчелл, ФБР. Произошла перестрелка. Трое нападавших на месте, двое предположительно мертвы, один ранен. Агент тоже ранен, состояние удовлетворительное. «Шевроле Нова» без номеров, серого цвета, ушла на запад по лесной дороге, водитель предположительно ранен. Нужна скорая и перехват на Брайтон-роуд.

Оператор отозвался сразу, подтвердил координаты и назвал время подхода, восемь минут.

Я положил рацию и перезарядил «Смит-Вессон». Запасные патроны лежали россыпью во внутреннем кармане пиджака, привычка, появившаяся у меня с недавних пор, рука нашла их сама.

Откинул барабан, вытряхнул пять стреляных гильз и один целый на ладонь, гильзы бросил в карман, зарядил шесть свежих. Барабан щелкнул и встал на место. Только потом я отправился проверять троих, по порядку.

Первый, у канавы уже не дышал. Попадание в грудь, навылет. Молодой, лет тридцати, лицо в снегу.

Я не трогал его, отметил положение, в каком он лежал и пошел дальше.

Второй справа на асфальте, тоже готов. Два входных отверстия в центре груди, рядом друг с другом, можно накрыть ладонью.

Двенадцать ярдов. Три раза в неделю я отстреливал эту дистанцию в служебном тире, а затем за сараем дома в Фэрфакс-каунти, всаживая пули в мишень В-27, кучность в четыре дюйма. В итоге попал в нападавшего так же ровно, как и на стрельбище.

Третий, у переднего колеса, живой. Лет тридцати пяти, коренастый, с темными усами, вязаная шапка сбилась набок.

Он держался за бедро обеими руками, кровь шла между пальцами, но темная, ровная, не пульсирующая. Значит, бедренная артерия не задета.

Раненый смотрел на меня снизу вверх и сказал что-то по-испански, одно слово, я не разобрал, но интонация была не угрожающая. Скорее умоляющая.

Я снял пиджак, хотя правая рука двигалась нормально, а вот левая медленно, уже плохо слушалась под повязкой. Сложил и сунул ему под голову.

Потом подобрал из снега его «Кольт», отбросил подальше, к деревьям, чтобы не дотянулся. Достал наручники из заднего кармана, перекатил его и завел назад руки. Он не сопротивлялся, понимал свое положение лучше меня.

Левая рука горела теперь огнем в полную силу. Я посмотрел на галстук-повязку, он насквозь пропитался кровью, но держал, ничего не капало. Я сел на бампер «Плимута» и стал ждать.

В свете фар «Торино» передо мной развернулась вся картина.

Неподвижная машина с распахнутыми дверями поперек дороги, два тела на асфальте, еще один живой в наручниках у колеса, и я с окровавленным предплечьем сидящий на бампере. Мне опять предстоит писать рапорт, устало подумал я.

Форма ФБР-295, применение огнестрельного оружия. Что-то я пишу его слишком часто. Время, место, число выстрелов, дистанция, обоснование стрельбы и результат.

Казенные сухие графы, в которых не чувствуется ни запах пороха в морозном воздухе, ни звон тишины после выстрелов.

Через восемь минут с Роут-50 послышались сирены. Скорая и два шерифских «Додж Полара» с мигалками.

Санитары двинулись к раненому у колеса, я встал с бампера, освобождая место. Молодой санитар на ходу глянул на мое предплечье.

— Вы тоже садитесь.

Я покачал головой.

— Сначала он.

Санитар посмотрел на меня.

— Мы с ним справимся. Садитесь.

Я сел в скорую. Санитар разрезал рукав пиджака медицинскими ножницами, острыми, прямыми, с тупым концом и раскрыл ткань.

Рана оказалась сквозной, вход и выход в мягких тканях левого предплечья, чистая борозда в дюйм длиной. Пуля прошла касательно, задев только мышцу.

— Повезло, — сказал санитар, накладывая давящую повязку «Джонсон энд Джонсон».

— Согласен.

У открытой двери скорой встал шериф, немолодой, грузный, в форменной куртке с меховым воротником.

— Мистер Митчелл. Каллауэй, шериф округа. — Он оглядел дорогу. — Два трупа, Один ранен. Это ваша работа?

— А чья же еще?

— Раненый отправится в федеральный изолятор Фэрфакс, как только его стабилизируют. — Он кивнул на скорую с раненым. — Чем могу помочь?

— Мне нужен будет переводчик. С испанского, колумбийский диалект, не мексиканский. Когда он сможет говорить.

Каллауэй записал в книжку.

— Четвертый ушел на «Нове», — сказал я.

— Патруль перекрыл Брайтон-роуд через четыре минуты после вашего вызова. — Каллауэй убрал книжку. — Нашли брошенную «Нову» у просеки, в полумиле. Следы ведут в лес. Выпустили собак.

— Найдут?

— Зимой в лесу может быть. — Шериф пожал плечами. — Крови на сиденье «Новы» нет. Значит, ваша пуля его только задела, он идет на своих ногах, довольно быстро. Посмотрим что получится.

Он помолчал, глядя на меня, потом на два тела на асфальте и на пробитую дверцу «Плимута».

— Знаете, мистер Митчелл, — сказал он. — Мои ребята, Кларк и Доусон, осенью осматривали ваш дом. Когда к вам в первый раз наведались гости, стреляли из лесополосы. — Он сдвинул шляпу на затылок. — Я тогда подумал бывает. А теперь вот думаю иначе. Возле вас что-то слишком часто свистят пули. Это необычно для человека, который занимается криминалистикой.

— Криминалистика опасная наука, шериф, — сказал я. — Особенно полевая.

Каллауэй хмыкнул, не то одобрительно, не то устало.

— Телефон в моей машине, если надо позвонить. Линия защищенная.

Я встал, придерживая забинтованную руку, и пошел к патрульному «Додж Полара», звонить Томпсону.

Он снял трубку после второго гудка, голос со сна, но мгновенно собрался.

— Митчелл. Знаешь, который час?

— Знаю, сэр. На меня только что было совершено покушение. Роут-50, под Фэрфаксом. Четверо, две машины, заранее подготовленная позиция на лесной дороге. Двоих я застрелил наповал, один ранен и задержан, четвертый ушел.

На линии повисло молчание. Я слышал, как Томпсон сел в постели.

— Ты цел?

— Зацепило руку. Касательно. Жить буду.

— Четверо. — Голос у него стал жестким. — Профессионалы?

— Колумбийцы. Работали слаженно, по распределенным ролям. Знали маршрут, сэр. Они ждали меня на той дороге, на которую я свернул сам. Кто-то знал, где я поеду и когда.

Снова молчание, уже длиннее.

— Ты понимаешь, что это значит, — сказал Томпсон.

— Понимаю, сэр. Поэтому и звоню с шерифской линии, а не докладываю по нашей.

— Никаких рапортов по делу Олриджа в общий оборот, — сказал он быстро, тихо. — Ни строчки, пока я не скажу. Завтра в девять ко мне. Лично. Никому про него не рассказывай, кроме меня и Паркера. — Он помолчал. — Митчелл, хорошо, что ты стреляешь лучше, чем они рассчитывали.

Он повесил трубку.

Я посидел мгновение в холодной патрульной машине, глядя через лобовое стекло на мигалки, санитаров, грузящих носилки и на два укрытых тела на асфальте под медленно начинающимся снегом.

Потом вышел и пошел встречать Дэйва, его «Плимут» уже сворачивал с Роут-50, фары прыгали на ухабах боковой дороги.

Дэйв узнал о перестрелке от дежурного. Он вытащил из своей машины запасной пиджак, темно-синего цвета, на размер больше моего, левый рукав я закатал под повязку.

Свой, разрезанный санитаром и залитый кровью, оставил в пакете для вещдоков, пулевые отверстия в ткани еще понадобятся для экспертизы и рапорта.

Детектив округа снял с меня показания прямо на дороге, под фарами, за сорок минут. Расспросил про время, число выстрелов, дистанцию, кто где стоял, кто первым открыл огонь.

Оформил протокол и дал подписать. Двоих убитых увезли в морг округа Фэрфакс. Третьего, с простреленным бедром, забрали в операционную, пуля прошла мимо бедренной артерии, до суда он доживет, и это было важнее всего.

Живой колумбиец в наручниках стоил больше двух мертвых. Четвертого собаки вели до ручья в двух милях от дороги, там потеряли след по воде. Все-таки ушел.

Дэйв довез меня до дома, отправив мой простреленный «Плимут» на экспертизу на эвакуаторе. Всю дорогу молчал, это не тот случай, когда шутят, и он это понимал. Только у самого поворота к моему дому сказал:

— Я с тобой завтра к Томпсону. И больше ты один по темным дорогам не ездишь. Это не обсуждается.

Я не стал спорить.

Домой я доехал в начале четвертого.

На веранде горел свет. Николь открыла дверь раньше, чем я достал ключи, она услышала звук мотора «Плимута» Дэйва на подъездной дороге за четверть мили, как слышала все, что приближалось к дому.

Посмотрела на меня в дверном проеме, увидела чужой синий пиджак, закатанный левый рукав и белую повязку с темными разводами по краям. Ничего не сказала. Отступила, пропуская внутрь.

Дэйв с порога махнул рукой, мол, не буду заходить и мешать, кивнул Николь и уехал. Я слышал, как его машина развернулась на гравии.

Брут и Кассия выскочили из гостиной. Кассия подошла первой, обнюхала мои ботинки и штанины, подняла голову и посмотрела мне в лицо долгим серьезным взглядом, сразу сообразив, что стряслось нехорошее.

Развернулась, ушла обратно к дивану и взобралась на него. Брут сел рядом со мной в прихожей и не отходил, смотрел снизу вверх, как часовой, принявший пост и теперь не спускающий глаз с того, кого охраняет.

Николь без лишних вопросов поставила кофейник на плиту. Потом достала с нижней полки початую бутылку Бурбона «Олд Тайм» и налила два пальца в низкий стакан «Либби».

Я сел за кухонный стол, снял чужой пиджак одной рукой.

— Их было четверо, — сказал я, наверное сотый раз за ночь. — Двоих я застрелил. Третий сейчас в больнице Фэрфакса, ранен в бедро, остался живой. Четвертый ушел в лес, я его задел. — Я посмотрел на повязку. — Меня зацепило в первую же секунду. Левое предплечье. Санитар сказал что было чисто, прошло по касательной.

Николь подошла, осторожно взяла мою левую руку за запястье, пониже повязки и повернула к свету. Осмотрела белый бинт с потемневшими краями. Потом разжала пальцы, отпустила и села напротив.

— Эти ублюдки знали твой маршрут, — сказала она.

— Даже получше меня самого.

— Значит, этот крот из Бюро слил им твой адрес.

Я взял стакан и выпил половину. Бурбон медленно пошел по горлу, горячий и острый, и осел в желудке.

Николь принесла кофе, две кружки «Пирекс», поставила рядом с бутылкой.

— Как ты их уложил? Успел поменять обойму? Хотя зная тебя, я уверена, что тебе хватило одного барабана. Только я удивлена, почему ты дал уйти одному.

Она вроде не хвалила меня, но я почувствовал гордость, как будто моя машинка в детском саде признана самой лучшей на конкурсе игрушек.

— Пять выстрелов, — сказал я. — Шестой патрон остался. Этот четвертый стрелок оказался чертовски шустрый, я успел его ранить и не рисковал потерять последнюю пулю. — Я отпил кофе. — Ждал пока он высунется, но он прыгнул в машину и укатил. Что тебе еще интересно? Дистанция от двенадцати до тридцати ярдов. Все произошло на этой дистанции.

Николь кивнула. Она знала как я стреляю, видела мои мишени.

— Перекрестный огонь это другое, — сказала она. — В тире мишени не стреляют в ответ и не заходят с двух сторон.

— Интересная идея, надо такое попробовать устроить.

Больше я рассказывать не стал, и она перестала расспрашивать. Она понимала, что про такое не рассказывают все сразу за кухонным столом в четыре утра.

Я допил кофе и пересел к письменному столу в углу гостиной. Там под пластиковым чехлом стояла моя серая, тяжелая пишущая машинка «Ройал Твинлайн». Снял чехол одной рукой, заправил лист и перевел каретку.

Начал печатать. Правая рука работала нормально, левую я положил на стол ладонью вниз, печатать можно и так, медленнее, в основном правой.

Форма ФБР-295. Применение огнестрельного оружия. Дата, время и место.

Число выстрелов шесть. Дистанция от двенадцати до двадцати пяти ярдов. Обоснование применения непосредственная угроза жизни, вооруженное нападение, четверо нападавших открыли огонь первыми после устного предупреждения и оповещения моей принадлежности к ФБР.

Результат двое убиты, один ранен и задержан, последний скрылся. Казенные графы, сухие слова.

Николь сидела у окна с кофе. Брут лег у ее ног. Кассия дремала на диване, изредка приоткрывая один глаз. За окном лежало черное январское поле.

Я печатал около часа. Левая рука к концу заныла под повязкой терпимо, тупо и ровно. Получилось три страницы.

Вытащил лист, перечитал и подписал. Посмотрел на Николь.

Она встала, взяла обе кружки и поставила в раковину. Потом подошла к столу и надела чехол на машинку.

— Ложись, — сказала она. — На сегодня хватит.

Она не спрашивала и не уговаривала меня.

Я встал. Левая рука ныла. За окном над соснами небо на востоке начинало едва заметно сереть, до рассвета оставалось часа три, а в девять меня ждал Томпсон.

Брут проводил нас до спальни и лег у двери на свое место. Кассия не пошевелилась, так и осталась нести вахту на диване, мордой к окну, за которым лежало темное поле.

Глава 14. Новое дело

Колумбиец пришел в себя к полудню следующего дня.

Пуля прошла мимо бедренной артерии, хирурги Фэрфакса собрали ему ногу за полтора часа, и вскоре он лежал в палате федерального изолятора с забинтованным бедром, прикованный к койке за здоровую руку. Имя по документам, фальшивым, мексиканским Эрнесто Салазар. Настоящего я пока не знал.

Переводчика я взял не из Бюро. После того как мне прострелили рукав на маршруте, который знали только в Бюро, я не собирался приводить к этому человеку никого, чье имя проходило бы по нашим бумагам.

Я нашел переводчика через шерифа округа, пожилого преподавателя испанского из колледжа в Аннандейле, родом из Боготы, никогда не работавшего с федералами. Колумбийский диалект, не мексиканский. Он сидел в углу палаты, нервничал и переводил слово в слово.

Первые два часа не дали ничего.

Салазар молчал. Не дерзил, не запирался демонстративно, просто отвечал «не знаю», «не помню», «меня наняли возить, я не знал зачем», и держал эту линию ровно, без трещин.

Имен нет. Заказчика не видел. Деньги получил наличными от человека, которого встретил один раз.

По-английски не понимает. Так держатся люди, которых учили держаться на допросе, и которые знают, что молчание стоит дешевле, чем слово.

Бить его смысла не было, он этого ждал и к этому был готов, побои только укрепили бы его убеждение молчать. Угрожать сроком бесполезно, он сидел не за свой страх, за чужой, и за молчание ему платили те, кого он боялся куда больше, чем американского суда. Обычный набор давления на него не работал.

Я вышел в коридор, отослал переводчика покурить и сел думать.

Я знал про этих людей то, чего в семьдесят втором году еще почти никто в Бюро толком не понимал. Колумбийские картели в эти годы только разворачивали свою деятельность в Штатах, кокаин еще не стал тем, чем станет к концу десятилетия.

Связь между вашингтонскими чиновниками и боготскими лабораториями для местных следователей звучала как фантазия. Но я знал, куда все это идет.

Знал, как устроены эти организации изнутри, на страхе, семье, репутации, на круговой поруке, где предатель платит не своей жизнью, а всей семьи. Знал, что боевик такого уровня наемник, которого картель одалживает другим, как инструмент.

Знал, по какой именно схеме картель одалживает людей, услуга за услугу. Мы вам ствол для грязной работы на вашей земле, вы нам открываете коридор для товара на таможне.

Это и был ключ. Не страх перед судом, а перед своими, и понимание того, как устроена сделка, частью которой он был.

Я вернулся в палату. Переводчика посадил обратно в угол.

Сел рядом с койкой, близко, и заговорил тихо, ровно, как говорят с человеком, которому сообщают плохую новость про него самого, а не угрожают.

Я не спрашивал имен. Я начал рассказывать ему.

Я сказал, что знаю, кто его прислал. Не американцы.

Прислали конечно же свои. Картель одолжил его, как одалживают машину по договору аренды. четверо боевиков в обмен на коридор для товара и чистую таможню в трех портах.

Я назвал, как такие сделки выглядят, как делится оплата, кто кому останется должен. Я говорил это не как предположение, а как то, что знаю наверняка, потому что и в самом деле знал из будущего.

Переводчик переводил, и я смотрел Салазару в лицо. Первые признаки бесопокойства вскоре появились у него именно после этих слов. Чужак американец в забинтованном пиджаке знал внутреннюю механику его мира, которая мало вообще кому известна.

Потом я сказал главное.

Операция провалена. Двое его напарников мертвы, четвертый сбежал и исчез, а он, Салазар, взят живым.

С точки зрения тех, кто его прислал, он сейчас вовсе не герой, павший на задании. Он единственный, кто попал в руки федералов и остался жив.

А в его организации единственный выживший после провала это не раненый товарищ. Это подозреваемый.

Человек, которого взяли и который теперь сидит и разговаривает с ФБР. Неважно, говорит он или молчит, важно, что он жив и в наших руках. Для своих он уже заговорил. Самим фактом того, что остался дышать.

Я дал переводчику договорить и замолчал.

Салазар смотрел в потолок. Я видел, как до него доходит то, что он, человек этого мира, понимал лучше меня. Картель не разбирается, кто что сказал.

Картель убирает тех, кто стал риском. А выживший пленник это всегда риск.

— Они уже решили, что ты заговорил, — сказал я тихо, и переводчик повторил по-испански. — Просто потому, что ты жив. Я ничего не могу с этим сделать. Это не я так считаю. Так считают они. Ты это знаешь лучше меня.

Долгое молчание.

— Я могу сделать одно, — сказал я. — Я могу сделать так, чтобы это было правдой не зря. Если ты для них уже мертв, а ты для них уже мертв, то единственное, что у тебя осталось, это решить, ради чего все это. Защищенный изолятор, новое имя, твоя семья в Боготе вне их досягаемости, это я могу организовать. В обмен на тех, кто стоит над тобой. Не на картель, а на американцев. На того, кто заказал меня.

Переводчик договорил. В палате стало совсем тихо, только пищал монитор у койки.

Салазар закрыл глаза. Долго лежал так. Потом, не открывая их, заговорил по-испански, медленно, и переводчик начал переводить, едва поспевая.

Он не знал имен заказчиков. Это была правда, и я ей поверил, таким, как он, имен не называют.

Но он знал кое-что, и подтвердил все, что я знал про этот мир и про Реестр. Их группу одолжили через посредника в Майами.

Не в первый раз. Картель давно договорился с американцами для особых поручений на территории Штатов, в обмен на маршруты доставки наркотиков.

Поручения шли регулярно, несколько раз в год. Кого-то припугнуть, кого-то убрать или сопроводить.

Заказы приходили всегда одинаково, через посредника, без имен, с адресом, фотографией и сроком выполнения. На этот раз дали фотографию агента ФБР, маршрут, на котором он ездит по пятницам, описание казенного «Плимута» и окно времени. Сказали что должно выглядеть как ограбление на дороге.

— Маршрут, — сказал я. — Кто дал маршрут? Откуда они знали, где я поеду?

Салазар открыл глаза и посмотрел на меня.

Маршрут пришел вместе с заказом. От тех же, кто заказывал. Посредник сказал только, что сведения точные, из надежного источника, проверять не нужно. Их дело только исполнить.

Надежный источник. Точные сведения о том, где федеральный агент будет в пятницу вечером. Это могло прийти только из одного места.

Я кивнул переводчику, встал и дал Салазару воды. Сделка была заключена, защищенный изолятор, отдельное содержание, контакт с прокурором по программе для свидетелей, его семья под наблюдением вне страны.

Все, что я обещал, я собирался выполнить. Он дал мне немного, ни одного имени над собой, но он подтвердил главное, чего я и хотел узнать.

Реестр нанимает боевиков наркоторговцев. Картель одалживает их боевиков в обмен на свой интерес, и Реестр пользуется ими для грязной работы, например, для того чтобы убрать слишком настырного агента ФБР. А заказ на меня, с точным маршрутом и описанием моей машины, наверняка поступил из нашей конторы.

Я вышел из палаты в коридор изолятора, к окну с решеткой. За ним лежал серый январский Фэрфакс под низким небом. Долго думал как быть дальше.

В кабинет Томпсона я поднялся к четырем пополудни, приехал прямо из изолятора, не заезжая в отдел. Дэйв остался внизу, в коридоре, договаривать с прокурором по программе свидетелей.

Томпсон стоял у окна, спиной ко мне. Это его манера слушать серьезный доклад.

Я знал это за ним, если Томпсон поворачивался лицом, значит, дело пустяковое и сейчас он начнет тебя перебивать. Если стоял спиной, значит, слушал по-настоящему.

Я доложил коротко. Четверо нападавших, две машины, заранее выбранная позиция на боковой дороге, они знали мой маршрут и тип машины. Двое застрелены, один задержан, и четвертый ушел на «Нове».

Допросил выжившего сегодня утром, через стороннего переводчика, не через нашего. Колумбиец, наемник одной из боготских группировок.

Группу одолжили через посредника в Майами в обмен на коридор для товара в трех портах. Заказ пришел через того же посредника, с моей фотографией, маршрутом и описанием казенного «Плимута».

Имен заказчиков он не знает, знает только, что маршрут и сведения о моем расписании пришли вместе с заказом, из источника, который посредник назвал надежным. Внутренним.

Томпсон молчал, глядя в окно. Потом спросил, не оборачиваясь:

— Форма двести девяносто пять?

Я положил три страницы рапорта на угол его стола.

Он подошел, взял и прочел не спеша. Сел наконец в свое кресло.

Достал из верхнего ящика сигару «Партагас», не закуривая, жена все так же контролировала его, а Томпсон все так же мусолил сигары всухую. Положил перед собой.

Карандаш «Диксон Тикондерога» лежал параллельно краю папки, остро отточенный, как у Олриджа.

— Они знали твой маршрут, — сказал Томпсон.

— Да, сэр. Я туда свернул сам, спонтанно, за три минуты до засады. Одна машина уже стояла там.

Мы оба понимали, что это значит. Слова «крот» Томпсон не произнес, просто посмотрел на меня поверх очков, тем своим взглядом, после которого слова не нужны.

— Паркер, ты и я, — сказал он. — Все. По этой линии больше никого. Ни Бэкстера, ни картотеки, ни секретарей. Хочешь что-то прогнать через базу, несешь мне на стол, я подписываю и отдаю Паркеру лично. Документы по Олриджу в сейф ко мне, копий не делать. Это понятно?

— Понятно.

— Хорошо. — Он постучал карандашом по столу. — Теперь следующий вопрос. Как мы ловим того, кто слил наемникам твой маршрут?

Я выложил то, что прокрутил ночью, лежа на спине с ноющей рукой и глядя в потолок, пока за окном светало над полем. Спокойно, по пунктам, без бумажки.

Можно дать мой новый ложный маршрут, пустить через бумаги выезд в уединенное место, куда никто на самом деле не поедет, и посмотреть, кто туда подтянется. Старый прием с подставной поездкой. Хотя после провала на Роут-50 они будут перепроверять любые сведения дважды.

Еще запустить через картотеку подложную карточку с моими ложными данными на Олриджа и смотреть, кто ее возьмет. Правда доступ к этим есть десятков человек, и среди них есть архивные техники, для которых перебор карточек рутина. Сигналов слишком много, шума еще больше.

Либо прослушка телефонов. Но для этого надо сделать много лишней работы: санкция суда, оформление бумаг, обоснование. Круг тех, кто узнает о прослушке, шире, чем круг тех кого мы собираемся прослушивать.

Томпсон слушал, постукивая карандашом. Когда я закончил, он еще постучал немного, потом положил карандаш ровно к папке.

— Много способов поймать крысу, — сказал он, — и все такие, что крыса видит мышеловку раньше, чем мы кладем туда сыр. Это называется зрелость следователя, Митчелл. Я тебя поздравляю. Лет через десять, глядишь, ты поймешь, что лучший способ поймать крысу это подождать, пока она сама высунется за чем-нибудь сладким.

— Сэр.

— Это не критика. — Он взял сигару и повертел в пальцах. — Это благоразумие. Все твои варианты вторичные. Они работают там, где противник дурак. А он у нас далеко не глуп. Противник читает наши бумаги и знает, как мы устроены. Из этого следует, что ловить его на стандартных приманках бесполезно.

— Я знаю, сэр.

— Знаешь это хорошо. Тогда придумай нестандартную ловушку. — Томпсон откинулся в кресле. — Я тебя не тороплю. Лучше неделя без приманки, чем один день с такой, какую он почует за версту. Придумаешь что-нибудь получше, приходи. Пока работай по этому Эскобару, — он имел в виду задержанного колумбийца, — пусть Дэйв его дальше раскручивает, у него с латиноамериканцами терпения больше, и пусть выведет на посредника в Майами. Это нам в любом случае пригодится.

— Понял, сэр.

Я встал, забрал свой рапорт и развернулся к двери.

И тут кое-что заметил.

На краю стола Томпсона, не в центре, где лежали папки текущих дел, а сбоку, чуть скрытая желтым конвертом с почтовым штампом окружной прокуратуры, лежала тонкая серая папка. Стандартная служебная, без грифа. На корешке от руки, чернилами, ровным канцелярским почерком было выведено:

«Уинстон, Г. несч. случай, 3 янв.»

Третье января. Позавчера.

Я не остановился, продолжил движение к двери, но глаз уже зацепился за деталь. Из-под папки выглядывал краешек листка, распечатка, явно банковская, с колонками цифр и шапкой.

И в этой шапке, там, где обычно стоит банк-отправитель, проступали три буквы, которые я уже видел в прошлом году в деле Агилеры.

«Каррибиен Трейд Бэнк». Майами. Тот самый, через который шли мексиканские деньги Стэнтона, и тот же адрес на Бэй-стрит в Нассау, на котором оборвалась ниточка по той схеме.

Я остановился и повернулся обратно к столу.

— Сэр. Вот эта папка.

Томпсон проследил взглядом, куда я смотрю.

— Это не ваше дело, Митчелл. — Он сказал это ровно, не повышая голоса. — Совсем не ваше. Уголовный отдел округа. Они закрыли за его шесть часов, мне принесли копию по знакомству, я обещал глянуть на досуге и забыл.

— Я знаю этот банк, сэр.

Томпсон долго смотрел на меня. Потом, не открывая папки, взял ее и положил передо мной на край стола.

— Генри Уинстон, сорок один год, — сказал он. — Бухгалтер. Работал в Комитете по переизбранию президента, это та самая контора, вокруг которой сейчас крутится Уотергейт. Внутренний аудит финансовых потоков. Тихая должность, бумаги, цифры. Жил в Чеви-Чейзе. В ночь на Новый год жена нашла его утром у подножия лестницы в собственном доме. Перелом основания черепа, шейный позвонок. Уровень алкоголя в крови ноль. Окружная полиция приехала, посмотрела на узкую крутую лестницу, полированные перила, отсутствие признаков борьбы и закрыла как бытовой несчастный случай. Шесть часов от приезда до закрытия. Все по форме.

Я открыл папку.

Два листа полицейского протокола, чистого, без помарок. Фотография с места, крутая узкая лестница на второй этаж, ковровая дорожка посередине, перила из светлого дерева, у нижней ступеньки очерчено мелом положение тела. И за двумя листами протокола, вложенная без бирки, описи и отметки «изъято в ходе осмотра» - банковская распечатка, явно снятая с рабочего стола покойного.

В шапке написано: «Каррибиен Трейд Бэнк, Майами, Флорида. Движение по транзитному счету 7-7142-Н». Колонки сумм, дат, шифров. Дата последней операции двадцать восьмое декабря.

Я закрыл папку.

— Дайте мне это дело, сэр.

Томпсон смотрел на меня поверх очков.

— Зачем?

Я мог бы напомнить ему сейчас про Агилеру, Бэй-стрит в Нассау и адрес, который промелькнул в мексиканской схеме, про слово «Реестр», которое тогда первый раз прозвучало вслух из уст человека на той стороне стола.

Мог бы рассказать про то, что эти три буквы в шапке распечатки сегодня впервые легли в общий узор не как догадка, а как факт на бумаге, на чужом столе, рядом с протоколом о свежем трупе.

Но я уже знал, что Томпсон ответит, если я начну объяснять. Нет оснований объединять, нет юрисдикции, это округ Колумбия, не наше дело, нет ничего, кроме совпадения трех букв на распечатке. И будет прав.

Поэтому я сказал коротко:

— Интуиция, сэр.

Томпсон все также смотрел на меня.

— Интуиция, — повторил он. — Прекрасно. Вчера у нас в Бюро было два хороших специалиста по криминалистике, ты и Чен. Сегодня, выходит есть один криминалист и один медиум. Анна Хеннингс просила прислать ей кого-нибудь предсказывать выигрышные номера в «Мэриленд Лотери», у нее зять без работы. Может, тебя одолжим?

— Сэр.

— Митчелл. — Он наконец не выдержал и улыбнулся уголком рта. — Ты на меня не обижайся. Я не против интуиции. Я против того, чтобы агент с простреленной рукой, утечкой в собственном отделе и одним из самых сложных серийных дел в моей карьере вешал на себя еще одно дело, потому что у него зачесалось за ухом. У тебя сейчас, между прочим, по графику пять дел как минимум. Тебя на сколько хватит?

— На эту папку хватит, сэр.

Он смотрел на меня еще мгновение. Потом взял карандаш, трижды постучал им по столу и подвинул папку ко мне через стол.

— Неделя, — сказал он. — Если через неделю у тебя не будет ничего, кроме интуиции и совпадения трех букв, папка уйдет в архив округа, и я больше про нее никогда не услышу. Если что-то накопаешь, придешь и доложишь, и тогда решим, забираем ли мы это себе как федеральное.

— Спасибо, сэр.

— Не спасибо. — Он снова взял сигару, снова не закурил. — И, Митчелл. По этой папке тоже Паркер, ты и я. Никаких архивных запросов через картотеку, никаких имен в общих базах. Если этот ваш покойный бухгалтер действительно занимался тем, о чем мы оба сейчас думаем, у крота в нашем отделе тут же загорится сигнальная лампочка, и через неделю кого-то еще найдут утром у подножия лестницы. Понятно?

— Конечно, сэр.

— Иди работай.

Глава 15. Уинстон

Я поехал один. Без Дэйва, без служебной машины из автопарка, на собственном синем «Форде Фэрлейн» шестьдесят седьмого года, с ржавчиной на правом крыле. Папку Уинстонов Томпсон передал мне под личную ответственность, дело не официальное, никакого присутствия Бюро.

Просто обычный человек зашел к вдове задать рутинные вопросы по федеральному протоколу, это не запрещено, да и афишировать незачем.

Капитолийский холм январским утром был серым и тихим. Здание Капитолия с куполом проступало сквозь голые ветви платанов растущих по обочинам дороги.

Дом Уинстонов оказался узким и высоким, это оказался таунхаус девяностых годов прошлого века. В три этажа, из темного кирпича, втиснутый между такими же на тихой улице за станцией метро «Истерн-Маркет».

На крыльце еще висел венок из остролиста, оставшийся с Рождества, никто не нашел сил его снять. Вечный признак внезапной смерти, одни вещи словно застывают в доме там, где их владельцев застала беда, другие продолжают жить по инерции.

Кэрол Уинстон сама открыла мне дверь. Лет сорока, в темном свитере и брюках, без украшений и никакого макияжа.

Под глазами глубоко залегли темные круги, она еще не отплакала свое. Теперь двигалась на автопилоте, с тем спокойствием, какое наступает у людей на третий-четвертый день после несчастья, когда первое потрясение уже прошло, а второе еще не накатило. Голос ровный, без надрыва.

Я представился. Сказал, что Бюро по федеральному протоколу обязано провести рутинную проверку обстоятельств гибели любого сотрудника федеральной структуры.

Комитет по переизбранию президента в эту категорию формально подпадал. Никаких подозрений в чей-либо адрес, добавил я, стандартная процедура.

Кэрол устало кивнула, как делают в ответ на любое объяснение, у нее не осталось сил его проверять и отступила, пропуская меня внутрь.

— Лестница там, — сказала она, кивнув на узкий пролет в глубине прихожей. — Можете посмотреть. Полиция все уже сфотографировала.

— Я не задержу вас надолго.

Она ушла на кухню. Я слышал, как зашумел чайник, и понял, что ей сейчас нужно занять руки и мысленно поблагодарил ее за то, что мог поработать один.

Лестница была старая, начала века, типичная для таунхауса этих кварталов. Узкая, крутая, шла на второй этаж под прямым углом, без площадки.

Дубовые ступени, потертый ковер посередине, прикрученный медными прутьями вдоль каждой ступеньки. Перила из светлого дерева, изящные, тонкой работы. Балясины точеные, потемневшие от времени.

Я достал из портфеля фонарик «Пеликан», он высветил мощный, узкий луч, удобный для детального осмотра. Стал медленно подниматься по лестнице снизу, освещая каждую ступень и балясину поочередно.

Полицейский протокол, который я перечитал в машине, гласил, что тело лежало у нижней ступени, головой к стене. Шейный позвонок сломан, перелом основания черепа, признаков борьбы нет. Версия округа, что Уинстон спускался ночью, оступился, упал и ударился головой. Дело закрыли за шесть часов.

На двенадцатой ступени снизу, третьей от верха, я остановился. Балясина с правой стороны, ближайшая к стене, чуть-чуть отходила от своего гнезда. Заметно только тому, кто внимательно присматривался. Я подвел луч сбоку.

Каждая балясина в этом перильном ограждении крепилась двумя коваными болтами, один сверху, в поручень, второй снизу, в подступенок. Так делали в эпоху, когда строили надежно и солидно, на сто лет.

Верхний болт на этой балясине держал крепко. А нижний только еле держался на месте.

Я провел пальцем у его основания. Резьба сорвана, болт сидит впритык, держится на одной нитке.

Я подсветил резьбу сбоку, под углом.

Увидел то, чего полиция округа не разглядела при поверхностном осмотре. А если и разглядела, то не указала в протоколе.

На самой шляпке болта и на металле вокруг гнезда виднелись мелкие полукруглые царапины. Свежие, светлые, не потемневшие от времени.

Не износ от полувекового пользования, не разработанная за десятилетия резьба. Характерные отметины от губок гаечного ключа, который проворачивали с усилием.

Кто-то открутил этот болт почти до конца, чтобы не выпал, ровно до того состояния, когда балясина перестает держать вес взрослого человека, навалившегося на перила.

Я отступил на ступеньку, оглядел лестницу целиком. Если ночью в темноте, а Уинстон, по словам жены, спускался часто, у него были проблемы с желудком и он ходил вниз пить воду, если ночью в темноте человек привычно опирается на перила левой рукой, ровно у двенадцатой ступени, переносит на нее вес, чтобы не оступиться на крутом изломе, балясина под рукой может податься.

Перила в этой точке проваливаются. Человек теряет равновесие. Дальше падение по двенадцати узким ступенькам лбом вниз, и перелом шейного позвонка.

Очень убедительная версия для полиции, если не учитывать, что прут кто-то расшатал специально, чтобы создать впечатление неловкого падения.

Я достал «Никон Ф2» с макрообъективом «Никкор» пятьдесят пять миллиметров, с которым удобно работать с мелкими деталями и снял двенадцать кадров. Болт со всех ракурсов, царапины на металле, гнездо, шов между балясиной и поручнем, общий план ступени.

Черно-белая «Кодак Три-Икс», вспышка в потолок, чтобы свет лег рассеянно. Каждый кадр с линейкой в кадре для масштаба.

Сошел вниз. Кэрол стояла в дверях кухни с кружкой чая в руках.

— Нашли что-нибудь? — спросила она спокойно.

— Возможно, — сказал я. — Кэрол, скажите, к вам в последние дни перед смертью Генри не приходил кто-нибудь по дому? Сантехник, электрик, кто угодно?

Она задумалась.

— Был… в среду на той неделе. Газовая компания. Сказали, что плановая проверка, по всему кварталу. Парень в форме, минут двадцать ходил, смотрел трубы. Я не следила за ним.

— Он был один?

— Да. Я предложила ему кофе, он отказался.

— Вы не помните его имя?

— Я не записывала. У него был бейдж на груди.

— А до этого никого не было?

— Нет, больше никого. Точно никого.

Я кивнул. Кэрол смотрела на меня внимательнее, чем раньше.

— Это был не несчастный случай, да? — спросила она тихо.

Я секунду смотрел на нее. Сказать ей правду сейчас означало выдать тайну следствия, она могла рассказать другим, и через сутки об этом узнает половина города.

Но промолчать привело бы к тому что она долгими ночами в одиночестве задавала бы себе тот же вопрос. Я выбрал пока промежуточный вариант.

— Я пока не могу ничего утверждать, миссис Уинстон. Но я бы попросил вас об одной услуге. Не говорите пока никому, ни родне, ни сослуживцам Генри, ни тем более кому-либо из его конторы, о том что у вас сегодня был агент Бюро. Скажите, если спросят, что приходил страховой агент по полису. Это очень важно. Это для вашей безопасности.

Она чуть-чуть побледнела и медленно кивнула, понимая смысл моих слов.

— Хорошо.

— Можно мне посмотреть его кабинет?

— Наверху, налево.

Кабинет Уинстона оказался маленькой комнатой в десять футов на двенадцать, с одним окном на задний дворик. Темно-серый металлический стол «Стилкейс» с откидной крышкой, такие массово стояли в правительственных конторах, у нас тоже полно таких.

Может, методичный Уинстон забрал его домой с разрешения начальства, выкупив по бросовой цене. Картотечный ящик на два отделения.

Пишущая машинка «Оливетти Леттера 32» на отдельной подставке, в чехле. Полка с книгами по бухучету и налогообложению.

На стене календарь за семьдесят третий год, открытый на январе, с расчерченными квадратами дней.

На столе аккуратные стопки бумаг, каждая подписана карандашом на маленьком ярлычке: «к оплате», «отчеты за ноябрь», «налоговая», «личное». Уинстон был из тех людей, у которых все на своем месте.

Каждый листок знает свое место с того момента, как лег на стол. Такой порядок выдает определенный склад ума, методичный, дисциплинированный, склонный замечать мелкие несоответствия.

Тот склад ума, из которого получаются хорошие бухгалтеры внутреннего аудита и очень опасные свидетели.

Я открыл нижний ящик стола.

Там лежала конторская книга, стандартная «Нэшнл 56-231», в синей коленкоровой обложке, какими пользовались бухгалтеры по всей стране. Личный рабочий журнал.

Не служебный, тот остался в комитете, а его собственный, домашняя копия, для подстраховки.

Я открыл на последних страницах.

Аккуратный мелкий почерк, четкий, без помарок, черной шариковой ручкой «Паркер 45». Колонки дат, краткие пометки.

Дисциплина, доведенная до автоматизма. Я просмотрел декабрь, там была рутина, проводки, согласования, контрагенты комитета. Перешел на январь.

Одна из последних записей в самом начале месяца:

«CTB, счет 7-7142-Н. «Голден Стейт Сервисиз». Нет в реестре контрагентов. Запрос Стивенсу, вн. почта».

«Каррибиен Трейд Бэнк», транзитный счет, фирма с названием, от которой за милю веет Калифорнией, но не отмеченная среди утвержденных подрядчиков комитета. Уинстон заметил ее при сверке и сразу, в тот же день, отправил служебный запрос своему куратору, Стивенсу, через внутреннюю почту.

Дальше запись покороче: «Стивенс разговор. Дело закрыто». Последнее слово подчеркнуто два раза.

Резкие черты, ручка вдавливалась в бумагу сильнее обычного, сразу видно, что это сделано резким и твердым прочерком пера. У человека, который ведет журнал ровно и аккуратно три года подряд, такое подчеркивание не случайно.

Оно означает, что ему приказали закрыть это дело и отойти в сторону, он так и сделал для отчетности. Но для себя пометил, что тут что-то нечисто.

Через пару дней после этой записи о том что «дело закрыто», Уинстон спустился ночью на кухню и упал с лестницы.

Я перелистнул назад, проверил еще раз. Записей по «Голден Стейт» больше не было. Дальше уже девственная чистота.

Вот только эта чистота, как я почуял, ровно в это же время, в начале января, наверняка как-то вписалась та самая история, о которой в последние месяцы говорила вся Америка. В декабре только что закончились слушания по Уотергейту.

Взлом штаб-квартиры демократов в июне семьдесят второго, пятеро арестованных в комплексе, ниточки от них вели куда-то в комитет по переизбранию. Газета «Вашингтон пост» каждую неделю печатала новые имена.

По всему городу суета, у всех нервы, все пишут бумаги, что-то сжигают или прячут, заметают следы. Никто не смотрит на тихих бухгалтеров.

Все смотрят на политиков. Идеальная декорация, пока пресса и следствие приковано к Уотергейту, у того, кто сидит в финансовой машинерии комитета, появляется удобное время вычистить лишние счета.

И вот один такой счет заметил методичный человек по фамилии Уинстон, направил служебную записку наверх, и всего через двое суток лежал у подножия собственной лестницы со сломанной шеей.

Я уже собирался закрыть журнал и сунуть его в портфель, когда взгляд зацепился за запись чуть выше.

Она была написана до последней записи. Между служебной отметкой о запросе Стивенсу и записью о разговоре с ним. В тот же день, когда Уинстон уже сделал запрос наверх и ждал ответа. В промежутке между «я отправил» и «мне велели закрыть».

Запись была короткая и странная на фоне всех остальных. Не служебная пометка, не контрагент, не дата платежа.

Семизначный номер телефона. И рядом, без пояснения, без должности, без названия конторы, две буквы.

Ф. М.

И все.

Это разительно выбивалось из стиля журнала. Уинстон везде писал полно: «Стивенс разговор», «отчет за декабрь в архив», «налоговая, форма 1099».

А тут одни инициалы и номер, как пишут, когда не хотят оставлять на бумаге имя. Так делают люди, уже почуявшие, что игра идет не по правилам, и инстинктивно начинающие шифроваться.

Не из шпионских игр, а из той осторожности, которая просыпается у методичного человека сама собой, когда он чувствует, что этот журнал в один прекрасный день может оказаться не у него.

Я переписал номер себе в блокнот.

Затем сфотографировал страницы журнала, лист за листом, на «Никон». Только потом спустился к Кэрол.

— Кэрол. Я бы хотел забрать рабочую книгу Генри. Как личное имущество покойного. Я выпишу вам расписку, верну в сохранности.

Она кивнула, не глядя. Расписку я ей написал на обычном листе из его же стола, писать на бланке Бюро у меня сегодня не было прав. Она расписалась внизу, и я убрал журнал в портфель.

На прощание у двери я еще раз напомнил ей:

— Страховой агент. Я был у вас по полису. Если спросит, неважно кто, любой человек.

— Я поняла.

Дверь закрылась за мной. Венок из остролиста чуть качнулся.

С Ф. М. я разобрался сразу, пока ехал по Капитол-Хилл, остановился у автомата на углу М-стрит, я его давно подметил. Кинул монету, набрал семь цифр из записи Уинстона.

— «Вашингтон пост», добрый день, — отозвался женский голос. — Чем могу помочь?

Я молча положил трубку.

Постоял секунду в кабине. «Вашингтон пост».

Это номер газеты, которая уже полгода публикует на первых полосах историю Уотергейта. Бухгалтер из Комитета по переизбранию записал номер редакции за день до того, как Стивенс велел ему закрыть тему.

Я снова бросил монету, набрал тот же номер.

— Добрый день, соедините, пожалуйста, с отделом политики.

Щелчок, гудок переключения, потом послышался второй голос, помоложе:

— Отдел политики, слушаю.

— Здравствуйте. Не могли бы вы переключить меня на корреспондента, фамилия начинается на М, имя на Ф? Запамятовал полностью, нужно по работе.

Короткая пауза. Возможно, в редакции уже привыкли к таким звонкам, анонимные источники, шифрованные просьбы, нерешительные люди, которые забыли половину имени от волнения. Возможно, парень на той стороне просто сверился со списком.

— Френк Маккей? — спросил он.

— Он самый.

— Сейчас соединю. Минуту.

Я повесил трубку, не дожидаясь Маккея. Мне сейчас не нужен разговор с ним, мне нужно было только имя.

Френк Маккей. Я постоял в кабине еще секунду, перебирая в памяти.

Это имя я знал по заголовкам. Маккей был один из репортеров «Поста», что разрабатывали тему денежных потоков Комитета по переизбранию.

Не Бернстайн и не Вудворд, не первые перья этой истории, но рядом, чуть в стороне, копающий собственную линию, финансовую. Из второго эшелона, из тех, к кому приходят люди, когда боятся идти к звездам редакции.

Уинстон, методичный бухгалтер, нашел странный счет, отправил запрос наверх и, видимо, в этот же день записал на полях своего личного журнала телефон Маккея и его инициалы. Один день между находкой и шифрованной записью.

На следующий день Стивенс приказал ему закрыть дело. А через двое суток он лежал у нижней ступени лестницы с переломанной шеей.

Связался ли он с Маккеем? Успел ли передать что-нибудь, кроме инициалов на бумаге? Или только думал об этом, держал номер на всякий случай, как держат адрес запасного выхода?

Об этом записи ничего не сказали.

Но теперь связующее звено лежало передо мной. Если кто-то в редакции «Поста» в эти дни уже знал хоть что-то про «Голден Стейт» или про CTB, то это был Маккей. А если нет, то Уинстон собирался ему рассказать, и возможно именно поэтому неизвестный недоброжелатель открутил болт на двенадцатой ступени.

Я закрыл блокнот и вышел из кабины, подняв воротник.

В Комитет по переизбранию я пришел во второй половине того же дня. Уже официально с удостоверением Бюро.

Рутинная проверка по факту смерти сотрудника, бумага у секретаря, время согласовано через приемную. Здание на углу Пенсильвания-авеню и Семнадцатой стояло как обычное конторское заведение.

Никаких пикетов снаружи, никаких журналистов, выборы кончились в ноябре, страсти улеглись. Но что-то в воздухе на этажах все равно ощущалось, суховатая собранность, какая бывает в учреждениях, где люди знают, что под ними горит пол, и стараются ходить тихо.

Меня принял Рональд Стивенс, куратор финансового отдела, прямой начальник покойного. Лет пятидесяти трех, костюм «Брукс Бразерс» темно-синего цвета, рубашка с тугим воротничком, галстук-регата в синюю диагональную полоску.

Седеющие волосы аккуратно зачесаны назад, на манжетах золотые запонки. На стене за его спиной фотография в рамке, Никсон жмет Стивенсу руку на инаугурации шестьдесят девятого года, оба улыбаются, фотограф поймал тот выверенный кадр, который потом надолго вешают на стену.

Стивенс был человек с улыбчивым любезным лицом. Он сел напротив меня, сложил кисти рук на столе одна на другую, и улыбка у него была ровная, печальная и точно дозированная.

— Ужасная история, — сказал он. — Генри был лучший. Методичный, надежный. Мы все потрясены.

Я задал простые вопросы.

Как работал Уинстон. Не было ли служебных претензий. Не казался ли в последние недели подавленным. Не упоминал ли о каких-либо проблемах.

Стивенс отвечал ровно, без пауз, без «гм» и «э-э» или характерной для живой речи запинки. Он отвечал как по нотам, когда вопросы и ответы заранее проиграны в голове в нужном порядке. Человек подготовился к разговору.

Я не давил. Записывал в блокнот короткие пометки.

Дал ему отговорить весь свой подготовленный текст, про надежность, потерю для отдела, похороны в среду и про вдову, которой комитет окажет всемерную поддержку.

Через двадцать минут я закрыл блокнот, встал и поблагодарил его. Он встал тоже, проводил меня до двери.

И уже у дверного косяка, надевая пальто, как бы между прочим, словно только что вспомнил, в лучших традициях Коломбо, я сказал:

— Да, мистер Стивенс. Чуть было не забыл уточнить. «Голден Стейт Сервисиз», это его вы обсуждали с Генри за день до его смерти? У него в ежедневнике помечен ваш разговор.

Это был тот самый, едва уловимый момент ради которого я сюда и пришел.

Большинство людей в такой ситуации отвечают сразу, да, помню, Уинстон тогда нашел странный счет, я ему объяснил что это за клиент, проверили, все в порядке. Либо он скажет первый раз слышу, что за компания.

Любой нормальный ответ будет мгновенный.

Стивенс на долю секунды остановился. Совсем чуть-чуть. Не пауза, скорее тончайшая задержка в моторике. Рука, теребившая запонку рукава, на одну неровную миллисекунду сбилась с ритма.

Правда лицо не дрогнуло. Голос остался ровным:

— «Голден Стейт»? — Он чуть приподнял брови, изображая будто отчаянно вспоминает. — Нет, не помню такой компании. Может, Генри что-то записал, я не знаю. У нас много контрагентов.

— Конечно, — сказал я. — Простите за беспокойство. Спасибо за уделенное время, сэр.

— Не за что, не за что.

В лифте я ехал один. Латунные двери закрылись, и кабина пошла вниз с легким гудением.

Стивенс знал «Голден Стейт». Знал отлично, заминка появилась именно на этом слове, а не на дате и не на имени Уинстона.

Явно знал больше, чем хотел показать. Это было видно по тому, что именно он не помнил, он вовсе не посмотрел на меня с недоумением, а уверенно отрицал, продолжая улыбаться.

Теперь я не сомневался, что Уинстон сделал запрос наверх, Стивенс ему сказал приказал ему забыть эту историю, что Уинстон и сделал. А потом подчеркнул дважды в блокноте, а через двое суток балясина на двенадцатой ступени якобы предательски поддалась под его рукой.

В лифте я подумал и о другом. Стивенс куратор финансов комитета по переизбранию.

В эти месяцы, когда вокруг этого комитета закручивается вся Уотергейтская спираль, человек на этой должности находится в эпицентре идеального шторма. Ну либо рядом с эпицентром.

Если в «Голден Стейт» открыт счет Реестра, в чем я уже почти не сомневался, и Стивенс об этом знает, то интересы Реестра и скандал Уотергейта в каком-то месте пересекаются. Не обязательно совпадают, не обязательно Реестр полностью замешан в этом, но пересекаются точно.

Потому что суета вокруг взлома штаб-квартиры демократов сейчас для всех в этом здании, включая Стивенса это естественная дымовая завеса, за которой удобно прятать собственные счета. Может быть, это пересечение случайное, Реестр просто воспользовался удобной обстановкой.

А может, и нет. Может, Реестр приложил руку к самому Уотергейту, не он его организовал, но кто-то из его людей приложил руку, их уши торчали отовсюду. Правда я пока сказать не мог точно. Но запомнил все это.

Лифт остановился на первом этаже, двери разошлись. Я вышел в вестибюль, миновал охранника с белой кобурой на ремне, толкнул стеклянную дверь и оказался на Пенсильвания-авеню.