Криминалист 7

Глава 1. Вессон

Сорок одно полотно, проданное под именем Виктора Рейна за три года. Не тридцать - тридцать пять, как говорил Шоу. Сорок одно.

Общая выручка триста сорок восемь тысяч долларов. Цены от семи тысяч за небольшие работы до одиннадцати за крупные.

Семнадцать покупателей в шести штатах: Массачусетс, Коннектикут, Нью-Йорк, Пенсильвания, Мэриленд, Виргиния. И трое в Западной Германии, Франкфурт и Мюнхен, через посреднический договор с галереей «Кунстхалле Вебер» на Кайзерштрассе.

Семнадцать покупателей, заплативших от семи до одиннадцати тысяч за полотно, подписанное «В. Рейн». Полотно, написанное не Рейном.

Написанное кем-то, кто использовал фабричные холсты, титановые белила и краски «Грамбахер» вместо «Вильямсберг». Кем-то, кто держал кисть под углом сорок пять градусов вместо тридцати.

Дэйв закончил с квитанциями и подошел ко мне. Посмотрел на расписки, разложенные в ряд на дальнем конце стола.

Тридцать семь штук, не по числу полотен, потому что за некоторые Рейн получал оплату частями, двумя или тремя платежами.

— Тридцать семь расписок, — сказал Дэйв. — Сколько подлинных подписей Рейна у нас есть для сравнения?

— Подписи на холстах из студии, шесть штук, разных годов. Плюс подпись на договоре аренды студии, копию нью-йоркское отделение получило от хозяина здания. Итого семь образцов.

Дэйв наклонился к распискам. Посмотрел на первую, потом на вторую, потом прошелся взглядом по ряду, справа налево, как читают текст задом наперед, когда ищут не смысл, а форму.

— Итан, ты видел?

— Да, видел.

Подписи. Тридцать семь расписок за три года, с осени шестьдесят девятого по лето семьдесят второго.

Разные даты, суммы и полотна. Но подписи одинаковые. Не «похожие», как бывают похожи подписи одного человека на разных документах, с неизбежными вариациями нажима, наклона, размаха, потому что живая рука не воспроизводит себя идентично дважды.

Нет. Почти одинаковые. Тот же наклон. Тот же размах. Та же длина хвоста у «Р». Тот же завиток на конце «н». Та же точка начала росчерка, верхний левый угол первой буквы, на одном и том же расстоянии от края строки.

Одна и та же подпись. Как штамп. Как будто сделано на пантографе, только вручную, тщательно и терпеливо.

Живой человек так не расписывается. Живой человек в понедельник утром расписывается иначе, чем в пятницу вечером. После кофе иначе, чем после виски.

В хорошем настроении подпись шире, в плохом мельче. Двадцать лет криминалистических исследований почерка, от Альбера Осборна до компьютерных методов будущего, построены на одном факте. Подпись как голос, она узнаваема, но никогда не идентична.

Эти же почти идентичны. Все тридцать семь.

— Шоу подписывал за Рейна, — сказал я. — Он скопировал подпись один раз, запомнил или оставил себе образец, и воспроизводил на каждой расписке. Аккуратно, медленно, под контролем. Это как рисование по памяти.

Дэйв выпрямился и потер подбородок.

— Если Шоу подписывал расписки, значит Рейн, возможно, не получал денег. Или получал меньше. Или вообще не знал, за сколько продаются работы.

— Или знал, но не имел доступа к финансовой стороне. Шоу контролировал и продажу, и оплату, и документы. Рейн рисовал, или подписывал чистые холсты, и получал наличные, сколько дадут. Без квитанций, без расписок, без бумаг. Наличные из рук в руки. А расписки Шоу оформлял сам, для бухгалтерии и налоговой, для видимости.

Я аккуратно собрал расписки, в хронологическом порядке, разделил прокладками из чистой бумаги, чтобы чернила не размазались, и убрал в папку. На папке написал маркером: «Для Чена. Сравнительный анализ подписей. Тридцать семь расписок «В. Рейн» и семь контрольных образцов.»

Анализ в лаборатории сдвинет дело с мошенничества на следующую ступень, потому что если Шоу подписывал расписки за Рейна, значит Рейн не контролировал денежный поток. А человек, не контролирующий деньги, не полноценный соучастник. Скорее, жертва, использованная и выброшенная, когда перестала приносить пользу.

Использованная и, возможно, убитая.

На следующее утро в лаборатории я разложил перед Ченом тридцать семь расписок в ряд на рабочем столе, каждую в прозрачном пакете для документов. Рядом, отдельно, семь контрольных образцов, шесть подписей Рейна с подлинных холстов из студии, сфотографированных крупным планом «Полароидом» при косом свете, и копия подписи с договора аренды на Гранд-стрит.

— Задача, — сказал я. — Тридцать семь расписок, подписанных якобы Рейном, за получение оплаты от галереи «Шоу Контемпорари». Семь контрольных это подлинные подписи Рейна. Вопрос, один ли человек ставил подписи на расписках и на холстах.

Чен посмотрел на ряд пакетов, на контрольные фотографии, потом на меня. Кивнул.

Снял очки, сдвинул на лоб, сел за сравнительный микроскоп «Лейтц», тяжелый, черный, с раздвоенным окуляром, позволяющим видеть два образца рядом, в разделенном поле зрения. Левый окуляр направлен на один документ, правый на другой. Наложение, сравнение, поиск различий.

Эмили подошла ближе. Достала из пакета первую расписку, положила на левый предметный столик микроскопа. На правый фотографию контрольной подписи с холста «V. Rein 72», увеличенную и четкую. Закрепила обе зажимами. Отошла.

Чен склонился к окулярам. Настала тишина, слышалось только гудение ламп и тиканье настенных часов в коридоре за дверью.

Первая расписка. Прошла минута. Потом две.

Чен двигал предметный столик миллиметровыми подвижками, вправо, влево, совмещая участки подписей. Потом менял увеличение, с шести на двенадцать крат, с двенадцати на двадцать. Сделал пометку карандашом в лабораторном журнале, не отрываясь от окуляров.

Эмили сменила расписку на вторую. Чен просмотрел ее. Затем третью. Четвертую.

К восьмой процесс ускорился, он уже видел закономерность, оставалось только подтвердить ее. К пятнадцатой расписке Чен перестал менять увеличение, работал на двенадцати, быстро, прицельно, проверяя одну и ту же зону каждой подписи.

Прошло двадцать минут. Тридцать семь расписок, семь контрольных, сто сорок четыре сравнения, Чен не смотрел теперь каждую расписку, а брал выборочно, по системе, известной только ему одному.

Наконец он выпрямился. Снял очки со лба, надел на нос. Посмотрел на меня.

— Тут две разные руки.

Я сидел на табурете и ждал продолжения.

— Подписи на холстах сделаны подлинным автором, — сказал Чен, открывая журнал и показывая пометки. — Нажим варьируется от расписки к расписке, точка начала росчерка смещается на один-два миллиметра, микротремор присутствует, амплитуда нерегулярная, характерная для естественного письма. Шесть подписей на холстах и подпись на договоре аренды сделаны одной рукой, одним человеком, с разным контекстом, на холсте человек расписывается стоя, кистью, на договоре сидя, ручкой. Поэтому масштаб и наклон отличаются, но ключевые элементы стабильны. Привычная траектория буквы «Р», длина хвоста, угол перехода к «е», форма завитка на конце «н». Это Рейн.

Наступила пауза. Затем Чен перевернул страницу журнала.

— Подписи на расписках сделаны другим человеком. Тридцать семь штук, тоже одной рукой. Не только не Рейна. Нажим ровный, слишком ровный для естественного письма, что характерно для медленной, контролируемой прорисовки, когда человек копирует чужую подпись по образцу. Точки начала росчерка совпадают с высокой точностью, этот человек старался каждый раз начинать с одного и того же места, как начинают при копировании, приставил перо, сверился с образцом и начал писать. Микротремор присутствует, но другой, частота выше, амплитуда меньше, чем у Рейна. Другая рука, мышцы, даже возраст. — Чен постучал карандашом по странице. — И главное, траектория буквы «Р» не совпадает с контрольными. У Рейна верхняя петля «Р» замкнутая, круглая, это почерк человека, привыкшего к размашистому движению, не экономящего пространство. На расписках петля сужена, вытянута вертикально, привычка человека, пишущего мелко и компактно. Копиист воспроизвел общую форму, но не мышечную память.

— И какой официальный вывод?

— Все тридцать семь расписок подписаны одним человеком, но не Рейном. Предположительно человеком, имевшим доступ к образцу подписи Рейна и копирующим ее намеренно, неоднократно, на протяжении длительного периода. По вариации нажима и чернил между группами расписок видно, что работа велась не единовременно, а сериями, по восемь-десять штук за один сеанс, с перерывами в несколько месяцев.

— Сколько сеансов?

— Два, максимум три. Это видно по степени высыхания чернил и по микроскопическим различиям в нажиме между группами. Первая группа, расписки с первой по двенадцатую, вероятно шестьдесят девятый год и начало семидесятого. Вторая, с тринадцатой по двадцать шестую, середина семидесятого до семьдесят первого. Третья, с двадцать седьмой по тридцать седьмую, сделаны в период с семьдесят первого по семьдесят второй.

— То есть Шоу садился два-три раза за три года и подписывал расписки пачками. Не по одной после каждой продажи, а заранее.

— Именно.

Я посмотрел на ряд расписок на столе. За каждой чеки на тысячи долларов, якобы полученных Рейном. А он, возможно, и не получал ничего. Или получал намного меньше наличными, без расписок, а Шоу оформлял бумаги сам, с поддельной подписью, для бухгалтерии и налоговой, для создания видимости нормального делового оборота.

— Спасибо, — сказал я. — Заключение в письменном виде, для прокуратуры. С фотографиями сравнительных участков.

Чен кивнул. Эмили уже убирала расписки обратно в пакеты, раскладывая аккуратно, по номерам.

Итак, я разобрался с расписками. Но оставался главный вопрос.

Кто-то рисовал сорок одно полотно «под Рейна» на протяжении трех лет. Не мазня любителя, а профессиональная работа, способная обмануть семнадцать коллекционеров в шести штатах и трех в Западной Германии.

Человек, знающий технику абстрактной живописи изнутри, владеющий кистью, понимающий палитру, способный воспроизвести стиль другого художника настолько близко, что разницу увидели только Финч с лупой и Чен со спектрофотометром.

Не любитель. Профессионал. Вероятно, образованный, из школы живописи или академии, с серьезной технической подготовкой. И при этом неизвестный, нереализованный, потому что если бы он продавал работы под собственным именем, рисовать за другого ему не пришлось бы.

Талантливый и бедный. Классическое сочетание для нью-йоркской арт-среды семьдесят второго года, где на каждого Рейна с работами в музеях приходится десяток художников, рисующих не хуже, но не имеющих ни галериста, ни покупателей, ни громкого имени.

Я позвонил в нью-йоркское отделение и попросил Макинтайра сделать два запроса. Первый в Школу визуальных искусств на Двадцать третьей улице, Манхэттен, чтобы дали список выпускников за последние десять лет, факультет живописи, специализация абстрактная или экспрессионистская.

Второй запрос в Художественную лигу Нью-Йорка на Пятьдесят седьмой улице, то же самое, студенты и выпускники с такой же специализацией.

Макинтайр вскоре перезвонил с двумя списками, дал шестьдесят четыре имени из Школы и сорок одно из Лиги. Всего сто пять человек, окончивших программы по живописи в Нью-Йорке за десять лет.

Это слишком много для ручной проверки. Нужен фильтр.

Я спустился к Дороти в компьютерный центр.

— Мне нужен перекрестный поиск, — сказал я, положив списки на стол рядом с перфоратором «Ай-Би-Эм 029». — Сто пять имен. Ищу тех, кто не всплывал как самостоятельный художник, без галерейных выставок, без публикаций в каталогах, без упоминаний в прессе. При этом имеет регулярный доход, небольшой, от нескольких сотен до тысячи в месяц, из неустановленного источника. Нужны люди, живущие в Нью-Йорке или пригородах, не работающие по специальности.

Дороти подняла очки на лоб и посмотрела на списки.

— У нас нет базы каталогов выставок. Придется искать вручную, через телефонные справочники, кредитные бюро и налоговые формы, если нью-йоркское отделение сможет их достать. На сто пять человек понадобится три-четыре дня минимум.

— Давай начнем с налоговых. Кто из ста пяти подавал декларации с доходом ниже пяти тысяч в год, при этом получая регулярные платежи от неустановленных физических лиц или наличными.

Дороти кивнула. Ушла к телефону, звонить в IRS через нью-йоркское отделение, отправить запрос на налоговые формы 1040 для ста пяти человек, за три года, запуская в ход бюрократическую машину, медленную, бумажную, скрипучую, но работающую.

Вскоре я получил результат. Из ста пяти лиц в списке шестьдесят два подавали декларации с доходом выше десяти тысяч, при этом работали в смежных областях, дизайн, реклама, преподавание, и были довольно известны на публике. Я отсеял их.

Двадцать три не подавали деклараций вообще, уехали из страны, сменили профессию, совсем потерялись. Тоже убираем.

У оставшиеся двадцати доход ниже пяти тысяч, живут в Нью-Йорке или пригородах, нигде не выставляются и не упоминаются.

Ага, вот оно. Из этих двадцати трое получали регулярные наличные платежи, отраженные в декларациях как «прочие доходы» без указания источника. Суммы от шестисот до тысячи долларов в квартал. Нерегулярно, но стабильно.

Три имени. Три адреса.

Марта Горовиц, тридцать четыре года, Нижний Ист-Сайд, Манхэттен. Выпускница Лиги, шестьдесят четвертый год. Указала как «прочие доходы» сумму в восемьсот долларов за семьдесят первый год. Проверка показала, что она живет с мужем, имеет двое детей, преподает рисование в общественном центре, получает доход от частных уроков. Не подходит, у нее семья, дети, есть публичная деятельность, это не профиль теневого копииста.

Энтони Лукас, тридцать один год, Вашингтон-Хайтс, Манхэттен. Выпускник Школы, шестьдесят седьмой. «Прочие доходы» это тысяча двести за семидесятый, девятьсот за семьдесят первый. Работает барменом в баре «Серкл» на Кристофер-стрит, живет один, рисует по вечерам. Возможно, наш объект, но бармен другой ритм жизни, ночные смены, трудно совместить с производством сорока одного полотна за три года. Под вопросом.

Карл Вессон, двадцать девять лет, Хобокен, Нью-Джерси. Выпускник Школы визуальных искусств, шестьдесят девятого года. «Прочие доходы» показали девятьсот долларов за семидесятый, тысяча за семьдесят первый, семьсот за полгода семьдесят второго. Нигде не выставлялся. Не упоминался ни в одном каталоге. Не преподавал. Не числился ни в одной галерее.

Живет в Хобокене, через реку от Манхэттена, двадцать минут на пароме до Кристофер-стрит, оттуда на метро до Мэдисон-авеню или Гранд-стрит. Удобная дистанция, достаточно далеко, чтобы не пересекаться с нью-йоркской арт-средой, достаточно близко, чтобы ездить к Шоу и забирать наличные.

Двадцать девять лет. Окончил Школу в шестьдесят девятом, ровно тогда, когда Шоу, по фабуле дела, начал свою схему продажи подделок. Технически одаренный, судя по специализации. Нигде не реализованный. Живет один, в Хобокене, за рекой.

Я обвел имя в блокноте и позвонил Дэйву.

— Нам нужен Хобокен. Навестим его завтра утром. Без предупреждения.

***

Хобокен, Нью-Джерси, маленький городок на западном берегу Гудзона, напротив Нижнего Манхэттена. Кирпичные таунхаусы, узкие улицы, итальянские рестораны, прачечные, бакалейные лавки.

Родина Фрэнка Синатры, о чем напоминает табличка на доме, где тот родился, рядом с докерскими кабаками и складами, из которых пахнет рыбой и дизельным выхлопом от паромов.

Вессон жил на Гарден-стрит, в трехэтажном кирпичном доме, на втором этаже. Вход с улицы, через общую дверь без замка, лестница с деревянными перилами, с первого этажа несло запахом готовки: жареный лук, чеснок, томатный соус, видимо, там жили итальянские соседи.

Дверь на втором этаже тонкая, фанерная, номер 2А написан от руки маркером на косяке. Я постучал. Дэйв стоял справа, плечом к стене.

Шаги за дверью. Легкие и быстрые. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на ширину цепочки.

— Да?

Лицо в щели молодое, бледное, худое, с темными кругами под глазами. Трех-четырехдневная щетина, волосы русые, длинные, до плеч. Глаза серые, настороженные, как у человека, привыкшего к тому, что стук в дверь не приносит хороших новостей.

Я показал удостоверение. Дэйв тоже.

— Карл Вессон?

— Да.

— Специальныей агент Митчелл и Паркер, ФБР. Можно войти?

Вессон посмотрел на удостоверения. Потом на меня. Потом на Дэйва. Заметно побледнел.

Я ожидал, что он захлопнет дверь, но он снял цепочку. Отодвинулся, открывая проход.

Квартира на две комнаты. Жилая и мастерская, объединенные в одно помещение, кровать у стены, рядом мольберт, у окна рабочий стол, заваленный тюбиками с краской, кистями в банке, тряпками, бумажными стаканчиками из-под кофе.

Вдоль стен холсты, десятка полтора, прислоненные лицом к стене. Я сразу почувствовал запах льняного масла и скипидара, тот же самый, что в студии Рейна на Гранд-стрит. И сразу понял, что мы пришли по адресу.

Я сел на единственный стул, не дожидаясь приглашения. Дэйв остался стоять у двери, держа блокнот наготове.

Вессон стоял посреди комнаты, держа руки вдоль тела, пальцы чуть подрагивали, мелкий, нервный тремор, заметный только потому, что я смотрел именно туда.

— Карл, — сказал я. Спокойно, негромко, без нажима. Зачем давить, сейчас это не нужно. На человека, побледневшего при виде удостоверения, давить не надо, достаточно подождать. — Мы знаем, что ты рисовал. Знаем, для кого. Вопрос сейчас один.

Пауза. Вессон смотрел на меня серыми, широко раскрытыми, неподвижными глазами.

— Ты знал, что Рейн умрет?

Несколько мгновений стояла тишина. За окном на Гарден-стрит проехал грузовик, задребезжали стекла.

Вессон опустился на край кровати. Медленно, как человек, у которого отказали ноги. Положил руки на колени. Посмотрел на собственные пальцы, тонкие, длинные, испачканные краской, кадмиевый желтый под ногтем большого пальца, ультрамарин на костяшках.

— Нет, — сказал он тихо. — Клянусь. Я не знал ничего про это.

Глава 2. Показания

Вессон говорил два часа. Сидел на краю кровати, руки на коленях, пальцы переплетены, и говорил, тихо, ровно, без пауз, как человек, три года носивший камень на сердце и наконец получивший разрешение его вытащить.

Я сидел на стуле напротив, блокнот на колене, ручка «Паркер Джоттер» в правой руке. Дэйв у двери, на табурете, принесенном из кухни, тоже с блокнотом. Только ручка и бумага, как в большинстве допросов семьдесят второго года, проведенных не в стенах офиса.

Мы узнали всю схему, с самого начала. Шоу пришел к Вессону три года назад, в конце шестьдесят девятого, ноябрь или декабрь, Вессон не помнил точнее.

Нашел через знакомого преподавателя в Школе визуальных искусств, попросил рекомендацию на «молодого, технически сильного, готового к конфиденциальной работе». Преподаватель, Вессон не назвал имени, но пообещал назвать позже, порекомендовал троих. Шоу выбрал Вессона.

Предложил рисовать в стиле Рейна, по три-четыре полотна в квартал, восемьсот долларов за работу. Шоу предоставлял образцы, фотографии подлинных работ Рейна, каталоги выставок, несколько набросков, подписанных Рейном, давал и общие указания по размеру, палитре, настроению.

Вессон работал в мастерской в Хобокене, готовые холсты забирал курьер, молодой парень, Вессон знал его только как «Тони», приезжал раз в месяц на «Фольксвагене» с нью-джерсийскими номерами, забирал картину, оставлял конверт. Деньги отдавал наличными, мелкими купюрами, двадцатки и десятки. Без расписок, без квитанций.

— Шоу объяснил, зачем? — спросил я.

— Сказал, что это для частных клиентов, — ответил Вессон. — Коллекционеры, которые хотят «Рейна», но не могут позволить оригинал. Вроде лицензированных копий, только без лицензии. Он говорил, что Рейн в курсе и получает долю.

— Ты поверил?

Вессон посмотрел на свои руки.

— Я хотел поверить. Восемьсот долларов за картину это три месяца аренды. Я жил на двести в месяц, квартира сто двадцать, еда сорок, краски остальное. Выставок у меня не предвиделось. Галерей ни одной. Я рисовал каждый день и не мог продать ни одну работу за пять лет. А Шоу предложил деньги за то, что я делаю лучше всего, рисую. Только не под своим именем.

Он замолчал. Потом продолжил.

Сорок одно полотно за три года. Примерно одно в месяц, с перерывами летом, когда Шоу говорил «рынок спит».

Техника вскоре появилась, Вессон изучал фотографии Рейна, запоминал палитру, фактуру, ритм мазков, общий характер композиций. Не копировал конкретные работы, а рисовал «в духе», новые полотна, не существовавшие в каталогах Рейна, но стилистически неотличимые.

Или почти неотличимые. Холсты покупал готовые, фабричные, в художественном магазине «Утрехт» на Канал-стрит, Манхэттен, не грунтовал сам. Краски «Грамбахер», стандартная серия, потому что дешевле «Вильямсберг» и продается в том же магазине.

— Кто ставил подпись Рейна на холстах? — спросил я.

— Я. Шоу дал мне образец, фотографию подписи с одного из подлинников. Я копировал. Белила, тонкая кисть, внизу справа. Каждый раз.

— Ты видел Рейна лично?

Вессон кивнул. Медленно, как человек, подходящий к самой тяжелой части рассказа.

— Один раз. Год назад, осенью семьдесят первого. Рейн пришел ко мне в мастерскую. Без предупреждения, без звонка. Просто стоял в дверях, высокий, худой, в черном пальто, щетина на подбородке, глаза красные. Пахло виски. Он вошел, не спросив. Прошел вдоль стены, посмотрел на холсты, у меня стояли три незаконченных, для Шоу, и шесть моих, настоящих. Рейн посмотрел на все. Молча. Ни слова не сказал. Потом повернулся и ушел. Закрыл дверь тихо, как будто не открывал.

— И ты понял, что он знает.

— Да. Без слов, просто так. Человек, рисующий тридцать лет, отличает собственную руку от чужой с первого взгляда. Ему не нужен ни Финч с лупой, ни ваша лаборатория с приборами. Он просто посмотрел и увидел. И ушел.

— Что было после этого?

— Ничего. Шоу не перезванивал неделю. Потом позвонил как ни в чем не бывало, попросил следующую работу. Я спросил: «Рейн знает?» Шоу ответил: «Все улажено.» Больше я не спрашивал.

Пауза. Вессон расцепил пальцы, сжал кулаки, разжал снова.

— Последнее полотно я отдал «Тони» в августе. Потом двадцать третьего сентября, открыл «Нью-Йорк Таймс» и прочитал некролог. Шесть строк. «Виктор Рейн, 47 лет, художник-абстракционист, скончался в Нью-Йорке, причина смерти устанавливается.» На следующий день другая заметка, про передозировку и самоубийство. Я перестал отвечать на звонки. Шоу звонил четыре раза за две недели. Я не поднимал трубку.

— Почему?

Вессон посмотрел на меня.

— Потому что я увидел шесть строк в газете, агент Митчелл. Человек, рисовавший тридцать лет, от которого зависела вся схема, шестьсот тысяч оборота за три года, вдруг глотает снотворное через две недели после того, как пришел ко мне и увидел подделки. — Пауза. — Я не дурак. Я иногда умею раскинуть мозгами.

За окном на Гарден-стрит грузовик с надписью «Хобокен Лондри Сервис» остановился у соседнего дома, водитель вытащил тюки с бельем и понес к двери.

Я перевернул страницу блокнота. Последний вопрос.

— Карл. Ты вроде бы сотрудничаешь с нами. Это засчитается тебе, и я позабочусь, чтобы прокурор это знал. Но сначала мне нужно от тебя одно, подписанные показания. Прямо сейчас. Все, что ты рассказал, теперь ты должен написать на бумаге, поставить подпись и дату.

Вессон кивнул. Без сопротивления, без торга, без слов «мне нужен адвокат». Человек, три года молчавший, наконец говорил, и ничто не могло его остановить.

Он сел к столу, сдвинул в сторону тюбики с краской и банку с кистями, положил чистый лист бумаги и начал писать, от руки, четким печатным шрифтом. Страница за страницей, пятнадцать листов, сорок минут. Вессон написал каждый, медленно, беззвучно шевеля губами. Подписал внизу последней страницы, рядом с подписью стояла дата, октябрь 1972.

Я убрал показания в портфель.

Фишер позвонил на следующий день, в десять утра. Я сидел за столом в вашингтонском офисе, перечитывая показания Вессона и составляя хронологию событий. Зазвонил телефон, я снял трубку.

— Агент Митчелл. Это Фишер. Все готово. — Голос у него был другой, чем до этого, не усталый, а напряженный, как у человека, получившего ответ, которого он не хотел видеть. — Я получил два образца. Ткань печени и ткань почки. Анализ на секобарбитал и этанол, раздельно, с определением концентрации на грамм ткани. Стандартный метод, газовая хроматография с пламенно-ионизационным детектором, тот же, что для крови, только с пересчетом на массу.

Он помолчал еле слышно дыша в трубку.

— Секобарбитал в крови, из первоначального протокола четыре и два десятых микрограмма на миллилитр. В ткани печени одиннадцать и восемь десятых микрограмма на грамм. В ткани почки семь и три.

— Соотношение?

— Печень к крови два и восемь. При одновременном приеме барбитуратов и алкоголя ожидаемое соотношение от одного и пяти до двух. Два и восемь значительно выше нормы. Печень накопила больше секобарбитала, чем следует при параллельном метаболизме с этанолом.

Он снова помолчал и продолжил.

— Теперь второй образец. Этанол в крови ноль целых двадцать восемь сотых процента. В ткани печени ноль целых девять сотых. Соотношение ноль и три. При одновременном приеме ожидаемое от ноль и пяти до ноль и восьми. Ноль и три значительно ниже. Печень уже переработала основную часть алкоголя к моменту смерти.

Он зашуршал бумагами.

— Картина ясна, алкоголь метаболизировался раньше, чем барбитураты. Это означает одно из двух. Либо человек выпил виски за час-полтора до приема таблеток, что противоречит обнаруженной сцене, где бутылка и упаковка «Секонала» стоят рядом на столе, подразумевая одновременный прием. Либо барбитураты поступили в организм вместе с алкоголем, растворенные в виски, но в форме, замедляющей всасывание, например, в капсулах, частично растворенных, выпавших на дно бутылки. Человек пил виски, не зная, что пьет яд.

Фишер заговорил глухим голосом.

— Агент Митчелл. Второй вариант более вероятен при таком профиле. Человек не принимал таблетки и виски по отдельности. Кто-то растворил «Секонал» в бутылке заранее. Тридцать капсул, каждая по сто миллиграмм, три грамма секобарбитала в кварте виски. Достаточно, чтобы убить, не вызывая немедленной рвоты, потому что виски маскирует горечь, а барбитураты растворяются медленно, постепенно высвобождаясь по мере того, как человек пьет.

Пауза.

— Это убийство, — сказал Фишер. — Вы были правы, специальный агент Митчелл.

— Я знал с первого дня, — сказал я.

Фишер помолчал. Потом ответил:

— Я перепишу заключение. Новая квалификация, убийство путем отравления. Секобарбитал, введенный в алкогольный напиток без ведома жертвы. На основании тканевого анализа и несоответствия метаболических профилей. Нью-йоркская полиция получит копию. Дело будет пересмотрено.

— Спасибо, доктор. Жду ваше заключение.

Я положил трубку. Когда получил бумагу, отправился к Томпсону со всеми собранными документами.

Томпсон прочитал заключение Фишера, показания Вессона и экспертизу Чена. Прочитал молча, не перебивая, держа в зубах незажженную сигару. Потом сказал:

— Возьми Маркуса. Организуй наблюдение за галереей. Мне нужно знать, с кем Шоу общается, когда думает, что его не видят.

Мы так и сделали.

Мэдисон-авеню, верхний Ист-Сайд. Не Анакостия с ее промзоной и пустыми складами, не Петворт с кирпичными таунхаусами и продуктовыми на углу. Мэдисон-авеню это территория, где припаркованная машина с двумя мужчинами в костюмах привлекает внимание в первый же час, потому что швейцары, консьержи и полицейские патрули знают каждый автомобиль в радиусе квартала.

Поэтому Маркус предложил другой подход, пешее наблюдение, посменно, в гражданской одежде, меняя позицию каждые два часа. Утренняя смена у кофейни «Лексингтон» через дорогу, столик у окна, газета и чашка кофе.

Дневная смена на скамейке в Центральном парке на пересечении с Семидесятой, бинокль «Бушнелл» в кожаном чехле, как у орнитолога. Вечерняя смена в баре «Данмайр» на углу Шестьдесят девятой, стойка у окна.

Маркус взял утренние и дневные сасы, я вечерние. Кроме того, нью-йоркское отделение предоставило двух агентов для ночного покрытия, с десяти вечера до шести утра, Хорнер и Лопес, оба молодые, но терпеливые и умеющие стоять на углу четыре часа подряд, не вызывая подозрений.

Первый день ничего не дал. Шоу открыл галерею в десять утра, принял трех клиентов, пообедал в ресторане «Ле Сирк» на Шестьдесят пятой с пожилой женщиной в мехах, вернулся в четыре, закрыл в семь. Поехал домой, на Парк-авеню, 790, шестой этаж, квартира с видом на Центральный парк. Вечером никуда не выходил.

Второй день то же самое. Клиенты, обед, галерея, дом. Рутина богатого галериста, размеренная и предсказуемая.

Третий день наконец дал результаты.

Маркус находился на утренней смене, в кофейне «Лексингтон», за столиком у окна. В одиннадцать тридцать поступил звонок на мой нью-йоркский номер, в гостиницу «Тафт» на Седьмой авеню, дешевую, двенадцать долларов за сутки, без ванной, но с телефоном.

— Итан. Шоу вышел из галереи в одиннадцать десять. Отправился пешком на запад по Шестьдесят девятой. Я за ним. Вошел в кафе «Брассери» на Пятьдесят третьей. Сел за столик в глубине, у стены. Через пять минут подошел мужчина, лет сорока пяти, среднего роста, серый костюм, темные волосы, усы. Сели вместе. Разговаривали. Через десять минут Шоу положил на стол конверт, белый, обычный, размер десять на шесть дюймов. Мужчина взял конверт, убрал во внутренний карман. Встали, пожали руки и разошлись. Шоу пошел обратно на Мэдисон, мужчина на восток по Пятьдесят третьей. Я за мужчиной не пошел — не мог бросить позицию. Но снял его.

— Снял?

— Четыре кадра. «Никон Ф», телеобъектив, «Три-Икс». Через стекло кафе, расстояние тридцать ярдов. Лицо мужчины анфас на двух кадрах, профиль на одном. Конверт виден на четвертом.

— Отправь пленку.

— Уже в пути. Отдал курьеру нью-йоркского отделения полчаса назад. К вечеру проявят.

К девяти вечера мы получили контактные отпечатки на столе в нью-йоркском офисе ФБР. Четыре кадра, зернистые, через стекло, но лицо видно вполне отчетливо.

Мужчина лет сорока пяти, среднего роста, темные волосы с проседью, густые усы, узкое лицо, прищуренные глаза. Костюм серый, галстук темный. Выражение лица спокойное, деловое, без улыбки.

Пробили его через картотеку. Нью-йоркское отделение, архив задержаний, фотобаза. Два часа ручного поиска по физическим приметам, возраст, рост, цвет волос и усы.

И очень быстро нашли совпадение.

Рой Тэннер, сорок четыре года. Родился в Куинсе, Нью-Йорк. Одна судимость, мошенничество, пятьдесят восьмой год, условный срок, два года испытательного. С тех пор чист.

Официальное занятие, указанное в налоговой декларации за семьдесят первый год «консультант по безопасности». Адрес Астория, Куинс, Тридцать первая улица.

Консультант по безопасности. В семьдесят втором году это словосочетание покрывало самый широкий диапазон занятий, от честных специалистов по замкам и сигнализациям до людей, решающих проблемы за конверт с наличными. Тэннер принадлежал ко второй категории, поскольку имел судимость за мошенничество. Четырнадцать лет тишины, и конверт из рук Денниса Шоу в кафе на Пятьдесят третьей улице давали повод думать, что он не бросил старые занятия.

Когда я пришел с результатами к боссу, тот думал недолго. К тому времени криминалисты провели повторный осмотр студии Рейна и накопали кое-что любопытное. Такое, что Томпсон устало кивнул мне и сказал:

— Берите его. Хватит возиться с этим делом. Закрывай его, что-то ты слишком расслабился.

Мне не оставалось ничего другого кроме как согласиться.

***

Джексон-Хайтс, Куинс, четверг, семь тридцать утра.

Тридцать первая улица в тихом квартале, всюду стоят кирпичные многоквартирные дома в четыре-пять этажей, пожарные лестницы на фасадах, мусорные баки у подъездов. Район рабочий, смешанный, тут живут ирландцы, греки, латиноамериканцы, те, кому Манхэттен не по карману, но можно добраться на метро до Таймс-сквер за двадцать пять минут.

Тэннера жил на четвертом этаже, квартира 4Г. Я, Дэйв и двое агентов из нью-йоркского отделения, те же самые Хорнер и Лопес, из ночного прикрытия, теперь помогли нам при дневном свете.

На лестнице стоял стойкий запах жареного бекона с нижних этажей. Дверь серая, металлическая, с тремя замками. Я постучал по ней.

За дверью раздались шаги. Медленные и тяжелые. Щелчок верхнего замка, потом среднего, потом нижнего. Дверь открылась.

Тэннер стоял в проеме, в махровом халате поверх майки, тапочки на босу ногу. В правой руке кружка кофе, белая, с надписью «Мец» и эмблемой бейсбольной команды.

Лицо помятое и небритое, явно выпивал вчера. Темные волосы с проседью растрепаны, а вот усы нечесаны.

Глаза сонные, прищуренные, как только увидел четверых мужчин в костюмах на лестничной площадке, взгляд мгновенно перестал быть сонным.

Я показал удостоверение.

— Рой Тэннер? Специальный агент Митчелл, ФБР. Вот ордер на обыск и задержание.

Тэннер посмотрел на удостоверение. Потом на ордер, я держал его двумя руками, развернутый, печать и подпись федерального прокурора на виду. Потом на Дэйва, на Хорнера, на Лопеса. Четверо агентов на лестничной площадке в семь тридцать утра, с орудием наготове, обратного пути нет.

Он никуда не побежал. Не захлопнул дверь. Не полез за оружием. Сделал глоток кофе из кружки «Мец», медленно, спокойно, как человек, знающий, что попробовать кофе придется еще не скоро.

Потом сказал ровно:

— Я позвоню адвокату.

Глава 3. Картины

Адвокат приехал через два часа в нью-йоркское отделение ФБР на Третьей авеню, куда мы доставили Тэннера. Дорогой костюм, темно-синий, в тонкую полоску, не из «Сирс» и не из «Джей-Си-Пенни», а из ателье, где стоимость одного пиджака покрывает месячную аренду квартиры Тэннера.

Кожаный портфель «Самсонит», золотое тиснение инициалов на крышке: «Дж. Э. Уилсон». Мужчина лет пятидесяти, плотный, загорелый, с седеющими висками, уверенным голосом и размашистыми движениями.

Не государственный защитник, назначенный судом. Это частный адвокат, нанятый и оплаченный кем-то.

Тем кто может позволить себе нанять адвоката в костюме за триста долларов и с портфелем за сто пятьдесят. Тэннер при видимых доходах «консультанта по безопасности» такое вряд ли себе позволит.

Кто-то позвонил Уилсону и нанял его. Так же как неизвестный позвонил адвокату Фишеру для Уилки в Балтиморе, по делу о фальшивых паспортах. Одна и та же механика, преступник молчит, приезжает дорогой адвокат, а кто-то невидимый платит за молчание.

Я записал имя адвоката в блокнот. Чтобы проверить потом.

Допрос шел три часа. Допросная нью-йоркского отделения это комната без окон, стол, четыре стула, лампа на потолке, зеркальное стекло в стене. Стандарт, одинаковый от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса.

Тэннер сидел прямо, руки держал на столе, спокойный как скала. Адвокат Уилсон сидел справа от него, держа портфель на коленях, блокнот раскрыт, ручка наготове. Я напротив, Дэйв за моим плечом.

Тэннер отрицал все:

— Не знаю никакого Шоу.

— Не знаю никакого Рейна.

— Что? В кафе «Брассери» я не бываю.

— Конверт? Какой конверт?

Спокоен, подготовлен, ни одного лишнего слова. Отвечал коротко, четко, без колебаний.

Не нервничал, не потел, не бегал глазами. Профессионал, привыкший к допросам, у него была судимость в пятьдесят восьмом, достаточно опыта, чтобы знать правила. Не говори лишнего, не признавай очевидного, заставь их доказывать каждое слово.

Я не торопился. Выкладывал улики по одной, как карты, рубашкой вверх, переворачивая медленно, давая Тэннеру и Уилсону время посмотреть на каждую.

Первый козырь.

Фотографии наблюдения. Четыре снимка, восемь на десять, контактные отпечатки, сделанные Маркусом, с помощью «Никон Ф» с телеобъективом, «Кодак Три-Икс».

Кафе «Брассери», Пятьдесят третья улица. На двух кадрах лицо Тэннера, анфас, через стекло витрины. На третьем снимке в профиль. На четвертом виден конверт на столе между двумя мужчинами, белый, прямоугольный, Шоу передает, а Тэннер берет.

Положил снимки перед Тэннером. Тот посмотрел. Лицо не изменилось, но зрачки чуть сузились, на четверть секунды, это рефлекс, неконтролируемый.

— Не знаю этого человека, — сказал Тэннер, указывая на Шоу. — Похож на меня, но фотография нечеткая.

— Фотография достаточно четкая для опознания, — сказал я. — Встреча состоялась в среду, двадцать пятое октября. Время одиннадцать тридцать пять. Место «Брассери», Пятьдесят третья улица. Агент Уильямс непрерывно фиксировал всю вашу встречу, это задокументировано.

Уилсон положил руку на локоть Тэннера. Предупредил, чтобы молчал.

Вторая улика.

Телефонные записи. Я достал из папки три листа, распечатки звонков, полученные через судебный запрос по делу о мошенничестве. Номер, обнаруженный на визитной карточке в финансовых документах, переданных Шоу.

Номер зарегистрирован на подставную компанию «Дж. Энд Р. Консалтинг» в Уилмингтоне, Делавэр, это просто почтовый ящик, без офиса и сотрудников. С этого номера за последние восемь месяцев были сделаны три звонка на телефон, числящийся за Тэннером,

Тридцать первая улица, Джексон-Хайтс, Куинс. Даты звонков: апрель, июль и сентябрь. Сентябрьский сделан за четыре дня до смерти Рейна.

Выложил перед Тэннером. Он посмотрел, не прикасаясь.

— Это ничего не значит. Мало ли кто мог мне звонить.

Уилсон сделал пометку в блокноте. Тэннер замолчал.

Тогда я вынул из папки еще один конверт, большой, манильский, с грифом «Криминалистическая лаборатория ФБР». Внутри заключение Чена, на две страницы, с фотографиями микроскопических увеличений.

— После того как патологоанатом нью-йоркского морга переквалифицировал смерть Рейна из самоубийства в убийство, студия на Гранд-стрит подверглась повторному криминалистическому осмотру, — сказал я. — Криминалист ФБР Роберт Чен обнаружил на внутренней стенке стакана, стоявшего на столе рядом с бутылкой виски, микроскопические следы кристаллического вещества. Не на бутылке, а на стакане. Химический анализ подтвердил, что это секобарбитал, активное вещество «Секонала», в форме порошка. Капсулы вскрыты, содержимое растворено в жидкости, находившейся в стакане. Кто-то добавил порошок не в бутылку, а непосредственно в стакан. Это означает, что убийца находился в квартире в тот вечер и знал, какой стакан использует Рейн.

Тэннер не двигался. Уилсон перестал писать.

И наконец четвертый козырь, самый сильный.

— На ковре в прихожей квартиры Рейна, в зоне между входной дверью и порогом гостиной, расстояние около четырех футов, эксперт обнаружил под микроскопом единственное волокно. Темно-синее, синтетическое, нейлон, производство «Дюпон», серия «Кордура», марка, использовавшаяся для пошива рабочих курток в шестьдесят восьмом - семьдесят втором годах. Волокно застряло в ворсе ковра на глубине в одну шестнадцатую дюйма, прижато подошвой при проходе через прихожую.

Я пристально смотрел на Тэннера.

— При обыске квартиры на Тридцать первой улице, Джексон-Хайтс, произведенном сегодня утром, агенты изъяли из шкафа в прихожей темно-синюю рабочую куртку. Нейлон «Дюпон», серия «Кордура». Эксперт сравнил волокно с ковра Рейна и волокно с куртки Тэннера, они идентичны по составу, диаметру и цветовому профилю. Одна ткань, один производитель и одна серия.

Тэннер сидел неподвижно. Руки на столе, пальцы переплетены. Смотрел не на меня, а на стол, на точку между фотографиями и распечатками.

Уилсон наклонился к уху Тэннера. Коротко что-то прошептал. Тэннер не пошевелился. Уилсон повторил, чуть громче. Тэннер медленно повернул голову к адвокату, как человек, выходящий из глубокого сна.

— Перерыв, — сказал Уилсон. — Мне нужно поговорить с клиентом наедине.

Мы вышли. Дэйв остался в коридоре, я отправился к телефону на стене дежурного зала, позвонить Томпсону.

На разговор понадобилось пять минут. Я рассказал о том, что адвокат попросил перерыв. Томпсон сказал: «Держи давление. Не торопись, но и не отпускай.»

Перерыв длился пятнадцать минут. За закрытой дверью допросной раздавались приглушенные голоса, тон Уилсона размеренный и настойчивый, Тэннер коротко отвечал ему..

Потом дверь открылась. Уилсон вышел первым, выражение лица профессионально-нейтральное.

— Мой клиент готов сделать заявление, — сказал он. — При условии, что прокуратура рассмотрит сделку о признании вины. Убийство второй степени вместо первой.

Я посмотрел на Дэйва. Дэйв на меня. Заключение сделки о признании не мое решение, последнее слово за прокурором, но я мог дать рекомендацию. И рекомендация зависела от того, что скажет Тэннер.

Мы вернулись в допросную. Сели. Дэйв включил катушечный магнитофон «Уоллансак», его привезли из вашингтонского офиса, маленький, портативный, поставил на стол между мной и Тэннером. Катушки начали вращаться, бобина медленно накручивала пленку.

— Говорите, — сказал я.

Тэннер посмотрел на магнитофон. Потом на адвоката. Уилсон кивнул.

И тогда Тэннер заговорил.

Голос ровный, без эмоций, так диктует показания человек, принявший решение и больше не колеблющийся в том, что делает.

Шоу вышел на него через общего знакомого, когда хотел сказать имя, Уилсон тут же его перебил и запретил называть. Они познакомились в августе, за месяц до смерти Рейна.

Шоу объяснил ситуацию, о том что художник собирается выйти из схемы и угрожает полицией. Если Рейн заговорит, получится мошенничество на триста пятьдесят тысяч, федеральное дело, Шоу мог получить срок на десять-пятнадцать лет.

Нужно решить проблему. За четыре тысячи долларов, две авансом, две после.

— Шоу передал вам ключ от квартиры? — спросил я.

— Ключ от студии. Студия и квартира находятся в одном помещение, Рейн жил и работал в одном месте. У Шоу был ключ с давних пор, художник дал ему как доверенному лицу, для доступа к работам, когда Рейн уезжал. Шоу объяснил его привычки, Рейн пьет виски каждый вечер, один стакан, иногда два, стакан оставляет на столе рядом с бутылкой. Всегда один и тот же стакан, толстостенный, граненый, Рейн привык к нему, другие не использует.

— Вы вошли в студию ночью?

— Двадцать второго сентября, около одиннадцати вечера. Рейн уже спал, на кровати, одетый, ботинки не снял. Бутылка виски стояла на столе, полупустая. Стакан рядом, с остатками виски на дне, может, на палец. Я вскрыл шесть капсул «Секонала», которые купил в аптеке на Лексингтон-авеню двумя днями раньше, рецепт поддельный, штамп врача достал Шоу, не знаю где. Высыпал порошок в стакан, долил виски из бутылки и размешал ложкой. Поставил ложку в раковину на кухне, перед этим промыл. Пустую упаковку «Секонала» положил на стол рядом с бутылкой. Ушел. Дверь закрыл на замок снаружи.

— Сколько времени вы провели внутри?

— Семь-восемь минут. Не больше десяти.

— Рейн просыпался?

— Нет. Храпел. Он был пьяный.

— Откуда остался порошок на стенке стакана? Вы не перемешали полностью?

Тэннер помолчал.

— Порошок плохо растворяется в виски. Капсулы «Секонала» рассчитаны на проглатывание целиком, а не на растворение. Я мешал ложкой минуту, может, полторы. Выглядело нормально, жидкость мутноватая, но в стакане с остатками виски незаметно. Видимо, часть осела на стенке выше уровня жидкости.

Теперь все понятно. Рейн проснулся ночью или в полусне потянулся к стакану, как делал каждый вечер, и допил его. Барбитураты, накопленные в двух третях стакана виски, разом попали в организм. Через двадцать минут угнетение дыхания. Через сорок остановка систем жизнедеятельности организма. К утру он был мертв. Сосед обнаружил тело в семь сорок.

Тэннер замолчал. Катушки магнитофона продолжали вращаться, тихо и ритмично.

— Когда Шоу заплатил остаток? — спросил я.

— Через две недели. Конверт с двумя тысячами наличными, передал в галерее, вечером, после закрытия.

— Встреча в «Брассери» на прошлой неделе, что там было в конверте?

Тэннер посмотрел на Уилсона. Адвокат кивнул.

— Тысяча долларов сверху. Шоу сказал «за молчание». Сказал, что ФБР копается в бухгалтерии, но это мошенничество, не убийство, и если все промолчат, никто не пострадает.

Я закрыл блокнот. Катушки вращались.

— Мистер Тэннер. Последний вопрос. Когда Шоу объяснял вам задание, он говорил от себя? Или упоминал кого-то еще? Кого-то, кто стоит за решением?

Тэннер посмотрел на меня. Глаза темные, прищуренные, и в них мелькнуло что-то, чего я не видел ни до этого момента, ни после. Не страх. Не раскаяние. Что-то похожее на предупреждение.

Уилсон в этот момент наклонился за портфелем, доставая бумаги для подписания протокола. На секунду отвернулся.

Тэннер сказал тихо, глядя в стол:

— Вы не знаете, с чем связались.

— Объясни.

Тэннер еле заметно покачал головой. Уилсон поднял глаза от портфеля. Тэннер откинулся на спинку стула и снова стал тем, кем выглядел последние три часа, спокойным, отрешенным и равнодушным.

Разговор окончен.

Мы арестовали Тэннера по обвинению в убийстве первой степени. Протокол допроса составил двадцать три страницы, подписанные Тэннером и Уилсоном, с записью на магнитную ленту. Дубликат ленты отправился в хранилище улик нью-йоркского отделения, оригинал остался в Вашингтоне, в сейфе Томпсона.

На следующий день утром я оформил ордер на арест Шоу через федерального прокурора Южного округа Нью-Йорка. Обвинения в мошенничестве с использованием почтовых и межштатных коммерческих каналов, сорок один эпизод, общая сумма ущерба триста сорок восемь тысяч долларов, также подделка финансовых документов, тридцать семь эпизодов и наконец организация убийства Виктора Рейна.

Галерея «Шоу Контемпорари» открывалась в десять. Мы приехали в девять пятьдесят пять, я, Дэйв и двое агентов нью-йоркского отделения, Макинтайр и Хорнер. Встали у двери, на тротуаре Мэдисон-авеню, в утреннем солнце, среди пешеходов в кашемировых пальто и женщин с пакетами из «Блумингдейлс».

Шоу подъехал на такси в девять пятьдесят восемь. Вышел, одетый в темно-серый костюм, как в прошлую нашу встречу, с галстуком, запонками, в начищенных до блеска ботинках.

Увидел четверых мужчин у двери галереи. Остановился на тротуаре, в трех шагах.

Посмотрел на меня. Узнал. Лицо не изменилось, ни бледности, ни напряжения, ни паники. Только глаза, прищуренные, быстрые, на секунду метнулись вправо, к перекрестку, к линии такси, к метро на углу.

Просчитал варианты бегства. Понял что бесполезно. Мы перекрыли все пути, бежать некуда.

Я подошел и показал ордер.

— Деннис Шоу, вы арестованы по обвинению в мошенничестве с использованием почтовых и межштатных торговых каналов и организации убийства Виктора Рейна. Вы имеете право хранить молчание…

Шоу слушал, глядя не на меня, а через мое плечо, на витрину галереи, на полотно за стеклом, подсвеченное направленным светильником, яркое, даже через уличное стекло.

Когда я закончил, он сказал только одно:

— Я хочу адвоката.

— Разумеется, вам его предоставят.

Дэйв зашел за спину и достал наручники. Шоу протянул руки, медленно, аккуратно, манжеты рубашки чуть выглядывали из-под рукавов пиджака, золотые запонки поблескивали на октябрьском солнце. Наручники щелкнули. Металл на коже, поверх маникюра и роскошных запонок.

Шоу посмотрел на скованные руки. Потом снова на витрину, на полотно за стеклом.

Я понял, на что он смотрит. Не на картину. На галерею.

На дело, которое строил пятнадцать лет, «Шоу Контемпорари», Мэдисон-авеню, офис с ослепительно белыми стенами, направленным светом, паркетом и тишиной. Дело которое заканчивалось здесь, на тротуаре, в наручниках, в девять пятьдесят девять утра пятничного октябрьского дня.

Хорнер открыл заднюю дверь служебного «Форда». Шоу сел, аккуратно, не задев головой косяк, как человек, привыкший садиться в машины с низкой крышей.

Дверь закрылась. Через тонированное стекло виднелось его неподвижное лицо.

Я обернулся к галерее. Ассистентка Линда стояла за стеклянной дверью, руки прижаты к груди, рот приоткрыт.

Смотрела на служебную машину, увозящую хозяина. На стенах галереи за ее спиной висели полотна, большие, яркие, в тонких рамах из темного дерева.

По итогу ареста я отправился к боссу, доложить как все прошло.

Тот же день. Томпсон сидел довольный, с зажженной сигарой в зубах, жена далеко, можно курить.

Дым плыл к потолку, голубоватый, с запахом «Маканудо», табак из Коннектикута, сладковатый и терпкий.

Я сидел напротив и рассказывал о деле. Коротко, по пунктам, без лирики.

— Шоу под стражей в нью-йоркском федеральном изоляторе, ему назначен адвокат, слушание по залогу в понедельник. Прокурор запросил содержание под стражей без залога по обвинению в организации убийства. — я перевернул страницу блокнота. — Тэннер дал показания под протокол и на магнитную ленту. Признал убийство Рейна по заказу Шоу, описал способ, назвал сумму. Показания зафиксированы, имеют юридическую силу.

— Вессон?

— Полное сотрудничество. Тоже подписанные показания, схема работы с Шоу, имена курьеров. Прокурор рекомендует минимальный срок как свидетелю обвинения. Вессон не знал об убийстве, показания Тэннера это подтверждают.

— Коллекционеры?

— Семнадцать покупателей в шести штатах, плюс трое в Западной Германии. Все получат уведомления о мошенничестве через прокуратуру. Часть потребует возврата денег, часть тихо промолчит, никто не любит признаваться, что заплатил десять тысяч за подделку.

Томпсон слушал, курил, смотрел на стену за моей головой, где висела фотография с Гувером. Потом сказал:

— Сорок одно полотно за три года. Триста пятьдесят тысяч. Никто даже не почесался.

— Вессон хорошо рисовал, — сказал я. — Технически почти безупречно. Разницу увидели только Финч с лупой и Чен со спектрофотометром. И люди видят то, что хотят видеть, особенно когда заплатили за это десять тысяч долларов.

Томпсон затянулся сигарой. Выпустил дым.

— А убийство? Ты вышел на него через промытые кисти.

— Через кисти, через грунтовку и тканевый анализ барбитуратов. Три зацепки. Химия красок, графология подписей, токсикология повторного вскрытия. Каждая давала результат, и вместе они складывались в доказательную базу.

Томпсон помолчал. Потом посмотрел на меня тяжелым, оценивающим взглядом, уже знакомым за эти месяцы, как мебель в этом кабинете.

— Полагаю, бесполезно спрашивать, как ты догадался про грунтовку и пропорции снотворного и алкоголя в печени, Митчелл?

— Вы знаете ответ, сэр, — сказал я. — Я много читаю.

Говоря это я позволил себе легкую, ничего не объясняющую улыбку, за которой Томпсон уже давно безуспешно пытался разглядеть что-то, чего не мог сформулировать и не мог отбросить.

Босс затянулся сигарой. Долго смотрел на меня сквозь дым. Потом покачал головой, медленно, один раз, и сказал:

— Иди работай.

Я встал, забрал папку и вышел.

В коридоре как всегда слышался стук печатной машинки из конференц-зала, голоса агентов, отовсюду доносился запах кофе. Обычный рабочий день в здании ФБР на Пенсильвания-авеню.

Я позвонил Николь и договорился встретиться вечером, вместе пострелять в тире.

Глава 4. Тир

Субботнее утро, девять часов. Мы с Николь ехали на восток по Роут-50, мимо бензоколонок «Тексако» и закрытых мебельных магазинов с рождественскими распродажами, оставшимися на витринах с прошлого декабря.

Николь молча сидела на пассажирском сиденье, рука на колене, другая придерживала холщовую сумку с оружием. Утреннее солнце пробивало лобовое стекло наискосок, и пыль на приборной панели светилась, как мелкий песок.

Тир «Фэрфакс Шутинг Клаб» стоит на Роут-50 между автомойкой и заброшенным прицепом с надписью «Зимняя распродажа елок». Одноэтажное кирпичное здание, плоская крыша, вывеска из жести, белые буквы на зеленом фоне, краска в нижнем углу облупилась от дождей.

Парковка покрыта серым, мелким гравием, с пятнами машинного масла у бордюра. Три машины уже стояли здесь: коричневый «Бьюик Электра» с вмятиной на переднем крыле, красный пикап «Шевроле» и белый «Форд Гэлакси» с наклейкой Национальной стрелковой ассоциации на заднем бампере.

У нас не получилось вечером и мы решили приехать сюда утром.

Я заглушил двигатель. Открыл багажник, достал чехол с «Смит-Вессоном» и картонную коробку патронов «Федерал» .38 «Спешл», пятьдесят штук.

Николь вышла со пассажирской стороны, перекинув сумку через плечо. Клапан сумки не застегнут, я заметил рукоятку «Смит-Вессона Модель 19» в потертой нейлоновой кобуре.

Запах пороха чувствовался уже на парковке. Не сильный, тонкий, кисловатый, просачивающийся через вентиляционные решетки в кирпичной стене.

Из-за двери доносились приглушенные хлопки, ровные, с интервалом в три-четыре секунды. Кто-то там уже стрелял.

Внутри нас встретил длинный коридор с бетонным полом, окрашенным серой краской, местами стершейся до темных проплешин. Слева стойка ресепшн, деревянная, потемневшая от времени, с витриной под стеклом.

На витрине коробки патронов разного калибра, банка оружейного масла «Хоппе’с №9» с красной этикеткой, пара наушников-чашек «Пелтор», кожаные перчатки и стопка бумажных мишеней, сложенных вчетверо. На стене за стойкой планка с двенадцатью крючками, на каждом висел ключ от дорожки с номером на картонной бирке.

Пять крючков пустовали. Рядом висела фотография в рамке, молодой Хэнк в форме морской пехоты, худой, с коротким ежиком волос и широкой улыбкой, на заднем плане пальмы и казармы.

Тихоокеанский театр боевых действий, сороковые годы. Ниже вымпел Третьей дивизии морской пехоты, выцветший до бледно-красного цвета.

Сам Хэнк стоял за стойкой. Шестьдесят лет, ежик волос превратился в загорелую лысину, окруженную полукольцом седых волос, стриженных по-военному коротко. Широкие плечи, массивные руки с вздувшимися венами, пальцы толстые и короткие.

На нем была клетчатая рубашка с закатанными рукавами, на левом предплечье выцветшая татуировка, якорь и орел, эмблема Корпуса. На стойке перед ним стояли кружка кофе с остывшей пенкой, пепельница с тлеющей сигаретой «Кэмел» без фильтра и раскрытая газета «Фэрфакс Джорнал», на странице объявлений.

— Доброе утро, Хэнк.

Он поднял глаза и кивнул мне.

— Итан. — Посмотрел на Николь. Секундная пауза. Ни удивления, ни лишнего интереса. — Две дорожки?

— Две. Третья и четвертая, если свободны.

— Свободны.

Он выдвинул ящик под стойкой, достал журнал, толстую тетрадь в коленкоровом переплете и раскрыл на текущей странице. Провел пальцем по строчкам, по именам, датам, номерам дорожек, записанных карандашом.

Вписал: «Митчелл, И. Дор. 3. Дор. 4. 9:10 утр.» Повернул тетрадь ко мне. Я расписался.

— Шесть долларов. — Хэнк положил ладонь на стойку.

Я достал из кармана бумажник, отсчитал шесть однодолларовых банкнот. Хэнк убрал деньги в жестяную кассу под стойкой, не глядя.

— Мишени?

— Четыре штуки. Би-двадцать семь.

Он наклонился под стойку и вытащил четыре бумажных силуэта, сложенных пополам. Стандартные мишени Би-27, черный контур торса и головы на белом фоне, концентрические зоны поражения, цифры от семи до десяти.

Те самые, по которым я привык стрелять постоянно, из них же стреляла вся страна, каждый полицейский участок, каждый стрелковый клуб, каждая военная база от Мэна до Калифорнии.

— Защита для ушей? — спросил Хэнк, глядя на Николь.

— У меня есть, — сказала она.

Хэнк кивнул и вернулся к газете.

Мы прошли через тяжелую дверь с пружинным доводчиком, обитую серым звукоизоляционным поролоном, местами оторванным и свисающим клочьями. За дверью нам открылся стрелковый зал.

Длинное низкое помещение, футов восемьдесят в глубину, потолок фунтов в девять высотой, бетон, выкрашенный в грязно-белый цвет. Двенадцать стрелковых дорожек, разделенных деревянными перегородками из фанеры, каждая дорожка шириной около четырех футов.

Над каждой позицией вытяжной вентилятор «Дженерал Электрик» на металлическом кронштейне, лопасти медленно крутились, гоняя горячий воздух, пропитанный порохом. Толку от них немного.

Дым стоял в зале сизыми слоями, подсвеченными длинными люминесцентными лампами под потолком. Две лампы из шести мигали, одна не горела совсем.

На второй дорожке стрелял мужчина лет сорока в ковбойских сапогах и джинсовой куртке, крупный калибр, кажется .44, каждый выстрел отдавался ударом в грудную клетку. На дорожке номер шесть пара, муж и жена, она заряжала маленький «Кольт Детектив Спешл», он поправлял мишень на тросе.

На дорожке восемь кто-то стрелял размеренно, с паузами, но перегородка закрывала обзор, я видел только верх головы, седые волосы, аккуратно зачесанные назад.

Мы заняли третью и четвертую.

Каждая дорожка одинаковая. Деревянная полка на уровне пояса, фут шириной, потемневшая от масла и пороховой гари.

На полке зажим для мишени и рычаг тросовой системы. Мишень крепится к металлической каретке на тросе, рычаг приводит каретку в движение, от позиции стрелка до дальней стены. Под рычагом разметка: «7 ярдов», «15 ярдов», «25 ярдов», «50 ярдов». Цифры нанесены белой краской, местами стерты.

Николь поставила сумку на полку, расстегнула и достала «Смит-Вессон Модель 19». Четырехдюймовый ствол, вороненая сталь, рукоятка из темного ореха с мелкой насечкой.

Ни одной царапины. Оружие выглядело новым, хотя я знал, что она стреляла из него не одну сотню раз.

Николь просто ухаживала за ним с той же методичностью, с какой делала все остальное. Рядом она положила коробку патронов «Ремингтон» .357 «Магнум», зеленая картонная коробка с пятьюдесятью штуками, и плоскую жестяную банку оружейного масла «3-в-1».

Я раскрыл чехол. Служебный «Смит-Вессон Модель 10», калибр .38 «Спешл».

Четырехдюймовый ствол, воронение на рамке потерто в двух местах, у спусковой скобы и на затыльнике рукоятки, там, где металл постоянно касается кобуры. Стандартное оружие агентов ФБР, верное и безотказное, без претензий.

Откинул барабан, проверил шесть камор, все чистые, смазанные. Закрыл.

Николь прикрепила мишень к каретке, опустила рычаг, и трос с тихим лязгом потащил бумажный силуэт вглубь зала. Двадцать пять ярдов.

Каретка остановилась, мишень покачалась и замерла. Черный силуэт на белом фоне, освещенный лампой над дорожкой.

Я сделал то же самое на третьей дорожке.

Николь надела наушники-чашки, черные, потертые, с толстыми поролоновыми подкладками. Я вставил восковые беруши.

Николь открыла коробку патронов. Достала шесть штук, латунные гильзы с медным пулевым наконечником, каждый длиннее и толще, чем у .38 «Спешл». У калибра .357 «Магнум» тот же размер рамки, но заряд мощнее, скорость пули выше, отдача ощутимо сильнее.

Вставила патроны в барабан, по одному, большим и указательным пальцем правой руки. Закрыла барабан, провернула, щелчок-щелчок-щелчок, шесть камор встали на место.

Подняла оружие. Левая нога вперед, правая назад, стопы чуть шире плеч. Корпус развернут примерно на сорок пять градусов к мишени.

Обе руки вытянуты, правая держит рукоятку, левая обхватывает правый кулак снизу. Стойка Уивера, правильная, устойчивая и компактная.

И вот кое-какие нюансы. Николь стреляла в одиночном взводе.

Перед каждым выстрелом большой палец правой руки ложился на курок и тянул назад до щелчка. Курок зафиксирован.

Усилие на спусковом крючке падает с двенадцати фунтов до трех с половиной. Максимальный контроль выстрела.

Так стреляют снайперы и соревновательные стрелки. Так стреляют люди, для которых важно чтобы каждая пуля попала туда, куда направлен ствол, без вариантов.

Это ее научил отец. Она упоминала это пару раз, коротко, про отца, фермера из Вермонта, охотника, стрелявшего всю жизнь. Девочка росла с винтовкой в руках, и к восемнадцати годам укладывала белохвостого оленя с двухсот ярдов.

Первый выстрел. Грохот .357 «Магнума» в замкнутом бетонном помещении совсем другое дело, чем на открытом полигоне.

Звук ударяет в стены, отражается, бьет по ребрам. Зубы сводит даже сквозь беруши.

Вспышка бьет из дула длиной в ладонь, оранжевая и яркая. Пороховой дым вылетает облаком и тут же подхватывается вентилятором.

Николь опустила ствол, взвела курок и подняла снова. Вдох, пауза, выстрел. Опустила, взвела и подняла.

Ритм ровный, интервал четыре-пять секунд. Ни суеты, ни лишних движений. Лицо спокойное, сосредоточенное, глаза не отрываются от мишени.

Шесть выстрелов. Откинула барабан, вытряхнула горячие гильзы на полку, латунь зазвенела о дерево. Зарядила еще четыре. Закрыла, взвела и подняла ствол.

Седьмой выстрел. Восьмой. Девятый. Десятый.

Она опустила оружие. Откинула барабан, проверила каморы.

Положила «Смит-Вессон» на полку стволом в сторону мишеней. Сняла наушники и повесила на шею.

Потянула рычаг. Трос загудел, каретка поехала обратно. Мишень приближалась, покачиваясь на тросе. Николь сняла бумажный силуэт с зажима и положила на полку.

Десять отверстий. Все в центральной зоне, в верхней части торса и голове.

Кучность пять дюймов. С двадцати пяти ярдов. Из револьвера калибра .357, с отдачей, способной задрать ствол на полфута при каждом выстреле. Можно накрыть все десять дырок раскрытой ладонью.

Я посмотрел на мишень и промолчал.

Николь свернула бумагу пополам и убрала в сумку. Прикрепила новую мишень, отправила на двадцать пять ярдов. Вернулась к оружию.

Я отстрелял свою серию из десяти патронов. Стандартно, без фокусов, самовзводом, двенадцать фунтов на спуске.

Мушка, целик, мишень, давление и в конце выстрел. Девяносто шесть из ста, четыре пули ушли в девятку. Нормально для тренировки.

Мы стреляли рядом минут сорок, каждый на дорожке, не разговаривая между собой. В тире не разговаривают.

Грохот выстрелов, вентиляторы, звон гильз, все это создает стену звука, через которую голос не проходит. Да и не нужно. Тир это место, где люди молчат, и это устраивает всех.

Я как раз менял мишень, когда Николь тронула меня за локоть и кивнула вправо.

С дорожки восемь к нам шел человек.

Высокий, худощавый, лет шестидесяти. Седые волосы зачесаны назад. Очки в тонкой роговой оправе, стекла чуть затемнены от порохового дыма.

Серые брюки с высокой талией, голубая рубашка с длинными рукавами, подвернутыми до середины предплечья. Никакого галстука, никакого пиджака. На запястье золотые часы, блеснувшие в свете люминесцентной лампы.

Джеймс Уинтроп. Окружной судья округа Колумбия.

Последний раз я видел его на частном полигоне в Потомаке, месяц или пару назад, когда выиграл двести долларов на соревнованиях по стрельбе. Тогда он стоял за столом под навесом, поздравлял меня с широкой улыбкой, пожимал руку и приглашал на ежемесячные встречи. Визитка, белый картон, тисненые буквы, до сих пор лежит в ящике стола у меня дома.

— Итан, — сказал Уинтроп, протягивая руку. — Приятная неожиданность.

Я пожал руку. Ладонь сухая, хват крепкий.

— Судья. Доброе утро.

— Доброе. — Он улыбнулся. Улыбка спокойная и располагающая. Лицо человека, привыкшего разговаривать с людьми и производить нужное впечатление. — Не знал, что вы бываете у Хэнка по субботам.

— Иногда. Когда есть время.

Обычная фраза. Простое объяснение. Случайная встреча. Два стрелка в одном клубе в субботу утром, что тут удивительного.

Но дело в том, что Уинтроп стрелял на частном полигоне в Потомаке. У него наверняка членство в трех-четырех закрытых клубах по всей Вирджинии и Мэриленду, с полями для скита, винтовочными дистанциями на триста ярдов и дубовыми шкафчиками с именными табличками.

Крытый тир на Роут-50, три доллара за дорожку, фанерные перегородки и мигающие лампы это не его уровень. Люди, оказывающиеся «случайно» в нужном месте, обычно заранее уточняют расписание других, которых хотели здесь увидеть.

Уинтроп перевел взгляд на Николь. Она стояла рядом, наушники на шее, руки вдоль тела. На полке перед ней лежали «Смит-Вессон Модель 19» и стопка из трех отстрелянных мишеней.

— Не имел чести быть знакомым, — сказал Уинтроп.

— Николь Фарр, — сказала она. — Секретная служба.

— Джеймс Уинтроп. — Он протянул руку. Николь пожала ее коротко. — Секретная служба. Впечатляет. — Он кивнул на мишени. — Можно взглянуть?

Николь помедлила полсекунды. Потом взяла верхнюю мишень и развернула.

Уинтроп надел очки повыше на переносицу, наклонился, разглядывая отверстия. Провел пальцем по краю группы, не касаясь бумаги.

— Двадцать пять ярдов, .357?

— Да.

— Одиночный взвод?

— Да.

Уинтроп выпрямился.

— Хорошая работа, — сказал он.

Интонация ровная, без преувеличения. Так говорит человек, разбирающийся в предмете и не нуждающийся в лишних словах. Не комплимент девушке. Оценка стрелка.

Николь забрала мишень, свернула, убрала в сумку. Не сказала «спасибо» и не улыбнулась.

Уинтроп повернулся ко мне. Засунул руки в карманы брюк, чуть наклонил голову, как делал на полигоне, когда разговор переходил от стрельбы к другим темам.

— Итан, раз уж мы с вами встретились. Я хотел с вами поговорить. Не о стрельбе. — Пауза. Вентилятор гудел над головой, с дорожки два раздался одиночный выстрел. — Помните, я приглашал вас? Есть круг людей. Не клуб, не организация, ничего формального. Скорее… сеть. Люди, занимающие определенные позиции в разных структурах. Люди, умеющие помогать друг другу, когда это нужно.

Он помолчал. Мимо прошел мужчина в ковбойских сапогах, неся чехол с длинноствольным оружием. Уинтроп подождал, пока тот удалится.

— Я наблюдал за вашей работой. Дело с серийным убийцей в Калифорнии. Дело с художником-фальсификатором. Угон самолета. Возвращение «Персидской звезды». Вы молоды, талантливы и, что важнее, умеете добиваться результатов. Такие люди привлекают внимание.

— Чье внимание, судья?

Уинтроп улыбнулся.

— Тех, кто ведет, скажем так, реестр. Кто кому помогает, кто кому обязан. Неформальная, но действенная структура. — Он достал из нагрудного кармана визитную карточку, точно такую же, как в прошлый раз, белый картон, тисненые буквы. — Позвоните мне на неделе. Вечером, после шести. Просто поговорим. Никаких обязательств.

Я взял карточку. Джеймс Р. Уинтроп. Окружной судья. Округ Колумбия. Номер телефона внизу, другой, не тот, что на первой визитке.

— Спасибо, судья. Подумаю.

Уинтроп кивнул. Снова перевел взгляд на Николь.

— Мисс Фарр, приятно познакомиться. Агент Митчелл в хорошей компании.

Николь кивнула. Уинтроп повернулся и пошел обратно к дорожке восемь.

Шаг ровный, спина прямая, руки в карманах. Фигура скрылась за перегородкой. Через десять секунд оттуда донесся первый выстрел, размеренный, после короткая пауза и потом второй.

Николь посмотрела в ту сторону. Потом сказала негромко, не мне, а скорее про себя:

— Окружной судья. В субботу утром. В крытом тире на Роут-50.

— Мир полон загадок, — сказал я.

Она помолчала, потом добавила:

— У него хорошая стойка.

Больше ничего не сказала. Открыла коробку патронов, зарядила барабан, шесть патронов, один за другим, привычным движением.

Надела наушники. Подняла оружие и повернулась к мишени.

Я убрал визитку Уинтропа во внутренний карман куртки. У меня уже две визитки одного человека. Открыл коробку «Федерал» и начал заряжать.

Мы стреляли еще полчаса. Николь отстреляла три серии, каждая не хуже первой. Я две, девяносто четыре и девяносто семь.

Гильзы копились на полке, кучки горячей латуни, пахнущей сгоревшим порохом. Дым стоял в зале плотным слоем, вентиляторы не справлялись. Глаза щипало.

В десять тридцать мы закончили. Николь разрядила оружие, протерла рамку и ствол промасленной тряпкой, убрала «Смит-Вессон» в сумку. Я сделал то же самое.

Мы собрали гильзы в картонные коробки из-под патронов, Хэнк продает их перезарядчикам по центу за штуку.

Хэнк стоял у стойки на прежнем месте. Кружка кофе опустела, сигарета в пепельнице сменилась на новую.

Газета перевернута на спортивную страницу, «Ред-Скинз» проиграли «Далласу» двадцать четыре - двадцать.

Николь прошла к выходу. Хэнк проводил ее взглядом, потом повернулся ко мне. Наклонился через стойку. Голос тихий, хриплый, с ленивым вирджинским растягиванием гласных.

— Итан.

— Да.

— Судья. — Он помолчал, потянул сигарету. Выпустил дым в сторону, не в мое лицо. — Что бы он ни предлагал, соглашайся.

Я посмотрел на него. Хэнк смотрел в ответ, спокойно, без выражения. Лицо человека, прожившего шестьдесят лет и повидавшего достаточно, чтобы не объяснять очевидное.

— Откуда ты знаешь, что он мне что-то предлагал?

Хэнк затянулся снова. Стряхнул пепел. Поднял газету и вернулся к спортивной странице.

Я постоял секунду. Потом кивнул, взял чехол и вышел на парковку.

Николь уже стояла у машины. Солнце поднялось высоко, гравий нагрелся и отдавал жаром.

С Роут-50 доносился шум проезжающих машин и далекие гудки клаксона. Воздух пах бензином, нагретым асфальтом и, совсем слабо, порохом, из вентиляционных решеток на стене.

Я открыл багажник, убрал оружие. Николь положила сумку рядом.

Сели в машину. Завел двигатель и включил радио. Диктор на WTOP передавал новости, Никсон вернулся из Кэмп-Дэвида, сенатор Эрвин выступит с заявлением по Уотергейту в понедельник. Погода ясная, восемьдесят два по Фаренгейту, влажность шестьдесят процентов.

Выехал на Роут-50, на запад, в сторону Вашингтона.

Николь молча смотрела в окно. Мимо проплывали заправки, закусочные, автосалон «Крайслер-Плимут» с гирляндами красно-белых флажков над площадкой.

Визитка лежала во внутреннем кармане, рядом с удостоверением ФБР. Карточка потоньше, удостоверение потолще. Два мира, вложенных один в другой, как матрешка.

Я вел машину и молчал. Николь тоже молчала. Радио играло рекламу зубной пасты «Крест», «одобрена Американской стоматологической ассоциацией!», и в этой тишине между двумя людьми, умеющими молчать, суббота катилась дальше, к полудню, к следующей неделе, к понедельнику, когда начнется новое дело.

Глава 5. Жидкое золото

В понедельник, в девять утра я пришел немного позже чем обычно.

Линолеум в коридоре бежевый, местами продавленный до темных пятен у дверных порогов. Лампы дневного света гудели тихо, одна из четырех мигала, и никто, видимо, не собирался ее менять.

Я прошел через наш кабинет к двери с табличкой «Р. Томпсон, начальник отдела расследований» и вошел, не дожидаясь ответа. Томпсон не ждал стука, он ждал доклада.

Кабинет знакомый, маленький, десять на двенадцать футов, окно на Пенсильвания-авеню. Жалюзи полуоткрыты, утреннее солнце полосами лежит на ковровом покрытии, выцветшем до цвета табачного пепла.

Пока я был в Нью-Йорке, босс сделал тут небольшой ремонт и перестановку. Стены украшены деревянными панелями до половины высоты, выше кремовая краска с трещинкой над дверной рамой.

На стене за столом теперь висел портрет директора ФБР Патрика Грея в рамке под стеклом, рядом благодарственная грамота от Министерства юстиции за 1968 год и фотография молодого Томпсона, он пожимал руку кому-то важному, лица не разобрать на расстоянии.

Стол металлический, «Стилкейс», серый, шестьдесят на тридцать дюймов, заваленный так, как может завалить рабочее место только человек, проработавший в ФБР десятки лет. Стопки папок в манильских конвертах, бумажные полоски телетайпа, скрученные в рулоны, стакан с карандашами и ручками, настольный календарь с оторванными листками до сегодняшнего числа.

Телефон «Вестерн Электрик» модель 500, черный, трубка на рычаге. Рядом красный телефон с гербом на диске, прямая линия к заместителю директора.

На привычном месте пепельницы тяжелой стеклянной, с логотипом отеля «Мейфлауэр», простоявшей на этом столе, кажется, со времен Гувера теперь стояла пустая кофейная кружка с надписью «Лучший папа» и початая пачка мятных леденцов «Хоулс» в зеленой обертке, развернутая до третьего леденца.

Томпсон сидел с выражением человека, лишенного чего-то жизненно необходимого.

Пятьдесят четыре года, плотное телосложение, седеющие волосы зачесаны назад. Костюм-тройка темно-серого цвета, жилетка застегнута на все пуговицы, белая рубашка, узкий темный галстук.

Карманные часы на цепочке свисали из кармана жилетки, привычка с пятидесятых, наручных часов Томпсон не носил принципиально. Лицо тяжелое, морщины вокруг рта глубже обычного. Глаза за очками в темной оправе смотрели на меня с тем выражением, с каким смотрит опытный хирург на очередного больного аппендицитом, устало, но профессионально.

Неделю назад жена Томпсона, Маргарет, позвонила ему на работу и сообщила, что доктор Фельдман категорически запретил сигары. Давление зашкаливает, она назвала какую-то цифру, после которой доктора начинают нервничать.

Томпсон не спорил с Маргарет вслух. Просто убрал «Маканудо» в ящик стола, купил «Хоулс» и сделался невыносим.

Раньше дымящаяся сигара служила буфером между Томпсоном и остальным миром. Без буфера каждое слово, произнесенное в этом кабинете, несло отпечаток раздражения, саркастического и холодного, как вашингтонский октябрь.

— Садись, — сказал Томпсон.

Я сел на стул напротив. Деревянный, с прямой спинкой, жесткий. Томпсон не держал в кабинете мягкой мебели. «Мягкие стулья для людей, задерживающихся в чужих кабинетах. В моем кабинете не задерживаются.» — говаривал он.

Томпсон взял со стола тонкую папку, манильский конверт, новый, без потертостей. На корешке написано карандашом: «Хьюстон / ГКПС / входящее 10.14.72». Положил передо мной.

— Хьюстон, — сказал он. — Нефтяной терминал в порту. Федеральная лицензия на хранение и перевалку. Ночного охранника застрелили две недели назад. Местная полиция закрыла дело, посчитала, что это ограбление, три дня на расследование и в архив.

Я открыл папку. Внутри три листа.

Первый это письмо на бланке «Атлантик Ричфилд Компани», плотная кремовая бумага, логотип в верхнем левом углу, синий ромб с буквами «ARCO». Адресовано юридическому отделу ФБР, подпись Дж. Хамфрис, вице-президент по операциям на побережье Мексиканского залива.

Второй лист копия полицейского рапорта из хьюстонского управления, штамп «Дело закрыто» в правом верхнем углу, фиолетовые чернила, надписи от руки. Третий лист это внутренняя служебная записка юридического отдела ФБР, всего два абзаца. Дело подпадает под федеральную юрисдикцию, рекомендовано к рассмотрению.

— Почему не хьюстонское отделение? — спросил я.

Томпсон протянул руку к пачке «Хоулс», вынул леденец, посмотрел на него с выражением человека, глядящего на стакан воды, когда хочет виски. Положил в рот. Захрустел.

— Потому что хьюстонское отделение первым получило эту папку три дня назад. Коул прислал ее наверх с припиской: «Местная полиция не хочет работать, компания давит, нужен кто-то из Вашингтона, чтобы либо разобраться либо закрыть официально».

Он помолчал. Хрустнул леденцом.

— «Атлантик Ричфилд» крупный клиент федеральной системы лицензирования. Терминал в порту работает по лицензии Комиссии по межштатной торговле. Убийство на федеральном лицензированном объекте это автоматическое основание для проверки. — Томпсон жевал мятную крошку с видимым отвращением, скулы медленно двигались. — Но дело не в законах. Дело в том, что юридический отдел «Атлантик Ричфилд» написал нашему юридическому отделу, а наш юридический отдел написал Крейгу, а Крейг позвонил мне. И когда вице-президент нефтяной корпорации звонит замдиректора ФБР, а замдиректор звонит мне в субботу домой, дело перестает быть местным.

Я вернулся к полицейскому рапорту. Две тоненькие страницы.

Дежурный сержант В. Кросби, Хьюстонское управление полиции, дата 3 октября 1972 года. Жертва Рэй Фаулер, 58 лет, ночной охранник терминала «Галф Кост Петролеум Сторидж».

Работал на терминале двадцать лет. Тело обнаружено в 6:15 утра сменным охранником у западного периметра, в четырех футах от ограждения. Причина смерти огнестрельное ранение, одиночный выстрел в грудь.

Калибр предварительно .38. Гильза на месте не найдена. Бумажник жертвы пуст, наручные часы отсутствуют. Заключение: ограбление. Дело закрыто 6 октября 1972 года.

Три дня от обнаружения тела до закрытия. В Хьюстоне семьдесят второго года это нормальный темп.

Население перевалило за миллион, уровень преступности растет каждый квартал, полиция не справляется. Ночной охранник нефтехранилища, застреленный у забора, это всего одно из трех-четырех убийств за сутки. Пустой бумажник означает ограбление, значит уходит дело в архив, кто там следующий.

— Компания считает, что полиция сработала халтурно? — спросил я.

— Компания считает, что убийство на объекте с федеральной лицензией это угроза для бизнеса. — Томпсон потер подбородок. — Комиссия по межштатной торговле может в любой момент запросить отчет о безопасности терминала. Если выяснится, что охранника убили, а полиция закрыла за три дня и никого не нашла, лицензию могут приостановить до завершения расследования. А через этот терминал проходит нефть на двенадцать миллионов долларов в год. Хамфрис из «Атлантик Ричфилд» объяснил это Крейгу, Крейг объяснил мне, я объясняю тебе. — Пауза. — Теперь ты знаешь столько же, сколько я. Нефтяная компания хочет, чтобы кто-то грамотный посмотрел на дело и либо подтвердил ограбление либо нашел убийцу. В обоих случаях у них будет бумага от ФБР, и Комиссия не придерется.

Я перечитал письмо Хамфриса. Формулировки вежливые, юридические, но с тем аккуратным нажимом, с каким корпоративные юристы умеют превращать просьбу в требование.

«…Обеспокоены недостаточной тщательностью местного расследования… федеральная лицензия подразумевает соответствующий уровень безопасности… просим Бюро провести независимую проверку обстоятельств…» Дальше ссылка на параграф федерального закона о лицензировании объектов межштатной торговли.

Все по правилам. Все на бумаге.

— Мертвый охранник это действительно убийство? Или это и вправду ограбление, и «Атлантик Ричфилд» зря нервничают? — спросил я.

Томпсон пожал плечами.

— Может так, а может этак. Хьюстонские коллеги говорят, там темный периметр, нет свидетелей. Пустой бумажник, случайный грабитель, дело закрыто. — Он жевал остатки леденца. — Может, они правы. В Хьюстоне по ночам стреляют чаще, чем здесь по утрам курят. Но когда местная полиция закрывает дело за три дня и не утруждается даже опросить персонал терминала, я начинаю сомневаться. Не в том, кто убил, а в том, насколько тщательно искали.

— Я поеду один?

— Коул из хьюстонского отдела даст тебе человека на месте. — Томпсон пристально посмотрел на меня. — Лишних не бери, дело пока не дело, а просто проверка. Приедешь, посмотришь, поговоришь с людьми. Если это действительно ограбление, напишешь отчет, подтвердишь выводы полиции, «Атлантик Ричфилд» получит бумагу, все будут счастливы. Если что-то не сходится, позвонишь.

Я закрыл папку.

— Когда вылет?

— Завтра утром. «Истерн Эйрлайнз», восемь тридцать из Даллеса. Билет у Дороти.

Я встал. Убрал папку под мышку.

— И Митчелл, — сказал Томпсон.

Я обернулся у двери.

— Постарайся не придумать ничего лишнего раньше, чем доедешь до места. Ты имеешь такую привычку.

— Я просто читаю бумаги.

— Ты читаешь бумаги и видишь в них то, чего там нет. А потом оказывается, что оно там есть. Это полезное качество, но оно нервирует людей, особенно местную полицию в Техасе. Будь дипломатом.

— Хорошо.

— Я тебе не верю. Но иди.

Я повернулся к двери. Потянул ручку.

— И еще, — сказал Томпсон мне в спину.

Я остановился.

Скрип ящика. Я обернулся.

Томпсон держал в двух пальцах сигару «Маканудо», в целлофановой обертке, темно-коричневую, с красно-золотым колечком на треть от конца. Держал, как держат ключ от комнаты, в которую нельзя войти.

Смотрел на нее с вожделением. Лицо неподвижное, только желваки чуть двигались.

Положил обратно. Задвинул ящик.

— Ничего. Иди.

Я вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В коридоре постоял секунду. Из-за двери Томпсона послышался хруст. Еще один леденец. Потом тишина.

Прошел к приемной. Дороти Сандерс сидела за рабочим местом, с неестественно прямой спиной.

Очки на носу, пальцы на клавишах «Ай-Би-Эм Селектрик II». Машинка стучала ровно, без пауз. Пятьдесят два года, седые волосы в химической завивке, очки на цепочке.

На столе, справа от машинки, стопка бланков командировочных удостоверений, стакан с отточенными карандашами и маленькая фарфоровая пастушка, подарок от мужа, единственная личная вещь среди казенного металла и бумаги.

— Дороти, говорят у вас для меня билет в Хьюстон.

Она не подняла глаз. Закончила строку, нажала рычаг, каретка вернулась с негромким звоном.

— Конверт на краю стола. «Истерн Эйрлайнз», рейс четыре-одиннадцать, восемь тридцать утра, Даллес - Хобби. Командировочное удостоверение внутри, суточные четырнадцать долларов, гостиница «Шамрок-Хилтон», бронь на три ночи. Подпишите командировочное и верните копию до конца дня.

Я взял конверт. Белый, стандартный, «Правительство Соединенных Штатов» напечатано в левом верхнем углу. Внутри билет на тонкой красной бумаге с логотипом «Истерн Эйрлайнз», прямоугольный, с перфорацией, и бланк командировочного на двух листах с копиркой между ними.

— Спасибо.

— Не за что. — Дороти вернулась к печатанию. Клавиши снова застучали.

Я прошел к рабочему месту. Стол «Стилкейс», такой же, как у Томпсона, только без красного телефона. Телефон «Вестерн Электрик», настольная лампа с зеленым абажуром, пишущая машинка «Ройял Куайет Де Люкс» со вставленным чистым листом.

Сел. Снова открыл папку.

Рапорт сержанта Кросби. Два листа машинописного текста. Перечитал медленно, целясь карандашом в подозрительные места.

Жертва Рэй Фаулер, 58 лет. Ночной охранник.

На терминале двадцать лет. Женат, двое взрослых детей. Проживал в Пасадене, Техас, пригород Хьюстона, пятнадцать минут от терминала.

Обнаружен сменщиком Томом Харди в 6:15 утра, 3 октября. Одиночное огнестрельное ранение в грудь.

Тело лежало лицом вверх у западного ограждения, ноги к забору, голова к территории. Бумажник при теле, пустой, деньги и водительские права отсутствовали. Наручные часы тоже исчезли.

Пистолет охранника «Кольт Полис Позитив» .38 калибра в кобуре, не доставался, полная обойма. Фонарь «Эверэди» на земле, в трех футах от тела, включен, батарея села.

Я поставил карандашом галочку на полях. Пистолет в кобуре. Охранник не успел достать оружие, не успел среагировать.

Либо выстрел из засады, внезапный либо стрелял кто-то, кого Фаулер не воспринял как угрозу. Грабитель, напавший на человека с оружием на поясе, рисковый парень.

Либо грабитель стрелял первым, не дав охраннику опомниться. Либо это не грабитель.

Вторая интересная деталь, включенный фонарь на земле. Фаулер шел с обходом, светил фонарем.

Остановился, увидел что-то или кого-то. Выронил фонарь. Или уронил уже после выстрела.

Но фонарь лежал в трех футах от тела, не рядом. Если бы Фаулер просто упал на месте, фонарь оказался бы у него в руке или в нескольких дюймах.

Три фута это приличное расстояние. Либо фонарь отлетел при падении, либо Фаулер выронил его до выстрела, среагировав на что-то.

Третья деталь, точнее отсутствие детали, в рапорте ничего не сказано о направлении пули. Ни слова о входном и выходном отверстиях. Ни слова о расстоянии выстрела. Ни слова об осмотре прилегающей территории, следы, отпечатки, гильзы.

Только скупое «гильза на месте не обнаружена». Это может означать, что стреляли из револьвера, из него гильзы не вылетают. Или что полиция не искала гильзу должным образом.

Я достал блокнот из внутреннего кармана пиджака. Записал возникшие вопросы.

Положил блокнот рядом с папкой. Взял командировочное удостоверение, заполнил имя, звание, номер жетона, пункт назначения Хьюстон, штат Техас, цель «проверка обстоятельств гибели Р. Фаулера, терминал ГКПС, по запросу «Атлантик Ричфилд Компани», дата выезда 15 октября, дату возвращения оставил пустой. Подписал оба экземпляра, синей шариковой ручкой «Бик Кристал».

Отнес копию Дороти. Она приняла не глядя, положила в лоток «Исходящие».

Вернулся к столу. Снял трубку телефона. Набрал номер хьюстонского отделения ФБР, через оператора междугородней связи «Белл»,

Послушал гудки, щелчки и переключения. Междугородний звонок в семьдесят втором году проходил через три-четыре коммутатора, каждый добавлял задержку по времени.

— Хьюстонское отделение ФБР.

— Специальный агент Митчелл, вашингтонский офис. Мне нужен агент Ларри Коул.

— Минуту.

Снова щелчок. Тишина. Потом голос, низкий, с легким техасским акцентом:

— Коул.

— Ларри, это Итан Митчелл. Вашингтон. Прилетаю завтра.

— Томпсон предупредил. Восемь тридцать из Даллеса?

— Да, буду в Хобби около полудня.

— Встречу. — Пауза. — Тебе что-нибудь нужно заранее?

— Полный полицейский отчет по Фаулеру. Не копию, а оригинал, с фотографиями места и протоколом вскрытия, если есть. И журнал обходов охраны терминала за последний месяц, у них должна быть тетрадь или папка, куда охранники записывают время обхода и замечания.

— Полицейский отчет достану, у меня контакт в управлении. Журнал обходов это на терминале, запрошу у руководства. — Еще одна пауза, подлиннее. — Митчелл, предупреждаю сразу. Местные закрыли это дело и не обрадуются, когда приедут федералы из Вашингтона начнут копать. Хьюстонская полиция не любит, когда столица указывает, как им работать. Тем более по делу, списанному на ограбление.

— Я не собираюсь никому указывать. Просто посмотрю на место, поговорю с людьми и прочитаю бумаги.

— Ага. — Коул хмыкнул. — Именно так все начинается. Ладно, увидимся завтра. Захвати легкую одежду. У нас плюс девяносто пять по Фаренгейту и влажность как в стиральной машине.

Он положил трубку.

Я сел обратно. Перечитал рапорт в третий раз.

Рэй Фаулер. Двадцать лет на одном и том же терминале. Человек, знавший территорию лучше, чем планировку собственного дома. Застрелен на обходе. Пистолет не доставал. Либо не успел либо не чувствовал опасности.

Грабители на нефтяных терминалах редкость. Терминал это голый бетон, сталь, трубы и забор с колючей проволокой.

Нечего красть, кроме денег из кармана охранника. А у охранника нефтехранилища в кармане от десяти до двадцати долларов, часы за пятнадцать, водительские права.

Стоит ли это того, чтобы стрелять в вооруженного человека? В Хьюстоне, где за десять минут можно ограбить бензоколонку и получить вдвое больше с гораздо меньшим риском?

Может стоит. Может, это был пьяный бродяга с пистолетом, забравшийся на территорию через дыру в заборе. Такое случается. Просто три дня и две страницы рапорта маловато, чтобы проверить.

Я убрал папку в портфель. Встал, накинул пиджак с вешалки у двери. На вешалке остались два зонта, Дэйва и Маркуса, и кепка Харви Бэкстера, висевшая здесь, по-моему, с прошлого Рождества.

Дома нужно собрать сумку. Легкая одежда, как сказал Коул. Блокнот, карандаши, рулетка. Фотоаппарат «Минолта СРТ-101», казенный, храню в шкафу, давно не доставал. Позвонить Николь, предупредить, что уезжаю на несколько дней.

Завтра в восемь тридцать из Даллеса.

Глава 6. Хьюстон

Аэропорт Даллес в семь сорок пять утра это серый бетонный терминал, спроектированный Ээро Саариненом, с изогнутой крышей, напоминавшей крыло самолета. Внутри стойки регистрации в ряд, табло с щелкающими механическими буквами, рекламный плакат «Истерн Эйрлайнз» на стене, голубой сокол на белом фоне, девиз «Крылья человека».

Очередь у стойки всего три человека, деловые люди в костюмах, с кожаными портфелями. Девушка в голубой форме «Истерн» приняла мой билет, оторвала корешок по перфорации, вернула посадочный талон. Улыбнулась, как положено.

Зал ожидания у выхода номер семь. Пластиковые кресла рядами, оранжевого цвета, привинченные к металлическим рамам. На полу серый ковролин с пятнами от пролитого кофе у автомата «Фарберуэр», из которого за десять центов текла жидкость, отдаленно напоминающая кофе.

Я бросил монету, нажал кнопку, получил бумажный стаканчик горячей коричневой воды. Отхлебнул и тут же выбросил.

У панорамного окна вид на летное поле. Боинг-727 «Истерн Эйрлайнз» стоял у телескопического трапа. Белый фюзеляж с голубой полосой, три двигателя в хвостовой части, регистрационный номер на киле.

Техники в оранжевых жилетах катили тележку с багажом к грузовому люку. Заправщик подъехал со стороны крыла, желтый топливозаправщик «Шелл», готовя шланг толщиной с пожарный рукав.

Посадку объявили в восемь пятнадцать. Я прошел по коридору трапа, нагнулся на входе в фюзеляж, дверь была низковата, и оказался в салоне.

Три ряда кресел, обивка синяя с серым рисунком. Внутри стоял стойкий запах авиационного пластика, освежителя воздуха и табачного дыма.

Последние ряды отведены для курящих, пепельницы вмонтированы в подлокотники. Над головой багажные полки с сетками, кнопка вызова стюардессы и маленький вентилятор, крутящийся с тихим жужжанием.

Я сел у окна, ряд одиннадцать. Некурящий сектор, хотя дым все равно тянулся из задних рядов тонкой сизой дымкой, и к середине полета пропитывал все: волосы, одежду, обложку папки на коленях.

Рядом сел мужчина лет пятидесяти в сером костюме, с газетой «Уолл-Стрит Джорнал» под мышкой. Вежливо кивнул мне и раскрыл газету. Заголовок на первой полосе: «Никсон уверен в победе на выборах». До голосования три недели.

Я раскрыл папку.

Три листа. Письмо Хамфриса из «Атлантик Ричфилд», полицейский рапорт сержанта Кросби, служебная записка юридического отдела.

Перечитал каждый документ дважды, один раз на земле, один в воздухе, одни и те же слова начинают звучать иначе, когда за окном сорок тысяч футов и кучевые облака над Аппалачами.

Стюардесса в голубой форме принесла завтрак, алюминиевый поднос с крышкой, внутри яичница с беконом, тост, масло в мини-упаковке, апельсиновый сок в стеклянной бутылочке. Горячая салфетка, скрученная в рулон.

Я отодвинул поднос оставив сок. Открыл блокнот.

Самолет набрал высоту и лег на нужный курс. За окном ровная белая равнина облаков до горизонта. Стюардесса разносила кофе.

Мужчина рядом шуршал газетой, биржевые котировки. Где-то сзади кто-то закурил, и через минуту запах «Мальборо» дополз до одиннадцатого ряда.

Три часа в воздухе. Я перечитывал рапорт, делал пометки, возвращался к блокноту. Когда перечитываешь один и тот же текст в пятый раз, начинаешь видеть не слова, а пробелы между словами. То, чего в тексте нет.

Сосед закрыл газету, сложил аккуратно, убрал в карман сиденья.

— В Хьюстон по делам? — спросил он.

— Да.

— Нефть?

— В некотором смысле.

Он кивнул, как будто не ожидал другого ответа. В Хьюстон семьдесят второго года летели либо по нефтяным делам, либо к родственникам. Третьего варианта не существовало.

Самолет начал снижение за час до посадки. Облака расступились, и внизу открылся Техас, плоский, бурый, расчерченный дорогами на прямоугольники.

Ни холмов, ни поворотов, только геометрия равнины, как будто кто-то провел линейкой по земле и решил, что здесь все станет прямым. Ближе к Хьюстону появились нефтяные качалки, десятки, сотни маленьких металлических журавликов, кивающих в ритм, разбросанных по бурым полям.

Потом пригороды, одноэтажные дома с бассейнами во дворах, торговые центры с парковками размером с футбольное поле. Затем я увидел промышленную зону, и от нее даже с высоты несло чем-то другим, тяжелым. Нефтеперегонные заводы, трубы, факелы, горящие на верхушках, как свечи на именинном торте великана.

Аэропорт Хобби. Полоса, толчок колес, рев реверса.

Самолет зарулил к терминалу, одноэтажному зданию из стекла и бетона, с надписью «Уильям П. Хобби Эйрпорт» крупными буквами. Это не Даллес с саариненовской архитектурой, это деловой аэропорт рабочего города.

Дверь самолета открылась, и жара вошла в салон, как живое существо.

Девяносто пять градусов по Фаренгейту. Влажность процентов восемьдесят, может, больше.

Октябрь в Хьюстоне вовсе не осенний месяц. Осени здесь не существует.

Есть лето и немного менее жаркое лето. Воздух густой, плотный, почти видимый, как марево над асфальтом.

Рубашка прилипла к спине, пока я шел по трапу, всего двадцать ступеней, тридцать секунд на открытом солнце. Пиджак я нес на руке, галстук ослабил сразу на площадке.

Терминал внутри освежил кондиционированной прохладой, резкий контраст с улицей. Багажная лента крутилась медленно, чемоданы и сумки выезжали из резиновой шторки по одному. Я подхватил свою сумку, холщовую, армейскую, с латунной молнией, и пошел к выходу.

Ларри Коул стоял у стеклянных дверей, прислонившись к колонне. Сорок лет, среднего роста, широкоплечий, загорелый до красноты на шее и предплечьях, техасский загар, от работы на улице, не от пляжа.

Короткая стрижка, темные волосы с проседью на висках. Рубашка с короткими рукавами, белая, с мокрыми полукружьями под мышками, в Хьюстоне все ходят с мокрыми полукружьями, это не признак нервозности, это повседневность.

Брюки светло-серые, ботинки запыленные. Никакого пиджака, никакого галстука. На поясе кобура с «Смит-Вессоном», открыто, не скрывая. В Техасе это нормально.

— Митчелл?

— Коул.

Мы пожали руки. Хват крепкий, ладонь шершавая.

— Машина на стоянке. Терминал в полутора часах, если не застрянет в пробке на 225-м хайвэе. — Он посмотрел на мой пиджак, перекинутый через руку. — Советую оставить в машине. В порту от него пользы ноль, а тепловой удар штука неприятная.

Мы вышли на парковку. Жара ударила снова, стена горячего влажного воздуха, от которого легкие напрягаются, как будто дышишь через мокрое полотенце.

Асфальт мягкий под ногами, каблуки продавливали тонкую корку. Машины на стоянке, в основном пикапы, «Шевроле» и «Форды», запыленные, с крюками для прицепов и наклейками нефтяных компаний на бамперах. Между ними редкие седаны, «Олдсмобили» и «Бьюики», тоже покрытые слоем рыжей пыли.

Машина Коула «Форд Гэлакси 500» семидесятого года, темно-зеленого цвета, с правительственными номерами и антенной рации на крыше. Внутри виниловые сиденья, обжигающие через ткань брюк, раскаленный руль, приборная панель потрескавшаяся от солнца.

Коул завел двигатель, включил кондиционер, из решетки дунул теплый воздух, потом, через полминуты, потянуло прохладным. Из радио тихо играла кантри-станция, быстро тренькала гитара и слышался мужской голос, тянущий что-то о Техасе и любви к женщине.

Коул вывернул на хайвэй. За окном потянулись одноэтажные торговые полосы, длинные, как товарные вагоны.

Прачечная, парикмахерская, оружейный магазин, мексиканская закусочная, снова прачечная. Неоновые вывески днем потухшие и мертвые, просто буквы на жести.

Билборды тянулись вдоль дороги: «Голосуйте за Никсона», «Будвайзер Король пива», «Хьюстон Ойлерз сезон 1972», рекламный щит «Атлантик Ричфилд» с голубым ромбом и надписью «ARCO - Энергия для Америки».

Хьюстон не похож на Вашингтон. Вашингтон город мрамора и бюрократии, с тенистыми бульварами и ощущением, что за каждым углом стоит памятник какому-нибудь заслуженному деятелю.

Хьюстон город бетона, стали и денег, плоский, раскинувшийся без формы и границ, как разлитая нефть на воде. Здесь не ходят пешком, расстояния не позволяют. Здесь ездят, и машина продолжение тела, как кобура это продолжение пояса.

— Получил полицейский отчет? — спросил я.

Коул кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— В полном виде, с фотографиями. Лежит в папке на заднем сиденье. И протокол вскрытия, на трех страницах, делал патологоанатом округа Хэррис.

Я потянулся назад и достал папку. Толще, чем та, что дал Томпсон. Коричневая, с печатью хьюстонской полиции. Открыл.

Фотографии три штуки, черно-белые, сделанные «Полароидом», с датой в нижнем углу.

На первой тело Фаулера у забора, лицом вверх, ноги к ограждению. Рубашка темная от крови на груди, левая рука вдоль тела, правая откинута в сторону. Пустая кожаная кобура на поясе, клапан застегнут.

На следующей крупным планом рана на груди, входное отверстие слева, чуть ниже соска, без следов пороха на ткани, значит выстрел не в упор.

Третья фотография общим планом, забор из рабицы с колючей проволокой поверху, столб с прожектором, прожектор направлен вглубь территории, у забора полоса гравия шириной фута в четыре, дальше темнота.

— Место происшествия опечатано? — спросил я, уже зная ответ.

— Нет. Полиция закрыла дело, опечатку сняли в тот же день. Терминал работает круглосуточно, им нужен проход к западному периметру. — Коул притормозил перед красным светофором. Справа бензоколонка «Галф» с двумя колонками и навесом, под навесом парень в промасленном комбинезоне протирал лобовое стекло пикапа. — Я попросил руководство терминала не трогать ничего в районе забора, где нашли тело. Они сказали «хорошо», но прошло много времени. Дожди, рабочие, техника. Не жди многого.

Я пролистал протокол вскрытия. Патологоанатом доктор Р. Харгроув, окружной морг Хэррис-Каунти.

Три страницы, машинописью, копирка. Причина смерти огнестрельное ранение грудной клетки, пуля прошла через левое легкое и задела аорту.

Смерть наступила в течение двух-трех минут от внутреннего кровотечения. Пуля извлечена, калибр .38, оболочечная, «Ремингтон», производство 1970 года. Стандартный боеприпас, продается в каждом оружейном магазине от Мэна до Калифорнии.

Направление раневого канала спереди назад, слегка сверху вниз, угол примерно пятнадцать градусов. Я перечитал эту строку.

Сверху вниз. Значит, стрелок выше жертвы или стоял на возвышении. Какого роста Фаулер? В рапорте не указано. Нужно уточнить.

— Фаулер высокий или низкий? — спросил я Коула.

Коул подумал.

— Средний. Футов пять-девять, пять-десять. Его сменщик Харди описывал как «обычного мужика, не маленького и не большого».

— Ты разговаривал с Харди?

— Коротко, по телефону. Он не в восторге от дополнительных расспросов. Сказал «все рассказал полиции» и повесил трубку.

Я записал в блокноте: «Харди, Т. сменщик, обнаружил тело. Не хочет разговаривать. Почему?»

Хайвэй свернул на юго-восток. Пейзаж изменился, торговые полосы уступили место промышленной зоне.

Заводы, склады, длинные ангары из гофрированного металла, серебристые на солнце. Трубопроводы, тянувшиеся вдоль дороги на бетонных опорах, толстые, стальные, обмотанные изоляцией.

Цистерны на железнодорожных путях, ржавые, с остатками маркировки. Запах изменился, я чуял бензин, серу, что-то химическое, едкое, и над всем этим тяжелый, маслянистый, первобытный запах сырой нефти. Не вонь, а скорее незримое присутствие, как будто земля здесь пропитана насквозь, и нефть сочится из каждой трещины в асфальте.

— Добро пожаловать в порт Хьюстона, — сказал Коул без улыбки.

Он свернул с хайвэя на двухполосную дорогу. Тут был потрескавшийся асфальт, разметка стерта до серых пунктиров.

По обеим сторонам проволочные заборы с табличками: «Частная территория», «Вход воспрещен», «Опасная зона - легковоспламеняющиеся материалы». За заборами резервуары, трубы, эстакады, краны.

Нефтяная инфраструктура портовой зоны Хьюстона тянулась на многие мили, объект за объектом, терминал за терминалом, как промышленный город внутри города.

Ворота терминала «Галф Кост Петролеум Сторидж» металлические, на роликах, с будкой охраны справа. Будка просто фанерный короб четыре на четыре фута, с окошком, козырьком и кондиционером «Фридрих» на крыше, конденсат капал на гравий.

Внутри табурет, телефон и журнал. Охранник, молодой парень лет двадцати пяти, в форменной рубашке с нашивкой «ГКПС Секьюрити», с пистолетом на поясе, на голове бейсболка «Хьюстон Астрос».

Посмотрел на удостоверение Коула, потом на мое, записал номера в журнал, толстую конторскую тетрадь в клетку. Отметил время 13:47. Открыл ворота.

Коул въехал на территорию. Вглубь вела гравийная дорога, укатанная тяжелой техникой до плотности бетона. По сторонам трубопроводы на низких опорах, от четырех до двенадцати дюймов в диаметре, окрашенные по цветовому коду: серые, зеленые, красные.

На каждом стыке фланцевое соединение, затянутые болты, следы потеков виднелись на фланцах, темные, маслянистые. Через каждые сорок-пятьдесят футов задвижки «Камерон» с тяжелыми чугунными маховиками размером с обеденную тарелку.

Некоторые маховики блестели, значит, ими пользовались недавно. Другие покрыты ржавчиной и паутиной, их не трогали месяцами.

И резервуары.

Шесть штук, в два ряда по три. Стальные цилиндры пятьдесят футов высотой, каждый диаметром, на глаз, футов сорок, может, сорок пять.

Покрашены серебристой термостойкой краской, на боку каждого маркировка: «ARCO» крупными синими буквами и номер, от одного до шести. Сварные швы, горизонтальные и вертикальные, выступали рельефными полосами на обшивке.

Наверху плоские крыши с перильным ограждением, лестницы, площадки, патрубки и клапаны. Внизу обвалы, то есть земляные дамбы высотой фута в четыре вокруг каждого резервуара, защита на случай разлива нефти. Между резервуарами бетонные дорожки, фонари на столбах, гидранты.

Масштабы поражали. В Вашингтоне самые большие сооружения мраморные, торжественные, построенные чтобы внушать величие и трепет. Здесь все постройки стальные, утилитарные, сделанные ради денег.

Четыреста тысяч галлонов в каждом резервуаре. Шесть резервуаров это два с половиной миллиона галлонов сырой нефти, собранной на этом клочке земли у залива Галвестон.

При текущей цене три с половиной доллара за баррель нефти тут на сотни тысяч долларов, прямо здесь, в стальных цилиндрах, нагретых техасским солнцем до температуры, при которой можно жарить яичницу на обшивке.

Запах не бензиновый, а совсем другой. Тяжелый, маслянистый, с оттенком серы и чего-то органического, древнего, того, что земля копила миллионы лет и отдает только сейчас.

Сырая нефть пахнет иначе, чем бензин, гуще, темнее, с привкусом болота и горелой резины. Этот запах стоял здесь постоянно, въедался в одежду, в волосы, в кожу.

Рабочие терминала, наверное, давно перестали его замечать. Я пока замечал.

Коул остановил машину у административного здания, одноэтажной коробки из шлакоблоков, с плоской крышей, кондиционером на окне и дверью с надписью «Контора». Рядом стоянка на четыре машины: два пикапа и «Шевроле Импала» темно-коричневого цвета с наклейкой «ARCO» на двери.

Из конторы вышел мужчина. Лет пятидесяти, плотный, в рабочем комбинезоне серого цвета, на голове желтая каска, на носу очки в толстой оправе. Лицо обветренное, загорелое, руки крупные, с черными полумесяцами нефти под ногтями, руки человека, работающего с железом.

— Рой Диккерт, — сказал он, протягивая руку. — Технический директор.

Я пожал его руку, отметив сильный хват.

— Специальный агент Митчелл, ФБР. Вашингтонское отделение.

Глава 7. Терминал

Диккерт посмотрел на меня, потом на Коула. Лицо спокойное, даже дружелюбное. Ни тени нервозности, ни лишнего вопроса.

— Ларри предупредил, что вы приедете. Насчет Рэя.

— Да. Мне нужно осмотреть место, где нашли тело, и поговорить с персоналом.

— Конечно. Все что нужно, спрашивайте. — Он снял каску, вытер лоб тыльной стороной руки. — Рэй работал здесь двадцать лет. Хороший человек. Педантичный, надежный. Каждую ночь обход по графику, минута в минуту. Никогда не опаздывал, никогда не пропускал. — Он сделал паузу. — Хреновая история.

— Сколько охранников на смене ночью?

— Один. Бюджет не позволяет больше. Рэй дежурил с десяти вечера до шести утра. Обход каждые два часа по периметру, резервуары, насосная, ворота. Полный круг занимает минут сорок-пятьдесят.

— Журнал обходов, где он?

Диккерт кивнул в сторону конторы.

— Внутри, в шкафу. Рэй записывал туда время и замечания после каждого обхода. Полиция уже смотрела его, вернули через день.

— Я заберу на время.

— Без проблем.

Диккерт повел нас по территории. Гравийная дорожка вела между резервуарами, трубы тянулись справа и слева.

Слышался гул насосов, низкий, ровный, постоянный, как сердцебиение этого места. Электромоторы где-то внизу, в насосной станции, круглосуточно перекачивали нефть по трубам, из резервуаров на причал и обратно.

Солнце жарило сверху, отражалось от стальных стенок резервуаров, и воздух между ними стоял неподвижный, раскаленный, пропитанный запахом нефти до такой плотности, что казалось чиркни спичкой и все вспыхнет.

— Рэя нашли вон там, — Диккерт указал рукой на западную сторону территории. — У забора, за четвертым резервуаром.

Мы прошли мимо резервуара номер четыре. Громадный стальной цилиндр, пятьдесят футов до верхней площадки, от стенки шел жар даже на расстоянии вытянутой руки.

По стенке вверх шла металлическая лестница с поручнями, узкая, крутая, ступени из просечного листа, чтобы не скользить. Пятьдесят ступеней до площадки наверху. А там уже перила, площадка, измерительный люк.

— Покажите, как замеряют уровень, — сказал я Диккерту.

Он посмотрел вверх, потом на меня.

— Прямо сейчас? — Немного удивлен. — Ладно. Карлос!

Из-за насосной станции появился молодой мужчина, лет тридцати четырех, невысокий, коренастый, смуглый, черные волосы выбивались из-под желтой каской. Одет в рабочий комбинезон, из заднего кармана выглядывают перчатки, на поясе рулетка и блокнот в кожаном чехле.

— Карлос Медина, оператор замеров, — сказал Диккерт. — Покажи агенту, как мы меряем.

Карлос кивнул, не задавая вопросов. Полез по лестнице. Я за ним. Коул остался внизу, посмотрел на лестницу, на высоту, покачал головой и закурил сигарету.

Пятьдесят ступеней. Лестница крутая, градусов семьдесят от горизонтали, каждая ступень из просечного металла, ботинки гремят на подъеме.

Поручни теплые от солнца, почти горячие. Стенка резервуара в футе справа, от нее шел жар, как от батареи. Где-то под нами четыреста тысяч галлонов нефти, и я чувствовал ее присутствие, а еще вдыхал густой, тяжелый запах, поднимавшийся снизу.

На площадке дул ветер. Наверху, на пятидесяти футах высоты, ветер с залива Галвестон наконец добрался до кожи, теплый, соленый, но все-таки ветер.

Я вытер лоб рукавом. Рубашка промокла насквозь.

Отсюда открывался вид на весь терминал. Шесть резервуаров, сверху плоские стальные диски крыш.

Трубопроводы между ними извивались серебристыми змейками на бетонных опорах. Насосная станция это приземистый кирпичный блок с вентиляцией на крыше.

Причал длиной в четверть мили бетонный палец, уходящий в мутную воду канала. У причала низкая баржа с нефтью, черная, осевшая до ватерлинии.

За западным забором пустырь. Там была бурая земля, строительный мусор, обрывки рубероида, дальше еще один забор и территория соседнего терминала. Дорога вдоль забора грунтовая, вся в колеи от тяжелой техники.

Карлос встал у измерительного люка, круглой чугунной крышки в центре площадки, восемнадцать дюймов в диаметре, с рычагом-замком. Открыл замок и поднял крышку.

Из отверстия дохнуло нефтью, концентрированным, плотным запахом, от которого защипало в носу. Темная жидкость плескалась где-то далеко внизу, в полумраке.

— Измерительный трос, — сказал Карлос.

Он достал из чехла на поясе рулетку, стальную ленту дюймов в полдюйма шириной, длиной футов шестьдесят, с медным грузиком на конце. Грузик цилиндрический, размером с палец, начищенный до блеска. На нижнем конце грузика тонкий слой пасты «Кемтрол», розоватой, вроде зубной пасты, но еще тоньше.

— Паста меняет цвет при контакте с нефтью, — объяснил Карлос. — Темнеет. По линии потемнения определяешь, где начинается нефть.

Он опустил трос в люк. Рулетка размоталась с легким шуршанием, сталь скользила между пальцами, Карлос придерживал ленту, не давая раскручиваться слишком быстро. Грузик достиг поверхности, я услышал тихий плеск, когда металл коснулся жидкости.

Карлос подождал три секунды. Потом медленно вытянул трос обратно. Грузик вышел из люка, нижняя треть потемнела, розовая паста стала коричнево-черной, граница четкая.

— Тридцать семь футов четыре дюйма, — прочитал Карлос по разметке на ленте. — Уровень от дна.

Он достал из нагрудного кармана карандаш и записал цифру в суточную карту, картонный бланк формата А4, расчерченный от руки на графы: дата, время, номер резервуара, уровень в футах и дюймах, подпись оператора. Карлос расписался, убрал бланк в чехол.

— Меряем дважды в день, — сказал он. — В шесть утра и шесть вечера. Каждый резервуар.

— Шесть резервуаров значит двенадцать замеров в день?

— Да. Подъем на каждый, замер, спуск, переход к следующему. Полный цикл занимает около двух часов.

Я посмотрел на стопку суточных карт у Карлоса, он держал их в кожаной папке, несколько десятков листов. Цифры, записанные карандашом, от руки, день за днем, месяц за месяцем.

— Мне нужны все суточные карты за последние восемнадцать месяцев, — сказал я.

Карлос посмотрел на меня. Потом вниз, где стоял Диккерт, маленькая фигура в желтой каске на гравийной дорожке.

— Это много, — сказал он. — Больше пятисот листов. Они в конторе, в шкафу.

— Я заберу все.

— Нужно спросить мистера Диккерта.

— Спросим.

Мы спустились. Снова пятьдесят ступеней вниз, ноги гудели от жары и спуска. Внизу Коул докуривал вторую сигарету, прислонившись к столбу прожектора.

— Ну как? — спросил он.

— Мне нужны суточные карты замеров за полтора года.

Коул поднял бровь.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, как вели себя уровни в резервуарах день за днем. Динамика. Закономерности, если есть.

— Ты расследуешь убийство охранника. При чем тут уровни нефти?

— Может, ни при чем. А может, Фаулер заметил что-то не то на территории, и кому-то это не понравилось.

Коул посмотрел на меня секунду. Потом кивнул.

— Ладно. Томпсон предупреждал, что ты такой.

Диккерт возражать не стал. Провел в контору, маленькую комнату с двумя столами, металлическим шкафом и кондиционером «Фридрих», гремящим в окне.

На стене висели календарь «ARCO» с фотографией нефтяной платформы в Мексиканском заливе, таблица аварийных телефонов и план эвакуации, пожелтевший, с загнутым уголком. На столе телефон, стопка накладных, жестяная банка с карандашами и кружка с остатками кофе.

Шкаф. Металлический, четырехполочный, серый.

Диккерт открыл дверцу. Внутри лежали стопки суточных карт, перевязанные бечевкой, по месяцам. Каждая стопка в тридцать-тридцать один лист. Восемнадцать стопок составляли восемнадцать месяцев.

— Забирайте, — сказал Диккерт. — Только распишитесь в журнале выдачи документов. Аудиторы «Атлантик Ричфилд» иногда проверяют, и если карт не окажется, мне отвечать.

Я расписался в конторской тетради, поставил порядковый номер и дату. Коул помог перенести стопки в багажник машины, пришлось сделать два рейса.

Нашей добычей стали пятьсот сорок семь листов, плюс журнал обходов охраны, та самая тетрадь, в которую Фаулер записывал время и замечания.

— Мне нужен местный помощник, — сказал я Коулу, когда мы вернулись к машине. — Кто-то, кто может переписать данные из суточных карт в сводную таблицу. По каждому резервуару, каждый день, утренний и вечерний замер.

— Пятьсот листов? — Коул закурил. — Это неделя работы.

— Три дня, если помощник толковый. Мне нужна динамика, кривая уровней по дням. Когда нефть приходит, когда уходит, сколько теряется. По каждому резервуару отдельно.

Коул выпустил дым.

— У меня в отделении есть стажер, Билли Кеннеди. Двадцать два года, из университета Хьюстона, мечтает попасть в агенты. Аккуратный, работает не отрываясь, не задает лишних вопросов. Подойдет?

— Подойдет.

— Завтра утром будет у тебя в гостинице с линейкой и карандашом.

Я сел в машину. Пятьсот сорок семь листов лежали в багажнике, восемнадцать месяцев жизни нефтяного терминала, записанных карандашом от руки, цифра за цифрой, дюйм за дюймом. Где-то в этих цифрах, быть может, пряталось объяснение, почему Рэй Фаулер не успел достать пистолет из кобуры.

Или не пряталось. Может, все проще, охранника убил бродяга с пистолетом, забредший в затемненный периметр. Может, сержант Кросби прав, и я прилетел за полторы тысячи миль только для того, чтобы написать отчет, подтверждающий ограбление.

Коул завел двигатель. Кондиционер зашумел.

Из радио снова потекла кантри, только уже другая песня, другим голосом, но все про тот же Техас. Мы выехали с территории, мимо будки охранника, через ворота, на двухполосную дорогу.

Солнце стояло низко, градусов тридцать над горизонтом, и резервуары «Галф Кост Петролеум» отбрасывали длинные тени на бурую землю пустыря за западным забором.

Я смотрел на эти тени и думал о человеке, ходившем вдоль этого забора двадцать лет, каждую ночь, с фонарем и пистолетом на поясе.

***

«Холидей Инн» на Мэйн-стрит двухэтажный мотель подковообразной планировки, номера выходят дверьми на открытую галерею второго этажа, внизу парковка и бассейн.

Сейчас бассейн пустовал, голубая краска на дне растрескалась, на бортике стояла табличка «Закрыто на обслуживание» и валялся забытый кем-то бумажный стаканчик из-под «Кока-Колы». Неоновая вывеска «Холидей Инн» зеленым курсивом горела над въездом, рядом световой знак: «Добро пожаловать! Бесплатное телевидение. Кондиционер. Четырнадцать долларов за ночь».

Номер 214. Ключ латунный, на тяжелом пластиковом брелоке грушевидной формы с номером комнаты. Дверь открылась с натугой, петли разболтаны, нижний край цеплялся за ковролин.

Внутри стандартный набор «Холидей Инн» семьдесят второго года, одинаковый от Флориды до Орегона. Кровать на полтора места с покрывалом в коричнево-оранжевый ромб, тумбочка с настольной лампой, телевизор «Зенит» на подставке с дверцами, стол у окна, стул, кресло с прожженной сигаретой подушкой, ванная с душем за раздвижной шторкой.

На стене картина в рамке, закат над озером, того жанра, какие печатают тысячами на картонном холсте и развешивают в гостиницах по всей стране. Кондиционер под окном металлический блок «Кэрриер», с переключателем на три положения: тихо, средне, сильно.

Все три положения гудели одинаково. Из решетки дул холодный воздух с привкусом пыли и старого фреона.

Я бросил сумку на кровать, повесил пиджак в шкаф и открыл портфель. Достал пятьсот сорок семь суточных карт и журнал обходов. Разложил стопки на столе, хотя стол оказался маловат, и часть листов перекочевала на кровать, потом на пол.

Пять тридцать вечера. За окном парковка, дорога, через дорогу закусочная «Уоффл Хаус» с желтой вывеской. На парковке под окном пикапы, седаны, один «Фольксваген-Жук» кремового цвета, чужой среди техасских машин, как воробей среди орлов.

Нужна бумага в клетку.

Я спустился в холл. За стойкой девушка лет двадцати, в форменной зеленой жилетке «Холидей Инн», с именной нашивкой «Шарлин». Жевала резинку и читала журнал «Космополитен» с Бертом Рейнольдсом на обложке.

— У вас продается бумага для записей?

Шарлин подняла глаза.

— Блокнот есть, маленький, с логотипом. Бесплатный, в тумбочке у кровати.

— Мне нужна бумага в клетку. Большие листы, чем больше, тем лучше.

Шарлин подумала. Жвачка переместилась из одного угла рта в другой.

— Через дорогу «Уолгринс», аптека. Они закрываются в девять. Могут быть тетради, блокноты. Канцелярский магазин «Оскар’с Оффис Сапплай» на Фаннин-стрит, но откроется только завтра.

Я вышел на улицу и пересек Мэйн-стрит, тут сразу четыре полосы, горячий асфальт под солнцем, светофор на перекрестке, запах выхлопных газов и жареного мяса из «Уоффл Хаус». Вошел в аптеку «Уолгринс».

Тут все как во многих аптеках, стандартная обстановка. Стеклянная дверь с колокольчиком, внутри прохлада кондиционера, ряды полок с лекарствами, зубными щетками, открытками, журналами и конфетами. В канцелярском отделе скудный выбор: два типа блокнотов, стопка белой бумаги для машинки и одна тетрадь в клетку.

Тетрадь толстая, дюймов восемь на одиннадцать, «Мид Файв Стар», зеленая обложка, сто пятьдесят листов. Рядом пачка карандашей «Диксон Тайкондерога» номер два, двенадцать штук, и пластиковая линейка двенадцать дюймов, прозрачная, фирмы «Уэстлок». Я взял все три, добавил еще ластик и точилку. Расплатился, отдав доллар восемьдесят центов.

Вернулся в номер. Запер дверь, задернул шторы. Включил настольную лампу и лампу на потолке, обе давали тусклый желтоватый свет, гостиничный и экономный.

Подвинул кресло, подтянул тумбочку, получилось второе рабочее место. Стол для карт и тетради. Кровать для отсортированных листов.

Я не собирался ждать помощника до завтрашнего утра. Сам справлюсь.

Начал с резервуара номер один.

Суточные карты заполнены от руки, карандашом, иногда ручкой. Каждый лист на один день: дата, номер резервуара, утренний замер, вечерний замер, подпись оператора.

Карлос Медина подписывал аккуратно, мелким почерком. Другие операторы размашистее, небрежнее.

Одна и та же подпись повторялась чаще других, «Диккерт Р.», красивый наклонный почерк с завитком на заглавной «Д». Технический директор сам проводил замеры в ночные смены.

Я открыл тетрадь на первой странице. Начертил таблицу, по вертикали даты, по горизонтали номера резервуаров, от одного до шести.

Утренний замер в одну колонку, вечерний в соседнюю. Двенадцать колонок на шесть резервуаров. Использовал линейку и карандаш, чтобы сделать ровные линии.

Затем начал переносить цифры.

Карта за 1 апреля 1971 года. Резервуар 1 - утро 38 футов 2 дюйма, вечер 38 футов 1 дюйм.

Резервуар 2 - утро 41 фут 7 дюймов, вечер 41 фут 6 и три четверти дюйма.

Резервуар 3 - утро 35 футов 9 дюймов, вечер 35 футов 9 дюймов.

Резервуар 4 - утро 39 футов 0 дюймов, вечер 38 футов 11 с половиной дюймов.

И так далее. Карта за картой. Цифра за цифрой. Апрель, май, июнь, июль.

Монотонная работа. Утомительная, как забивать перфокарты в компьютерном зале ФБР, и такая же необходимая.

Данные ничего не значат, пока не выстроены в ряд. В ряду есть закономерности. В закономерностях есть ответы.

Через час я встал и размял шею. Прошел к кондиционеру, переключил на «сильно», в номере стало прохладнее, но гул усилился до легкой вибрации в стенах. Открыл сумку, достал бутылку воды из аптеки. Выпил половину стоя у окна.

На парковке вспыхивали огоньки сигарет, еще кто-то курил на галерее второго этажа, через два номера от моего. Из-за стены доносился шум телевизора, там шла спортивная трансляция, слышались рев толпы и голос комментатора.

Вернулся к столу.

К восьми вечера я перенес данные за первые четыре месяца, сто двадцать два дня, семьсот тридцать две строки цифр. Пальцы правой руки почернели от грифеля. На столе лежали заточенные огрызки трех карандашей, стружка в пепельнице, которую я приспособил под мусорку.

Глава 8. График

Начал чертить графики.

На второй странице тетради появилась горизонтальная ось, дни, с первого апреля по тридцать первое июля. Вертикальная ось обозначала уровень в футах и дюймах.

Шесть линий по одной на каждый резервуар, разными цветами карандаша. Точнее, одним, у меня только простой. Пришлось маркировать линии номерами и пунктирами.

Резервуары с первого по третий вели себя предсказуемо. Уровни менялись равномерно, нефть приходила по трубопроводу, уходила при загрузке танкеров, в промежутках происходило медленное снижение на долю дюйма в сутки, нормативные потери на испарение и усадку. Кривые плавные, с регулярными зубцами вверх-вниз, как пилообразная волна.

Резервуар номер пять то же самое. Номер шесть аналогично.

Резервуар номер четыре.

Я наклонился ближе к бумаге. Лампа отбрасывала тень от карандаша на линии графика.

Кривая четвертого резервуара резко отличалась. Общий рисунок тот же, пила, вверх-вниз, приход и расход.

Но раз в двенадцать-четырнадцать дней есть дополнительный провал. Небольшой, на три-четыре дюйма сверх нормального суточного снижения.

Незаметный, если смотреть на отдельный день. Видимый, если нарисовать весь ряд на одном листе.

Я взял линейку. Соединил нижние точки провалов пунктирной линией.

Тут просматривался явный ритм. Это не случайный разброс, я видел регулярный интервал, от двенадцати до четырнадцати дней, как часы.

Посмотрел на даты провалов. Отметил их в блокноте. Первый 14 апреля, пятница. Второй 27 апреля, в четверг.

Третий 10 мая, среда. Четвертый 23 мая, вторник. Пятый 5 июня, понедельник. Шестой 18 июня, воскресенье. Дни недели разные. Но временной интервал стабильный.

Проверил суточные карты за эти даты. Провалы всегда между вечерним замером одного дня и утренним замером следующего. Ночь. Все шесть раз произошли в ночную смену.

Обвел шесть дат кружками. Красный карандаш не нашелся, обвел синей ручкой «Бик», дважды, чтобы выделялось.

Продолжил за июль, август, сентябрь. За четыре месяца обнаружил еще шесть провалов. Тот же ритм. Тот же резервуар. Та же ночная смена.

Двенадцать кружков на графике.

Я откинулся на спинку стула. Пружина скрипнула.

Телевизор за стеной замолчал, видимо, сосед лег спать. С парковки доносились приглушенные голоса и хлопанье дверей, кто-то поздно заселялся. Кондиционер ровно гудел.

Посмотрел на часы, «Таймекс» на запястье показывал десять сорок. Я провел за столом четыре с лишним часа.

Нужен телефон.

Телефон стоял на тумбочке у кровати, бежевый, дисковый, «Белл Систем», с наклейкой отеля на корпусе и инструкцией по набору: «9 - выход на город, 0 - оператор». Для междугороднего звонка надо выходить на оператора.

Снял трубку. Набрал «0».

— Оператор. Чем могу помочь?

— Междугородний, Вашингтон, округ Колумбия. — Продиктовал номер. Домашний номер Томпсона, не рабочий. В десять сорок вечера босс дома, и звонок на домашний означает, что дело не терпит до утра. Томпсон это знает.

Щелчки, гудки, пауза. Потом голос, знакомый, чуть хриплый, недовольный.

— Томпсон.

— Это Митчелл.

— Знаю. Черт возьми, Митчелл, уже одиннадцать вечера. — на фоне слышался шум телевизор. Видимо, Маргарет, что-то смотрела в гостиной. — Надеюсь, ты звонишь не ради того, чтобы подтвердить ограбление.

— Нет. Я кое-что нарыл.

Пауза. Телевизор на том конце стал тише, наверное, Томпсон прикрыл дверь.

— Говори.

— Я просмотрел суточные карты замеров нефти на терминале. Пятьсот с лишним листов, за восемнадцать месяцев. Пять резервуаров из шести ведут себя нормально, уровни меняются предсказуемо, по графику поставок и отгрузок. А вот шестой резервуар номер четыре теряет нефть сверх нормы. Не постоянно, а с регулярностью раз в двенадцать-четырнадцать дней. Провалы маленькие, три-четыре дюйма, но стабильные. Все потери происходят в ночную смену.

Тишина. Томпсон слушал. Не перебивал, значит, информация его зацепила.

— Сколько провалов было за восемнадцать месяцев?

— Посчитаю до конца, но за первые десять месяцев уже двенадцать. Если экстраполировать, от тридцати до сорока за полтора года.

— Четыре дюйма на резервуаре такого размера это сколько в галлонах?

— Пока не посчитал. Нужен диаметр резервуара и формула пересчета. Завтра узнаю у оператора. Но на глаз от двух до трех тысяч галлонов за один провал.

— Умножь на тридцать, — сказал Томпсон. Голос его изменился. Это тот тон, с каким он разговаривал, когда дело переставало быть просьбой корпорации и становилось расследованием. — Шестьдесят - девяносто тысяч галлонов за полтора года. Сырая нефть. Это немалые деньги, Митчелл.

— Да. И Фаулер ходил вдоль этого резервуара каждую ночь двадцать лет.

Пауза. Длинная, секунд на пять.

— Что тебе нужно?

— Журналы въезда транспорта на территорию терминала. За те же восемнадцать месяцев. Охранник на воротах записывает каждую машину, номер и время. Пусть Коул запросит у руководства терминала.

— Хорошо, Коул запросит. Что еще?

— Подписи на суточных картах. Замеры проводят операторы, но в ночные смены, когда происходят провалы, подпись на картах одна и та же. — Я посмотрел на стопку листов на столе. — Диккерт Р. Технический директор. Он сам проводил замеры в эти ночи.

Пауза.

— Технический директор лично меряет нефть по ночам?

— Именно.

— Это не входит в обязанности технического директора.

— Нет.

Томпсон помолчал. Затем я услышал длинный тяжелый вздох.

— Митчелл. Ты приехал проверить ограбление. Ты там всего один чертов день. И ты сидишь в гостиничном номере, чертишь графики нефтяных замеров и звонишь мне в одиннадцать вечера с теорией о хищении.

— Да.

— Я же просил тебя не придумывать ничего лишнего раньше, чем доедешь до места.

— Я уже доехал до места, сэр.

Снова тишина. Потом звук, похожий на хмыканье. Или на короткий смешок. С Томпсоном трудно понять разницу.

— Ладно. Коул получит распоряжение утром. Журналы транспорта, подписи, и пусть поднимет все накладные на вывоз отходов с территории. — Пауза. — И Митчелл.

— Да.

— Если ты прав это не ограбление. Это убийство. И за ним стоят люди, зарабатывающие на нефти. Будь осторожен с Диккертом. Он показывал тебе сегодня территорию?

— Да.

— Значит, он знает, зачем ты приехал. И если у него рыльце в пушку, он уже думает, как от тебя отделаться.

— Он вел себя спокойно. Очень спокойно.

— Вот это и настораживает. Спокойный вор опасный вор. — Шорох, щелчок, Томпсон, видимо, все-таки взял леденец. — Спокойной ночи, Митчелл. Завтра звони из офиса Коула, не из гостиничного номера. И пиджак надень, ты представляешь вашингтонское отделение ФБР.

Босс положил трубку.

Я сидел на краю кровати, среди листов с цифрами, и смотрел на тетрадь с графиком. Двенадцать кружков, обведенных синей ручкой.

Маленькие цифры, маленькие расхождения. Но за восемнадцать месяцев маленькие расхождения складываются в десятки тысяч галлонов. И человек, ходивший вдоль забора каждую ночь с фонарем и нетронутым пистолетом в кобуре, мертв.

Рэй Фаулер. Двадцать лет на одном месте. Педантичный, надежный. Записывал замечания в журнал обходов.

Кстати, я еще не открывал журнал, пятьсот сорок семь суточных карт заняли весь вечер. Журнал лежал на тумбочке, потертая конторская тетрадь с жирным пятном на обложке.

Завтра я займусь им. Сначала журнал обходов Фаулера. Последняя запись перед смертью. Потом журнал ворот и накладные.

Я собрал суточные карты в стопки, перевязал резинками из аптеки, сложил на стул. Тетрадь с графиком убрал в портфель.

Расстегнул рубашку, стянул ботинки. Прошел в ванную, в крохотную комнатку.

Белый кафель с желтыми стыками, мыло «Камэй» в бумажной обертке, полотенце с логотипом «Холидей Инн», жесткое от стирки. Умылся холодной водой, почистил зубы.

Лег на кровать, не снимая брюк. Кондиционер все также гудел.

За окном светилась неоновая вывеска, слышался далекий рокот грузовика на хайвэе. Хьюстон не спал, город работал круглосуточно, на нефтеперегонных заводах факелы горели всю ночь. Порт принимал суда, трубопроводы перекачивали черное золото из земли в резервуары, из резервуаров отправляли на танкеры, с танкеров по всему миру.

Где-то в этом потоке есть дыра. Маленькая, аккуратная, невидимая в общем балансе.

Кто-то открывал кран раз в двенадцать дней и отливал каплю из реки. Каплю, на фоне четырехсот тысяч галлонов незаметную. Но капля за каплей образовывали реку в десятки тысяч галлонов, и охранник, заметивший запах нефти не в том месте, сейчас лежит в морге с пулей в легком.

Я закрыл глаза. Кондиционер все также гудел.

Проснулся в шесть, от полоски солнца, пробившейся через щель в шторах. В номере пахло застоявшимся воздухом, карандашной стружкой и чуть-чуть нефтью, запах пропитал рубашку вчера на терминале и теперь сочился из шкафа, где она висела.

Душ. Бритье. Чистая рубашка, без пиджака, Коул прав, пиджак в Хьюстоне бесполезен.

Кофе из автомата в холле за десять центов из картонного стаканчика, жидкость темнее вчерашней, но не лучше. Тост и яичница в закусочной «Уоффл Хаус» через дорогу.

Длинная стойка с табуретами на хромированных ножках, линолеумный пол, гриль шипит за стойкой, официантка в желтой форме наливает кофе из стеклянного кофейника «Бунн». Этот кофе уже настоящий, горячий, крепкий, с горчинкой.

Завтрак стоил доллар тридцать пять. Рядом за стойкой двое рабочих в промасленных комбинезонах, с логотипом «Шелл» на спинах, молча ели панкейки.

Радио над грилем бормотало утренние новости, Никсон выступил с предвыборной речью в Огайо, Вьетнам, сводки с Уотергейта.

Вернулся в номер. Сел за стол. Журнал обходов лежал на тумбочке, там же, где я оставил его вчера.

Конторская тетрадь, формат девять на двенадцать дюймов, в клетку, обложка черная, картонная, потертая по краям, с жирным пятном в нижнем правом углу. На обложке наклейка с надписью от руки: «Журнал обходов. Пост 1. Ночная смена.»

Почерк аккуратный, печатные буквы, синие чернила. Почерк Фаулера, я уже узнавал его, сравнивая с подписями в суточных картах, где Фаулер иногда расписывался за утренний замер, когда оператор опаздывал.

Открыл тетрадь.

На первой странице инструкция, машинопись на вклеенном листке: «Правила ведения журнала обходов. Обход территории каждые 2 (два) часа, начиная с 22:00. Маршрут: ворота - восточный периметр - резервуары 1-3 - насосная станция - резервуары 4-6 - западный периметр - ворота. Время начала и окончания обхода заносить в журнал. Замечания и аномалии фиксировать немедленно. Подпись дежурного после каждого обхода.» Внизу печать терминала и подпись: «Р. Диккерт, тех. директор.»

Дальше записи. Каждая страница это одна ночь. Дата, четыре обхода (22:00, 00:00, 02:00, 04:00), время начала и окончания, замечания и подпись.

Почерк Фаулера. Ровный, чуть наклонный, разборчивый. Записи короткие, деловые. «22:00–22:45. Обход. Норма. Фаулер.» Или: «00:05–00:50. Обход. Фонарь у рез. 2 не работает, доложить в утреннюю. Фаулер.» Или: «02:00–02:38. Обход. Норма. Ветер юго-западный, сильный. Фаулер.»

Двадцать лет. Каждую ночь. Человек, ходил по одному и тому же маршруту тысячи раз, отмечавший каждый перегоревший фонарь, каждую открытую задвижку, каждый незнакомый звук. Педантичный и надежный, как сказал Диккерт. Именно поэтому опасный для того, кто прятал что-то на территории.

Я перелистывал страницы, от конца к началу. Последняя запись ночь на 3 октября 1972 года. Ночь, когда Фаулер погиб. Страница заполнена наполовину. Первый обход: «22:00–22:42. Обход. Норма. Фаулер.» Второй обход: «00:00–» Пусто. Прочерк. Подписи нет.

Фаулер вышел на второй обход в полночь и не вернулся.

Я перевернул несколько страниц назад. Предыдущие ночи как обычно, все четыре обхода, все записи, подписи на месте. О том, что мигал фонарь у резервуара три. Кот у ворот, прогнал. Дождь, лужа у насосной. Рутина.

И потом запись от 14 сентября 1972 года.

Третий обход, 02:00–02:47. Почерк чуть менее ровный, чем обычно, может, торопился, может, писал при фонаре, а не за столом в будке. Текст длиннее обычного:

«02:00–02:47. Обход. Запах нефти у секции W-7, западный забор, между рез. 4 и оградой. Пахнет иначе, не из резервуара, пролив на грунт. Влажное пятно земли, ок. 2 фт в диам., у люка. Люк осмотрен, повреждений нет. Доложить технику утром. Фаулер.»

Я перечитал трижды. Потом переписал слово в слово в блокнот. Поставил дату, 14 сентября.

Посмотрел на тетрадь с графиком, тетрадь лежала в портфеле, достал и открыл. Нашел 14 сентября на оси дат.

Провал уровня в резервуаре номер четыре, между вечерним замером 13 сентября и утренним замером 14-го. Ночная смена. Три дюйма сверх нормы.

Фаулер почуял запах в ту самую ночь, когда в резервуаре произошла утечка нефти.

Диккерт прочитал запись утром. Через девятнадцать дней Фаулер погиб якобы в ходе ограбления.

Я закрыл журнал. Положил рядом с тетрадью. Снял трубку. Набрал Коула.

— Ларри, мне нужна услуга.

— Слушаю.

— Сегодня я еду на терминал. Это касается Диккерта. Мне нужно, чтобы ты отвлек его подольше. Зайди в контору, попроси показать документацию по обслуживанию резервуаров, калибровочные журналы, акты ревизий, что угодно. Задавай много вопросов. Работай медленно.

— Я не специалист по нефтяному оборудованию.

— Именно. Человек, плохо разбирающийся в теме, задает много вопросов. Это естественно. Просто будь дотошным бюрократом из ФБР, проверяющим бумаги.

Пауза. Коул быстро сообразил.

— Ты не хочешь, чтобы Диккерт знал, что ты делаешь на западном периметре.

— Да.

— Почему, Митчелл?

— Потому что Фаулер погиб вовсе не в результате ограбления. У меня подозрения, что в этом замешано руководство фирмы.

Тишина.

— Понял, — сказал Коул. — Что мне спросить у него?

— Калибровочные акты расходомеров. Акты проверки предохранительных клапанов. Протоколы обслуживания насосной станции. Все за последний год. Пусть достает из шкафов, раскладывает и объясняет. Ты запишешь, будешь переспрашивать и уточнять. Желательно на несколько часов. Потом скажешь спасибо и уйдешь.

— А ты в это время?

— Проверю одну крышку у забора.

— Один?

— Нет. Мне нужен сантехник с инструментом. Не с терминала, со стороны. Знаешь кого-нибудь?

— Есть такой. Вик Эрнандес. Работает на себя, чинит трубы по всей портовой зоне. Пожилой мексиканец, молчаливый, надежный. Я пару раз вызывал его для офиса, когда канализация полетела.

— Позвони ему. Скажи, что нужна помощь вскрыть смотровой люк и посмотреть на трубу. Час работы, оплата наличными.

— Сделаю.

К терминалу мы подъехали в десять утра, на двух машинах. Коул на своем «Форде» через главные ворота. Я на арендованном «Шевроле Нова» семидесятого года, бежевом, безликом, взятом накануне в «Хертц» за семь долларов в сутки. Вик Эрнандес сидел рядом на пассажирском сиденье.

Шестьдесят три года, невысокий, сухой, лицо темное от солнца, сеть морщин вокруг глаз и рта. Усы густые, седые, подковой.

На голове соломенная шляпа с потемневшим ободком. Одет в рабочие брюки цвета хаки, фланелевую рубашку, несмотря на жару, и ботинки со стальными носками, покрытые слоем цементной пыли.

На заднем сиденье лежал инструментальный чемоданчик, железный, с облупленной красной краской и наклейкой «Уэтерхед Гидравликс» на крышке. Внутри, судя по звуку при каждом повороте, разводные ключи, воротки, головки и отвертки. Все это тихо позвякивало внутри, упакованное промасленной ветошью.

Вик не задавал лишних вопросов. Коул объяснил ему, что агент ФБР хочет осмотреть трубу. Час работы, двадцать долларов наличными.

Вик сказал: «Ладно.» На этом разговор закончился. За все утро он произнес еще пару слов: «Здесь паркуемся?», когда мы подъехали.

Глава 9. Пустырь

Я не стал заезжать через главные ворота. Остановился на дороге снаружи, у западного забора терминала.

С этой стороны пустырь. Бурая земля, строительный мусор, обрывки рубероида, бетонные блоки, ржавый скелет какого-то механизма, может, конвейера, может, транспортера, давно разобранного на части.

За пустырем забор соседнего терминала, дальше еще один. Вся портовая зона это сплошные заборы, пустыри, трубы и резервуары. Ни одного жилого дома, ни одного магазина. Только промышленные объекты.

Забор терминала «Галф Кост Петролеум» сделан из рабицы высотой восемь футов, поверху шли три нитки колючей проволоки. Столбы стальные, вкопаны в бетонные основания.

Через рабицу видна территория, бок резервуара номер четыре, серебристая стенка с маркировкой «ARCO 4», трубопроводы и край насосной станции. Где-то за административным корпусом, невидимый отсюда, Коул в эту минуту входил в контору Диккерта.

Я посмотрел на Вика.

— Нам нужна крышка люка. Внутри периметра, у самого забора.

— Со стороны терминала?

— Да. Но мы зайдем с пустыря.

Вик посмотрел на забор. Колючая проволока поверху.

— А ворота?

— Нет. Через рабицу.

Вик ничего не сказал. Достал из чемоданчика плоскогубцы, подошел к забору, отыскал место, где рабица закреплена скобами к столбу.

Нашел три скобы снизу, отогнул их аккуратно, металл подался со скрипом. Нижний край сетки приподнялся на полтора фута. Достаточно, чтобы пролезть.

Вик пролез первым, прижимаясь к земле, чемоданчик протащил следом. Я за ним.

Рубашка зацепилась за нижний край проволоки, дернул, раздался треск, на ткани осталась маленькая дырка. Встал, отряхнул колени. Брюки в бурой пыли.

Мы очутились на территории терминала. Запах нефти стал ближе, плотнее, чем снаружи. Гул насосов доносился из насосной станции, ровный, непрекращающийся.

Солнце било сверху, сталь резервуаров отражала свет. Ни одного человека в поле зрения, западная часть терминала глухая, рабочие зоны расположены на востоке, у причала и ворот.

Крышку я видел вчера, мельком, во время обхода. Запомнил расположение, между четвертым резервуаром и забором, примерно на полпути, у основания трубопровода, идущего от насосной. Теперь нашел за тридцать секунд.

Вот он, смотровой люк. Чугунная крышка восемнадцати дюймов в диаметре, покрашенная в тот же серый цвет, что и бетонные опоры трубопроводов.

На первый взгляд стандартная крышка для доступа к подземным коммуникациям, каких десятки на любом промышленном объекте. Я встал на колени. Рядом тяжело опустился Вик, колени хрустнули.

Крышка сидела плотно. По краю ободок, вровень с грунтом, тоже чугунный. Два болта, утопленных в пазы, головки шестигранные, залиты грязью.

Вик посмотрел на крышку. Потом достал из чемоданчика металлическую щетку, провел по краям, счищая грязь и налипшую землю. Открылся обод, тоже из чугуна, темно-серый, литой. Вик прищурился, провел пальцем по внутреннему ребру.

— Этого наверняка нет в плане объекта, — сказал он.

— Почему?

— Литье другое. Стандартные крышки на таких терминалах «Ист-Джордан», у них клеймо на ободе, вот здесь. — Он показал на гладкую полоску металла. — На этой крышке клейма нет. Заказная или снятая с другого объекта.

— Можешь открыть?

Вик примерил головку шестигранного болта на глаз. Полез в чемоданчик, перебрал несколько головок ключа, нашел нужную, дюймовую.

Надел на вороток. Приложил к первому болту, навалился.

Болт пошел сразу. На нем нет ржавчины, пошел без усилия. Полоборота, и вышел из паза. Резьба блестела маслом.

Вик остановился. Посмотрел на резьбу. Потом на меня.

— Кто-то за ней ухаживает, — сказал он.

Второй болт то же самое. Четверть оборота, и крышка свободна.

Вик подсунул под край лезвие большой отвертки, качнул, и чугун сдвинулся с глухим скрежетом. Я помог приподнять.

Крышка весила фунтов тридцать пять - сорок, тяжелая и неудобная. Положили рядом, на землю, донышком вверх.

Под крышкой горловина.

Стальная труба, три дюйма в диаметре, уходящая вертикально вниз, в темноту. Вокруг горловины фланцевое соединение.

Четыре болта из нержавеющей стали, не чугунные, неоцинкованные, из нержавейки, другой цвет и блеск. Болты затянуты равномерно, с одинаковым усилием, явно работа человека, умеющего обращаться с динамометрическим ключом.

На резьбе и на фланце следы масла. Я наклонился ближе. Масло свежее, светлое, с характерным синтетическим блеском. Не машинное, не трансмиссионное.

— «Молликот», — сказал Вик, понюхав палец, которым провел по фланцу. — Или похожая смазка. Дорогая. На трубах такого размера ее не используют, слишком накладно. Это для высокоточных соединений, клапанов и приборов.

Я достал «Никон F» из сумки. Черный корпус, объектив «Никкор» 50 миллиметров, пленка «Кодак Три-Икс», черно-белая, четыреста единиц, стандартная пленка для работы ФБР, с хорошей зернистостью, тянет при слабом свете.

Перемотал кадр, настроил диафрагму на восемь, выдержку на 1/125, здесь яркое солнце, контраст сильный. Сфотографировал горловину сверху.

Потом фланец крупным планом, масло на болтах. Теперь сварной шов, где труба уходила вбок, под углом, к основному трубопроводу. Шов виден четко, новый, гладкий, с ровным валиком, работа аргонно-дуговой сварки.

Металл вокруг шва другого оттенка, сероватый, против темно-бурого старого трубопровода. Врезка. Кто-то приварил трехдюймовое ответвление к основной трубе позже, чем эта труба была проложена.

Три кадра шва. Два это общий план крышки и горловины с рулеткой для масштаба. Один - фланец сбоку, чтобы видна глубина.

Шесть кадров. Перемотал пленку на следующий.

Взял у Вика из кармана штангенциркуль «Стэнли», маленький, шестидюймовый. Замерил диаметр трубы, три и одна шестнадцатая дюйма, наружный.

Записал в блокнот. Замерил диаметр болтов фланца, три восьмых дюйма, нержавейка, резьба UNC, стандартная. Тоже записал.

— Вик, можешь определить, когда сделан шов?

Вик наклонился и присмотрелся. Провел ногтем по валику.

— Недавно. Не старше полутора-двух лет. Кто бы это ни варил, он умеет это делать. Шов ровный, провар полный, без пор. Аргон. Хорошее оборудование, не гаражная работа.

— Инженер мог сделать?

— Инженер с опытом сварки да. Но сварочный аппарат на аргоне вещь не дешевая и не маленькая. Такой есть на каждом терминале, в мастерской.

Я записал. Потом достал из сумки три стеклянные банки с винтовыми крышками, из «Уолгринс», от детского питания «Гербер», вымытые и высушенные.

Набрал три горсти земли у основания горловины, из-под фланца, грунт темный, маслянистый, с тем самым тяжелым запахом, на который сетовал Фаулер в журнале обходов. Закрутил крышки, пометил банки: «Проба 1, основание горловины, зап. забор, ГКПС, 17.10.72. Митчелл.»

— Закрываем, — сказал я.

Мы вернули крышку на место. Вик затянул болты в обратном порядке, ровно, без усилия, как нашли. Щеткой провел по краям, вернул грязь в пазы. Крышка снова выглядела так, как будто ее не трогали.

Вик вытер руки ветошью из чемоданчика. Посмотрел на горловину, на трубопровод, на резервуар номер четыре, возвышавшийся над нами пятьюдесятью футами нагретой стали.

— Кто-то умеет варить, — сказал он негромко. И больше ничего не добавил.

Мы пролезли обратно через рабицу. Вик вернул скобы на место, примял нижний край сетки ботинком. Со стороны не заметно, если не искать специально.

Вик встал у машины, закурил тонкую сигарету без фильтра. Я отдал ему двадцать долларов, четыре пятерки. Он пересчитал, убрал в нагрудный карман рубашки и кивнул.

— Спасибо, Вик.

— Не за что. — Он затянулся, выпустил дым. Посмотрел на забор, на территорию терминала за рабицей, на серебристый бок четвертого резервуара. — Знаешь что, агент. Я чиню трубы тридцать лет. Видел много врезок, законных и не очень. Эта чистая работа. Шов, масло, болты. Делал не бригадник и не водопроводчик. Делал инженер.

— Я знаю, — сказал я.

Что-то он разговорился. Я отвез его до дороги и позвонил Коулу из телефонной будки на углу, стоявшей у съезда с хайвэя, в ста ярдах от пустыря. Синяя будка «Белл», стекло мутное от пыли и выхлопных газов, внутри жара, как в микроволновке, металлический корпус нагрелся до температуры утюга.

Бросил в аппарат десять центов. Коул ответил после того, как его позвала дежурная телефонистка с терминала, по моей просьбе.

— Ларри, как там дела?

— Все в порядке. Я хорошенько задурил им голову. Еще будут заняты. Надолго.

— Хорошо. Мне нужно еще кое-что. Геодезист с механическим щупом. Можешь найти прямо сейчас?

— Зачем тебе геодезист?

— Проверить, что лежит под пустырем за западным забором. На глубине четырех-пяти футов.

Пауза. Коул соображал.

— Пустырь за забором это не территория терминала. Это муниципальная земля. Никакого разрешения не нужно.

— Именно так.

— У меня есть контакт. Джим Рэтледж, геодезист из «Хьюстон Сойл Тестинг». Работает с нефтяниками, знает грунт в портовой зоне. Могу вытащить его к обеду.

— Тащи его сюда.

Рэтледж приехал в двенадцать тридцать. Высокий, костлявый, лет пятидесяти, загар красный, как у всех, кто работает на техасском солнце круглый год.

Ковбойская шляпа, джинсы, клетчатая рубашка, ботинки с металлическими набойками. В кузове пикапа «Додж» оборудование, стальной зонд, то есть длинный стержень, футов на восемь, с Т-образной рукояткой вверху и заостренным наконечником внизу, затем геологический молоток, мерная лента и складной стул.

— Что ищем? — спросил Рэтледж, осматривая пустырь.

— Металл. На глубине четырех-пяти футов. Предположительно цистерна.

Рэтледж не удивился. В портовой зоне Хьюстона под землей зарыто все, от старых труб до списанных резервуаров, от кабелей до бетонных оснований снесенных зданий. Для геодезиста, работающего с нефтяниками, подземный металл не в новинку.

Он установил точку отсчета, вбил деревянный колышек в грунт напротив того места, где по ту сторону забора находился смотровой люк. Взял зонд.

Поставил наконечник на землю, навалился на рукоятку обеими руками. Стержень пошел вниз, прорезая бурую глину, с сухим хрустом, сантиметр за сантиметром.

На двух футах сопротивление усилилось. Рэтледж качнул зонд, провернул и продолжил давить.

На трех футах уже легче. Глина сменилась песчаным грунтом.

На четырех снова пошло сопротивление. Рэтледж нажал. Зонд остановился.

— Металл, — сказал он. — Четыре фута шесть дюймов.

Он вытащил зонд, переставил на три фута левее. Вогнал снова. На четырех футах и семи дюймах опять обнаружился металл.

Переставил правее. Четыре фута пять дюймов, опять металл. Еще раз, вперед, назад, по диагонали. Восемь точек за тридцать минут. Рэтледж записывал глубину на каждом пробое, рисовал схему в блокноте.

— Форма округлая, — сказал он, разглядывая записи. — Диаметр около восьми футов. Глубина залегания верхней стенки от четырех футов четырех дюймов до четырех футов восьми дюймов, небольшой уклон к западу.

— Цистерна?

— Цистерна. Или бак. Металл, сталь или чугун, по звуку скорее сталь. Закопана, судя по всему, относительно недавно, грунт над ней не успел полностью осесть, вот здесь разница в плотности. — Он показал на одну из точек. — Если бы она лежала тут десять лет, грунт уплотнился бы равномерно.

Я сфотографировал пустырь с четырех сторон. Потом точки пробоев, размеченные колышками.

Затем снял схему Рэтледжа в блокноте, крупным планом. Записал координаты, расстояние от забора, ближайшего столба и угла пустыря. Ориентиры для тех, кто приедет с экскаватором.

Рэтледж собрал оборудование, вытер зонд ветошью и погрузил в кузов. Я заплатил ему тридцать долларов наличными, стандартная ставка за вызов. Он уехал, пикап развернулся на грунтовой дороге, подняв облако рыжей пыли.

Я снова поехал к телефонной будке и позвонил Коулу.

— Ларри. Заканчивай.

Коул ответил чуть приглушенно:

— Еще пять минут. Диккерт показывает мне акт калибровки насоса номер три. Увлекательное чтение.

— Спасибо за терпение.

— Не мне спасибо. Диккерту. Он объяснял мне устройство центробежного насоса двадцать минут подряд с таким энтузиазмом, как будто я студент первого курса. — Пауза. — Митчелл, что ты нашел?

— Вечером. Не по телефону.

— Понял.

Я отключился. За окном виднелась промышленная зона Хьюстона, заборы, трубы, резервуары, факелы нефтеперегонных заводов.

Солнце стояло в зените. Банки с образцами почвы лежали на заднем сиденье, в картонной коробке из-под «Кока-Колы», обернутые газетой. Рулон пленки «Кодак Три-Икс» с двенадцатью отснятыми кадрами в кармане рубашки, у сердца.

Я поехал в хьюстонское отделение ФБР на Ревир-стрит, федеральное здание, третий этаж. Нужно проявить пленку и упаковать образцы для отправки Чену в Вашингтон.

Еще нужно поговорить с Коулом, без телефона, лицом к лицу. Потому что дело перестало быть проверкой по жалобе нефтяной корпорации.

Дело давно стало расследованием убийства. В первую очередь меня интересовал человек, варивший аргоном в ночную смену, расписывавшийся красивым почерком с завитком на заглавной «Д» и встретивший федерального агента без тени нервозности.

Рой Диккерт. Пятьдесят один год. Технический директор. Двадцать лет стажа. Знает терминал лучше, чем кто-либо.

Включая то, что зарыто под пустырем за западным забором.

Из своей гостиницы я позвонил Коулу, он уже приехал из терминала и находился в местном отделении ФБР.

— Ларри, мне нужно проявить пленку и отправить образцы почвы на анализ. У вас в отделении есть фотолаборатория?

— Темная комната в подвале. Фиксаж, проявитель, увеличитель «Безелер». Все стандартное. Я выезжаю по делам, а ты пользуйся.

— И еще. Есть в Хьюстоне криминалистическая лаборатория, куда можно обратиться с седиментационным анализом? Не полицейская, я не хочу, чтобы хьюстонская полиция знала, чем я занимаюсь.

Пауза.

— Есть городская криминалистическая лаборатория на Ребека-стрит. Работают и с полицией, и с федералами. Я знаю там техника, Боб Тернер, он со мной работал по делу о поджоге два года назад. Медленный, но надежный. Позвоню ему.

— Позвони.

Положил трубку. Отправился в местное отделение.

Фотолаборатория хьюстонского отделения ФБР оказалась комнатой десять на восемь футов, без окон, дверью с уплотнителем и красной лампой-индикатором над притолокой. Горит, значит, внутри работают, не входить.

Стены выкрашены матовой черной краской, на потолке красный фонарь «Кодак Сейфлайт» на шарнире. У стены мокрая зона, раковина из нержавейки, три пластиковых кюветы в ряд, проявитель, стоп-ванна, фиксаж.

На полке бутылки с химикатами: проявитель «Кодак Д-76», фиксаж «Кодак Рапид Фиксер», стоп-раствор, смачиватель «Фото-Фло». Рядом мерные стаканы, градусник для жидкости в алюминиевом чехле, бачок для проявки пленки «Никор» из нержавеющей стали с двумя спиралями.

Сухая зона напротив, черный увеличитель «Безелер 23С II», с объективом «Шнайдер Компонон» 50 миллиметров. Коробка с глянцевой фотобумагой «Кодак Поликонтраст», восемь на десять дюймов. Резак, линейка и пинцет с резиновыми наконечниками.

Я запер дверь. Включил красный фонарь, выключил белый свет. Комната погрузилась в красноватый полумрак, таинственный, мягкий, как внутренность закрытых глаз.

Открыл кассету «Никона», вынул рулон пленки. «Кодак Три-Икс», тридцать шесть кадров, отснято двенадцать. Обрезал хвост, в темноте, на ощупь. Заправил пленку в спираль бачка, по канавке, виток за витком. Закрыл крышку.

Теперь можно включить свет.

Проявитель «Д-76», разведен один к одному, двести пятьдесят миллилитров концентрата, двести пятьдесят воды. Температура шестьдесят восемь градусов по Фаренгейту, я проверил градусником, подогрел под краном, довел до нужной.

Залил в бачок. Засек время на «Таймексе», одиннадцать минут для «Три-Икс» при этой температуре и разведении. Первые тридцать секунд непрерывная агитация, потом по десять секунд каждую минуту. Я переворачивал бачок, слушал тихое бульканье жидкости внутри и считал.

Прошло одиннадцать минут. Слил проявитель. Теперь в стоп-ванну на тридцать секунд, с уксусной кислотой и характерным резким запахом.

Тоже слил. Фиксаж пять минут с агитацией. Снова слив.

Промывка в бачке под струей холодной воды двадцать минут. Капля «Фото-Фло» в последнюю ванну, смачиватель не дает пленке сохнуть с пятнами.

Открыл бачок. Вытянул пленку, мокрую, блестящую, полупрозрачную ленту с маленькими прямоугольниками кадров. Повесил на зажимах к натянутой леске над раковиной, внизу прицепил грузики-прищепки, чтобы пленка не скручивалась. Через полчаса высохнет.

Глава 10. Грунт

Пока пленка сохла, я поднялся наверх. Коул уже вернулся, сидел за рабочим столом в общем зале, галстук ослаблен, рубашка темная от пота подмышками. Рядом вентилятор «Дженерал Электрик» на подставке, крутился на максимуме, гонял горячий воздух.

— Тернер ждет нас в три, — сказал Коул. — Ребека-стрит, двадцать минут отсюда.

— Хорошо. Мне нужны образцы почвы с места, где нашли тело Фаулера. Полиция изымала их?

Коул открыл папку и полистал.

— Нет. В полицейском отчете ни слова об образцах грунта. Не брали.

— Тогда мне нужно туда съездить и взять самому. Тело лежало у западного ограждения, четыре фута от забора. Какой грунт там, гравий или земля?

— Гравийная полоса вдоль периметра. Но под гравием глина.

— Нужна глина. Из-под гравия, на глубине дюймов трех-четырех. Там, где тело лежало, грунт должен сохранить следы, если были потеки нефти или необычные компоненты.

— Поедем сейчас?

— Да. Успеем до визита к Тернеру.

Мы поехали на терминал, на этот раз через главные ворота, открыто, с удостоверениями. Диккерт маячил у конторы, увидел нас, поднял руку в приветствии. Я кивнул, не останавливаясь.

Западный периметр. Место, где нашли тело, я запомнил по фотографиям из полицейского рапорта.

Забор из рабицы, столб с прожектором, гравийная полоса шириной четыре фута. Две недели прошло. Но гравий консервативный материал. Под ним слой грунта, не тронутый человеком.

Я встал на колени. Раздвинул гравий руками, добрался до глины.

Бурая, плотная, влажная от ночной росы. Набрал три горсти в банки из-под «Гербер», те же, что утром, я купил шесть штук в «Уолгринс» с запасом. Пометил: «Проба 4 место обнаружения тела, зап. периметр, ГКПС, 17.10.72. Митчелл.»

Коул стоял рядом, скрестив руки, и смотрел.

— Что ты надеешься найти?

— Совпадение. Или несовпадение.

— С чем?

— С образцами от горловины люка.

Коул помолчал.

— Ты считаешь, что тело перетащили сюда?

— В полицейском рапорте указано, что тело лежало лицом вверх, ноги к забору, голова к территории. Пистолет в кобуре, фонарь в трех футах. Если Фаулера застрелили в другом месте и перенесли сюда, чтобы выглядело как ограбление у периметра, в грунте под телом останутся следы грунта из того места. Почва переносится на одежде, обуви и волосах. Нефтяной суглинок вещь специфическая. Он встречается только в определенных зонах терминала.

— У резервуаров, — сказал Коул.

— У резервуаров. Или у трубопроводов. Или у горловины, которую мы нашли сегодня утром.

Коул посмотрел на забор. На столб с прожектором. На территорию с резервуарами, трубами и насосной.

— Ладно, — сказал он. — Поехали к Тернеру.

Он показал мне дорогу, сам отправился в офис.

Криминалистическая лаборатория Хьюстона на Ребека-стрит это одноэтажное кирпичное здание, бывший склад, переоборудованный под лабораторные нужды. Парковка на три машины, у входа табличка «Городская криминалистическая служба округа Хэррис» и надпись «Вход только для сотрудников», отпечатанная на картоне от руки.

Внутри коридор с линолеумным полом, запах химикатов и дезинфекции, двери с номерами. Тернер ждал в лаборатории номер два, небольшом помещении, футов пятнадцать на двадцать, с двумя рабочими столами, вытяжным шкафом и стеллажами вдоль стен.

Боб Тернер. Сорок лет, среднего роста, полноватый, залысина, рыжеватые бакенбарды, сейчас бакенбарды носили все, от сенаторов до автомехаников.

Лицо круглое, спокойное, глаза слегка сощуренные, как у человека, привыкшего смотреть в окуляр. Белый лабораторный халат, под ним голубая рубашка с короткими рукавами, в нагрудном кармане авторучка и механический карандаш. Руки большие, неожиданно аккуратные.

— Ларри сказал, у вас есть образцы почвы для анализа, — произнес Тернер вместо приветствия.

— Шесть банок. Три с одного участка, три с другого. Мне нужен сравнительный седиментационный анализ.

— Что ищете?

— Совпадение или расхождение в составе грунта. Первый участок территория нефтяного терминала, зона у трубопровода. Второй периметр того же терминала, гравийная полоса.

Тернер взял банки, поставил на стол. Открыл одну, понюхал.

— Нефтяной суглинок, — сказал он. — Чувствуется. — Открыл вторую, из периметра. Понюхал. — Этот чище. Меньше углеводородов.

— Вот это и нужно определить точно.

— Сделаем. — Он посмотрел на часы. — Часа два-три.

Я расставил банки на столе и спросил:

— Можно мне сделать часть работы самому? Хочу разобраться в методике.

Тернер посмотрел на меня без энтузиазма. Потом пожал плечами.

— Как хотите, агент. Только перчатки наденьте. И халат вон в шкафу.

Я надел халат, натянул латексные перчатки. Тернер выложил на стол инструменты.

Фарфоровая ступка и пестик для растирания комков. Стопка сит, пять штук, нанизанных друг на друга, верхнее с крупной ячейкой, четыре миллиметра, следующее два миллиметра, потом один, потом полмиллиметра, нижнее, сто меш, стандартная геологическая шкала.

Каждое сито это латунная рамка дюймов восемь в диаметре, с натянутой проволочной сеткой. Внизу поддон для сбора самой тонкой фракции.

— Начинаем с сухого просеивания, — сказал Тернер. — Берете образец, граммов пятьдесят, растираете крупные комки в ступке, не давите, разминаете. Потом засыпаете в верхнее сито и ставите на качалку.

Качалка, «Тайлер Ро-Тап», стоявшая на отдельном столе у стены. Механический аппарат, чугунный, тяжелый, размером с большую пишущую машинку.

Стопка сит крепится к платформе зажимами. Мотор трясет платформу круговым движением и одновременно бьет по ней сверху молоточком, со звуком ро-тап, ро-тап, имитируя ручное просеивание, только быстрее и равномернее.

Я взял первый образец из банки, помеченной «Проба 1, основание горловины». Высыпал горсть темно-бурого грунта в ступку.

Растер пестиком, мягко, без нажима, разбивая слипшиеся комки. Грунт пах нефтью, тяжело и густо. Мелкие крупинки блестели на белом фарфоре, кварц, слюда, что-то металлическое.

Засыпал образец в верхнее сито. Поставил стопку на платформу качалки.

Тернер подошел, проверил крепление, подтянул два зажима, и нажал кнопку. Мотор загудел, платформа пошла в ход. Ро-тап, ро-тап, ро-тап, раздался ритмичный стук молоточка, вибрация пошла по столу, мелкая пыль поднялась облачком и тут же села.

— Восемь минут, — сказал Тернер. — Потом снимаем и взвешиваем каждую фракцию.

Качалка стучала и тряслась. Я стоял рядом и записывал в блокнот: «Образец 1. Проба горловины. Сухое просеивание. Начало 15:24.»

Таймер щелкнул. Тернер выключил машину. Я снял стопку с платформы, разобрал сита по одному.

На каждом своя фракция, от крупной до мелкой. Верхнее сито, четыре миллиметра, почти пустое, несколько мелких камешков.

Второе, на два миллиметра, содержало горсть песчаных зерен, темных, маслянистых. В третьем мелкий песок, светлее, с рыжими крупинками. В четвертом серо-коричневая тонкая пудра. В поддоне самая мелкая фракция, как мука, с легким блеском.

Тернер подвел меня к весам. «Мэтлер Н-16», аналитические, лабораторные, с латунной чашкой под стеклянным колпаком и шкалой до двухсот граммов, точность десятая доля миллиграмма.

Корпус черный, с хромированными деталями, ручки настройки по бокам. Под чашкой уровень с пузырьком воздуха, показывающий горизонтальность.

— Тарируйте чашку, — сказал Тернер. — Вот этим рычажком. Стрелка на ноль. Потом высыпайте фракцию, записывайте вес.

Я тарировал. Высыпал фракцию из верхнего сита на чашку, мелкие камешки стукнули о латунь.

Стрелка поплыла, остановилась на уровне ноль целых восемь десятых грамма. Записал.

Следующая фракция четыре целых два грамма. Затем на двенадцать целых и шесть. Потом девятнадцать целых одна. В поддоне восемь целых и три.

То же самое я проделал с образцом номер четыре, почва с места, где нашли тело. Ступка, сита, потом качалка и весы.

Время заняло те же восемь минут, те же пять фракций. Записал все цифры в блокнот, столбиком, рядом с первым образцом.

Тернер наблюдал, прислонившись к стеллажу и скрестив руки. Не торопил, не комментировал.

— Теперь мокрый анализ, — сказал он. — Берем фракции три и четыре из каждого образца, это средний и мелкий песок, они самые информативные. Растворяем в дистиллированной воде, пропускаем через центрифугу, осаждаем по плотности. Тяжелые частицы, кварц и полевой шпат, садятся быстро. Легкие, то есть глина, органика, нефтяные компоненты, оседают медленнее. По скорости осаждения определяем состав.

Он достал из шкафа настольную центрифугу «Интернэшнл Клиникал», хромированную, с крышкой и четырьмя гнездами для пробирок. Рядом штатив с пробирками, пипетки, бутыль дистиллированной воды и мензурки.

Я отмерил по два грамма третьей фракции из каждого образца. Засыпал в пробирки. Залил десятью миллилитрами дистиллированной воды из мензурки.

Закрыл пробирки резиновыми пробками. Потряс, грунт взметнулся в воде, жидкость помутнела, стала коричнево-серой в обеих пробирках. Почти одинакового цвета.

Тернер поставил пробирки в центрифугу. Закрыл крышку и включил аппарат. Мотор загудел, набрал обороты, получилось жужжание высокого тона, ровное, как работающая турбина. Три минуты на скорости три тысячи оборотов.

Центрифуга остановилась. Тернер вынул пробирки и поставил в штатив. Мы оба наклонились.

В каждой пробирке получилось три слоя. Внизу тяжелый осадок, темный и плотный. В середине полоска помутнее, серо-коричневая, мелкая фракция с нефтяными компонентами. Сверху светлая жидкость, почти прозрачная, с легким масляным пятном на поверхности.

Тернер взял пробирку из первого образца, поднес к свету. Потом вторую. Сравнил.

— Средний слой, — сказал он. — Видите? Коричневато-серый, с масляным блеском. Нефтяной суглинок. Пахнет углеводородами. — Поставил обе пробирки рядом. — А теперь смотрите, плотность осадка, цвет среднего слоя, толщина верхней пленки. Сравните.

Я сравнил. Плотность нижнего осадка визуально одинаковая, оба темные, оба одной толщины в пробирке.

Средний слой одного цвета, одной мутности, оба с характерным маслянистым блеском. Верхняя пленка в обеих пробирках тонкая, радужная.

— Рыжие крупинки видите? — спросил Тернер, показывая пинцетом на осадок. — Железооксидный песок. Примесь. Встречается в грунтах рядом с металлическими конструкциями, когда ржавчина десятилетиями крошится в почву. Резервуары, трубопроводы, опоры, все это дает железооксид. Характерная штука, не везде встретишь.

Он выловил пинцетом несколько крупинок из каждой пробирки. Положил на предметное стекло.

Подвинул к настольному бинокулярному микроскопу «Бауш энд Ломб», с подсветкой снизу. Посмотрел. Поправил фокус. Потом отодвинулся и кивнул мне.

Я приложился к окулярам. Крупинки, увеличенные в двадцать раз, маленькие неровные зерна, рыже-бурые, с металлическим блеском на изломе. Рядом зерна кварца, полупрозрачные, и темные, маслянистые частицы нефтяного суглинка, блестящие, как мокрый уголь.

Тернер переставил стекло, чтобы посмотреть второй образец. Та же картина. Те же рыжие крупинки, тот же кварц, тот же суглинок.

— Теперь таблица, — сказал Тернер.

Он сел за стол, взял линейку и карандаш. Начертил сравнительную таблицу на чистом листе, в две колонки, по одной на каждый образец.

Я продиктовал цифры из блокнота. Тернер записал и подсчитал проценты.

Таблица заполнилась. Тернер положил карандаш. Откинулся на спинке стула.

Фракционные профили двух образцов почти идентичны. Расхождения в пределах двух-трех процентов по каждой фракции, нормальная вариация для проб, взятых с расстояния в сто футов на одной территории.

Цвет осадка одинаковый. Плотность тоже одинаковая. Нефтяной суглинок присутствует в обоих. Железооксидный песок также есть в обоих, примерно в одинаковой концентрации.

Тернер посмотрел на таблицу. Потом на меня.

— Одно место, — сказал он.

— Именно.

Тернер помолчал. Потянулся к кружке с кофе на краю стола, холодный и давнишний. Отхлебнул.

— Агент, я не знаю, что у вас за дело. Ларри сказал, не спрашивать. Но я скажу вам одну вещь. Такой грунт, нефтяной суглинок с железооксидной примесью, встречается только в непосредственной близости от стальных конструкций на нефтяных объектах. У резервуаров, у трубопроводных опор, у насосных. Если ваше второе место находки гравийная полоса у периметра, в стороне от резервуаров, этот грунт попал туда не из-под земли. Его принесли.

— На одежде, — сказал я.

— На одежде, на обуви или волосах. На чем угодно, что контактировало с источником. Перенос грунта это классический индикатор перемещения тела.

Я записал заключение в блокнот. Попросил Тернера оформить результаты на бланке лаборатории с подписью и датой. Он кивнул, сказал, что через час будет готово.

Мы с Коулом встретились на парковке перед отделением ФБР. Солнце снижалось, но жара не отступала, девяносто два по Фаренгейту, влажность такая, что стеклянные банки в руках покрылись конденсатом, пока я вышел из машины.

Коул закурил. Прислонился к капоту «Форда». Посмотрел на меня, пока я рассказал ему о находках. Он подумал и ответил:

— Итан. Тело перетащили. Нефть сливали через нелегальную трубу. Под пустырем зарыта цистерна. Диккерт проводил замеры в каждую ночь, когда резервуар терял нефть. Фаулер написал о запахе нефти у забора и через девятнадцать дней мертв. — Он затянулся. — Я правильно все разложил?

— Правильно.

— Тогда у тебя есть все для ордера. Федеральное мошенничество с документами, накладные «Агилеры». По убийству пулю сравним с оружием, когда найдем стрелка. Можно брать Диккерта.

— Нет, — сказал я.

Коул поднял бровь.

— Нет?

— Диккерт техдиректор. Он приварил трубу, сливал нефть, он, скорее всего, организовал убийство. Но не стрелял сам. Фаулера убил кто-то другой, профессионал, стрелявший из засады, знавший маршрут обхода. Этот человек не работает на терминале. Он приехал, сделал свое дело и уехал. Если мы арестуем Диккерта сейчас, он потребует адвоката, а стрелок исчезнет.

— Тогда что?

— Нужна ловушка. Диккерт не знает, что мы нашли люк и цистерну. Не знает, что мы строим график уровней. Он считает, что я проверяю полицейский рапорт по ограблению, типичная бюрократическая проверка для «Атлантик Ричфилд». Пусть продолжает так считать.

Коул ждал продолжения.

— Следующий слив через четыре-шесть дней, если ритм сохраняется. Двенадцать-четырнадцать дней с последнего провала, который я вижу на графике. Я закрою расследование, подтвердив, что это было ограбление, чтобы они успокоились. Диккерт как обычно включит клапан, нефть пойдет в цистерну за забором, и ночью приедет цистерна «Агилеры», чтобы забрать. Если мы возьмем цистерну с нефтью на выезде, у нас будет виновный в мошенничестве с поличным. Он сдаст Диккерта. Диккерт, прижатый со всех сторон, сдаст стрелка.

Коул докурил. Бросил окурок и растер ботинком.

— Четыре-шесть дней.

— Да. Мне нужно тайно остаться в Хьюстоне и ждать. И мне нужны люди для наблюдения за пустырем, чтобы зафиксировать приезд цистерны.

— Сколько людей?

— Двое. Посменно. Ночью, с десяти вечера до шести утра.

Коул подумал.

— Могу дать одного из отделения. Второго придется просить у босса.

— Позвоню Томпсону сегодня вечером.

Коул кивнул. Сел в машину. Я сел в свой арендованный автомобиль. Банки с оставшимися образцами лежали на заднем сиденье, в коробке. Пленка с двенадцатью кадрами в кармане рубашки, высохла, нарезана прямоугольниками и убрана в целлулоидный конверт.

Я поехал по Ребека-стрит к хайвэю. В Хьюстоне наступал вечер, небо оранжевое над промзоной, уже горели факелы нефтеперегонных заводов, и их отражения ложились на мутную воду каналов длинными дрожащими полосами.

Я посмотрел на проплывающие за окном резервуары, трубы и заборы. Нефтяная страна. Большие деньги, большие трубы, маленькие люди с большими секретами.

Глава 11. Ранчо

Второй день ожидания. По графику следующий слив не раньше воскресенья, может быть, во вторник.

Наблюдение за пустырем организовано, стажер Билли Кеннеди и агент хьюстонского отделения Пол Остерман дежурят ночами посменно, в арендованном «Шевроле», на грунтовой дороге в ста пятидесяти ярдах от западного забора. Бинокль, фонарь, рация и термос.

Пока ничего. Пустырь пуст, цистерна не приезжала.

Делать нечего. Точнее делать есть что, но все уже сделано.

Образцы у Тернера, бланк с результатами в портфеле. Пленка проявлена, отпечатки высушены, подшиты в папку. Журнал обходов перечитан трижды, а журналы въезда транспорта запрошены, Коул ждет ответ от руководства терминала.

Суточные карты отсортированы и убраны в коробку. Тетрадь с графиками и таблицами в сейфе хьюстонского отделения ФБР. Томпсон предупрежден. Чен в Вашингтоне получил образцы почвы с утренней почтой «Федерал Экспресс» и подтвердит результаты Тернера через два-три дня.

Накануне я позвонил Хамфрису в «Атлантик Ричфилд». Номер взял из письма, прямой, без секретаря. Трубку взяли на втором гудке.

— Хамфрис.

— Агент Митчелл, ФБР. Вашингтонское отделение. Звоню по вашему запросу о терминале «Галф Кост Петролеум».

— Да, агент. Слушаю.

Голос энергичный, деловой, голос вице-президента нефтяной корпорации, привыкшего тратить на телефонный разговор ровно столько времени, сколько нужно, и ни секунды больше.

— Я провел осмотр терминала и побеседовал с персоналом. Полицейский рапорт в целом соответствует обстоятельствам, там темный периметр, отсутствие свидетелей, признаки ограбления. — Пауза. Я подбирал слова с той осторожностью, с какой подбирают инструмент для хрупкой детали. — Однако мне нужно еще два-три дня, чтобы завершить формальную проверку документации. Правила Комиссии по межштатной торговле требуют, чтобы отчет включал анализ журналов охраны и протоколов обслуживания территории. Бумажная работа.

— Понимаю. — Хамфрис помолчал полсекунды. — Значит, ваш предварительный вывод, что это ограбление?

— Предварительный да. Окончательный отчет будет на следующей неделе.

— Нас это устраивает. Главное, чтобы в отчете стояло, что федеральное расследование проведено и выводы местной полиции не оспариваются. Для Комиссии этого достаточно.

— Именно это и будет в отчете, мистер Хамфрис.

— Отлично. Спасибо, агент.

Повесил трубку.

Я положил трубку на рычаг и посмотрел на нее. Ложь тоже инструмент расследования, такой же, как рулетка и фотоаппарат.

Хамфрис доложит руководству «Атлантик Ричфилд», что ФБР подтверждает ограбление. Руководство расслабится. Информация, как вода, течет вниз, от вице-президента к менеджерам, от менеджеров к персоналу терминала.

Через день-два Диккерт услышит от кого-нибудь из головного офиса, что федерал из Вашингтона почти закончил проверку и ничего не нашел. Бумажная работа, формальность. Скоро уедет.

Диккерт расслабится тоже. И включит клапан по графику.

Я открыл блокнот и записал дату звонка. Рядом слово «Хамфрис» и короткую пометку: «Деза. Версия ограбл. подтв. предвар.»

Потом закрыл блокнот и убрал в портфель. Теперь осталось ждать.

Ожидание самая тяжелая часть любого дела. Не опасная, не утомительная, просто тяжелая, как камень в кармане, и ничего с ним не сделаешь.

В четверг вечером, в общем зале хьюстонского отделения, я познакомился с Джимом Тейлором.

Хьюстонское отделение ФБР занимало третий этаж федерального здания на Ревир-стрит. Открытый зал с двумя десятками столов, разделенных перегородками в четыре фута высотой, так что каждый агент видел макушки соседей, но не лица.

Телефоны постоянно звонили. Стучали пишущие машинки. Из кондиционеров дул воздух, который в октябре работал на полную мощность, потому что за окном девяносто три по Фаренгейту.

Тейлор сидел через три стола от рабочего места, выделенного мне Коулом. Сорок пять лет, техасец это видно сразу, даже без слов.

Высокий, жилистый, загар красно-коричневый, как обожженная глина. Усы длинные, подкововидные, в техасском стиле.

Волосы темные, с сединой на висках, коротко стрижены. На поясе «Кольт» Government Model .45 в открытой кожаной кобуре.

Я видел такие же у большинства агентов в хьюстонском отделении. 45 калибр здесь предпочитали .38-му, в отличие от Вашингтона.

На столе у Тейлора стопка папок, стакан с кофе, пепельница, заполненная до краев, и деревянная рамка с фотографией. Молодой Тейлор в армейской форме, Корея, на фоне палатки и горной гряды.

Мы разговорились у кофейного автомата. Тейлор спросил, как продвигается дело, я ответил коротко: «Жду.» Он кивнул, налил кофе, отхлебнул и скривился.

— Этот автомат варит кофе хуже, чем мой конь жует траву. — Посмотрел на меня. — Ты стреляешь?

— Да.

— Из чего?

— «Смит-Вессон Модель 10», .38. Служебный.

Тейлор поморщился с тем же выражением, что и от кофе.

— Тридцать восьмой. Ладно. — Пауза. — Завтра пятница. Ты занят?

— Нет.

— У меня приятель, Чак Морисс, держит ранчо в сорока милях на запад. Бывший морпех, тоже Корея. Стрельбище у него за домом, четыреста ярдов, стальные гонги, все как положено. Приезжает еще один парень, Уэйн Добсон, чемпион штата по пистолету, третий год подряд. Поедешь?

— Поеду.

— Заеду за тобой в восемь. Успеем пролететь сорок миль до жары.

***

На следующее утро Тейлор подъехал к «Холидей Инн» на потрепанном «Шевроле Сильверадо» семьдесят первого года.

Пикап цвета выгоревшей травы, с ржавчиной на порогах, ветровое стекло с длинной трещиной идущей от нижнего угла. В кузове брезент, затянутый резиновыми стяжками, под ним длинные чехлы. В кабине играло радио, кантри-станция Мерл Хаггард.

Я бросил сумку на заднее сиденье и сел вперед.

— Оружие взял? — спросил Тейлор.

— «Смит-Вессон» и две коробки патронов.

Тейлор покачал головой.

— Сгодится для начала. Остальное найдется у Чака.

Он тронулся и вывернул на Мэйн-стрит, потом поехал на хайвэй US-90, на запад. Хьюстон остался позади за двадцать минут, сначала многоэтажки даунтауна, потом торговые полосы, бензоколонки и пригороды. Потом город кончился, и началась равнина.

Техасская прерия в октябре плоская, до горизонта, желто-бурая, как выгоревший газон. Редкие дубы с узловатыми ветками, мескитовые кусты, колючие и низкие, вдоль дороги деревянные столбы ограждений с тремя рядами колючей проволоки.

За столбами пастбища, стада герефордов, рыже-белые пятна на желтом фоне. Линии электропередач тянулись от столба к столбу, провисая в жаре. Небо огромное, белесо-голубое, без единого облака, выбеленное солнцем до цвета старой простыни.

Тейлор ехал, держа руль одной рукой, другой придерживал кружку с кофе из термоса. Рассказывал по дороге, коротко, без лишних слов, в техасской манере, когда информация идет порциями, между глотками.

— Чак Морисс. Пятьдесят восемь лет. Был в Корее, в Первой дивизии морской пехоты, Чосинское водохранилище. Вернулся с обморожением на обеих ногах, медалью «Бронзовая звезда» и абсолютным нежеланием работать на кого-либо. Купил ранчо в шестьдесят первом, разводит герефордов. Тысяча акров, половина пастбище, половина мескитовый буш. Стрельбище построил сам, на задах, за конюшней. — Глоток кофе. — Есть кое-что интересное в чехлах. Не буду портить сюрприз.

— А Добсон?

— Уэйн Добсон. Ему тридцать восемь лет. Механик из Пасадены, чинит грузовики. Неприметный человек, рубашка в клетку, «Рэнглер» и рабочие ботинки. Но стреляет так, что армейские снайперы приезжают посмотреть. Чемпион Техаса по пистолету три года подряд. Тихий, слов лишних не тратит. Приносит «Кольт Голд Кап», и дальше говорить не о чем.

Мы свернули с хайвэя на грунтовую дорогу, на две колеи из утрамбованной глины. За пикапом поднялось облако рыжей пыли.

Проехали через мескитовый буш, колючие кусты выше человеческого роста, зацепились ветками за крыло «Сильверадо» с характерным скрежетом. Потом буш расступился, и открылось ранчо.

Главный дом одноэтажный, из красного кирпича, с крытой верандой по фасаду, белые перила, две качалки. Рядом конюшня, длинная, дощатая, выкрашенная в темно-красный, и несколько хозяйственных построек, сарай, навес для техники, гараж.

На подъездной дорожке стоял «Форд F-250» с лебедкой на переднем бампере и пикап «Додж» с заляпанными грязью бортами. У крыльца лежали две собаки, рыжие, крупные, с обвислыми ушами, подняли головы, но не залаяли, привыкли к машинам.

Чак Морисс стоял у перил веранды с кружкой в руке. Крепкий, широкоплечий, рост средний.

Массивный, шея толстая, руки как у кузнеца, загорелые предплечья в венах. Белые усы, густые, подкововидные, как у Тейлора, но шире.

Лицо обветренное, морщины глубокие, глаза маленькие и прищуренные, как у человека, привыкшего смотреть на солнце. Одет в выцветшую зеленую футболку с надписью «USMC» на груди, джинсы и ковбойские сапоги со стертыми каблуками.

Протянул руку. Схватил как в тиски.

— Чак Морисс.

— Итан Митчелл.

Он смотрел на меня секунду оценивающим взглядом, быстрым, как щелчок затвора. Взгляд человека, привыкшего составлять мнение о людях во время рукопожатия.

— Джим говорит, ты стреляешь.

— Есть немного.

Чак хмыкнул и повернулся к веранде. Рядом с дверью стоял второй человек, среднего роста, ничем не примечательный.

Светлые волосы, лицо гладкое, без особых черт, из тех лиц, которые забываешь через минуту после знакомства. Клетчатая рубашка с короткими рукавами, джинсы «Рэнглер», рабочие ботинки. На поясе кобура, потертая, хорошо прилаженная к телу.

— Уэйн Добсон, — сказал он, протягивая руку. Голос ровный и негромкий.

— Итан Митчелл.

— Знаю. — Он пожал руку и отпустил. Не спросил, откуда и зачем. Просто кивнул и отошел к столу у стрелковых позиций.

Стрельбище располагалось за конюшней, просто поле, расчищенное от мескитовых кустов. Футов двести шириной, длиной уходящее к невысокому земляному валу в четырехстах ярдах.

Слева деревянный навес с длинным столом и скамейками. Справа шесть стрелковых позиций из деревянных упоров, мешки с песком, складные стулья.

Перед позициями мишени на разных дистанциях. На ста ярдах металлические гонги, круглые стальные диски дюймов двенадцать в диаметре, на шарнирных подвесках, при попадании диск откидывается назад и сам возвращается в прежнюю позицию. Чуть ближе деревянные фигуры, на семидесяти пяти ярдах.

На двухстах еще пара гонгов, поменьше. На трехстах ярдах ростовые силуэтные мишени из толстой фанеры. На четырехстах стальная бочка и рядом с ней мишенная рама с фанерным листом, десять на двадцать дюймов, и еще фанерные силуэты.

На столе у позиций Тейлор притащил чехлы. Четыре штуки, разной длины и толщины.

Чак подошел к столу и начал их расстегивать. Тейлор стоял рядом, лицо светилось, как у ребенка перед рождественской елкой.

Первый чехол длинный и тяжелый. Чак расстегнул молнию и откинул брезент.

На столе лежал «Браунинг» М2НВ. Крупнокалиберный пулемет, калибр .50 BMG. Длина пять с половиной футов, вес около восьмидесяти четырех фунтов без станка.

Ствол тяжелый, ребристый, вороненый, с пламегасителем на конце. Коробчатый приемник, рукоятка заряжания и затыльник. Рядом самодельный треножник из стальных труб, сваренных Чаком лично, крашенный в оливковый цвет.

Матерчатая лента на сто патронов, уже снаряженная, лежала в железной коробке. Латунные гильзы длиной в ладонь, тупоносые пули с темным наконечником.

Я смотрел на пулемет. В Куантико нам показывали М2 на стенде, но стрелять не давали, это не агентское оружие. Во Вьетнаме М2 стояли на бронетранспортерах и вертолетах, я видел и слышал их работу, но сам не стрелял.

— Купил на армейском аукционе в шестьдесят пятом, — сказал Чак. — Списанный, из Форт-Худа. Федеральная лицензия на автоматическое оружие, налог двести долларов, шесть месяцев бумажной волокиты. Зато легально. — Он погладил ствол ладонью, как шею лошади. — Патроны бронебойные, «Рэдбол», .50 BMG. Пуля семьсот гран, начальная скорость две тысячи девятьсот футов в секунду. На четырехстах ярдах пробивает стальную плиту толщиной полдюйма.

Во втором чехле лежал «Томпсон» М1928А1. Пистолет-пулемет, калибр .45 ACP. Одиннадцать фунтов без магазина.

Дисковый магазин на пятьдесят патронов лежал рядом, тяжелый, плоский, круглый, как блин. Деревянный приклад и цевье, темный орех, отполированный ладонями.

Ствол с ребрами охлаждения, компенсатор на дуле. Оружие двадцатых годов, любимая игрушка Аль Капоне, Бонни и Клайда, Диллинджера, но в руках Чака оно не выглядело музейным экспонатом. Выглядело инструментом.

— Честное оружие, — сказал Чак. — Не «гангстерское». Честное.

В третьем чехле обнаружился «Ремингтон» М40. Снайперская винтовка Корпуса морской пехоты, калибр 7,62×51 НАТО.

Тяжелый ложемент из орехового дерева, матовое воронение без единого блика, прицел «Редфилд» десятикратного увеличения с крышками на линзах. Кожаный, армейский ремень с латунными пряжками.

Именно эта модель стояла на вооружении морских пехотинцев-снайперов во Вьетнаме с шестьдесят шестого года. Спуск отрегулирован до трех фунтов, легкий, сухой, с четким моментом срабатывания.

Четвертый чехол принес Добсон. Там был «Кольт» «Голд Кап Нэшнл Мэтч», .45 ACP. Соревновательный пистолет, не армейский.

Воронение без единой потертости, рукоятка с мелкой насечкой, расширенный прицельный желоб, тюнингованный спуск, весом два с половиной фунта, то есть в два раза легче стандартного армейского «Кольта». Добсон достал, проверил патронник привычным движением и положил на стол.

Потом разобрал, за двенадцать секунд, без спешки, отвертка не понадобилась, осмотрел каждую деталь и собрал обратно. Как человек, разминающий пальцы перед игрой на фортепиано.

Первым стрелял Чак, он держал М2 на треножнике, направленным на стальную бочку в четырехстах ярдах.

Он лег за упор, держа правую руку на затыльнике, а большой палец на кнопке спуска. Левая на рукоятке заряжания. Лента заправлена. Затвор передернут, патрон дослан.

— На автоматическом контролируешь по два-три выстрела, — объяснил он, не оборачиваясь. — Иначе ствол уходит вверх и ты стреляешь в облака.

Когда он начал, раздался грохот, другой, не похожий ни на что из того, что я слышал раньше. Не резкий хлопок «Смит-Вессона», не глухой бух «Ремингтона».

Глубокий, тяжелый удар, бьющий не только по ушам, но проходящий через грудную клетку, подошвы ботинок, прямо через землю. Ударная волна физическая, ощутимая, словно толчок ладонью в грудь.

Три выстрела, быстрых, но отдельных, тах-тах-тах. Бочка в четырехстах ярдах вздрогнула три раза, металл взвизгнул, бочка упала набок. Пыль поднялась вокруг нее маленьким облачком.

Чак поднялся. Отряхнул колени.

— Ваша очередь.

Я лег за упор. Приклад массивный, стальной, давил на плечо весом.

Глядел через прицельное кольцо, тут открытый прицел, никакой оптики, М2 стреляет на подавление, а не на точность. Нашел следующую мишень, квадратный стальной лист, два на два фута, на трехстах ярдах. Выровнял мушку в прорези. Выдохнул.

Нажал.

Отдача ударила не в плечо, как у винтовки, а во все тело сразу, через упор и через землю. Первая очередь ушла на фут выше, я видел фонтанчики земли, взметнувшиеся за мишенью.

Скорректировал прицел, прижал приклад крепче, опустил ствол. Вторая очередь, два удара по стальному листу, характерный звон, лист задребезжал на подвеске.

— Неплохо для первого раза, — сказал Чак за спиной.

Тейлор, прикрывавший уши ладонями, добавил:

— Я в первый раз попал с пятой очереди.

Добсон стоял у стола, прислонившись бедром, со скрещенными руками. Ничего не комментировал.

Дальше мы перешли к другому оружию. К «Томпсону».

Глава 12. Ловушка

С «Томпсоном» легче. Знакомый калибр, .45, знакомая масса пистолета-пулемета, одиннадцать фунтов без магазина, с дисковым на пятьдесят все девятнадцать.

Тяжелый, но хорошо отбалансирован, центр тяжести между руками. Я вставил магазин, тяжелый диск защелкнулся с металлическим лязгом, передернул затвор и вскинул к плечу.

Деревянные силуэты на семидесяти пяти ярдах. Короткая очередь, три патрона, один силуэт дернулся и упал. На следующий тоже ушло три патрона.

Третья очередь. Разброс небольшой, я уже привык, давно научился стрелять из чего попало.

Чак наблюдал, скрестив руки.

— Вьетнам?

— Да.

Больше ничего не нужно объяснять. В Техасе семьдесят второго года «Вьетнам» это слово, после которого другие вопросы не задают.

Тейлор стрелял хуже, он человек кабинетный, в поле бывает редко, оружие для него часть формы, а не привычка. С «Томпсоном» он торопился, очереди уходили вправо и вверх, из десяти силуэтов повалил только шесть.

Добсон от «Томпсона» вежливо отказался.

— Не мое оружие.

Он взял «Кольт Голд Кап», отошел к ближним позициям. Двадцать пять ярдов, фанерные кружки диаметром четыре дюйма, набитые на деревянные колышки. Десять штук в ряд.

Добсон встал в стойку, поднял пистолет одной рукой, правой, держа левую в кармане, старая школа, и начал стрелять. Негромко, методично, без единого лишнего движения.

Выстрел, пауза в две секунды, снова выстрел. И так десять раз.

Перезарядка, опустевший магазин вниз, новый вверх, затвор вперед, на все понадобилось три секунды. Снова десять выстрелов.

Я наблюдал за ним краем глаза, перезаряжая барабан «Смит-Вессона». Все двадцать кружков пробиты. В каждом одно отверстие, в центре, без расщепления краев, пуля вошла чисто, как шило в картон.

После обеда мы перешли к М40.

Обед кстати, провели здесь же, под навесом, в тени. Чак жарил говядину на решетке над мескитовыми углями, плоские стейки толщиной в дюйм, без маринада, только соль и перец.

Мескитовый дым пах иначе, чем дубовый, слаще, с ореховым оттенком. Мясо готовилось десять минут, Чак переворачивал один раз и больше не трогал.

На столе «Лоун Стар» в жестяных банках, из холодильника в кузове «Форда», запотевшие, ледяные. Хлеб белый, нарезной, из пакета «Миссис Бэрд’з». Горчица «Френч’з» в желтом тюбике.

Картофельный салат из пластикового контейнера, Чак привез из дома, приготовила жена. Ели стоя, тарелки бумажные, ножи пластиковые, все одноразовое. Техасский обед на ранчо.

Добсон ел молча, стоя у края навеса, глядя на мишени в четырехстах ярдах. Жевал медленно, допил пиво, смял банку и бросил в ведро.

— Четыреста ярдов, — сказал он. — Пойдем.

Мы встали на двух соседних позициях. Добсон достал «Ремингтон» 700 в .308, из чехла, не М40, а гражданская модель, но почти идентичная.

Прицел «Леупольд» десятикратного увеличения, тяжелый ствол, ложемент подогнан под руку. Я взял М40 Чака, чуть тяжелее, армейский, десятикратный прицел «Редфилд».

Мишени на четырехстах ярдах это бочка и фанерные силуэты, десять на двадцать дюймов. Маленькие, на этом расстоянии в прицел они выглядели как почтовые марки.

Дул ветер.

На соревнованиях Уинтропа мы стреляли на сто ярдов. Но на частном полигоне в Потомаке по сторонам рос дубовый лес, ветер не гулял.

Здесь же техасская равнина, открытая на все четыре стороны, ни дерева, ни холма. Ветер шел справа, порывами, восемь-двенадцать миль в час, я видел, как полоски ткани на колышках у мишеней полоскались неравномерно, то обвисая, то натягиваясь.

Чак встал между нами.

— Ветер, — сказал он. — Другая игра. На ста ярдах пуля летит десятую долю секунды, ветер не успевает ничего сделать. На четырехстах больше полсекунды, и за это время порыв в десять миль в час уносит пулю на шесть-восемь дюймов в сторону. Мишень размером десять дюймов. Шесть дюймов сноса, и ты мажешь.

Он показал на флажки у мишеней.

— Угол отклонения флажка показывает скорость ветра. Прямо значит слабый, три-пять миль в час. Под сорок пять градусов это средний, восемь-двенадцать миль. Если горизонтально то ветер сильный, пятнадцать миль и выше. Направление показывает откуда дует. Если справа, то пуля уходит влево. Если слева то вправо. Умножаешь угол на коэффициент и получаешь поправку в дюймах. Выносишь точку прицеливания.

Я лег за упор. Приклад М40 тяжелый, ложемент из орехового дерева, шершавый, как будто дерево живое.

Приложил щеку к гребню, нашел глазом окуляр прицела «Редфилд». Десятикратное увеличение сразу чувствуется, мишень прыгнула навстречу, фанерный прямоугольник с черным кружком в центре. Перекрестие это тонкие черные нити, пересекающиеся точно на кружке.

Флажок под сорок пять градусов, справа. Средний ветер, восемь-десять миль в час.

Поправка примерно шесть дюймов влево. Я передвинул перекрестие на шесть дюймов правее центра, чтобы ветер снес пулю обратно к середине.

Вдох. Выдох. Задержка дыхания.

Выстрел. Грохот М40 отличается от .38, он глубже, протяжнее, с резким ударом приклада в плечо.

Мишень дернулась в перекрестии прицела, я увидел дырку, на краю силуэта, справа от центра на четыре дюйма. Ветер изменился в момент выстрела, порыв усилился.

Перезарядил. Открыл затвор, горячая, латунная гильза вылетела вправо.

Дослал новый патрон. Посмотрел на флажок, все еще сорок пять градусов, но чуть левее.

Скорректировал прицел.

Выстрел. Ближе к центру, дюйма два правее.

В третий раз я попал в центральную зону.

Добсон стрелял рядом, с той же дистанции. Три выстрела и три попадания. Все пули в черном кружке.

Он не делал паузы между выстрелами длиннее пяти секунд. Посмотрел в прицел, выстрелил и перезарядил. Как метроном.

К четвертой серии я тоже попадал три из трех. Выучился читать ветер. Не сразу, но затем понял простую логику: флажок, угол, поправка и вынос. Чак стоял за нами, наблюдал и кивал.

— Быстро учится, — сказал он Тейлору.

Добсон посмотрел на мою мишень, потом на свою. Отложил винтовку и повернулся ко мне.

— Вы хорошо читаете ветер. Но дышите неправильно.

— Что именно?

— Задержку делаете в середине вдоха. Мышцы напряжены, пульс на верхней точке. Перекрестие дергается между ударами сердца. — Он встал за упор и показал. — Задерживайте на выдохе. Вдохнули полной грудью, выпустили воздух на три четверти, остановились. Мышцы расслаблены, пульс на нижней точке. Промежуток между ударами сердца длиннее. Перекрестие стоит.

Я попробовал. Вдох. Выдох на три четверти. Задержка. Мушка неподвижна. Не дергается, не плывет. Стоит на кружке, как приклеенная.

Выстрел. Попадание точно в центр.

Разница ощутимая. Стреляли еще час. Добсон предложил, по пять выстрелов, считаем кучность. Четыреста ярдов, ветер умеренный. Я согласился.

Добсон положил пять пуль в круг диаметром три дюйма. Я посмотрел на мишень, пять отверстий, рядом друг с другом, как пальцы сжатого кулака.

Моя мишень в итоге пять пуль в круг три с половиной дюйма. Полдюйма разницы.

Добсон взял мою мишень, посмотрел на свет. Потом положил на стол рядом со своей.

— Вы часто ходите в тир? — спросил он.

— Три-четыре раза в неделю.

— Я так и подумал. Оно и видно. — Пауза. — Полдюйма это технический вопрос, не природный. Исправляется за месяц правильной практики.

Он говорил без покровительства, как механик, ставящий диагноз двигателю, спокойно, точно, по делу.

Чак стоял рядом и ухмылялся в усы.

Солнце село за горизонт, оставив широкую оранжевую полосу на западе, и жара чуть отступила, с девяноста пяти до восьмидесяти семи. Разница незначительная для тела, но ощутимая для духа.

Мы сидели под навесом, Чак открыл еще «Лоун Стар», достал холодные банки из ведра со льдом. Угли в жаровне догорали, пахло мескитовым дымом и остывающей землей.

Разговор шел без определенной темы, как бывает между людьми, которые провели вместе полдня с оружием в руках. Чак рассказывал про нефтяной бум, как Хьюстон за десять лет вырос вдвое, как земля, стоившая по двадцать долларов за акр, теперь продается по пятьсот, как техасцы шутят, что скоро обгонят Даллас, и что это считается угрозой, а не прогнозом.

Тейлор заговорил про «Хьюстон Астрос», сезон закончился, команда финишировала последней, и говорить об этом на ранчо примерно так же уместно, как поминать Уотергейт на званом обеде. Чак отмахнулся: «Бейсбол для людей, у которых нет лошадей.»

Тишина. Сверчки завели вечернюю песню, монотонную, как тиканье часов. Собаки легли у ступеней веранды, вытянув лапы. Над горизонтом зажглись первые звезды, яркие, крупные, такие только в Техасе, небо здесь ближе, чем в Вашингтоне, и звезды кажутся вдвое больше.

Добсон спросил негромко, когда разговор чуть утих:

— Вы из ФБР.

Он не спросил, а отметил как факт.

— Да.

— Что расследуете в Хьюстоне?

— Не могу сказать.

Добсон кивнул. Глотнул пива.

— Нефть?

Я посмотрел на него. Он смотрел на звезды, не на меня.

— У нас тут все про нефть, — сказал он. — Если федерал в Хьюстоне, значит это про нефть или порт. Других причин нет.

Пауза. Сверчки продолжали петь.

— Удачи.

Допил пиво, смял банку и бросил в ведро. Встал, сложил «Голд Кап» в чехол, подхватил сумку с патронами. Кивнул Чаку, пожал руку Тейлору и повернулся ко мне.

— Полдюйма, — сказал он. — Помните. Выдох на три четверти. Достаточно месяца практики.

Сел в «Додж» и уехал. Фары растворились в темноте грунтовой дороги, красные огоньки мелькнули за мескитовыми кустами и пропали.

Тейлор проводил его взглядом.

— Хороший человек, — сказал он.

— Да, — сказал я.

Полдюйма. Вдох, выдох на три четверти, задержка дыхания. Перекрестие неподвижно. Пульс в нижней точке.

Надеюсь я смогу освоить за месяц.

Мы ехали обратно в Хьюстон по ночному хайвэю, фары «Сильверадо» высвечивали двойную желтую полосу и бесконечную ленту асфальта, уходящую в темноту. Из радио доносилось неизбежное кантри, Вилли Нельсон, пел про ночную дорогу и Техас. Тейлор вел молча, окно приспущено, теплый ветер нес в салон запах земли, полыни и далеких нефтеперегонных факелов.

Я подвинулся в сиденье, прикрыл глаза. Тейлор свернул с хайвэя на Мэйн-стрит. Вывеска «Холидей Инн» горела зеленым неоном в ночи. Я поблагодарил, взял сумку и вышел. Тейлор махнул рукой и уехал.

Номер 214. Ключ в замке, дверь привычно зацепила ковролин. Кондиционер гудел. Я лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза.

Выдох на три четверти. Задержка дыхания. Пульс в нижней точке.

Сон пришел быстро.

В субботу я перечитал все накладные «Агилера Хаулинг», добытые Коулом через руководство терминала. Обычные конторские тетради, в клетку, одна на каждый месяц.

Охранник на воротах записывал их от руки, номер машины, время въезда и выезда, цель визита. Почерки менялись, охранники дежурили посменно.

Но цистерна «Агилеры» появлялась с завидной регулярностью, раз в двенадцать-четырнадцать дней, между одиннадцатью вечера и тремя ночи. В графе «цель» одно и то же: «Вывоз пром. отходов. Заказчик: Диккерт Р.»

Я сопоставил даты въезда с провалами на графике уровней. Девять совпадений из десяти. Десятый раз цистерна приехала на день позже, возможно, задержка в пути или техническая неполадка.

В воскресенье Чен позвонил из Вашингтона. Мы говорили недолго, Чен не тратил слов.

— Образцы получил. Седиментационный анализ завершен. Фракционные профили совпадают. Нефтяной суглинок с железооксидной примесью, идентичный состав в обоих образцах. Подтверждаю результаты хьюстонской лаборатории.

— Спасибо, Роберт.

— Итан. Я нашел еще кое-что. В образце с места обнаружения тела есть микрочастицы смазки «Молликот», той же марки, что на фланце горловины. Кто-то пронес ее на подошвах. Или на одежде, когда перетаскивали тело.

Отлично. Еще одна нить, связывающая место убийства с горловиной нелегальной трубы.

Затем бумажная работа. Заполнил запрос на федеральный ордер, три экземпляра, копирка, каждое слово выверено.

Коул помог с формулировками, он знал местных судей, какие фразы пройдут без вопросов, а какие вызовут запросы на дополнительное обоснование. Ордер на арест водителя цистерны и на обыск транспортного средства.

Судья Эндрюс из Южного округа Техаса подписал во вторник утром. Пожилой, лысый, в очках, пролистал три страницы за две минуты, поставил подпись и печать, сказал: «Удачи, агенты.»

Днем я позвонил Томпсону. Доложил, что ордер готов, наблюдение продолжается, по графику следующий слив в ночь со вторника на среду или со среды на четверг.

Томпсон выслушал. Потом сказал:

— Когда возьмешь водителя, не спеши с Диккертом. Сначала выжми из водителя все, что можно. Потом приедешь на терминал. Диккерт никуда не денется, он работает шесть дней в неделю и думает, что ты уже уехал.

— Понял.

— И Митчелл. Звони сразу после ареста. Мне. Не утром, а сразу.

Ночью со вторника на среду мы с Коулом сидели в старом «Форд Гэлакси 500» без маркировки, темно-синего цвета. Правительственные номера сняты, вместо них обычные техасские, Коул поменял утром через знакомого в транспортном управлении.

Машина стояла на пустыре в ста пятидесяти ярдах от западного забора терминала, за кустами мескита и грудой строительного мусора. Вокруг бетонные блоки, обломки шифера, ржавый каркас неопознаваемых механизмов.

С дороги «Форд» не виден. С территории терминала тоже, забор из рабицы и кусты закрывал обзор.

Девять вечера. Солнце село два часа назад. Темнота в промышленной зоне Хьюстона далеко не городская. Фонарей на пустырях нет.

Прожекторы терминала направлены внутрь периметра, снаружи темно. Над головой небо без звезд, облака затянули его с юга, с залива.

Воздух стоял неподвижный, горячий, липкий, как мокрая простыня. Девяносто градусов по Фаренгейту, может, чуть ниже, по ощущениям никакой разницы с дневной жарой.

Окна «Форда» закрыты. Не из-за комаров, хотя комары в портовой зоне Хьюстона это многочисленная и настойчивая армия .

Закрыты, чтобы не светиться, открытое окно меняет силуэт машины, а глаза привыкают к темноте быстро, любой, подъехавший по грунтовке, может заметить неестественный контур. Внутри тяжелая, осязаемая духота .

Рубашка промокла в первые двадцать минут. Коул расстегнул ворот до третьей пуговицы, закатал рукава выше локтей. Я сделал то же самое.

На приборной панели лежал бинокль «Бушнелл» 7×35, тяжелый, прорезиненный корпус, с черными крышками на окулярах. На заднем сиденье термос с кофе, пакет с сэндвичами из «Уоффл Хаус», индейка, салат, горчица, завернутые в вощеную бумагу, две бутылки воды, рация «Моторола», фонарь «Эверэди» с красным светофильтром и папка с ордером, в трех экземплярах, с печатью судьи Эндрюса.

На поясе верный «Смит-Вессон Модель 10» в кобуре, полный барабан, шесть патронов. На поясе Коула «Кольт» Government Model .45, снятый с предохранителя, патрон в патроннике.

— Сколько раз ты сидел в засаде? — спросил Коул, наливая кофе в крышку термоса.

— Четыре раз самое меньшее. Дважды по делу серийного убийцы, один раз по террористическому делу, один раз слежка за подозреваемым в Калифорнии.

— Результат?

— Трижды дождались. Один раз пусто.

— Неплохая статистика. — Коул отпил кофе. — Я за двенадцать лет в Хьюстоне сидел в засаде раз двадцать. Результат процентов шестьдесят. Остальное пустые ночи с больной спиной.

— Оптимистично.

— Это Техас. Здесь оптимизм входит в стоимость бензина.

Тишина. Мы слышали далекий гул хайвэя, непрерывный, ровный, как шум прибоя. Ближе раздавался стрекот сверчков в мескитовых кустах.

Еще ближе жужжал комар, пробравшийся в салон через какую-то невидимую щель. Коул хлопнул себя по шее, выругался вполголоса по-испански, он знал испанский, за двенадцать лет в Хьюстоне его невозможно не выучить.