Криминалист 15

Глава 1. Управляющий

Корбин первым увидел подозреваемого.

— Третья секция, — сказал он негромко. — Серое пальто.

Я поднял бинокль.

Он шел от выхода на Кэнал-стрит, через весь зал, по диагонали, не быстро и не медленно. Люди в вечерний час идут потоком. В таком потоке сразу видно человека, который не торопится к поезду.

Лет сорока пяти. Плотный, невысокий, фунтов на сто девяносто. Темно-серое пальто, под ним серый костюм и темный галстук. Шляпа. В левой руке коричневый портфель с двумя пряжками.

Рука с портфелем висела свободно.

— Портфель пустой, — сказал я.

На руках у него были перчатки. Тонкие, кожаные, темные, по размеру.

На улице в тот день держалось около сорока пяти градусов, не холодно для ноября в Чикаго. Половина мужчин в зале шли без перчаток вовсе.

Он дошел до третьей секции и остановился перед ней.

Постоял секунд пять, глядя на дверцу с бумажной печатью.

Потом посмотрел влево, вдоль стены. Глянул вправо. Не поворачивая головы, поводил глазами.

— Я его снимаю, — сказал Корбин. — Теперь никуда не денешься, малыш.

Затвор щелкал раз в секунду всю минуту.

Рэнсом повернулся и пошел к стойке камеры хранения, в двадцати футах правее, где принимают багаж и выдают по квитанции.

У стойки стояли двое в очереди. Он встал третьим.

Тут я увидел то, ради чего мы сидели на этой галерее четвертый день.

В зале ожидания двадцать рядов скамей темного дерева. В пять вечера они не все заняты. В середине и ближе к буфету есть свободные места.

Человек, которому надо ждать очереди из двух человек, обычно не садится. Но тот, кто ждет дольше, садится обязательно. Рэнсом не садился.

Очередь у стойки шла медленно. Смотритель искал чей-то чемодан минуты четыре.

Все это время Рэнсом стоял. Он стоял, переложив портфель в правую руку и держал спину прямо. Не переминался с ноги на ноги, не прислонился к стойке и не поставил портфель на пол.

В какой-то момент позади него освободилась скамья целиком. Та самая женщина с двумя детьми с сумками, встала и ушла к поезду.

Скамья осталась пустой в шести футах от него. На нее сел пожилой мужчина с краю.

Рэнсом даже не посмотрел в ту сторону.

— Он не сядет, — сказал я.

— Что? — спросил Корбин.

— Ничего.

Очередь дошла до него в семнадцать двадцать девять. Он говорил со смотрителем минуты полторы.

Говорил мало, чаще слушал. Один раз показал рукой в сторону третьей секции, на свою ячейку.

Смотритель ушел куда-то за перегородку и вернулся с книгой. Полистал. Сказал что-то.

Я смотрел в бинокль на лицо Рэнсома и ждал, что оно изменится. Оно совсем не поменялось.

Он кивнул, сказал еще что-то коротко, и отошел от стойки.

— Уходит, — сказал Корбин. — Двадцать два кадра. Лицо есть на одиннадцати снимках, анфас на четырех.

Рэнсом пошел обратно по диагонали к выходу на Кэнал. У газетного киоска он остановился.

Постоял секунд десять, глядя на витрину с журналами. Потом купил вечерний выпуск, расплатился мелочью из кармана, не снимая перчатки и сунул газету под мышку. И только потом вышел.

На улице его взял Локхарт. Он работал без шума, вдвоем с Корбином, у края стоянки такси, под козырьком.

Рэнсом не пытался убежать и не оказал сопротивление. Он поставил портфель на асфальт сам, раньше, чем ему это сказали.

Смотритель камеры хранения, Юджин Прицкер, работавший двадцать шесть лет на железной дороге, рассказал потом, о чем они говорили.

Рэнсом сказал, что оставил ячейку в пятницу и потерял ключ, и спросил, как получить вещи. Прицкер объяснил порядок.

Ясейка оплачена на сутки, по истечении суток содержимое вынимают и сдают на хранение за стойку. Выдают по описи и под расписку, с предъявлением документа.

— А он что?

— Спросил, есть ли опись.

— А вы что сказали?

— Я сказал, что ячейку никто не вскрывал, потому что на ней стоит печать по просьбе властей. — Прицкер пожал плечами. — Мне так и велели говорить.

— Как он на это отреагировал?

Прицкер подумал.

— Да никак, — сказал он. — Сказал «понятно, благодарю вас» и отошел. Вежливый такой.

В портфеле у Рэнсома лежали сложенная газета, кожаный футляр с очками, носовой платок и запечатанный конверт из плотной бумаги без надписи.

В карманах бумажник, сорок три доллара, связка ключей и нераспечатанная пачка сигарет.

Водительское удостоверение штата Иллинойс на имя Гарольда Ф. Рэнсома, Эванстон. С адресом, по которому, как выяснилось к ночи, находится двухквартирный дом. Квартиру снимает женщина восьмидесяти лет, никакого Рэнсома не знающая.

В комнате для допросов на Норт-Дирборн он просидел до половины десятого. За три часа не сказал ничего, кроме своей фамилии.

Даже не потребовал адвоката. Локхарт вышел в коридор и закурил, прислонившись к подоконнику.

— Он ведет себя как Гловер, — сказал он. Тот же почерк. Молчит, сидит прямо, адвоката не просит.

Мы не стали терять время и провели опознание. Привезли Войцеховского из дома в Беруине в восемь утра, вместе с адвокатом.

Он с октября проходил обвиняемым по сговору, хоть и шел по соглашению со следствием. Делать опознание пришлось по правилам, иначе на суде все развалится.

Шестеро мужчин встали в ряд, все за сорок лет, плотные, среднего роста и в пиджаках без пальто. Рэнсом стоял четвертым, номер выбирал он сам, по жребию, вытянул эту цифру.

Войцеховского ввели в соседнюю комнату, он подошел к стеклу.

— Мистер Войцеховский, — сказал Локхарт. — Посмотрите на этих людей. Не торопитесь. Если вы кого-то узнаете, скажите номер. Если не узнаете, так и скажите, это тоже ответ.

Войцеховский долго смотрел. Минут пять а то и больше.

— Я его видел два раза, — сказал он наконец. — В июле в машине, через стекло, пару минут. И один раз в августе, в сумерках, он выходил от Боба и сел в машину. Я стоял у ворот, футах в сорока от них. Это не самые удобные места.

— Я понимаю. Смотрите.

Прошла еще минута.

— Вот что, — сказал Войцеховский. — По лицу я вам сейчас не скажу. Их тут трое похожих, я честно скажу, что не уверен.

Локхарт кивнул.

— Но вы можете попросить их пройтись?

— Могу.

Шестерых провели по комнате, от стены к стене и обратно, по одному, потом всех вместе.

Войцеховский мотнул головой.

— Нет. Ходят все одинаково.

— Еще что-нибудь?

— А посадить их можете?

Локхарт посмотрел на меня через плечо.

В комнате стояли шесть стульев вдоль стены.

— Господа, — сказал Локхарт в микрофон. — Прошу всех сесть.

Пятеро сели.

Они сели по-разному, как садятся люди, которых держат в комнате второй час. Кто-то откинулся, другой положил руки на колени, п третий развалился и вытянул ноги.

Четвертый номер сел на край стула. Он сел прямо, на две трети сиденья, поставив ступни ровно и положив ладони на бедра. Спина у него не коснулась спинки.

Войцеховский подался вперед.

— Вот этот, — сказал он. — Четвертый номер.

— Вы уверены?

— Он вот так же сидел в машине. — Войцеховский показал пальцем на стекло, палец у него дрожал. — Я вам тогда еще говорил, люди, когда ждут, откидываются на спинку сиденья. А он сидел как на стуле в конторе. Вот точно также, как сейчас.

— Мистер Войцеховский, вы опознаете его по лицу или по посадке?

— По посадке.

— Тогда я должен задать вам прямой вопрос. — Локхарт говорил без эмоций, для протокола. — Вы можете утверждать, что это тот самый человек, или вы говорите, что он только похож?

Войцеховский помолчал.

— Я говорю, что он так же держится, — сказал он. — Про лицо врать не стану. Было темно, я смотрел издали.

Локхарт записал это слово в слово. Затем мы вышли в коридор, и он закрыл дверь.

— В суде это ничего не стоит, — сказал он.

— Знаю.

— Хороший адвокат развалит такое опознание за десять минут. Опознание по манере садиться. Надо же, нашел что придумать.

— Знаю, — сказал я. — Зато мы теперь знаем сами.

Локхарт посмотрел на дверь, за которой шестеро мужчин все еще сидели на стульях вдоль стены.

— Четыре года ходил за чужой почтой в перчатках, — сказал он. — И за все четыре года ни разу не присел.

Рэнсома держали сорок восемь часов под арестом, затем стало ясно, что держать его дальше нечем.

Фамилия чужая. Водительское удостоверение выдано по подложным документам, это однозначно уголовная статья, но статья мелкая по наказанию.

Визиты к чужому почтовому ящику не преступление, если арендатор дал доверенность. Этот документ у нас имелся в карточке.

Конверт из портфеля вскрыли по ордеру. В нем лежала квитанция из обувной мастерской и два билета в театр на субботу.

В среду утром прокуратура округа сказала Локхарту то, что он и без них знал. Для ареста материала нет, на обвинение тем более.

Он пришел в комнату, где я сидел с пленками, и сел напротив.

— Берем его по подлогу документов, — сказал он. — Статья есть, судья даст залог. Пусть сидит под залогом и ходит отмечаться. А мы за это время его вывернем наизнанку.

— Не надо, — ответил я. — Отпускаем.

— Митчелл, ты что такое говоришь.

— Не надо, Рэй. — повторил я.

Он положил руки на стол.

— Объясните.

Я разложил перед ним снимки. Одиннадцать кадров, вот Рэнсом у третьей секции, у стойки и с газетой под мышкой у киоска.

— Что он сделал на вокзале?

— Ничего. Поговорил со смотрителем и ушел.

— А до этого?

— Приехал. Посмотрел на печать.

— Вот именно. — Я подвинул к нему кадр, где он стоит у ячейки. — Он приехал посмотреть на ячейку. Не забрать и не вскрыть. Посмотреть, есть ли на ней бумажка.

— И что?

— А то, что он не просто держатель ячейки, — сказал я. — Держатель так себя не ведет. Четыре года человек открывал ящик и уносил конверты в портфеле. А пятого ноября он приехал, увидел печать и ушел, не сделав ни одной попытки получить содержимое.

— Потому что испугался.

— Потому что он проверяющий. — Я собрал снимки. — Его послали убедиться, что ящик взят под наблюдение. И он убедился и уехал докладывать.

Локхарт молчал.

— Теперь посмотрите, что мы получим, если оставим его сегодня, — сказал я. — Подлог документа. Залог всего тысяча долларов. На второй день к нему придет адвокат, которого он не нанимал, этот адвокат скажет ему молчать. И он будет молчать, как делает это сейчас, или Гловер вот уже два месяца.

— Он может заговорить.

— Он не заговорил ни разу за сорок восемь часов. Он не потребовал адвоката, не спросил, в чем его обвиняют. — Я посмотрел на Локхарта. — Такие не говорят. Они ждут, что их вытащат.

— А если мы его отпустим?

— Если мы его отпустим, он поедет докладывать. Не по телефону. Такое не говорят по телефону.

Локхарт встал и прошелся по комнате.

— Вы понимаете, чего вы от меня хотите? — сказал он. — Я ведущий следователь. Я выпускаю единственного живого человека, который четыре года ходил за их почтой. Выпускаю без залога, подписки, вовсе без ничего. Если он исчезнет, у меня не останется даже подлога.

— Не исчезнет.

— Почему?

— Потому что он четыре года исполнял поручение и ни разу не убежал, — сказал я. — Он чиновник. Он поедет и доложит, потому что ему так велено.

Локхарт остановился у окна.

За окном над Дирборн шел дождь пополам со снегом. В половине четвертого уже горели фонари.

— В сентябре вы мне рассказали про Корвина и про надписи на бетоне, — сказал он, не оборачиваясь. — Я тогда просидел всю ночь и решил, что вы честный человек либо очень хитрый. Я до сих пор не определился с выбором.

— Я знаю.

— Теперь вы просите меня отпустить задержанного опираясь на ваше слово.

— Да, вы уж поверьте.

Он постоял еще немного.

— Ладно, — сказал он и взял со стола свою шляпу. — Пусть будет по вашему. Отпускаем. Но рапорт пишу я, и там будет указано, что решение принял ведущий следователь.

— Рэй, не надо брать на себя всю ответственность.

— Мы оба подпишем, — сказал Локхарт. — Только моя фамилия там будет первой.

Выпустили мы его в четыре часа дня, через главный вход, вернув все, включая часы и шнурки. Тут же к нему на хвост сели три машины.

Первую вел Корбин. Вторую двое из управления, муж и жена, оба агенты, вместе работающие четвертый год.

Такая пара в слежке незаменима, потому что на улице на них никто не смотрит дважды. В третьей машине ехал Локхарт, я сидел с ним.

Рэнсом вышел, постоял под козырьком, поднял воротник и пошел пешком.

Дошел до Стейт-стрит, зашел в аптеку, купил пачку сигарет и стоя выпил чашку кофе у стойки. Потом взял такси до гостиницы «Палмер-Хаус» и поднялся в номер.

Из номера он звонил. В девять вечера коммутатор гостиницы соединял его с междугородной. Номер мы получили только в утром, он оказался вашингтонским, принадлежал он коммутатору отеля «Хэй-Адамс».

В четверг в семь утра он расплатился за номер, сел в такси и поехал в О'Хара.

Билет он взял в кассе, за наличные. Рейс в Вашингтон, вылет в девять ноль пять, аэропорт Нэшнл.

Локхарт отошел к телефону и позвонил в управление, а я встал в очередь к соседней кассе и взял два места на тот же рейс, в хвосте салона.

Летели мы через два ряда от него.

Он сидел у окна, не читал, не спал и не заказал ничего у стюардессы. Сидел прямо, положив руки на подлокотники, и смотрел в иллюминатор.

За два часа он сходил в туалет один раз. В Нэшнл мы сели в одиннадцать пятьдесят по восточному времени.

Вашингтон встретил нас дождем. Внизу, пока самолет заходил на посадку, было видно Потомак, серый и широкий, и мост Четырнадцатой улицы с пробкой в обе стороны.

Рэнсом багажа не сдавал, у него был только портфель. Поэтому он пошел прямо к выходу.

Я шел в тридцати футах сзади, Локхарт параллельно, по другой стороне зала. У выхода, под козырьком, вдоль тротуара стояли машины.

Он подошел к третьей.

Черный «Кадиллак Флитвуд», семидесятого или семьдесят первого года, чистенький и блестящий, с номерами округа Колумбия. Шофер в сером пиджаке вышел, обошел капот и открыл заднюю дверь.

Рэнсом сел.

Я записал номер на спичечном коробке, который взял у стойки, и повторил его про себя трижды.

Машина отошла от тротуара. Нашу подали через сорок секунд. Это приехал Дэйв Паркер, предупрежденный Локхартом из О'Хара по телефону, он стоял на стоянке с мотором и ждал.

— Черный «Флитвуд», — сказал я, садясь.

— Вижу, — ответил Дэйв и с визгом отъехал от тротуара.

Номер мы прогнали через управление транспортных средств округа по радио, пока ехали по Джордж-Вашингтон-паркуэй. Ответ пришел через одиннадцать минут, у моста.

Владелец юридическая фирма «Крейн, Дэвис и Холт», Коннектикут-авеню, дом тысяча шестьсот шестнадцать, округ Колумбия.

Я сидел и смотрел в затылок Дэйву. В эту контору я звонил в сентябре, в среду утром, из автомата на Кей-стрит. Мне ответили, что мистер Крейн в отъезде.

На фирменном бланке этой конторы приходили письма к попечителям «Мэйфилда». Ее постоянным поручением оплачивался телефонный счет секретарской службы в комнате семьсот четыре.

Через нее два года шла переписка по счету в Нассау. И из нее же в семьдесят втором году дважды уходили бумаги по делу Корвина.

— Слышали? — сказал Локхарт.

— Ну да. Я же говорю, мы двигаемся туда, куда надо

«Флитвуд» миновал мост, выбрался на Конститьюшн-авеню, потом свернул на Двадцать третью, на Эм-стрит и поехал на запад, в Джорджтаун.

Дэйв держал дистанцию в три машины и один раз пропустил вперед автобус, чтобы не мелькать.

В Джорджтауне улицы узкие, мостовая местами старая, из брусчатки. Машины едут медленно.

«Флитвуд» свернул с Эм-стрит на север, поднялся по улице с кирпичными домами в три этажа, с чугунными оградами и с деревьями вдоль тротуара, и остановился у дома с черной дверью и с фонарем над входом.

Дэйв проехал мимо и встал через полквартала, у пожарного гидранта.

Я обернулся.

Шофер вышел и открыл заднюю дверь. Рэнсом вылез с портфелем и поднялся на три ступени.

Дверь дома открылась раньше, чем он позвонил. На пороге стоял человек.

Лет шестидесяти, высокий, в темном костюме-тройке, без пиджака, в жилете, с цепочкой часов. Седой, зачесанный назад, с длинным узким лицом. В левой руке он держал очки и слегка ими помахивал.

Он сказал Рэнсому несколько слов. Тот коротко ответил.

Тогда человек на пороге посмотрел вдоль улицы, в одну сторону, в другую, спокойно, как будто убедился что все стоит на месте, и отступил, пропуская гостя внутрь.

Дверь закрылась.

Все заняло несколько секунд.

— Это он? — спросил Локхарт.

Я достал из кармана спичечный коробок с номером и повертел его в пальцах.

Я видел это лицо раньше, но никогда не встречался вживую. Он встречался мне до этого на двух фотографиях.

На снимке с благотворительного ужина в семьдесят втором году, вырезанном из «Вашингтон пост», и на групповом фото коллегии адвокатов округа за шестьдесят девятый, которое я нашел в библиотеке в феврале и просидел над ним сорок минут.

Там он выглядел моложе и стоял в третьем ряду, с краю.

— Это он, — сказал я. — Артур Крейн.

Дэйв смотрел в зеркало заднего вида.

— Как записывать для протокола? — спросил он.

— Запишите так, — велел Локхарт. — Время четырнадцать тридцать две. Дом номер такой-то. Субъект вошел, встречен хозяином лично.

Он посмотрел на часы, потом на меня.

— Митчелл, — сказал он. — Вот теперь мне надо, чтобы вы оказались правы.

Глава 2. Наблюдение

На это следовало ответить, раз уж признал наконец что мы нашли Крейна.

— Я постараюсь оказаться правым, — сказал я.

— Вы так говорите, будто у вас есть выбор. — Локхарт поднял воротник пальто. — У меня выбора нет точно. Я отпустил задержанного под слово консультанта из Вашингтона, а он привел нас к дому уважаемого адвоката. Если адвокат окажется просто адвокатом, в Чикаго меня встретят с оркестром. С похоронным.

Дэйв усмехнулся в зеркало и тут же сделал вид, что смотрит на дорогу.

Мы простояли у гидранта еще минут десять. Черная дверь не открывалась. В окне первого этажа кто-то задернул штору, руки я не разглядел.

— Будем звонить в управление? — спросил Дэйв.

— Нет, — сказал я.

Локхарт повернулся ко мне всем корпусом.

— Поправьте, если я ошибаюсь. Мы установили наблюдение за домом человека, о котором знает половина Коннектикут-авеню. И не сообщаем об этом собственному начальству.

— Да.

— Мне нравится. — Он кивнул с серьезным видом. — В Чикаго за такое увольняют. А здесь, наверное, дают медаль. Посмертно.

Спорить он не стал. Он ведущий по делу, и имеет право сам назначить наблюдение. Рапорт напишет утром, а время в нем поставит вчерашнее.

— Задним числом, — сказал Локхарт, глядя на дом. — В вашем городе, как я погляжу, все делают задним числом.

Машину Дэйва пришлось менять.

Казенный «Плимут» в Джорджтауне виден за квартал. Темно-зеленый кузов без единой хромовой полоски, простые колпаки, черные шины без белого ободка и лишняя антенна на крышке багажника.

Такие машины в Вашингтоне узнает любой школьник, а в этом районе живут люди поумнее школьников.

Дэйв уехал к себе в Мэриленд и вернулся в начале седьмого на семейном «Форде Кантри Сквайр». Универсал с деревянными панелями по бокам, на заднем сиденье детское кресло, на полу резиновый утенок и обертки от жвачки.

Локхарт обошел машину кругом.

— Деревянные бока. Детское кресло. — Он заглянул в окно. — И утенок. Ни один преступник в здравом уме не заподозрит семью из пригорода.

— Это утенок моей дочери, — сказал Дэйв. — Не трогайте его.

— Даже не думал. Он тут самый спокойный из нас.

Дэйв привез два термоса с кофе, бумажный пакет с гамбургерами из «Литл Таверн», уже холодными, и две портативные рации «Моторола» в кожаных чехлах. Рации небольшие, с короткой антенной, работают от силы на полмили. Нам больше и не требовалось.

Договорились так. Мы с Локхартом сидим в универсале на улице, напротив дома. Дэйв в «Плимуте» встает на соседней улице, у выезда из переулка, куда выходят задние дворы.

В Джорджтауне за рядами старых домов тянутся узкие кирпичные переулки. Там гаражи, переделанные из каретных сараев, мусорные баки, калитки в сады.

У дома с черной дверью тоже имелся гараж с выездом в переулок. Я заметил его днем, когда Дэйв объезжал квартал. Оставить заднюю сторону без глаз значило смотреть на половину дома.

По рации лишнего не говорить. Портативную «Моторолу» слышит любой, кто сидит на той же частоте с приемником.

Один щелчок тангентой значит «все тихо», два щелчка - «движение, смотри». Голосом только в крайнем случае.

— Как в армии, — сказал Локхарт. — Я в армии чистил картошку в Форт-Шеридане. Полтора года. — Он взял рацию. — Так что опыта у меня больше, чем у вас обоих.

Я не сказал, что служил во Вьетнаме.

Универсал мы поставили в семидесяти ярдах от дома, по другой стороне улицы, носом к нему. Я выбирал место минут пять.

Нужно, чтобы фонарь не светил на лобовое стекло, иначе в нем видно лица. Еще чтобы между нами и дверью не стояло дерево. И чтобы мы не загораживали чей-нибудь гараж, иначе в одиннадцать вечера в окно постучит недовольный хозяин.

Подошло одно место, под старым платаном. Листья с него почти облетели, лежали на тротуаре мокрыми пятнами, большие, с ладонь. Кирпичный тротуар вспучило корнями, плитки торчали углами.

Двигатель сразу заглушили. Работающий мотор в холодную ночь виден из-за пара, выходящего из выхлопной трубы, а еще его слышно.

Я достал блокнот и пошел пешком вдоль улицы, в обе стороны от дома, будто человек ищет нужный номер. Переписал все машины, стоящие на квартале. Марка, цвет, номер, штат.

Вернулся, сел и показал Локхарту список.

— Тридцать одна машина, — сказал он. — Вы и велосипеды переписали?

— Велосипедов нет.

— Жаль. Хотелось бы полноты.

— Если ночью отсюда уедет машина, я буду знать, стояла она тут с вечера или нет. Утром прогоним номера через управление транспортных средств.

Локхарт посмотрел на список, потом на меня.

— Знаете, Митчелл, — сказал он, — у нас в участке на Максвелл-стрит служил один сержант. Тоже все записывал. Даже сколько раз в день ходит в уборную. Его потом сделали лейтенантом.

— Хороший конец.

— Он застрелился в шестьдесят восьмом. — Локхарт отвинтил крышку термоса. — Но лейтенантом стал, этого не отнять.

Стемнело в начале шестого. Дождь перестал, но воздух остался мокрым, с реки тянуло сыростью.

Термометр у аптеки на Висконсин, мимо которого проезжал Дэйв, показывал сорок шесть градусов. К полуночи обещали сорок.

Я открыл журнал наблюдения. Первая страница, сверху дата 8 ноября 1973 года, четверг. Ниже столбцы: время, событие, кто наблюдал.

18:40. Включен свет на первом этаже, два окна слева от двери. Штора задернута.

18:52. Включен свет на третьем этаже, крайнее окно справа.

19:15. Из двери вышла женщина лет шестидесяти. Темное пальто, вязаная шапка, в руке хозяйственная сумка. Дверь за ней закрыли изнутри. Пошла в сторону Висконсин-авеню, к автобусной остановке.

— Прислуга, — сказал Локхарт. — Уходит домой. Значит, хозяин сегодня гостей кормить не собирается.

— Или собирается, но без свидетелей.

— Вы во всем видите худшее.

— Это работа.

— Это характер, — поправил он. — Работа у вас просто совпала с характером. Повезло.

Я записал приметы женщины. Рост, возраст, одежда, направление. Утром ее можно найти. Прислуга в таких домах обычно служит годами и знает о хозяине больше, чем его жена.

В половине восьмого Локхарт достал сигареты.

— Не надо, — сказал я.

— Я опущу стекло.

— Огонек видно с крыльца. В темной машине огонек видно за сто ярдов.

Он подержал пачку в руке. «Пэлл Мэлл», без фильтра, мятая.

— В Чикаго, — сказал он задумчиво, — наблюдение ведут нормальные люди. Курят, слушают бейсбол, ругают жену. И никто не возражает.

— И сколько у вас таких наблюдений закончилось удачно?

Он подумал.

— Справедливый вопрос. — И убрал пачку в карман. — Запишите в журнал. 19:32, ведущий следователь бросил курить. На одну ночь.

Я не стал записывать.

Радио мы включили тихо, на станцию новостей WTOP. Звук убавили так, что приходилось наклоняться к приборной панели.

Говорили про вчерашнее обращение президента. Никсон накануне вечером выступил по телевидению насчет нефти.

Арабские страны перекрыли поставки, топлива в стране не хватает, к зиме станет хуже. Президент просил граждан опустить термостаты в домах до шестидесяти восьми градусов. Предлагал снизить скорость на шоссе до пятидесяти миль в час. Просил меньше жечь свет.

— Шестьдесят восемь градусов дома, — сказал Локхарт. Он сидел, засунув руки в рукава пальто, как в муфту. — А у нас тут градусов сорок пять. Выходит, мы с вами первые патриоты в округе Колумбия.

— Можно включить печку на пять минут.

— Нельзя. Вы сами сказали, что идет пар из трубы. — Он вздохнул. — Я теперь всю жизнь буду помнить про пар из трубы.

Потом диктор перешел к пленкам. Судья Сирика продолжал разбираться, куда делись две записи из Белого дома. Адвокаты президента объясняли, что записей никогда и не существовало, магнитофон просто не включился.

Локхарт хмыкнул.

— Магнитофон не включился. Надо запомнить. Если Крейн не выйдет до утра, напишем в рапорте, что наблюдение не включилось.

Я отметил, что он какой-то другой сегодня. Что-то изменилось, стал больше болтать и какой-то сентиментальный, что ли.

Стекла начали запотевать изнутри. От двух человек в закрытой машине хватает влаги.

Я опустил свое стекло на дюйм, Локхарт тоже. Стало холоднее, но лобовое стекло очистилось.

В 21:10 по тротуару с нашей стороны прошли четверо студентов. Две девушки, двое парней, все в длинных шарфах, чуть навеселе.

Шли от Эм-стрит, наверное из «Клайдс» или из клуба «Селлар Дор». Один из парней пел, не попадая в ноты. Девушка в замшевой куртке с бахромой задержалась у нашей машины и заглянула в окно.

Локхарт повернул к ней голову.

— Мы ждем жену, — сказал он печально. — Она у подруги. Третий час.

Девушка засмеялась и побежала догонять своих.

— Вас и вправду приходилось так ждать? — спросил я.

— Нет. — Он снова уставился на дом. — Но про ожидание жены у подруги я знаю все.

В 21:47 на улицу медленно свернула патрульная машина столичной полиции. Ехала со скоростью пешехода. Луч фары-искателя прошелся по стоящим машинам, номерам и окнам.

— Соседи позвонили, — сказал я.

— Кто же еще.

Патрульная машина встала рядом с нами. Полицейский опустил стекло. Молодой, с усами, фуражка сдвинута на затылок.

— Добрый вечер, джентльмены. Ждете кого-то?

Локхарт не торопясь достал удостоверение, раскрыл и подержал у окна так, чтобы снаружи видел только полицейский.

Полицейский посмотрел на удостоверение, потом на детское кресло сзади, потом на резинового утенка.

— Понятно, — сказал он без выражения.

— Офицер, — сказал я. — Будьте любезны, не передавайте нас по рации.

— А я и не собирался. — Он пожал плечами. — Мне до конца смены два часа. Тут на этой улице каждый второй дом сенатор или посол, а каждый третий звонит нам, когда видит незнакомую машину. Скажу, что тут сидит муж, у которого жена у подруги.

— Хорошая версия, — сказал Локхарт.ю— Обычно срабатывает. — Полицейский поднял стекло и уехал.

Я смотрел ему вслед и думал, сколько людей на этой улице только что видели, как патрульная машина остановилась у нашего универсала. Шторы шевельнулись по меньшей мере в двух окнах.

Через пятьдесят лет на каждом углу этой улицы будет висеть камера. Номер нашей машины просчитают автоматически, а запись уйдет на сервер раньше, чем мы успеем допить кофе.

Сейчас же все держится на бдительных взглядах людей, памяти и блокноте. Ну и на усатом полицейском, которому до конца смены два часа.

В 22:05 на третьем этаже, в крайнем окне справа, задернули штору. Я успел увидеть силуэт. Высокий, прямой. Рука потянула штору и исчезла.

— Это он? — спросил Локхарт.

— Не знаю. Высокий. Рэнсом ниже.

— Значит, его хозяин.

— Или шофер. Или кто угодно высокого роста.

— Митчелл, — сказал Локхарт ласково, — вы когда-нибудь говорили «да» без оговорок?

— Только один раз.

— И как?

— Потом пришлось извиняться.

Он кивнул, будто именно этого и ждал.

Я записал: «22:05. Третий этаж, правое окно, штору задернул мужчина высокого роста. Опознать нельзя».

Рация в руке у Локхарта щелкнула один раз. Дэйв докладывал из переулка, все тихо.

Около одиннадцати по радио передали спортивные новости. Говорили про «Редскинз», тренера Джорджа Аллена и его команду стариков, которых он собрал по чужим клубам. Через неделю игра, и половина города спорила, хватит ли у ветеранов сил до конца сезона.

— В Чикаго, — сказал Локхарт, — футбол смотрят, чтобы было о чем говорить до весны. А здесь, я смотрю, болтают круглый год. Тут и футбол не нужен, здесь есть Конгресс.

В 23:30 погас свет на первом этаже. В холле за полукруглым окном над дверью осталась гореть слабая лампа.

В 00:20 по нашей улице проехала машина. Светло-голубой «Шевроле Малибу», номер Мэриленда.

Притормозил у соседнего дома, водитель выбрался наружу, отпер дверь и вошел внутрь.

Я проверил список. Этой машины с вечера не стояло. Записал номер отдельно.

Около часа ночи стало по-настоящему холодно. От реки поднимался туман, сначала у самой земли, потом выше.

Вокруг ламп фонарей появились мутные ореолы. С платана над нами капало на крышу автомобиля, редко и громко, каждый раз Локхарт поднимал глаза к потолку.

— Сколько он еще продержится? — спросил он.

— Кто, Крейн?

— Платан.

В 01:15 погас свет на третьем этаже. Дом стоял темный, горела только лампа в холле.

В 01:20 рация щелкнула два раза.

Мы оба выпрямились. Я поднял бинокль. Перед домом ничего не изменилось.

Рация зашипела, Дэйв сказал вполголоса, очень коротко:

— Переулок. Человек с собакой. Прошел к Тридцать первой. Собака большая, на поводке.

— Откуда вышел? — спросил я.

— Из-за угла. Не со двора. По крайней мере, я калитки не видел.

— Лицо?

— Шляпа, плащ. Находится далеко.

Где-то за домами, в садах, залаяла собака. Не та, что на поводке, другая, в чьем-то дворе.

Лаяла долго, злобно, с подвыванием. Потом смолкла, будто ее загнали в дом.

Локхарт послушал.

— В Джорджтауне даже собаки лают так, будто у них диплом Йеля, — сказал он. — Сдержанно, но с претензией.

Я записал: «01:20. В переулке мужчина с собакой, прошел к Тридцать первой улице. 01:22. Лай собаки во дворах, продолжался около двух минут».

После двух мы перестали разговаривать.

Это самое трудное время в наблюдении. Глаза слипаются, тело затекает, мысли уходят в сторону.

Начинаешь смотреть на дверь и перестаешь ее видеть. Я знал это и заставлял себя каждые десять минут проходить взглядом по дому сверху вниз.

Крыша, окна третьего этажа, второго, первого, дверь, ступени, тротуар, угол. Потом снова.

Локхарт держался лучше меня. Он сидел неподвижно и, судя по дыханию, не спал. Только раз, около трех, тихо сказал:

— Сорок восемь часов я ждал, пока Рэнсом заговорит. Он не заговорил. Теперь жду, пока выйдет Крейн.

— Рэнсому всего сорок пять.

— Для меня это пожилой мужчина, Митчелл. Мне сорок два, я сам чувствую себя как платан.

Я сидел и думал о Рэнсоме.

Он вошел в эту дверь в четверг днем, и больше мы его не видели. Ни в окне, ни на пороге. Вошел с портфелем, доложить об обстановке. Доклад столько времени не занимает.

Значит, он остался ночевать, либо вышел так, что мы не заметили.

Спереди он не выходил, за это я ручался. Сзади стоял Дэйв, но Дэйв видел только выезд из переулка, а не каждую калитку.

Между садами в Джорджтауне стоят кирпичные стены, высотой по грудь, местами ниже. Человек, знающий дорогу, может пройти через два соседних сада и выйти на другую улицу.

Я не стал говорить этого вслух. Утром проверим.

В 05:10 по улице прошел молочный фургон «Эмбасси Дейри». Белый, с синей надписью на борту.

Молочник в куртке поверх белого халата пробежал к трем крыльцам, поставил бутылки, забрал пустые. У черной двери не остановился.

— Хозяин молоко не берет, — сказал Локхарт. — Подозрительно.

— Может, берет в магазине.

— Человек с таким домом сам в магазин не ходит. — Он потянулся, хрустнув плечом. — За него ходит та женщина в вязаной шапке.

В 05:35 проехал мальчишка на велосипеде с холщовой сумкой через плечо. Бросал газеты на ступени, не слезая с седла, точно, как бейсбольный питчер. «Вашингтон пост», свернутая в трубку и перехваченная резинкой, легла на верхнюю ступень у черной двери и не скатилась.

Заголовок с семидесяти ярдов я, конечно, не прочел.

В шесть начало сереть. Туман поднялся выше крыш и превратился в облака. Улица проступила целиком: кирпичные стены, черные ставни, медные молотки на дверях, мокрые листья на тротуаре.

В соседних домах зажигались окна. В 06:25 из дома через два от Крейна вышел мужчина в плаще, с портфелем, сел в «Мерседес» и уехал. В 06:40 женщина в халате выпустила на крыльцо кошку и забрала газету.

У черной двери никто газету не забирал.

В 07:00 свет в холле за полукруглым окном все еще горел. Хотя на улице совсем посветлело, необходимости в лампе не было.

В 07:15 газета лежала на прежнем месте.

Локхарт смотрел на нее, не отрываясь.

— Человек, который выписывает «Пост», — сказал он медленно, — газету в семь утра на крыльце не оставляет. Он заболел или отъехал.

— Или он знает, что на него смотрят, и не хочет открывать дверь.

— Может и так. — Он повернулся ко мне. Лицо у него за ночь посерело, глаза покраснели, щетина вылезла темной тенью. — Митчелл, мы просидели здесь тринадцать часов. Кого только не видели. Хозяина мы не видели. И кстати Рэнсома тоже.

Я дописал в журнал последнюю строчку. Ниже провел черту.

Рация в руке Локхарта щелкнула два раза. Потом еще два.

Он поднес ее к лицу.

— Что там?

Дэйв ответил не сразу, будто подбирал слова. В трубке за его голосом слышалось шипение второго приемника.

У Дэйва в «Плимуте» полицейский сканер «Регенси», он возил его с собой еще с прошлого года.

— По полицейской частоте, — сказал Дэйв. — Сейчас передали. У канала, ниже по течению, у шлюза. Черный «Кадиллак». Внутри мертвый человек.

Локхарт опустил рацию и посмотрел на меня.

Я смотрел на черную дверь. Газета все также лежала на верхней ступени, свернутая в трубку и перехваченная резинкой.

Глава 3. Зачистка

Ехали мы молча. Дэйв ждал нас на углу, у выезда из переулка, с работающим мотором. Универсал с деревянными боками и резиновым утенком мы оставили под платаном. Утенок смотрел нам вслед с заднего сиденья.

— На газету кто-нибудь посмотрит? — спросил Локхарт, садясь вперед.

— Нет, — сказал я. — Пусть лежит.

— Разумно. Она там единственная, кто ничего не скрывает.

Дэйв выехал на Эм-стрит, потом свернул на Кэнал-роуд и пошел на северо-запад вдоль реки. Слева за деревьями лежал Потомак, серый, с клочьями тумана над водой.

Справа тянулся узкий и прямой канал Чесапик и Огайо, с черной стоячей водой и бурыми листьями на поверхности. Между каналом и дорогой полоса голых и мокрых деревьев.

По сканеру шли переговоры. Это не столичная полиция, а полиция парков.

Канал с семьдесят первого года числится национальным историческим парком, значит, место принадлежит Службе национальных парков, а с ней и их полиции.

— Чужая земля, — заметил Локхарт.

— В Вашингтоне любая земля чья-то собственность, — ответил Дэйв.

Через полторы мили показались мигалки. Две бело-зеленые машины полиции парков, одна машина столичной полиции и фургон судебно-медицинской службы округа.

Все стояли на площадке у дороги, где летом паркуются рыбаки и любители прогулок по бечевнику. Площадка насыпная, гравий пополам с глиной, по краю лужи.

В дальнем углу площадки, носом к каналу, стоял черный «Кадиллак Флитвуд».

Я узнал его раньше, чем прочел номер. Когда увидел номер, то все понял. Округ Колумбия, те же цифры, что я записал вчера на спичечном коробке у выхода в Нэшнл.

Нас встретил лейтенант полиции парков, Гарольд Пэрриш. Лет пятидесяти, в форменной куртке с меховым воротником, с термосом в руке. Вид у него такой, будто его подняли с постели на час раньше положенного.

Локхарт показал удостоверение. Пэрриш посмотрел на него, потом на нас троих и снова на удостоверение.

— ФБР приезжает на самоубийство через двадцать минут после того, как мы нашли тело, — сказал он. — Это быстро даже для ФБР.

— Мы рядом проезжали, — сказал Локхарт.

— В семь утра.

— Мы ранние пташки.

Пэрриш хмыкнул, но спорить не стал.

Тело нашел смотритель парка, совершавший утренний объезд, около семи утра. Увидел машину, удивился, что так рано, подошел.

Через стекло увидел человека за рулем. Дверь открывать не стал, позвонил по рации.

— Документы есть? — спросил я.

— Бумажник во внутреннем кармане. Водительское удостоверение штата Иллинойс. Гарольд Ф. Рэнсом.

Я не посмотрел на Локхарта, он не посмотрел на меня.

— Что насчет машины? — спросил Локхарт.

— Вот тут интересно. — Пэрриш отпил из термоса. — Машина числится в угоне. Заявление поступило в шесть сорок утра от управляющего юридической фирмы на Коннектикут-авеню. Говорит, вечером водитель поставил машину в гараж конторы, а утром ее там нет.

— Вот как, — сказал я.

— Ну да.

— А тело нашли через четверть часа.

Пэрриш посмотрел на меня поверх термоса.

— Ранние пташки, — сказал он. — Их тут много сегодня летает.

Мы подошли к машине.

Рэнсом сидел за рулем, откинувшись на спинку и чуть склонив голову к левому плечу. Тот же темно-серый костюм, тот же темный галстук.

Аккуратно сложенное пальто лежало на пассажирском сиденье. Шляпа на пальто. На руках тонкие темные кожаные перчатки.

Правая рука лежала на коленях. В ней револьвер. Короткоствольный, черный, «Кольт Кобра» тридцать восьмого калибра, такие носят детективы в штатском и продают в любом оружейном магазине Вирджинии без лишних вопросов.

Рана в правом виске. Контактная, вокруг входного отверстия разрыв кожи звездой, по краям копоть, на коже слабый круглый отпечаток дульного среза.

Выходное отверстие слева, выше уха. Стекло водительской двери целое, левое заднее стекло в мелкой сетке трещин, в обивке потолка дыра.

Крови немного. Голова и плечо, ворот рубашки, левая сторона сиденья.

— Сунул ствол к виску и нажал, — сказал Пэрриш у меня за спиной. — Записки нет, но они часто не пишут. Приехал ночью к воде, посидел, подумал и пальнул себе в голову. Классика.

— Когда он умер? — спросил я у медика.

Молодой судмедэксперт округа в очках и с чемоданчиком, сидел на корточках у открытой пассажирской двери.

— Окоченение в шее и челюсти, в руках только начинается. Температура в печени, учитывая ночь в холодной машине… — Он посмотрел на записи. — Между часом и тремя ночи. Точнее скажу после вскрытия.

Я стоял и смотрел на убитого.

Вчера вечером он вошел в дом с черной дверью. Оттуда он не выходил.

— Лейтенант, — сказал я, — у меня к вам просьба. Не снимайте с него перчатки. Наденьте ему на руки бумажные пакеты и завяжите на запястьях. Бумажные, не полиэтиленовые.

Пэрриш поднял брови.

— Это зачем?

— Пороховой след. В полиэтилене руки потеют, следы смазываются. Пусть он так и отправится в морг.

— Он же застрелился, агент.

— Тогда пакеты ему не повредят.

Локхарт стоял рядом, засунув руки в карманы пальто.

— Лейтенант, — сказал он доверительно, — с моим коллегой проще согласиться. Я пробовал спорить. Вчера целую ночь. До сих пор не отогрелся.

Пэрриш посмотрел на Локхарта, затем на меня, вздохнул и махнул сержанту. Тот принес из машины два коричневых бумажных пакета для покупок, из тех, что дают в «Сэйфвее».

Других у них не нашлось. Кисти рук Рэнсома, вместе с перчатками и револьвером, разжатые медиком, завернули в пакеты и перетянули у запястий бечевкой.

Револьвер медик положил в отдельный пакет. Я попросил его не открывать барабан, пока не сфотографирует.

Потом я пошел осматривать площадку.

Гравий и глина. После вчерашнего дождя глина набухла, и все, что проезжало ночью, оставило след.

Следы «Кадиллака» шли от дороги к краю площадки, прямо, без рывков. Широкие шины, крупный рисунок.

Рядом второй след. Узкий, от машины полегче.

Въехала, встала в восьми ярдах от «Кадиллака», постояла, развернулась и уехала. В месте разворота глина выдавилась четким отпечатком протектора, длиной фута в полтора.

Я присел на корточки.

Рисунок простой, с продольными ребрами и поперечными прорезями. В одном месте на ребре полукруглая выемка, будто кто-то наехал на острый край и вырвал из резины кусочек размером с ноготь.

— Рэй, — сказал я, — гляньте.

Локхарт подошел и встал рядом, не нагибаясь.

— Шина, — сказал он. — С дыркой. Я впечатлен.

— Вторая машина. Стояла здесь ночью.

— Или днем. Или вчера утром. Тут летом рыбаки толпами ездят.

— Глина размокла вчера вечером. До дождя след так не отпечатался бы.

Локхарт помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Принимается. Что вы хотите с ним делать?

— Снять отпечаток.

Гипс имелся в каждой машине оперативной группы. В багажнике «Плимута» у Дэйва лежал мешок на пять фунтов и банка для замешивания.

Я сначала сфотографировал след с линейкой, сбоку и сверху, четыре кадра. Потом обложил его рамкой из двух дощечек, чтобы гипс не растекся.

Развел гипс водой из канала, до густоты сметаны. Лил не прямо в след, а на ладонь, чтобы струя не размыла края.

Пока гипс схватывался двадцать минут, я еще раз прошел вдоль следа второй машины. На прямом участке, до разворота, оба колеса отпечатались хорошо.

Я замерил рулеткой расстояние между серединами следов, левого и правого. Шестьдесят два дюйма. Ширина самого протектора около шести дюймов.

Узкая машина так не встанет. Это полноразмерный седан: «Плимут», «Додж», «Шевроле Импала». На таких ездит половина Америки.

Я подошел к «Плимуту» Дэйва, стоящему у края площадки, присел у заднего колеса и посветил фонарем на протектор. Продольные ребра, поперечные прорези, тот же шаг.

Черная боковина без белого ободка. Казенная шина, такие ставят на служебные машины по федеральному контракту партиями в сотни штук.

Я вернулся к следу затем снова к колесу. Рисунок совпадал ребро в ребро. Только на шине Дэйва не нашлось выемки.

— Митчелл, — сказал Локхарт у меня за спиной, — вы сейчас обнюхиваете колесо собственного коллеги. Мне начинать волноваться?

— Тот же протектор и размер, не находите странным?

Он наклонился и посмотрел.

— Половина машин в этом городе казенные. Почта, Минсельхоз, налоговая. Полиция. — Он кивнул на бело-зеленые машины полиции парков. — Вон их сколько.

Я прошел к машинам полиции парков, затем к машине столичной полиции. У полиции парков стояли шины с другим рисунком, с зигзагом посередине. У столичной полиции рисунок похожий, но ребра шире, а прорези реже.

— У полиции другие, — сказал я.

— А у Минсельхоза?

— Не знаю. — Я выпрямился. — Но сюда ночью приехали люди, не боящиеся, что их остановит патруль. Свое удостоверение они показали бы любому полицейскому, как вы вчера показали ваше. Рэнсома увели из дома, где мы вели наблюдение не сообщив руководству, о чем не знал никто, кроме нас троих.

Локхарт молчал.

— Начнем с нашего гаража, — сказал я. — Если машина не наша, я лично извинюсь перед Бюро.

— Надо же какая самоотверженность, — усмехнулся Локхарт. — Извиняться перед учреждением. Я с удовольствием посмотрю.

Дэйв вызвался проверить. В гараже Бюро его знали, ночного диспетчера тоже.

Решили что Дэйв завезет нас в морг, а сам поедет в гараж, пока не сменились ночные листы. Отливку он возьмет с собой, в коробке из-под обуви, переложив газетами.

Продолжив осмотр, я ходил по площадке разыскивая окурки, спички, что угодно. Нашел мокрую, старую обертку от жевательной резинки «Даблминт».

Еще обнаружил пробку от бутылки. Все записал, упаковал, хотя знал, что это мусор рыбаков.

Локхарт тем временем разговаривал с Пэрришем. Я слышал обрывки.

Пэрриш говорил про самоубийство и что приезжий, который погиб за долги, наверное. Локхарт кивал и говорил, разумеется вы правы, лейтенант. Таким тоном, что Пэрриш через пять минут начал хмуриться.

Гипс я вынул в половине девятого. Отпечаток получился чистый, с полукруглой выемкой на третьем ребре.

— Лейтенант, — сказал Локхарт, когда мы уходили, — один вопрос. У мистера Рэнсома, если позволите, при себе имелось разрешение на оружие?

— Не нашли.

— А кобура?

Пэрриш подумал.

— Тоже нет.

— Странно, — сказал Локхарт. — Человек носит револьвер без кобуры и разрешения. Прилетает из Чикаго и стреляется в угнанной машине у чужого канала. — Он надел шляпу. — Приезжие такие рассеянные.

Тело увезли в морг судебно-медицинской службы на Массачусетс-авеню. Мы поехали следом.

Локхарт по дороге велел остановиться у автомата и позвонил Томпсону. Описал коротко ситуацию.

Рэнсом мертв, полиция парков считает что это самоубийство, Бюро просит участия по линии своего расследования. Ночное наблюдение он охарактеризовал как пребывание по месту нахождения объекта. Без адреса.

Вернулся в машину.

— Что он сказал? — спросил я.

— Сказал, что я сумасшедший. — Локхарт устроился на сиденье. — Сказал, что позвонит в полицию парков и спросил про вас. Я сказал, что вы у меня в машине и ведете себя хорошо.

Чен приехал в морг к десяти, с двумя чемоданами. Халат он надел еще в лаборатории, под пальто. Белый подол торчал из-под серого сукна.

— Говорят, у вас самоубийство, — сказал он мне вместо приветствия.

— Да, веселое утро.

— Тогда зачем я здесь?

— Посмотри на перчатки.

Нам дали угловой стол в секционной, пока судмедэксперт заканчивал внешний осмотр. Чен разложил инструменты.

Пинцеты, ватные палочки на длинных деревянных ручках, пузырек с разбавленной азотной кислотой, стопка пронумерованных конвертов, фильтровальная бумага и капельницы с реактивами.

Сначала он сфотографировал руки в пакетах. Потом развязал бечевку, снял пакеты и сфотографировал руки в перчатках, с четырех сторон, при боковом свете.

— Перчатки сидят хорошо, — сказал он, рассматривая через лупу. — По размеру. Кожа тонкая, козлиная, подкладка шелковая.

— Вчера на нем были такие же, — сказал я. — На вокзале. Он их не снимал, даже когда платил за газету.

— Значит, привычка.

— Вот именно. Все, кто его знает, знают и про перчатки.

Чен посмотрел на меня поверх очков и ничего не сказал.

Он взял пробы. Ватные палочки, смоченные кислотой, по внешней стороне правой перчатки: тыльная сторона кисти, промежуток между большим и указательным пальцами, ладонь и кончики пальцев.

Каждая палочка в свой конверт, на конверте номер и место. Потом то же самое по левой руке.

— Вы знаете, что я делаю? — спросил он у Локхарта. Тот стоял у стены, подальше от стола.

— Догадываюсь. Ищете, стрелял он или нет.

— При выстреле из револьвера из щели между барабаном и стволом вылетает облако. Свинец, барий, сурьма. Из капсюля. Облако садится на руку стрелка, больше всего на тыльную сторону и на перепонку у большого пальца.

— А если он стрелял в перчатках?

— Тогда облако оседает на перчатке.

Чен перенес капли с палочек на фильтровальную бумагу и капнул реактивом. Цветная проба по Харрисону и Гилрою, установленная процедура, ей лет пятнадцать.

Йодид трифенилметиларсония на сурьму, родизонат натрия на барий и свинец. Барий и свинец дают розово-красное пятно, сурьма оранжевое.

Точности у пробы немного, зато ответ через пять минут. Палочки потом уйдут на нейтронно-активационный анализ, ответ оттуда придет недели через две.

Мы ждали.

Пятна на бумаге с правой перчатки остались белыми. Тыльная сторона кисти и перепонка у большого пальца тоже.

Только на кончиках пальцев и на ладони, там, где лежала рукоять, проступил слабый розовый налет.

— Свинец, — сказал Чен. — Немного. С рукояти и барабана. Когда стреляли из револьвера, на нем осталась грязь. Эта грязь есть на перчатке. А вот облака на тыльной стороне нет.

— Значит, он не стрелял в этой перчатке. — Локхарт посмотрел на меня. — Продолжайте, становится интересно.

Он снимал правую перчатку минут пятнадцать. Не стягивал, а подрезал по шву на внутренней стороне ладони острыми ножницами и раскрывал, как конверт. Окоченевшая кисть не гнулась, приходилось работать осторожно.

Под перчаткой открылась кожа. Бледная, с синими венами, с ухоженными ногтями.

На тыльной стороне кисти, от костяшек к запястью, мелкие темные точки. Сотни точек. Каждая меньше булавочной головки.

Чен замер.

— Брызги, — сказал он тихо. — Обратный выброс крови.

Я наклонился. При контактном выстреле в голову из раны выбивает мелкую кровяную пыль назад, в сторону оружия. Она ложится на руку стрелка, рукав и все, что находится рядом в полуметре от выстрела.

— Он держал руку у головы? — спросил Локхарт.

— Неважно, — сказал я. — Смотрите сюда.

Я взял срезанную перчатку пинцетом и повернул тыльной стороной к свету.

Внешняя сторона перчатки чистая. Ни одной точки. Гладкая темная кожа.

— Брызги на руке есть, — сказал я. — На перчатке нет. А она была натянута поверх руки.

Локхарт отлепился от стены и подошел ближе.

— То есть кровь попала на саму руку, — сказал он медленно. — А перчатку надели потом.

— Да. Он сидел без перчаток, кто-то выстрелил ему в висок, а потом ему на руки надели перчатки. Потому что все знают, что Рэнсом без перчаток не ходит. И вложили в руки револьвер.

Чен уже фотографировал. Тыльная сторона кисти, крупно, с линейкой. Перчатка, внешняя сторона, тоже с линейкой.

Подкладка на шелке, со стороны, прилегавшей к коже, там отпечатались те же точки, размазанные и слабые. Шелк лег на свежую кровь и стер ее.

— Вот это и есть подпись, — сказал Чен. — Подкладка взяла кровь с кожи. Значит, перчатку надели, когда брызги еще не высохли. Минуты через три, может, пять.

Он смыл пробы с голой кожи. Перепонка у большого пальца, тыльная сторона. Капнул реактивом.

Тоже белое. Облака на руке тоже нет.

— Рэнсом не стрелял сам ни в перчатке, ни без нее, — сказал Чен. — Это все, что я могу сказать сегодня. Нейтронная активация покажет то же самое точнее, но позже.