Криминалистъ

Глава 1

Я очнулся от того, что кто-то грубо тряхнул меня за плечо. Затем еще раз. Другой. Третий. Трясли резко и настойчиво. Каждый рывок взрывался чудовищно острой болью, и без того терзающей мою многострадальную голову. Да что же это за изверг такой? Если он сейчас не перестанет, то я реально сдохну!

— Эй! – Чужой голос прозвучал глухо, будто через толстый слой ваты. – Ты живой?! Али нет?!

Настырный незнакомец продолжал еще что-то говорить, но я его больше не слушал — в голове крутился только один насущный вопрос: живой я, или нет?

Я почувствовал, что меня подняли, ухватив за подмышки, и поставили на ноги, поддерживая под локоть. Ноги подогнулись, колени дрогнули, но я, пусть и с трудом, удержал равновесие. В голове всё еще царил настоящий бедлам, но боль постепенно утихала.

Темнота перед глазами медленно расступалась, уступая место тусклому мерцающему свету. Но это был отнюдь не холодный электрический свет платформы метрополитена. Это было нечто другое - живое, тёплое, дрожащее. Керосиновый фонарь? Как это возможно? Как я вообще могу что-то видеть?

Я до сих пор не забыл, как по глазам ударила неимоверно яркая вспышка, в момент выжегшая сетчатку. А ударная волна, саданувшая в грудную клетку, словно могучим тараном, легко раздробила рёбра и сломала позвоночник. Последнее, что я почувствовал затухающим сознанием, перед тем как очнуться здесь и сейчас, как тысячи мелких и острых осколков рвут мою податливую плоть…

Я судорожно провел руками по груди, ощутив под ладонями абсолютно целые рёбра. Опустил руки на живот, подсознательно боясь нащупать выпущенные наружу склизкие и подрагивающие внутренности. Но всё было в порядке: никаких открытых ран, торчащих наружу переломанных рёбер, густой и липкой наощупь крови — я был совершенно цел, и в это было невозможно поверить.

Мои пальцы, которыми я продолжал инстинктивно елозить по своему телу, чудесным образом уцелевшему после взрыва, сжались на влажноватом материале моего костюма. Нет, не моего - слишком грубая ткань, пахнущая мокрой собачьей шерстью, машинным маслом и весьма вонючим табаком, так похожим на дешёвую махорку, которую я не встречал, наверное, с девяностых.

Так, стоп! Что со мной происходит? Всё это похоже на какое-то помутнение рассудка: я прекрасно помнил, как сдетонировал «пояс шахида». Помнил, как неимоверным усилием затащил за массивную колонну, а затем толкнул грёбанного подрывника-самоубийцу на железнодорожные пути, а сам спрыгнул за ним, стараясь закрыть основной вектор взрыва еще и своим телом. Этим, надеюсь, я спас людей, обязательно погибших бы, промедли я хоть секунду.

Черт, но что же со мной произошло после взрыва?

Я переступил с ноги на ногу, тут же почувствовав, что на мне не привычные мягкие и невесомые мокасины, а тяжёлые грубые… сапоги? Да еще и жутко натирающие большие пальцы ног.

— Держитесь, сударь, — пробормотал неизвестный. Рука в потёртой кожаной перчатке крепче сжала мой локоть, не давая завалиться на бок. — Не падайте, а то расшибетесь еще больше. А лекаря в такое время не сыскать, да и возьмёт он весьма изрядно.

Сударь? Лекарь? Да что происходит, черт побери?! Я откровенно терялся в своих догадках и предположениях. В голове всё еще гудело, в висках пульсировала боль, но мозг постепенно начинал выходить из ступора. Нужно было срочно понять, что со мной происходит.

Я проморгался, стараясь сфокусировать зрение, которое постоянно двоилось. К моему изумлению, под ногами оказался не полированный гранит вестибюля московского метро, а мокрый уличный булыжник. Чёрный, лоснящийся от мелкой мороси, с глубокими выбоинами, полными грязной воды.

Рядом — глухая кирпичная стена, с частично отвалившейся штукатуркой. Пахло жжёным углём, словно где-то рядом топили печь, промозглой речной сыростью и свежим конским навозом. Странный набор запахов для современной столицы. Но не это меня сейчас волновало больше всего, а странные ощущения собственного тела, которое, вроде бы, было несомненно моим, но и чувствовал я себя «в нём» как-то непривычно.

Я медленно, с превеликой осторожностью, начал осматривать себя. Первыми в ход пошли руки: я поднёс ладони к лицу - кожа была гладкой и упругой! Куда подевались мои вздутые синюшные вены, дряблость, морщины и старческие пятна?

И пальцы — они были крепкие, чуть короче, чем мои, да еще и с обгрызенными ногтями, а я ногти никогда не грыз. Я резко сжал и разжал кулаки, проверяя подвижность суставов: ни хруста, ни привычной ноющей боли в межфаланговых сочленениях, которую я давно уже перестал замечать, принимая как должное. Возраст, куда от него деваться?

Затем я провёл языком по зубам. Мать моя женщина - все на месте! Ни тебе съёмных протезов и разваливающихся шатких моляров - зубы стояли крепко, насмерть, как это бывает только в молодости. Но я-то, ребятки, уже давно седьмой десяток разменял.

Я замер, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Окружающая меня реальность - это не галлюцинация и не бред. Слишком много «второстепенных деталей», совершенно невозможных в изменённом состоянии сознания[1]. Значит, мир, что меня окружает, как и я сам – настоящий!

Первым в поле зрения попал мужчина, поддерживавший меня под руку. На вид ему было лет сорок пять, не меньше. На голове — аккуратный, но слегка потрёпанный чёрный котелок, какие носили еще до революции, на плечах - суконное демисезонное пальто, потемневшее от мелкой осенней мороси. Покрой верхней одежды тоже был весьма далёк от современности.

В правой руке он сжимал толстую трость из тёмного дерева с круглым металлическим набалдашником, отполированным до зеркального блеска частыми прикосновениями. Сразу было видно, что это вещь из его ежедневного обихода, которой мужчина пользовался не первый год.

Лицо — слегка уставшее, с глубокими складками у рта и аккуратно постриженными усами-щёточками. Глаза внимательные и цепкие. Мужчина крепко держал меня под локоть левой рукой, словно опасался, что я снова рухну на мокрую мостовую.

Чуть поодаль от меня, слегка сгорбившись, стоял дородный мужик в грубом домотканом фартуке. Одет он был просто, неприхотливо и довольно бедно — одежда из толстого сукна латана-перелатана на плечах и локтях.

По виду, так характерный дореволюционный дворник, каким его изображали в исторических кинофильмах. Даже бляха на груди у него присутствовала. Его широкая и обветренная физиономия была покрыта сеткой мелких морщин, а из-под заломленного на затылок картуза выбивались седые и влажные от мороси пряди. В руках он сжимал толстый черенок метлы с растрёпанными прутьями, а на поясе позвякивала солидная связка тяжёлых ключей.

От него за версту несло дёгтем, луком и еще чем-то едким, похожим на хлорку или негашёную известь. Он смотрел на меня без любопытства, словно все это он видел уже сотню и тысячу раз.

— Очухался, кажись, бедолага, — пробасил он, вглядываясь в моё лицо.

Третьим в нашей «тёплой компании» оказался… городовой? Так, кажется, называли низших чинов полицейской стражи в царской России. Городовой был облачён в двубортный мундир из плотного серого сукна, застёгнутый на левую сторону крючками, без единой пуговицы на груди.

Стоячий воротник с закруглёнными углами, левый борт и обшлага были оторочены оранжевой выпушкой. На плечах змеился двойной оранжевый шнур, крепившийся к этаким контр-погончикам. Чёрный кожаный ремень с массивной медной пряжкой перехватывал талию. К нему крепилась шашка и кожаная кобура. На груди болтался свисток на шнуре.

На голове — чёрная фуражка с тремя красными кантами, на околыше которой тускло отсвечивала никелированная бляха с гербом Санкт-Петербурга и личным номером. Лицо под козырьком было суровым, с тяжёлым взглядом серых глаз. От него пахло сапожным кремом и мокрой шерстью, как и от всех остальных.

Я медленно выдохнул, стараясь привести чувства в порядок. Для галлюцинации мир вокруг был слишком реальным, осязаемым и детализированным до полной невозможности. Каждый элемент одежды, каждый запах, каждая деталь, окружающая меня, складывалась в единую и непротиворечивую картину — я однозначно жив.

Но вот кто я, и как оказался здесь — большой вопрос. На который, как я подозреваю, ответа нет… И не будет…

Я заставил себя отбросить первичный ступор и включить свой аналитический аппарат, который за четыре десятка лет работы ведущим судебно-медицинским экспертом и криминалистом высшей квалификации[2] позволял мне восстанавливать картину любого, даже самого запутанного происшествия по разрозненным, и на первый взгляд никак не связанным деталям.

Существуют только факты! Только наблюдаемые маркеры! Все остальное — от Лукавого! Я мысленно разложил увиденное и услышанное на составляющие, словно фиксировал протокол осмотра места происшествия. Речевые обороты, специфические формы обращения, архаичная фонетика — всё это прямо указывало на дореволюционную норму: я в прошлом, дорогие товарищи, и это не обсуждается.

В подтверждение теории переноса в прошлое говорит всё вокруг: живое мерцающее пламя керосиновых или газовых горелок; старый просевший булыжник мостовой; запах каменного угля и конского навоза; даже запах дешёвой махорки, которой в моё время уже не сыскать.

Одежда окружающих меня людей и явная аутентичность каждой детали их гардероба — всё это кричало об одном: я нахожусь в конце девятнадцатого, возможно, в самом начале двадцатого века. Но, скорее всего, я в девяностых годах позапрошлого столетия.

Город я также узнал практически мгновенно — это Питер, никакого сомнения. Подтверждением этой теории служила никелированная бляха на околыше городового, недвусмысленно демонстрирующая перекрещённые якоря и скипетры — герб Санкт-Петербурга.

Да и тяжёлый влажный воздух, характерная кирпичная кладка окружающих домов, отдалённый плеск воды о набережные и специфическая геометрия переулков не оставляли сомнений: я в столице Российской Империи. Вот только отчего умерев (я решил не тешить себя мыслью, что остался жив после того взрыва) в Москве, я оказался в Питере, я не понимал. По крайней мере, логики в этом не было никакой, либо я её пока не видел.

Как и причина моего появления здесь, так и «механизм», перебросивший меня через сотню с гаком лет, упрямо отказывались укладываться в рамки любой известной мне науки. Я всю жизнь опирался на законы физики, химии и биологии. И ни один из этих законов не мог объяснить, как сознание, зафиксировавшее собственный физический распад, оказалось в другом живом теле и в другой эпохе.

Ответа на вопрос «почему?» в природе не существовало. Это была чистая незамутнённая фантастика, нарушающая все причинно-следственные связи и все научные постулаты. Но парадокс заключался в том, что фантастическая причина никак не отменяла осязаемого и осмысленного следствия: мир вокруг был реален, а я — жив и здоров.

И мне оставалось лишь принять этот невозможный факт как данность, не пытаясь подогнать его под какую-то теорию, которая всё равно окажется несостоятельной без какой-либо доказательной базы. А никакой базы у меня не было. Мне ничего не оставалось, как начать собственное расследование, которое, если и не расставит всё по местам, то хотя бы задаст вектор для дальнейшего анализа.

— А что… собственно, произошло… господа? — хрипло выдавил я из себя.

И в тот же миг замер — голос, который вырвался из моей гортани, точно мне не принадлежал. Это был совершенно иной голос — более низкий, контрастный и… молодой? Голос звучал чужеродно и незнакомо.

Я инстинктивно сглотнул. Затем медленно поднял руку и прикоснулся к шее. В моей голове тут же всплыл всем известный факт - человек не слышит собственный голос так, как слышат его окружающие.

Мы воспринимаем себя преимущественно через костную проводимость, когда звуковые волны резонируют прямо в черепной коробке, придавая звучанию дополнительную глубину, низкие частоты и субъективную «правильность».

Именно поэтому, впервые услышав себя на магнитофонной или цифровой записи, большинство людей испытывает почти инстинктивное отторжение, принимая непривычный тембр за искажение. Но сейчас я не слушал запись, а этот звук разительно отличался от внутреннего эха, жившего в моей голове всю жизнь.

Мужчина в котелке, всё ещё не отпустивший мой локоть, внимательно всмотрелся в моё лицо, видимо, заметив то оцепенение, которое сменило первоначальную растерянность.

— Да какие-то жулики вас огрели по голове, сударь, — негромко, но внятно произнёс он. — И огрели, похоже, основательно.

Голос его звучал буднично, без излишней патетики, как у человека, давно привыкшего к городским неурядицам и уличным столкновениям. Я инстинктивно прикоснулся рукой к трещавшей голове, и в районе темени нащупал что-то теплое и липкое. Точно рассадили голову, уроды.

— Я проходил мимо по своим делам, — продолжил незнакомец, — вижу — лежит человек на мостовой, без сознания, а вокруг ни души. Ну, я и подошёл, думаю, вдруг сердце шалит… Но не сердце это было, а, скорее, голова…

— Да-да, голова… — тупо повторил я, разглядывая ладонь, испачканную темной кровью.

— А тут и дворник со свистком появился, — продолжил рассказчик, кивнув в сторону дворника, который всё так же невозмутимо опирался на черенок метлы, — и давай свистеть — дело нешуточное, смертоубийством могло попахивать. Но вы, слава Богу, живы остались. Ну, полиция здесь, само собой…

— Всё верно изволите говорить, — подтвердил страж порядка, делая шаг ближе. — Действительно, означенный господин обнаружил вас лежащим на мостовой без сознания. Грабители, черт бы их побрал! Повезло вам, милейший, что череп у вас крепкий оказался. А так бы действительно и помереть могли. Проверьте карманы, уважаемый — пропало что?

А в том, что у меня что-то пропало, городовой совершенно не сомневался. Знать бы еще что у меня было. Я заторможено принялся хлопать себя по карманам, размышляя о том, что могло быть у этого незнакомца, в которого я странным образом вселился.

— Сообщите ваше имя, уважаемый, — произнёс городовой. — И сословия какого? Из мещан?

— Я… Я… — Вот тут мне сказать было нечего. — Я не помню… — Придумать ничего лучшего я так и не смог.

— Здорово вас приложили, — удивленно покачал головой прохожий, — раз даже имя своё забыли… Может, документ какой имеется?

— Я… не знаю… — вновь выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал глухо и растерянно. — Голова гудит… и ничего…

Городовой неодобрительно поморщился, но тут в разговор вмешался дворник, который до этого молча ковырялся метлой в сточной канаве. Я заметил, как он нагнулся и выудил оттуда какой-то предмет.

— Посмотрите, Степан Егорыч, чего нашёл, — пробасил он, протягивая городовому мокрый и грязный кожаный кошелёк. — В канаве валялся. Видать, выкинули ироды, как ассигнации к рукам прибрали. Был бы подороже и поновее, может и позарились бы…

— Твой? — спросил меня фараон[3], на что я лишь пожал плечами.

Городовой взял находку двумя пальцами — кошелёк действительно был весьма потрёпанным, дешёвым, с лопнувшими швами. Полицейский аккуратно открыл его и заглянул внутрь. Денег, как и предупреждал дворник, там не оказалось. Зато во внутреннем кармашке лежал аккуратно сложенный лист бумаги.

Страж порядка развернул сложенную бумагу.

— Поглядим, — произнес он, погружаясь в чтение.

Я заглянул ему через плечо, стараясь не делать резких движений — голова отзывалась резкой болью на любое изменение положения, и прочёл отпечатанные строки. Типографская шапка гласила:

«ПАСПОРТЪ. Выданный Санкт-Петербургской мѣщанской управой».

Ниже, чётким канцелярским почерком:

Фамилія, имя, отчество: Лавровъ Фёдоръ Васильевичъ.

Званіе (Сословіе): Из мѣщан.

Вѣроисповѣданіе: Православнаго[4].

Лѣтъ отъ роду: двадцать пять.

Родъ занятій: Мастеръ механическаго цѣха Обуховскаго сталелитейнаго завода».

Мѣсто жительства: Невская застава, Ивановская улица, домъ 15, квартира 33.

Дата выдачи — апрель 1893-го.

Срок действия — год.

Ниже шла обязательная для того времени графа «Особыя примѣты»:

Ростъ средний, волосы темно-русые, глаза сѣрые, лицо продолговатое, носъ прямой, особыхъ примѣтъ не имѣетъ.

В самом низу — печать и подпись чиновника, выдавшего документ.

Я медленно перечитал строки паспорта, написанные дореформенным письмом, несколько раз. Значит, я теперь Фёдор Васильевич Лавров, двадцати пяти лет от роду? То, что паспорт в найденном дворником кошельке принадлежал именно этому телу, я ни капельки не сомневался.

Да и странное ощущение у меня возникло… словно где-то глубоко внутри… с самых-самых задворок моего сознания пришел… отклик… словно подтверждающий, что это действительно так. Как будто осколки памяти этого дореволюционного Феди, в теле которого я оказался, постепенно «распаковывались» у меня в голове… что ли…

— Денег нет, господин Лавров, — подытожил городовой, пряча паспорт обратно в кошелёк и отдавая мне. — Стало быть, ограбили вас, сударь.

— Простите… — я замялся, не зная, как положено в этом времени назвать сотрудника правоохранительных органов — то есть городового, — господин полицейский, я даже не знаю, были ли они там…

— Так ты посмотри, бедолага, может еще чего пропало? — пришел на помощь городовому дворник. — По карманам пошукай…

— Так не помню я было ли в них чего… — повторил я, но совету дворника решил последовать.

В карманах штанов и влажного от осенней мороси пиджака ничего ценного не нашлось, только какой-то ключ. Наверное, от квартиры Фёдора. А вот когда я скользнул пальцами по грубой ткани жилетки, обнаружившейся под пиджаком, то почувствовал, что у третьей пуговицы болтается короткий обрывок металлической цепочки с соединительным кольцом. Само колечко было слегка деформировано — видимо, часы просто дернули с силой, не тратя времени на аккуратное отсоединение цепочки.

— Обрывок цепочки… — произнёс я ровно, показывая находку городовому. — Карманные часы… были… И, судя по деформации кольца, их просто сорвали.

Городовой внимательно посмотрел на мои руки, потом на обрывок цепочки, потом на грязный кошелёк.

— Стало быть, пропали карманные часы и деньги, — констатировал он. — Разбой с причинением тяжких телесных… Так и отметим в протоколе. Ну что ж, господин Лавров, прошу вас пройти в участок. Для фиксации происшествия и дачи показаний. Ну, и фельшеру покажетесь сразу — рану на голове надобно обработать, а то, вон, кровь ещё сочится.

— А как же грабители? — спросил я с недоумением. — Разве не будете их искать? По горячим следам…

Городовой замер явно в удивлении. Он посмотрел на меня так, будто я только что предложил ему полететь на Луну верхом на метле.

— Искать? — переспросил он. — По каким следам? По горячим?

— Ну, да… А что не так?

— Милейший, да как же мы будем их сейчас искать? Их уже и след простыл! Свидетелей преступления нет, примет грабителей нет. Похоже, начитались вы этих бульварных газетёнок, вроде «Петербургского листка»[5]. Я ж не могу пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что? Вы можете, конечно, дождаться господина околоточного надзирателя — они вот-вот должны прибыть… Но и околоточный наш тоже не волшебник, так что я бы, на вашем месте, на многое не рассчитывал. Лучше уж больной головой займитесь, — продолжал уговаривать меня городовой. — Вы ведь даже не помните, откуда шли и куда направлялись… Не помните, так же? Значит, и зацепок никаких...

— Зацепок, говорите никаких? — тихо произнёс я, стараясь погасить поднимающуюся волну раздражения на этого гребанного стража порядка.

Хотя, чего скрывать, и в моём времени таких вот деятелей в погонах хватало. Я медленно повернулся к мужчине в котелке, который молча продолжал поддерживать меня за локоть, словно боялся, что я снова рухну.

— Любезный, — стараясь соответствовать эпохе (ну, так, как я её представлял по прочитанным книгам и фильмам), спросил я, — где вы меня нашли?

— Да вот прямо здесь, сударь, — он указал тростью на мостовую. — Лежали лицом вниз, поперёк тротуара.

Я почувствовал, как меня охватывает былой азарт.

— А ну-ка, уважаемый, посветите сюда, — попросил я дворника, рядом с которым стоял на земле керосиновый фонарь. — Нужно внимательно рассмотреть место преступления...

[1]Измененные состояния сознания (ИСС) — это временные качественные изменения в субъективных переживаниях, восприятии себя и мира, отличные от «обычной» нормы. Они возникают из-за ослабления исполнительных функций мозга и переключения внимания на внутренние образы, вызываясь медитацией, гипнозом, стрессом или психоактивными веществами.

[2]Стоит отметить, что должности судмедэксперта и криминалиста в РФ строго разделены ведомственно. Судмедэксперты подчиняются Министерству здравоохранения и исследуют биологические объекты. Криминалисты работают в системе МВД (или СК) и занимаются материальными следами (баллистика, дактилоскопия и др.). Главный герой уникален тем, что ему в разные периоды карьеры удалось получить обе квалификации и поработать в обеих структурах.

[3]Городовых и будочников называли «фараонами» в дореволюционной России из-за арестантского и воровского жаргона («мазурницкой музыки»), где это слово зафиксировано уже в середине XIX века. Прозвище возникло из-за библейских ассоциаций с жестокими гонителями, а также из-за неподвижной осанки постовых на службе.

[4] Интересный факт: в паспортах (паспортных книжках) Российской империи конца 19-го века не было графы «национальность». В тот период государственная система идентифицировала личность не по этническому происхождению, а по сословию (дворянин, купец, мещанин, крестьянин) и вероисповеданию (православный, католик, иудей и др.). Именно религиозная принадлежность определяла гражданские права и правовой статус человека, фактически выполняя функцию современного деления по национальному признаку. Впервые учет по этническому (языковому) вектору на государственном уровне был предпринят лишь в ходе Первой всеобщей переписи населения 1897 года, где фиксировался «родной язык», а само понятие «национальность» закрепилось в официальных документах уже в советскую эпоху.

[5]В 1893 году в Санкт-Петербурге детективная литература (ее тогда чаще называли уголовными романами, полицейскими рассказами или «судебными былями») переживала особенный момент. До триумфального прихода Шерлока Холмса в Россию оставалось еще пять лет (журнал «Нива» начнет публиковать Конан Дойла только с 1896–1897 гг.), а до повального увлечения копеечными брошюрами о Нате Пинкертоне и Нике Картере — больше десятилетия.

Чуть позже, на рубеже веков, писатель Роман Добрый превратит мемуары Ивана Дмитриевича Путилина — реального начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции в полностью вымышленного персонажа (сделав его «русским Шерлоком Холмсом»), истории о котором разойдутся в сотнях бульварных рассказов.

Огромной же популярностью у читателей пользовались газеты вроде «Петербургского листка» или «Нового времени». В них печатались так называемые «судебные стенограммы» и «романы-фельетоны». Авторы (например, популярный писатель Николай Животов) часто выводили в качестве главных героев сыщиков Санкт-Петербургского сыскного отделения под слегка измененными фамилиями, превращая реальные уличные кражи и убийства в подворотнях в сериальные истории, которые петербуржцы ждали каждое утро.

Глава 2

Дворник безропотно шагнул вперёд, поднял свой жестяной фонарь и направил свет на мостовую. Мой взгляд тут же выхватил тёмное растекшееся пятно — кровь, которая натекла за то время, пока жертва (в которую позже каким-то фантастическим образом переселился я) лежала без сознания.

Лужа крови казалась непомерно большой, но я-то отлично знал, что кожа головы пронизана густой сетью артерий и вен, которые в момент рассечения не способны спазмироваться и закрыться из-за плотной фиброзной ткани, удерживающей сосуды в раскрытом состоянии. Поэтому даже неглубокая рана длиной в два-три сантиметра всегда даёт обильное, пугающее на вид кровотечение.

Для обывателя такая лужа — однозначный признак смертельного ранения. Для эксперта же — это стандартная физиология: голова кровит много, голова кровит долго, и объём потери крови здесь почти никогда не коррелирует с реальной тяжестью травмы.

— А теперь на стену посветите, пожалуйста, — попросил я, поднимая взгляд.

Луч света скользнул выше. На шершавой, местами осыпавшейся штукатурке, я разглядел тёмные точки — брызги крови, частично пропитавшие поры кирпича. Но даже в тусклом свете керосинового фонаря я сумел легко разглядеть их форму — вытянутые капли с тонкими заострёнными «хвостиками», направленными вниз и вправо.

Физика, господа хорошие, не знает календарей и лет - законы поверхностного натяжения и вязкости жидкости были неизменны, как во времена царя Гороха, так и в моём будущем! В полёте сила поверхностного натяжения стремится придать каждой капле форму идеальной сферы. Но, ударяясь о шершавую штукатурку под углом, эта сфера сплющивается в эллипс, а избыток жидкости по инерции вытягивается в тонкий «хвостик».

Сейчас я должен был хотя бы примерно реконструировать траекторию полёта брызг. Но только в обратном порядке. Маркер направления у меня уже есть - это растекшаяся по кирпичам капля крови. В кинематике брызг вытянутый конец капли безошибочно указывает направление её движения в момент удара о стену.

Тригонометрия: базовое соотношение сторон, где константа - поверхность стены. Взгляд зацепился за самый четкий след, оставленный кровью на штукатурке. Лети кровь строго перпендикулярно, под прямым углом, пятно вышло бы идеально круглым. Но передо мной был вытянутый овал с выраженным «хвостом».

На глаз: ширина — миллиметра четыре, длина вместе с отростком — около восьми, ровно вдвое больше. Делим четыре на восемь, получаем ноль целых пять десятых. Синус ноль-пять — это тридцать градусов. Значит, капля притерлась к стене по касательной, под острым углом в 30 градусов к вертикальной оси. Вот и разгадка. Точные науки никогда не подводят. А разброс мелких вторичных брызг вокруг основных пятен, лишь подтверждал общую картину.

А раз направление мне известно - значит, чтобы найти «источник», нужно провести воображаемую линию в обратную сторону, что я и проделал. От кончика «хвоста», через центр пятна, дальше в пространство — и так до самого места нанесения удара. Я мысленно проделал это для трёх самых чётких пятен.

Воображаемые линии протянулись к моему затылку с пульсирующей свежей и болезненной раной. Я постепенно смещался от стены, чтобы найти точное расположение моего реципиента в момент удара. Пусть я проделал это грубо, без точных замеров и на глазок, но мне сразу стало понятно, как был нанесен удар.

В общем-то несложно, если знать, как применять на практике анализ брызг крови. В моё время этот раздел судебной экспертизы назывался BPA — Bloodstain Pattern Analysis[1]. В современной российской криминалистике он прочно вошёл в трасологию, став частью обязательного протокола осмотра. Но здесь, в 1893 году, эти знания ещё даже не сформулированы.

Где-то в Кракове молодой медик Эдуард Пиотровский[2] только-только готовит свою диссертацию «О формировании, форме, направлении и распространении следов крови в результате травм головы, нанесенных тупыми предметами», а до практического сыска и полицейских уставов эта наука дойдёт не скоро.

Обратив траекторию ещё дальше, за свою голову, я чётко восстановил вектор замаха. Удар шёл сверху вниз, с левого фланга. Правша так бить не умеет — с точки зрения биомеханики правша инстинктивно заходит для удара с правой стороны, чтобы вложить в замах всю силу своей доминирующей руки.

Удар с левой стороны для правши неестественен, неудобен и гораздо слабее — это будет либо удар через руку, либо слабый тычок. А вот для левши позиция слева-сзади — это идеальная, естественная траектория для мощного удара ведущей рукой сверху вниз или сбоку. А значит, нападавший — левша.

Я открыл глаза и повернулся к городовому. Голос прозвучал чётко, без тени сомнения:

— Я шёл оттуда, — я ткнул пальцем в сторону тёмного проулка. — А удар получил именно здесь. — Я коснулся пальцами затылка. — Нападавший находился слева сзади. Бил сверху вниз.

Городовой моргнул, явно не понимая, как из лужи крови и пары пятен на стене можно извлечь столько информации.

— И что же нам это даёт, господин Лавров? — спросил он с усмешкой.

— Много - такой мощный, точный и хлёсткий удар сверху вниз с левой стороны мог нанести только левша. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — И еще: судя по траектории полета брызг крови, грабитель высокого роста… Примерно такого, — Я показал рукой. Это существенно сузит круг подозреваемых.

Городовой перестал улыбаться и медленно перевёл взгляд с меня на стену, потом на лужу крови. Я видел, что он мне не верит.

— Левша, значит? — с сомнением протянул он. — Высокий? А больше ничего такого вы там не рассмотрели? Может быть, на этой стене и еще имя его написано? — криво улыбнувшись, закончил он.

— Имени там, естественно, нет, — я не поддался на его «провокацию», — но кое-что еще сказать могу… Посветите сюда, пожалуйста… На землю…

Городовой фыркнул, но дворник уже шагнул ближе и наклонил фонарь к мостовой. Скользящий луч выхватил из темноты тёмное, ещё не полностью расползшееся по щелям булыжников тягучее «озерцо». Кровь, натекшая за то время, пока я, вернее Федя, лежал без сознания (или вообще мертвым), расплывалась неровным пятном у самого основания кирпичной стены.

И по этой луже основательно потоптались грабители, пока выворачивали мои карманы. Кровь налипла на подошвы их сапог, а когда они пошли прочь, на булыжниках мостовой остались тёмно-бурые следы. Чёткой формы здесь, разумеется, не было — камень неровный, с зазорами между плитами. Но для беглого анализа хватило и этого.

Я присел на корточки, внимательно приглядываясь к следам — в темный переулок уходили две цепочки кровавых пятен. Первая цепочка следов — от тяжёлой и уверенной поступи. Шаг ровный, сантиметров семьдесят пять. Судя по длине шага — весьма высокий субъект.

Вторая цепочка шла рядом, но шаг был совсем другим — сбивчивым и неровным. Один отпечаток стоял чётко, а следующий — смазанный и вытянутый, словно подошву подволакивали по камню. Классическая картина хромоты: один шаг длинный, другой короткий. И величина шагов небольшая — не совсем коротышка, но роста невысокого.

Я поднялся с корточек и повернулся к городовому.

— Грабителей было двое, — произнёс я без тени сомнения. — Тот, что бил — левша. Он высокий, крупного телосложения. Второй — его напарник, хромает, подволакивая левую ногу. И он невысокого роста…

— И как же вы всё это определили, сударь? — из темноты неожиданно выступил на свет еще один персонаж, которого я сразу и не приметил.

На первый взгляд, этому мужчине было лет под сорок. Худощавый, жилистый, лицо «резкое», с высокими скулами и плотно сжатыми губами. Усы, как и виски, аккуратно подстрижены и чуть тронуты сединой. Глаза серо-стального оттенка, взгляд — пронзительный.

Одет был незнакомец в партикулярное платье: слегка приталенное тёмно-серое суконное пальто, темная фетровая шляпа-котелок, кожаные перчатки на руках.

— Простите… — слегка заторможено произнес я, — с кем имею честь?

— Это вы меня простите — не представился, — мужчина приподнял потёртую фетровую шляпу-котелок, — полицейский надзиратель Сыскного отделения Николай Степанович Одинцов. Находился в гостях у господина околоточного надзирателя, когда к нему на квартиру прибежал посыльный. Молодец, братец, что так оперативно доложил о разбое, — между делом похвалил он городового.

Городовой мгновенно вытянулся, чётко приложив пальцы к козырьку фуражки. Дворник рядом торопливо сдёрнул картуз и прижал его к груди.

— Рад служить, ваше благородие! — отрапортовал страж порядка.

— Вольно, Степанов, — отмахнулся Одинцов, — ведомо, что служишь хорошо. Околоточный будет с минуты на минуту. А меня он попросил принять дело на месте, раз уж оказался рядом — всё равно в итоге ко мне поступит.

Внимательный взгляд надзирателя скользнул по мне, по луже крови, по моей окровавленной голове и рукам.

— Господин… — произнес сыщик, надеясь, видимо, что я назову себя.

Я промолчал, но вместо меня ответил городовой:

— А оне не помнят, ваше благородие, после удара камнем по голове у них память отшибло. Но, судя по найденному паспорту, Лавров Федор Васильевич.

— Вот оно как? — качнул головой Николай Степанович. — Вы, кажется, хотели объяснить, как по следам определили количество и приметы нападавших?

Я кивнул, готовясь изложить цепочку выводов заново, теперь уже для человека, который, в отличие от простого городового, должен был хоть немного разбираться в криминалистике.

— Всё просто, — начал я, указывая на мостовую. — Отпечатки сапог в две цепочки. Одна — ровная, широкая, человек высокий. Вторая — рваная, шаг смазан, один короче другого…

— Это я слышал, - мягко остановил меня Одинцов, — а вот как вы определили, что он левша…

— Да знаю я эту парочку, ваше благородие! — неожиданно вклинился в наш разговор дворник, который всё это время молча слушал, сжимая в руках снятый картуз. — Левшу-то и хромого. Местные мазурики, из тех, что у Обводного околачиваются. Левша этот здоровый — Степка по кличке «Шулепа[3]», а хромой — Мишка «Шатун» — у него с детства одна нога короче другой. Они тут часто промышляют, ловя подвыпивших работяг из кабака. Только вот за руку никто пока не схватил…

Одинцов медленно повернулся к дворнику. Его серые глаза сузились, а ноздри хищно раздулись, словно у собаки, взявшей горячий след.

— Ну-ну, Митрич, — произнёс он, подойдя к дворнику, — поподробнее давай.

Дворник помял в руках потёртый картуз и кашлянул в кулак:

— Я этих двоих еще с лета приметил, вашблагородие. Шатались энти двое тут постоянно, да всё мимоходом. Гонял их со своей территории справно. А недавно шепнули мне, что с Семянниковского механического завода[4] их недавно погнали за пьянку и воровство инструмента. Так теперь ловят поддатых в тёмном переулке, глушат и обирают — как вон его, — дворник указал на меня.

— Что еще о них знаешь? — спросил Одинцов.

Дворник помолчал, что-то обдумывая, а потом произнёс:

— А живут, слыхал я, у бобылихи Кукоткиной — в подвале угол снимают. Дёшево, и хозяйка лишний раз не лезет, если монету в срок приносят.

— А пьют где? — спросил сыщик, не отрывая взгляда от старика.

— В яме[5] «Уголок», что на Кладбищенском переулке. Почти каждый вечер там торчат. А ежели с деньгой на кармане, — дворник криво усмехнулся, показав желтые от табака, но вполне еще крепкие зубы, — эта рвань точно в кабак попрётся. Могут еще в «Якорь» на Шлиссельбургском тракте, либо в «Брынцев» на Смоленской. Там-то и надираться будут, пока всё не спустят, али под стол не свалятся перепивши.

— Значит, в «Уголке» на Кладбищенском, говоришь? — задумчиво протянул Одинцов. — Знаю эту помойку, совсем рядом здесь... А что, это неплохой шанс попробовать взять ублюдков. Степанов, поможешь? Если выгорит, будет тебе премия! Да и от меня лично…

— Опять вы, Николай Степанович, в самый омут, да с головой?! — воскликнул новый персонаж, появившийся в переулке.

Из темноты переулка на свет масляного фонаря торопливо ступая по булыжнику, вышел мужчина в тёмно-зелёном мундире с тусклыми латунными пуговицами и тяжёлой осенней шинели нараспашку. На фуражке с широким красным околышем поблёскивала никелированная бляха с гербом Санкт-Петербурга.

По тому, как вытянулся перед ним городовой, я понял, что на место происшествия пожаловал околоточный надзиратель. Лицо у него было слегка одутловатое, вислые усы, глаза — маленькие, глубоко посаженные, но очень цепкие. Рукой околоточный придерживал рукоять казачьей шашки, болтающейся в такт шагам на левом бедре.

— В уме ли вы, Николай Степанович?! — выдохнул он, подходя ближе. — Это же надо было такое задумать? Сунуться в «Уголок» без поддержки? Это на Кладбищенской-то?! Там же одна портовая да заводская рвань собирается. Если в вас сыскного учуют — сразу в ножи возьмут! Ну что вы, голубчик — это же чистое безрассудство! — выдал он скороговоркой, практически на одном дыхании.

Одинцов лишь криво усмехнулся, не спеша сунул руку в карман пальто и достал тяжёлый револьвер системы Смита-Вессона. Сыщик крутанул барабан, проверяя патроны, и так же спокойно убрал его обратно.

— Впервой, что ли, Евграф Ильич? — спокойно ответил он. — Брать бандитов в злачных местах приходилось и без конвоя. Они пьяные и тупые. Справлюсь, как обычно…

— И думать об этом забудьте! Без сопровождения не пущу! — твёрдо отрезал надзиратель. — Не хочу за вашу голову, да и за свою тоже, перед участковым приставом отвечать. А он у нас на расправу скор… — Околоточный резко повернулся к дворнику. — Митрич! Беги срочно в участок! Скажешь дежурному, чтобы выслал сюда городовых, сколько успеет собрать! И давай! Живо-живо!

Дворник, не говоря ни слова, сорвался с места, тяжело бухая подкованными сапогами по мостовой. Надзиратель перевёл дух и посмотрел на Одинцова.

— Только так, милейший Николай Степанович! Не хочу себя потом за смерть вашу, глупую, корить…

Одинцов вздохнул и резко сжал кулаки, скрипнув кожей перчаток.

— Ладно, Евграф Ильич, уговорили — в одиночку брать разбойников не буду. Но пока твои орлы собираются, я схожу в «Уголок» на разведку. Просто проверить: сидят они там или в другой яме пьянствуют. Да не переживайте так! – увидев, как раздул щеки околоточный, поспешно выпалил он. — Я аккуратно. Только одним глазком. Без излишних телодвижений.

— Смотрите мне, — буркнул надзиратель, погрозив сыщику пальцем.

— Можно и мне с вами? — вдруг произнёс я, делая шаг вперёд.

[1] BPA (Bloodstain Pattern Analysis; англ. «анализ формы следов крови») — раздел судебной экспертизы и криминалистики, изучающий форму, размеры, расположение и распределение следов крови на месте происшествия. На основе законов физики и геометрии этот метод позволяет установить динамику преступления: положение жертвы и нападавшего в пространстве, тип оружия, количество и направление ударов.

[2]Доктор Пиотровский (Piotrowski) — в 1895 году польский исследователь (работал в Вене) Эдуард Пиотровский (Eduard Piotrowski) опубликовал фундаментальный научный труд «О формировании, форме, направлении и распространении следов крови в результате травм головы, нанесенных тупыми предметами». Именно он впервые научно описал геометрию капель, закономерности брызг и то, как по «хвостикам» вычислять траекторию полета крови. Его работа считается одной из важнейших вех, заложивших основы современного BPA.

[3]Шулеп — это старинное русское прозвище, от которого произошло название фамилии Шулепов, означающее левшу.

[4]Семянниковский завод — это историческое название Невского завода в Санкт-Петербурге, одного из старейших и ведущих машиностроительных предприятий России. Своё народное и неофициальное дореволюционное имя завод получил по фамилии одного из его главных основателей — горного инженера Петра Фёдоровича Семянникова.

[5] «Яма» — городское просторечное название дешевых трактиров и портерных лавок в дореволюционном Петербурге. Такие заведения обычно обустраивались в сырых подвалах и полуподвалах на рабочих окраинах (в том числе у Невской заставы). Славились низкими ценами, отсутствием удобств, сомнительным контингентом и частыми драками.

Глава 3

Зачем я это произнёс, я сам поначалу не понял, но сдавать назад не собирался. Раз уж начал расследование, хотелось бы посмотреть на результат. Как дальше у меня пойдут дела в этом «пространственно-временном континууме», я пока не представлял. А так, хоть развлекусь. Одинцов медленно обернулся. Его серые глаза скользнули по моей окровавленной голове.

— Зачем? Вы же их всё равно не видели, сударь, — медленно протянул он. — Хотя… — сыщик задумчиво нахмурился, — хотя каким-то образом вы их смогли описать… И довольно точно, раз Митрич узнал. Расскажете после, каким-таким методом пользовались…

— Да известно каким — дедуктивным, — усмехнувшись, машинально выдал я, вспомнив незабвенного Шерлока Холмса.

— Каким-каким методом? — удивленно переспросил сыщик. — Методом дедукции[1]? Это же что-то из логики Аристотеля[2] или из рассуждений господина Декарта[3]. Чистая академическая наука, близкая к математике. При чём тут карманники да бродяги? Этим способом воров не ловят, сударь. Этим способом разные теоремы доказывают.

— А ловля преступников — это еще та теорема, — едко произнёс я, вспомнив, какими запутанными случаями мне приходилось заниматься в своем времени. — И тот, кто скажет, что это не так — пусть первым бросит в меня камень.

Околоточный лишь махнул на наши рассуждения рукой, словно отмахнулся от назойливой мухи. Философские выкладки его явно не интересовали. Он перевёл на меня тяжёлый и усталый взгляд из-под насупленных бровей, смерив с головы до ног.

— А это, стало быть, и есть наш потерпевший? — спросил он между делом, поправляя шашку на боку.

— Так точно, ваше благородие! — отчеканил городовой Степанов. — Он самый. Только в полном беспамятстве, даже имени своего вспомнить не может. Однако ж, — голос городового дрогнул от неподдельного восхищения, — так ловко по каплям крови на стене и следам на мостовой вычислил напавших на него ворюг, что просто диво какое-то! Я такого, за двадцать лет службы, отродясь не видывал.

Околоточный скептически хмыкнул, но спорить не стал.

— Диво не диво, а порядок есть порядок! — прервал он Степанова тоном, не терпящим возражений. — Господин Лавров, вам надобно сейчас же пройти в участок. Это совсем рядом. Там фельдшер вашу рану осмотрит, голову перевяжет, да и показания ваши дежурный запишет. С головой шутки плохи, раз даже имя своё вспомнить не можете.

— Простите, господин околоточный надзиратель, но пока не пойду, — сказал я. — Рана уже сильно не кровит, и мне намного лучше. А протокол можно и позже составить. Сейчас самое главное не дать этим тварям улизнуть — они ведь могут и других до смерти прибить!

Околоточный прищурился, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Неволить вас не буду, господин хороший, но предупредить обязан, — произнёс он сурово. — Чтобы потом претензий не было… Коли голова снова закружится или кровь хлынет — пеняйте на себя! Дело сугубо ваше…

Я кивнул, этого было вполне достаточно. Во взгляде Одинцова, до сих пор молча наблюдавшего за нашим разговором с околоточным, мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес.

— Ладно, господин Лавров, — сказал он, поправляя перчатки, — не знаю, для чего вам это надо… Но раз решили, смотрите в оба! Держитесь «в тени», не лезьте на рожон и делайте только то, что скажу. Вам ясно?

— Вполне, — ответил я.

Околоточный обреченно махнул рукой, не желая вмешиваться в эту авантюру, но тоже решительно пошел вместе с нами, предварительно направив в участок для снятия показаний того самого незнакомца, который меня (а точнее — тело Фёдора) и обнаружил. Шли мы молча, благо это питейное заведение оказалось недалеко от переулка, где я пришел в себя.

«Уголок» — типичное питейное заведение самого низкого пошиба, было именно таким, как я себе его и представлял: весьма обшарпанный фасад трёхэтажного здания с полуподвальным помещением, грязные окна, из которых пробивался на улицу тусклый свет и доносился густой и удушливый запах сивухи, дешёвого табака и скисших помоев.

А помои, судя по всему, выплёскивали прямо на землю недалеко от входа в кабак. Вокруг сплошная вонь, мусор и грязь. Околоточный и городовой остановились за ближайшим углом, из-за которого можно было наблюдать за дверью, а их никто бы не заметил.

Мы же с Одинцовым прошли дальше по брошенным в грязь доскам, замедлив шаг в десяти шагах от входа. Возле дверей в кабак никто не ошивался — холодный и пронизывающий до костей ветер с Невы был тому виной — мерзнуть никому не хотелось.

— Слушайте, — произнёс Одинцов, — если начнётся заваруха — не геройствуйте. Уходите сразу. — Он поправил пальто и, не оглядываясь, шагнул к двери.

Я шагнул следом, и тут же заметил, как буквально на моих глазах изменился Одинцов. Прямо на пороге его фигура словно ссутулилась и сгорбилась. Он резко поднял воротник пальто, втянув голову в плечи. К моему несказанному изумлению, от матерого сыщика не осталось и следа — на пороге «ямы» стоял самый обычный и потрёпанный жизнью местный обыватель, постоянно заглядывающий в кабак промочить горло.

Я инстинктивно сделал то же самое: поднял мокрый воротник, скрывая за ним нижнюю часть лица и засохшую корку крови на голове и шее, и посильнее ссутулил плечи, засунув руки в карманы. Дверь тяжело хлопнула, отрезая уличную морось и ледяной ветер.

Внутри «Уголок» встретил нас плотной, почти осязаемой стеной спёртого воздуха. Низкий, закопчённый потолок нависал над головой, в густом табачном дыму едва разгоняли мрак керосиновые лампы в почерневших стеклянных колпаках. Пол, сколоченный из неровных досок, липко хрустел под сапогами.

За грубыми столами сидели основательно набравшиеся неопрятные мужики в стёганых картузах, рваных армяках и поношенных пиджаках. Кто-то хрипло орал, требуя «продолжения банкета», кто-то тупо пускал пузыри, уткнувшись мордой в стол, кто-то просто тихо наливался отвратным и дешёвым пойлом. Хотя в кабаке было и многолюдно, но свободные столы еще имелись.

Никто не обратил на нас внимания, когда Одинцов двинулся к «барной стойке». Я следовал в двух шагах позади, стараясь незаметно срисовать всех, кто находился в этой отвратительной помойке, как выразился сыщик. Подойдя к стойке, Николай Степанович оперся о неё локтями, поманив хозяина к себе рукой.

Когда Одинцов заговорил, я едва поверил своим ушам — вместо приятного баритона прозвучал какой-то сиплый хрип, да еще и с присвистом:

— Хозяин, плесни стаканчик горячительного. Да побыстрее — трубы горят!

Ленивым движением Одинцов катнул по липкой столешнице мелкую медную монетку. Кабатчик, грузный мужик в засаленном фартуке и с налитыми кровью глазами, без слов накрыл монету ладонью. Когда он поднял руку, монетки на столе уже не было.

Затем толстяк кивнул, поставил перед сыщиком стакан и тут же потянулся к большой стеклянной бутылке с мутной жидкостью. Я наблюдал, как он наполнил стакан до самых краёв, что даже на стол потекло.

— И моему приятелю того же плесни, — просипел Одинцов, жестом указав на меня.

Кабатчик, не проронив ни слова, поставил передо мной второй стакан и тут же налил его до самых краёв. Мутная жидкость опять перелилась через ободок, растеклась по деревянной столешнице липкой лужицей. От резкого запаха сивушных масел у меня внутри всё сжалось, неожиданно накатила тошнота, но я не подал виду.

— Мы вон там сядем, — буркнул сыщик, кивком головы указав на самый тёмный угол, куда едва доставал свет. Он ленивым движением пальцев катнул хозяину ещё одну монетку. — Нам бы ещё чего на зуб положить.

Не дожидаясь ответа — монетка опять ловко исчезла под рукой толстяка, Одинцов подхватил свой стакан и, сгорбившись ещё сильнее, поплёлся к свободному месту. Я взял свой стакан и, стараясь не расплескать, двинулся следом.

Стол оказался липким, покрытым застывшими кольцами от кружек и крошками чёрного хлеба. Мы уселись спиной к сырой кирпичной стене, поеденной плесенью, лицом к залу. Едва мы устроились, как из-за дальнего стола, где кучка каких-то скользких типов с насквозь криминальными рожами азартно резались в кости, поднялся невысокий мужичонка. Хотя, чего греха таить, проблесками интеллекта в этом притоне не отличался никто — большинство лиц были пропитыми, взгляды — тусклыми, лбы — узкими.

Коротышка в поношенной кепке и стёганом армяке просквозил мимо нас к стойке, заметно подволакивая левую ногу, отчего его походка выходила хромой и шаркающей, с характерным приседом на каждом шагу.

Я наклонился ближе к Одинцову, стараясь, чтобы губы едва шевелились за поднятым воротником.

— Не это ли наш «клиент»? — прошептал я.

— Возможно, — так же тихо ответил Одинцов. - Не суетитесь понапрасну, просто наблюдайте.

Мой взгляд скользнул к соседнему столу, где шла азартная игра в кости. За ним, широко расставив локти, восседал крупный детина. Плечи широкие, шея бычья, лицо заросло рыжей щетиной. На голове — засаленный картуз, сдвинутый на затылок. Он замахнулся и крепко припечатал к столу деревянный стаканчик с костями.

И сделал это, как я заметил, левой рукой. Резким движением он перевернул стакан. По грязному дереву покатились две белые кости, звонко стукаясь о борта. Пять и шесть.

— А, видали! — взревел он, заглушая кабацкий гул, и жадной лапой сгребая деньги со стола. — Фарт у меня сегодня, как есть фарт!

Остальные игроки недовольно зашумели, переглядываясь с кислыми, озлобленными рожами. Один из них, тщедушный парень в рваной фуфайке, чуть зубами от злости не скрипел.

— Никогда больше с Шулепой играть не сяду! — процедил он сквозь зубы. — Ему в левую руку, похоже, сам сатана плюнул!

Я медленно взглянул на Одинцова. Наши глаза встретились. В его серых глазах промелькнула хищная холодная искра, что я видел в переулке. Грабители были здесь. Оба. Хромой у стойки, Левша за столом. Оставалось лишь дождаться, пока Евграф Ильич подтянет своих людей, и взять их тёпленькими...

Хромой дождался у стойки, пока хозяин нальет ему еще два стакана сивухи и, схватив их подрагивающими руками, поперся обратно. И надо же было такому случиться, что прямо напротив нас с Одинцовым он запнулся и, не удержав равновесия, рухнул на стол, вылив содержимое двух стаканов прямо на мое пальто.

Коротышка грязно выругался, но даже и не подумал извиниться — наоборот, хромой ублюдок скорчил злобную физиономию, и попер на меня буром:

— Чё расселся тут барином, гнида? Я из-за тебя две косушки[4] расплескал…

Его полупьяный взгляд остановился на моем лице, и брови грабителя изумлённо поползли вверх — похоже, он меня узнал.

— Ты?! — ошарашенно выдохнул он. — Живой, тля…

[1] О дедуктивном методе в России прекрасно знали задолго до появления рассказов Артура Конан Дойла, но только как о научном и философском термине. До публикации книг о Холмсе никому просто не приходило в голову называть этим словом работу уголовного сыска.

Слово «дедукция» (от латинского deductio — выведение) пришло в Россию еще в XVIII веке вместе с трудами философов. В Российской империи дедуктивный метод (вывод от общего правила к частному случаю) в обязательном порядке преподавали в российских гимназиях, университетах и духовных семинариях в рамках курса формальной логики.

[2] Аристотель (384–322 гг. до н. э.) считается основоположником формальной логики и дедуктивного метода, который он сам называл силлогизмом. Суть аристотелевской дедукции заключается в переходе от общего правила к частному выводу (классический пример: «Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ смертен»).

[3] Рене Декарт (1596–1650) кардинально изменил понимание дедукции, превратив её из схоластического инструмента в универсальный метод научного анализа. В отличие от Аристотеля, Декарт требовал, чтобы логическая цепочка начиналась с абсолютно очевидной, интуитивно понятной истины (аксиомы). Его рационалистический метод предлагает расчленять любую сложную проблему на максимальное количество простых частей и двигаться в рассуждениях от этих элементарных истин к сложным выводам, строго проверяя непрерывность и железную логику каждого звена цепи.

[4]«Косая» (или косушка): Самое распространенное народное название стакана дешевого сивушного вина (водки). Название пошло от исторической меры объема — сороковки (1/40 часть казенного ведра), которая составляла ровно 307,5 миллилитра. В кабаках под этот объем подавали граненые конусообразные стаканы из толстого зеленоватого стекла.

Глава 4

— Ты?! — ошарашенно выдохнул Мишка Шатун. — Живой, тля…

Я едва успел среагировать, когда мерзкий коротышка кинулся на меня, пытаясь ухватить за горло. Не знаю, чего он хотел — добить или просто запугать… Но у меня, на удивление, получилось сработать четко и молниеносно (похоже, сработали рефлексы реципиента, помноженные на мой опыт), даже задницу от лавки отрывать не пришлось — я резко подбил своей ногой из-под стола ноги коротышки.

Хромой взвыл диким голосом (ребро подошвы сапога было жестким, а удар сильным), потерял равновесие и тяжело приложился костями о залитые сивухой доски. Стаканы, выпавшие ранее из рук коротышки, с глухим стуком покатились по полу.

За столом, где играли в кости, громко хрустнуло дерево — Степка Шулепа, увидев, что какие-то пришлые обижают его подельника, раздавил стаканчик в кулаке, а затем рванул с места едва не по головам, наступая на ноги соседям и расталкивая локтями полупьяных посетителей ямы.

— Убью за хромого! — заревел он, продираясь к нам сквозь галдящую толпу.

Здоровяк подскочил к нашему столику в одно мгновение и замахнулся для удара. Пудовый кулачище просвистел в буквально в сантиметре от моего виска — рефлексы молодого тела позволили технично уклониться в сторону и уйти с линии атаки.

И тут же, с разворота, я врезал левше гранёным стаканом с сивухой, который продолжал сжимать в кулаке, прямо в переносицу. Раздался тошнотворный хруст, здоровяк охнул, словно на стену налетел. Его глаза закатились, и он рухнул как подкошенный, вытянувшись рядом с вопящим на полу подельником. А стакан, как ни странно, остался совершенно целым.

А в кабаке уже разгоралась пьяная драка — хмельная и озлобленная публика, особо не разбираясь, кто прав, кто виноват, накинулась на соседей. Столы зашатались, кружки полетели на пол, из углов понеслись пьяные матюги и звуки падающей мебели. Особо отмороженные личности достали ножи.

Одинцов резко выпрямился во весь рост, маска потасканного пьяницы слетела с него в ту же секунду. Он вскинул револьвер над головой и выпалил в закопчённый потолок. Грохот выстрела на мгновение перекрыл кабацкий гвалт, а затем в густом табачном и пороховом дыму повисла оглушающая тишина.

— Сыскное отделение! Полиция! — громогласно рявкнул Одинцов. — Всем оставаться на местах! Ножи бросить! Руки на столы! Кто не понял — получит пулю в свою тупую башку!

Дверь с грохотом распахнулась, и в проёме выросли крепкие фигуры городовых, следом за которыми в кабак заскочил и запыхавшийся Евграф Ильич.

— Без глупостей, рожи каторжанские! — проревел Степанов. — Или в кутузку захотелось!

Кабак замер, появление городовых не осталось незамеченным — в таких местах остро чуют моменты, когда сопротивление бесполезно.

— Братцы, вяжем этих! — скомандовал Одинцов, указав на левшу и хромого.

Городовые ринулись к нашему столику, оттесняя в сторону застывших пьяных зевак. Степанов первым подлетел к поверженным грабителям и наступил сапогом на грудь всё ещё лежащему на полу Шатуну — тот был пьян настолько, что так и не сумел подняться на ноги, а другой страж порядка уже скручивал руки за спину так и не пришедшему в себя Шулепе.

Евграф Ильич подошёл к нашему столу и устало кивнул Одинцову:

— Ох, Николай Степанович, вы опять в своем репертуаре — без стрельбы не обошлись...

— Это я виноват, что поперся… — честно признался я околоточному. — Хромой меня узнал…

— Это просто замечательно! — возразил сыщик. — Мы взяли именно тех, кого и должны были.

— Ну, в общем, да… — согласился я, медленно вытирая вспотевший лоб ладонью.

— А вы, Фёдор Васильевич, были просто на высоте! — довольно произнёс сыщик, подкручивая усы. — Такого борова с одного удара завалили!

Вокруг суетились городовые, вытаскивая грабителей на улицу. Одинцов выпрямился, поправил сбившийся воротник пальто и взглянул на меня.

— Признаю, вы оказались правы, господин Лавров, — произнёс он, кивая в сторону связанных бандитов. — Значит, дедукция, говорите?

Я не ответил, а просто кивнул, наблюдая, как волочатся ноги левши за полицейскими, подхватившими под руки здоровяка, так и не пришедшего в себя после моего удара стаканом. Но мне как-то было совершенно не жаль этого отморозка, проламывающего головы случайных прохожих в тёмных переулках Питера.

Мы с Одинцовым тоже пошли к выходу, а вот Евграф Ильич, однако, не спешил уходить. Он подошёл к прилавку, где хозяин заведения всё ещё стоял, бледный как полотно, сжимая в красных, узловатых пальцах грязное полотенце. Околоточный наклонился к нему, понизив голос до тихого, но оттого ещё более тяжёлого шёпота.

Я уловил лишь обрывки фраз: «…потворство бандитам…», «…в следующий раз прикрою насовсем…», «…помни, морца кабацкая, чья здесь власть…». Кабатчик закивал, как марионетка, вытирая липкий пот со лба. Евграф Ильич выпрямился, коротко стукнул ладонью по липкой столешнице.

Околоточный брезгливо поморщился, вытер ладонь о полотенце и погрозил хозяину ямы кулаком. После этого, не говоря больше ни слова, он вышел из кабака, громко хлопнув дверью.

На улице пронизывающий ветер с Невы мгновенно выдул всё тепло из худого пальтишка, к тому же еще подмоченного сивухой. У тротуара стояли две пролётки. Грабителей, особо не церемонясь, городовые запихнули в первую карету, после чего расселись в ней сами.

Указав на вторую пролетку, Евграф Ильич кивнул нам с Одинцовым:

— Садитесь.

И околоточный сам полез в карету. Мы уселись рядом с ним. Кони тронулись, подковы глухо зацокали по влажному булыжнику. Чугунные фонари на высоких столбах отбрасывали длинные, дрожащие тени — газовое пламя колебалось от ветра.

Мы ехали вдоль набережной. Чёрная, тяжёлая вода Невы тихо плескалась о гранитные плиты. А над рекой висел низкий туман, смешанный с угольной гарью, выбрасываемой в сырой воздух многочисленными фабричными трубами. Я откинулся на жёсткую кожаную спинку, чувствуя, как адреналин медленно отступает, уступая место тупой усталости.

Пролётка качнулась на ухабе и остановилась у массивного трёхэтажного здания с высокой пожарной каланчой. Мы прибыли в самое сердце Невской заставы — так называемый «Съезжий дом», совмещающий в себе полицейский участок и пожарную часть. Это название само собой всплыло в моем сознании, как нечто само собой разумеющееся. Что это? Остаточная память моего реципиента? Но ответов на эти вопросы пока не было.

Над парадным входом сего явно государственного учреждения под тусклым светом круглого керосинового фонаря висела большая вывеска. На матовом тёмно-синем фоне золотистыми буквами было начертано:

«Управленіе Шлиссельбургскаго Участка Александро-Невской Часті».

Над текстом красовался большой парадный герб Санкт-Петербурга: красный щит с двумя скрещенными серебряными якорями под золотым скипетром, обрамленный дубовыми ветвями и Андреевской лентой. Мы вышли из кареты и зашли в помещение полицейского участка.

Пронизывающий ветер с Невы сменился спёртым, но тёплым воздухом, пропитанным запахом сырой штукатурки и табака. Городовые увели связанных грабителей в арестантские камеры нижнего этажа, а меня Одинцов повел прямиком в «медчасть».

По уставу петербургская полиция была обязана оказывать первую помощь любому пострадавшему бесплатно и невзирая на сословия. В небольшом кабинете меня тут же принял участковый фельдшер в пожелтевшем от времени халате, испещрённом выцветшими пятнами от йода и карболки.

Фельдшером оказался мужчина лет пятидесяти с помятым лицом и коротко подстриженными седыми усами. Сам же кабинет представлял собой довольно тесную, но чистую комнату со стенами, выкрашенными светлой масляной краской, местами уже пошедшей мелкими трещинами.

В углу стоял белый эмалированный рукомойник с медным краном, а у окна — массивный дубовый стол, заваленный медицинским скарбом. Над столом горела керосиновая лампа с жестяным рефлектором, отбрасывая яркий свет. За стеклянными дверцами настенного шкафа виднелись ряды банок с мазями, свёртки марли и поблёскивающие металлические инструменты.

— Садитесь, сударь, — скомандовал фельдшер хрипловатым и равнодушным голосом, не тратя время на любезности. — Голову наклоните.

Он взял стеклянный флакон, обильно смочил ватный тампон жидкостью, от которой у меня мгновенно перехватило дыхание. Карболка. Жгучая, едкая боль пронзила рассечённую кожу, заставив меня судорожно вцепиться пальцами в подлокотники деревянного стула.

Я стиснул зубы, подавив рвущийся из горла крик. Пальцы фельдшера, грубые, но весьма уверенные, прошлись по краям раны. Затем он взял ножницы, аккуратно выстриг волосы вокруг ранки.

— Рассечение поверхностное, надкостница цела, черепная коробка не задета, — констатировал он, вытирая руки о чистое полотенце. — Кровопотеря из-за обилия сосудов на голове всегда выглядит страшнее, чем есть на самом деле… Даже зашивать не придётся, — сообщил он мне то, что я в принципе знал и сам.

— Но он ничего не помнит, Семён Ильич, — произнёс Одинцов, дожидавшийся меня, стоя в дверном проёме медкабинета.

— Совсем ничего не помните, любезный? — Фельдшер внимательно на меня посмотрел и заглянул в глаза.

— Даже имени своего не помню, — «признался» я.

— Судя по вашему бледному виду и чрезмерно расширенным зрачкам, удар был весьма сильным... Отсюда и провалы в памяти. Но это, молодой человек, уже не по моей части, — и он виновато развёл руками. — Я обычный фельдшер, а не светило медицины. Возможно, через какое-то время память сама вернётся… А, возможно, и нет…

— А как же мне тогда?.. — спросил я дрожащим голосом — легенду надо было «запротоколировать».

— Не знаю, голубчик... Не знаю…

Фельдшер ловко оторвал от рулона марлевый бинт, сложил его в несколько слоев и обильно смочил холодным, горьковато пахнущим раствором из пузатой склянки тёмного стекла.

— Держите, любезный, прижмите поплотнее к затылку, — скомандовал он, прикладывая мокрую ткань к месту удара, но не на саму рану, а рядом с ней. — От свинцовой примочки сейчас полегчает.

Холод свинцовой примочки мгновенно проник сквозь состриженные волосы к отекшей коже. Уже через минуту тупая, давящая боль начала понемногу отступать. Раствор уксуснокислого свинца приятно холодил ушиб, унимая внутреннее кровоизлияние и стягивая края рассечения.

— Сидите тихо, не вертитесь, — ворчал Семён Ильич, убирая флакон обратно в шкаф, — чтобы примочка в рану не попала! Кровь от темени сейчас оттянет, и отек немного спадет.

Компресс я держал на голове четверть часа, после чего фельдшер подцепил пальцами использованный тампон, бросил его в эмалированный таз и вновь склонился над моей макушкой, придирчиво разглядывая место удара.

— Ну вот, припухлость вокруг рассечения немного спала, — пробормотал он, беря со стола чистый сухой тампон. — Теперь запечатаем ранку, чтобы никакая зараза внутрь не просочилась.

Он аккуратно просушил кожу вокруг запекшейся корочки крови, затем потянулся к настенному шкафу и достал широкий рулон свежего белого бинта. Ловко орудуя ножницами, Семён Ильич отрезал длинную марлевую ленту и свернул небольшую плотную подушечку.

— Сидите смирно, молодой человек, не вертитесь, сейчас чепчик вам соорудим, — скомандовал он, прикладывая марлевый квадрат к затылку. Затем он перебинтовал мне голову, фиксируя повязку узлом под подбородком. — Посоветовать на первое время могу лишь одно — покой, успокоительный чай и никаких нервных нагрузок дней пять, — подытожил он. — А от болей в голове, если таковые будут, приобретите в аптеке фенацетин[1] в порошках. Он, правда, подороже будет, но желудок не так тревожит. А можно взять антипирин[2] — стоит сущие копейки, да только горек, зараза. Попросите в аптеке, чтобы вам его в облатку[3] завернули, или уж с сахаром запивайте, а не просто в воде разводите, а то вывернет непременно. Только не увлекайтесь: больше двух-трёх раз в сутки не принимайте, а то вместо головы желудком мучиться начнёте.

Фельдшер, аккуратно завязав бинт под моим подбородком, поправил узел и отступил на шаг, оценивая свою работу.

— Жить будете, сударь, — бросил он.

Я кивнул, осторожно прощупывая пальцами свежую повязку. Бинт тянул кожу, но пульсация в затылке действительно стала тише. Одинцов, всё это время молча стоявший в дверях, кивнул фельдшеру. Тот быстро начеркал пару строк в амбулаторной тетради, выписал мне рецепт на обещанные порошки, поставил печать и протянул мне лист бумаги.

— Лечитесь, любезный, и в следующий раз постарайтесь не принимать удары по голове твёрдыми предметами. Кость, она, конечно, крепкая, но мозги внутри — вещь весьма нежная.

— Спасибо, Семён Ильич! — поблагодарил и я местного эскулапа.

— Да на здоровье! — буркнул фельдшер, уже поворачиваясь к столу и начиная методично расставлять флаконы по своим местам.

Мы с сыщиком вышли в коридор, идя мимо массивных дубовых дверей. Одинцов шёл впереди, не торопясь.

— Сейчас посетим дежурного пристава. Скажете ему то, что уже сказали мне: память пропала, обстоятельства не помните... То, что помните после — опишите подробно… Я, если что, подскажу. Он всё оформит, вы подпишете, и тогда уж — домой… А после, я надеюсь, вы не откажете мне в просьбе — подробно рассказать про ваши весьма интересные измышления?

— Да я бы с радостью, только вот… как до дома добраться?

— Ах, да! — хлопнул себя по лбу Николай Степанович. — Вы же ничего не помните… В вашем паспорте указано место жительства…

— Еще бы знать, где это? — виновато развел я руками. — Этот город мне совершенно не знаком.

— Давайте, вы дадите показания, а после я вас провожу, - предложил Одинцов.

— Огромное спасибо, Николай Степанович! Почту за честь!

— Мы с вами сегодня такое дело исполнили, — отмахнулся сыщик, — без вас мы бы этих грабителей долго искали… И не факт, что нашли бы, - честно признался он. — А так в городе только чище стало! Так что это я ваш должник, Федор Васильевич. А теперь пойдёмте, а то дежурный уже нас заждался…

[1]Фенацетин был синтезирован в 1887 году, и позиционировался как более мягкая, современная и безопасная для желудка альтернатива антипирину, но стоил он заметно дороже.

[2]Антипирин был открыт в 1883 году. К 1893 году это было уже хорошо известное, дешёвое и очень популярное жаропонижающее и обезболивающее. Его главный недостаток — отвратительный, едкий горький вкус, который часто вызывал тошноту. Врачи того времени действительно советовали принимать его в желатиновых капсулах или запивать чем-то сладким, а не просто разводить в воде.

[3]Облатки (лат. capsulae amylaceae, seu oblatae) — применявшаяся в XIX — начале XX вв. аптекарская форма для дозирования горьких порошков для приёма внутрь. Представляли собой небольшие полые чашечки-диски, выпекавшиеся из пресного крахмального теста (клейстера). Аптекарь насыпал внутрь лекарство и склеивал половинки облатки, смачивая их края водой. Перед приёмом её ненадолго опускали в воду: крахмальная оболочка размякала, становилась скользкой и желеобразной, что позволяло легко проглотить лекарство целиком, не чувствуя его неприятного вкуса.

Глава 5

Зайдя к дежурному приставу, я сел напротив, чётко и без эмоций повторил всё, что произошло со мной с момента осознания себя в теле Фёдора Лаврова. Одинцов уселся на свободный стул рядом со мной, изредка вставляя собственные уточнения. Дежурный всё подробно записал, а когда чернила подсохли, пододвинул мне заполненный протокол.

— Грамотой владеете?

— Владею, — произнёс я, стараясь не качать лишний раз головой, чтобы не провоцировать новую вспышку боли.

— Тогда ознакомьтесь с вашими показаниями. Возражений нет? Если нет — подпишите.

Я прочел то, что он написал — возражений не было. Затем я протянул руку, взял перо и замер. В голове мгновенно промелькнул один простой вопрос: а как я буду это делать? Мало того, что я никогда пером и чернилами не писал, разве что в детстве, но я и понятия не имел, как расписывался настоящий Фёдор Лавров.

Я никогда не видел его подписи — только мельком в паспорте, да и то не запомнил… Как-то в тот момент мне не до того было. И почему я даже не задумался об этом раньше? Однако деваться мне было некуда — я вцепился в деревянный держатель для пера… Но стоило пальцам сомкнуться вокруг деревяшки, отполированной многочисленными прикосновениями, как произошло нечто странное.

Рука «пошла» сама, практически без моего сознательного участия — перо коснулось бумаги, и я уверенно, даже чуть размашисто начертал: «Ф. Лавровъ».

Я отнял руку, глядя на результат. Черт подери — тело помнило! Память реципиента проявилась в моторике, в рефлексах, в нейромышечных связях, переживших даже смену «хозяина»! Я незаметно выдохнул и отложил перо.

— Принято, — сонно буркнул дежурный, откладывая протокол в специальную папку. — Теперь перейдём к изъятым у задержанных вещам… — Он разложил веером на столе несколько ассигнаций, насыпал горсть серебра и меди, и, словно вишенку на торте — серебряные карманные часы на оборванной цепочке. — Узнаёте? Ваши?

Я протянул руку и взял часы: холодный металл, эмалевый циферблат с римскими цифрами, потёртая заводная головка, гладкая задняя крышка без единой надписи. Я поднёс их к уху, прислушался к мерному тиканью, но… Совершенно ничего не ощутил — чувства Фёдора на этот раз молчали.

— Не помню, господа… — честно признался я. — Они для меня сейчас как чужие… Не хочу врать…

Одинцов понятливо кивнул, да и дежурный, памятуя о моей посттравматической амнезии не стал меня ни в чём убеждать.

— Однако, — произнёс он, — нам нужно официально связать эти часы с вами. А вы не можете этого утверждать из-за травмы и потери памяти…

— Да, я не могу утверждать, что они мои, — согласился я, — но я могу это доказать.

— И как же? — с интересом спросил дежурный надзиратель.

Я молча распахнул пальто и отцепил от жилетки тот самый короткий обрывок цепочки с деформированным кольцом, который нашёл ещё на месте преступления. — Цепь на часах и вот этот фрагмент, — я положил обрывок на стол перед дежурным, — части одного целого.

— На первый взгляд — похоже, что это так, — кивнул дежурный, разглядывая обрывки.

— И не на первый — тоже. У вас есть лупа? — спросил я.

Дежурный молча протянул мне небольшое увеличительное стекло на ручке, которое достал из ящика стола.

— Как вы поняли, грабители не стали возиться с замком. Они просто дёрнули за часы и порвали цепь, — произнёс я без тени сомнения. — Давайте внимательно осмотрим место разрыва цепи… — Я приставил кончик на цепи часов к разорванному и деформированному звену на обрывке. — Повезло, что разомкнутый элемент не соскочил и не потерялся... Смотрите… — Я приставил звенья друг к другу. — Вот этот острый выступ на торце разорванного звена оставил характерные царапины на фрагменте… Их следы уникальны — случайное совпадение исключено.

Я медленно надвинул целое звено на разорванное, демонстрируя полицейским, что царапины и острый край порванного звена совпадают идеально. Я отложил лупу и посмотрел на пристава.

— Вывод один: это одна цепь, разорванная грабителем. Значит, часы принадлежат мне, раз конец цепочки остался на моей жилетке.

Пристав взял лупу и долго рассматривал стык, двигая звенья туда-сюда.

— Действительно, - наконец произнёс он, — царапины совпадают полностью.

— И еще я могу указать на одну деталь, которая тоже доказывает, что часы принадлежали мне…

— Подождите, Фёдор Васильевич, ничего не говорите! — воскликнул Одинцов. — Я сам хочу попробовать!

— Извольте, господа, — я демонстративно пожал плечами и отодвинулся от стола, а сыщик и дежурный надзиратель принялись крутить часы и цепочку, пытаясь найти увиденное мной доказательство.

Так они возились минут десять, не меньше, но обнаружить ничего не смогли.

— Покажите, ради всего святого, Федор Васильевич! — попросил наконец Одинцов. — Что такого вы еще увидели, чего мы найти не смогли?

— Все просто, господа…

Я взял часы в руку и нашел на цепочке примеченное мною место, где еще одно звено было повреждено. Пайка на нём треснула и немного разошлась, но не до конца, просто образовав острый задир. И этот задир выдернул небольшую ворсинку, которая и застряла в трещине. Я поднёс лупу поближе и указал на эту ворсинку полицейским:

— Видите эту ворсинку? Тёмно-серое сукно — точь-в-точь как на моей жилетке. А если еще провести хотя бы банальную оптическую микроскопию… — произнёс я «на автомате» и осёкся — ведь в этом времени российская (да и не только) полиция о такой экспертизе даже еще и не помышляла.

Если мне не изменяет память, буквально в этом году Ганс Гросс[1] выпустит в свет свой революционный труд «Руководство для судебных следователей как система криминалистики». До Гросса расследование преступлений строилось в основном на допросах, интуиции и случайных признаниях.

Гросс первым объединил физику, химию, биологию, фотографию и психологию в одну прикладную науку для поиска преступников. До Российской Империи этот труд дойдет довольно быстро — его переведут буквально через пару-тройку лет, но на данный момент ничего подобного в полиции нет.

— Что, простите, провести? — тут же подобрался Одинцов.

— Рассмотреть эту ткань не обычной лупой, а под микроскопом — при большем увеличении, — «перевел» я на понятный язык, — сразу станет ясно, что эта ворсинка именно от моей жилетки… И да, — я «пробежался» с лупой по ткани жилетки, откуда была вырвана эта нитка и, практически без труда, нашел затяжку. — А вот отсюда она и была вырвана. Убедитесь сами, господа, — и я протянул лупу полицейскому.

Через минуту дежурный пристав медленно отложил лупу на стол. Его взгляд ходил от ворсинки к затяжке на жилетке, потом ко мне. В его глазах читалось то самое смешанное чувство, которое я уже хорошо распознавал: скепсис, граничащий с суеверным недоумением, и вынужденное уважение к неоспоримому факту.

— Господи милосердный, а ведь это действительно так… — пробормотал он. — А вы, сударь, кто по образованию?

Одинцов тоже смотрел на меня как на загадку, которую ему никак не удавалось разгадать. Он подался вперёд, опираясь локтями о край стола.

— Действительно, Фёдор Васильевич, — спросил сыщик, — откуда такие познания? Даже в Императорском училище правоведения, насколько мне известно, такому не учат[2]. Как же вы догадались? Что навело?

Я почувствовал непреодолимое желание рассказать коллегам из прошлого про криминалистику будущего, да хотя бы про методику Гросса. Но я вовремя прикусил язык — не стоило пока этого делать. Ибо откуда такие познания в криминалистике, я объяснить сейчас не смогу.

Вместо этого я лишь развёл руками, стараясь сделать вид, что сам не понимаю, откуда в моей голове рождаются эти мысли. Качнул головой, чувствуя, как от этого движения боль снова отдалось тупым эхом в затылке.

— Не знаю, господа, — «честно» пожал плечами я. — Голова… она будто чужая… Сам пока не понимаю, откуда это берётся... — Я виновато улыбнулся, надёжно прикрываясь той самой амнезией, которая сейчас была моим единственным щитом. — Простите великодушно, если смутил. Сам в полном недоумении.

Пристав и Одинцов переглянулись. Объяснение, пусть и туманное, их устроило — рану на моей голове они оба видели. И никаких чудес я им не показывал — всё продемонстрированное мной было вполне материальным и объяснимым. Все это можно было объяснить обычной наблюдательностью и хорошей эрудицией, не боле того.

— Ладно, — произнёс дежурный, вновь беря перо. — Запишем так: «Потерпевший опознал часы, как свою собственность». А каким способом он это сделал — дело десятое. Возражений нет?

— Нет, - произнёс я. — Я убедился, что часы принадлежат именно мне, хоть я сам этого и не помню.

— Вот и хорошо! — произнёс Одинцов. — А с деньгами как поступим?

Дежурный собрал ассигнации и монеты со стола, пересчитал их вслух и занёс итог в журнал.

— Кошелёк ваш, сударь, оказался пуст, — произнёс он, откладывая перо. — А эти деньги изъяты у задержанных при личном обыске. Согласно их же показаниям, мы признаём их похищенными у вас при нападении. По уставу, средства, изъятые у злоумышленников, подлежат возврату потерпевшему по расписке. Правда, часть средств эти сволочи успели пропить в кабаке. Подтверждаете получение?

— Подтверждаю, — сказал я, не имея ни малейшего понятия, сколько у меня, то есть Фёдора, было денег.

Но хоть какие-то возвращенные средства — это всё же лучше, чем ничего. Неизвестно, как дальше повернётся моя судьба, и когда ожидаются следующие денежные поступления. Возможно, что работа на заводе, с которой справлялся Федор, мне не подойдет. А с голоду помирать как-то не хочется.

Пристав быстро начеркал короткую расписку, пододвинул её мне и вновь протянул перо. На этот раз рука не дрогнула — тот же самый неуловимый мышечный рефлекс вывел чёткие, разборчивые буквы. Я поставил подпись, пристав уверенно приложил печать, и деньги, вместе с часами, перекочевали ко мне в карман.

— Дело можно считать закрытым, — резюмировал дежурный, захлопывая тяжёлую крышку журнала. — Задержанные остаются в камере до утреннего допроса, а потом и до суда. Преступление раскрыто и полностью доказано — каторга этим голубчикам обеспечена. А вы, господин Лавров, можете быть свободны. Мы вас вызовем, когда понадобитесь.

— Ну-с, — произнёс Одинцов, поднимаясь на ноги и застёгивая пуговицы пальто, — с бумажной волокитой покончено. Адрес ваш я в паспорте посмотрел — тут недалеко. С радостью вас провожу…

— Николай Степанович, я не хочу вас стеснять… — начал я. — Простите… Если бы не это… — Я прикоснулся рукой к повязке на голове.

— Не переживайте, Федор Васильевич, — произнёс сыщик, направляясь к двери. — Вы сегодня помогли сыскному отделению закрыть сложное дело за одну ночь! А это, знаете ли, дорогого стоит! Да и у меня, не скрою, есть к вам огромный интерес и куча вопросов. Как только вы придёте в себя — от меня быстро не избавитесь!

— Почту за честь ответить на все ваши вопросы, Николай Степанович, — заверил я Одинцова. — Без вашей помощи я вообще не знаю, что бы делал.

Мы вышли в коридор, потом на крыльцо Съезжего дома. Ночной Петербург встретил нас всё тем же пронизывающим ветром с Невы и запахом угольной гари. У подъезда, фыркая и переминаясь, стояла одна из крытых пролёток, на которых мы приехали из кабака.

— Ваше благородие, надо куда? — спросил ёжащийся от пронизывающего ветра возница, хотя одет он был весьма тепло.

Одинцов назвал адрес из моего паспорта, кинув вознице мелкую монетку. Мы залезли в карету, я откинулся на мягкую спинку сиденья, чувствуя, как адреналин окончательно отступает, оставляя после себя лишь глухую, но терпимую тяжесть в затылке.

Часы в кармане продолжали мерно отсчитывать время — минуты и секунды моей новой жизни. Странной и необычной. А впереди вообще была полная неизвестность, чужая квартира и чужая жизнь. Но впервые за этот день я чувствовал не панику, а холодное спокойное осознание, что со всеми проблемами я обязательно справлюсь. Ведь, в конце концов, я жив!

[1] Ганс Гросс (нем. Hans Gross; 1847—1915) — австрийский судебный следователь, ученый-юрист, профессор кафедры уголовного права, основоположник научной криминалистики. В своем фундаментальном труде «Руководство для судебных следователей как система криминалистики» (1893 г.) впервые систематизировал разрозненные прикладные методы естественных наук (физики, химии, биологии) и фотографии, превратив сбор и исследование вещественных доказательств в самостоятельную юридическую дисциплину.

[2] В 1893 году в Российской империи единой системы профессионального образования для полицейских и сыщиков еще не существовало. Профессиональных полицейских академий или специализированных вузов, как сегодня, в то время не было. Обучение происходило прямо «на марше» — через практику и самообразование.

Кадровый состав набирался из двух совершенно разных источников, и обучали их принципиально по-разному:

1. Руководящий состав, который как раз и занимался расследованием сложных преступлений, составляли люди с высшим юридическим образованием, закончившие юридические факультеты Императорских университетов (в Санкт-Петербурге, Москве, Казани, Харькове, Киеве) или в элитном Императорском училище правоведения. Там преподавали уголовное право и судебную медицину. Молодой выпускник приходил в суд, назначался «исполняющим обязанности судебного следователя» и учился ремеслу у старших коллег.

2. Рядовые полицейские, которые первыми прибывали на место преступления и должны были охранять улики, профессионального образования не имели вовсе. На должности городовых и урядников брали отставных армейских унтер-офицеров и фельдфебелей. Они умели читать, писать, знали дисциплину и умели обращаться с оружием. Обучение проходило в так называемых «полицейских резервах» (своеобразных учебных командах при крупных полицейских управлениях). Например, в Санкт-Петербурге при Управлении градоначальника существовал резерв, где новобранцев в течение нескольких месяцев гоняли по Уставу о предупреждении и пресечении преступлений, учили правилам постовой службы, составлению рапортов и базовым законам. В провинции обучение часто сводилось к тому, что пристав или околоточный надзиратель лично зачитывал новому городовому его обязанности.

Специализированные школы для полицейских урядников начали открываться в России только с 1903 года (первая появилась в Вильне). А знаменитая система подготовки классных сыщиков уголовного розыска с изучением дактилоскопии, служебного собаководства и научной антропометрии была развернута Аркадием Кошко и главой петербургского сыска Владимиром Филипповым только после принятия Закона «Об организации сыскной части» в 1908 году.

В 1893 году сыщик — это был штучный практик-самоучка с университетским дипломом юриста в кармане.