Криминалист 14

Глава 1. Чужое дело

Ленц позвонил в четверть первого.

Я сидел за своим столом и правил отчет по судну, вписывая ответы на две пометки Томпсона, когда Дороти перевела звонок с коммутатора. По голосу я понял, что он звонит из автомата на улице, на заднем фоне слышались машины, он говорил громче обычного.

— Вскрытие закончили в одиннадцать сорок, — сказал он без предисловий. — Я разговаривал с нашим человеком в питтсбургском бюро, он только что от следователя.

— Слушаю.

— Митчелл, я не медик, половину терминов записал со слов, поэтому буду читать по бумажке. — Он зашуршал листами. — Причина смерти обескровливание. Рана одна, в левой части груди, между ребрами. Нанесена клинком с широким лезвием, длина клинка не менее шести дюймов. Смерть наступила в течение двух-трех минут.

Я положил ручку.

— Дальше.

— А вот это то, из-за чего врач вчера отказался говорить. — Ленц помолчал. — В переулке мало крови. Основную часть собрали. На бетоне остался круг диаметром около трех футов, вымытый или вытертый, по кромке этого круга следы, оставленные краем сосуда. Врач считает, что подставляли что-то плоское и широкое.

— Положение тела?

— Лежал на спине, головой на север. — Ленц читал с бумажки, монотонно, от этого выходило только хуже. — Одежда не сорвана, но расстегнута и отвернута, грудь открыта. Руки вытянуты вдоль тела, ладонями вверх. Ноги сведены вместе. Полиция особо отметила, что такая поза не могла получиться при падении.

Я встал.

— Артур, было ли что-нибудь нанесено на тело или рядом?

— Откуда вы знаете?

— Отвечайте на вопрос.

— На бетоне, в футе над головой, нарисован знак. — Он снова зашуршал бумагой. — Мне его описали, я записал так. Круг, из него в стороны отходят прямые линии, снизу под кругом что-то вроде рогов или полумесяца концами вверх. Нанесено кровью. Полиция считает, что это кровь погибшего, но это еще проверяют.

В горле у меня пересохло.

Тот же знак стоял на бланке, зарисованном Рурком по памяти на обороте его заметок и тот же знак я видел на фотографии из кабинета Форреста, солнечный круг с расходящимися лучами и бычьи рога под ним.

Митра. Убийство быка и кровь, собираемая в чашу.

— Артур, слушайте меня внимательно. Все, что вы сейчас прочли, у вас есть на бумаге?

— Да.

— Никому не показывайте и не говорите. Через час я вам перезвоню и скажу, кому это отдать.

Локхарта я нашел через Дороти.

Оказывается он с восьми утра сидел в свободном кабинете на третьем этаже, куда ему поставили стол и телефон. Про это знали три человека в здании, Дороти оказалась одним из них, потому что именно она заказывала ему стол.

Я поднялся туда без звонка.

Дверь стояла открытой. В кабинете, кроме стола и двух стульев, не имелось ничего, ни шкафа, ни картины, ни календаря. На подоконнике лежала дорожная сумка, еще не разобранная.

Человек за столом разговаривал по телефону и одновременно писал.

Лет сорока пяти. Крупный, тяжелый в плечах, в белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Волосы темные, с сединой на висках, коротко стриженные.

Лицо широкое, с перебитым когда-то носом. На левой руке, на тыльной стороне кисти, шел шрам от запястья до костяшек, старый, давно побелевший.

Он поднял на меня глаза, не прерывая разговора, и показал ручкой на стул.

Я не сел.

— …хорошо. Хорошо. Пусть не трогают ничего до моего приезда, тело пусть уже увозят, с телом врач закончил. Меня интересует бетон. — Пауза. — Нет. Бетон пусть накроют, а лучше поставьте над ним палатку, дождь обещают к вечеру. Да. Выезжаю.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Митчелл?

— Он самый.

— Локхарт. — Он не встал и не подал руки. — Я ждал вас завтра.

— Я вас тоже.

Он позволил себе немного улыбнуться, без участия глаз.

— Я не люблю приезжать по расписанию. Люди успевают подготовиться. — Локхарт откинулся на стуле. — Садитесь, раз пришли. Материалы у вас с собой?

— Материалы в моем сейфе, передача назначена на завтра. Я пришел по другому поводу.

— По какому?

— Дональд Сеймур. Питтсбург.

Локхарт смотрел на меня секунды три.

— Откуда вы знаете?

— Он работал с человеком, ведущим финансовую линию по конторе на Коннектикут-авеню. С этим человеком я в контакте с весны.

— В контакте, — повторил Локхарт. — Хорошее слово. По какому делу?

— По делу Холта. Закрытому.

— По закрытому делу. — Он взял со стола карандаш и покатал его между пальцами. — Митчелл, скажу вам сразу и только один раз, чтобы потом не возвращаться. Я приехал вчера ночью, а вашу фамилию услышал уже давно, еще в Чикаго. Мне про вас рассказывали разное.

— Интересно.

— Не особенно. — Локхарт положил карандаш. — Версия первая, вы лучший аналитик Бюро, гений, читает по грязи на ботинках. Версия вторая, что вы агент-знаменитость, попавший в газеты и с тех пор выбирающий дела погромче. Версия третья, от человека, мнению которого я доверяю больше всего, вы везунчик.

— Продолжайте.

— Спасиьо за разрешение. — Он положил локти на стол. — Судите сами. Пещера в Озарке, куда вы полезли на свой страх и там лежит жетон. Поезд, на котором вы едете домой отдыхать и в соседнем купе пропадает свидетель по Уотергейту. Судно в море, куда вас отправили на трое суток, вы находите шпиона к вечеру второго дня. — Локхарт развел руками. — Я двенадцать лет в Бюро и десять до того в отделе убийств в Чикаго. У меня четыреста двадцать дел. Знаете, сколько из них раскрыто вот так?

— Ни одного.

— Точно так. — Он кивнул. — Мои дела раскрываются иначе. Тридцать человек опрашиваешь, из них двадцать девять врут, на тридцатом что-то сходится. Полгода, тысяча страниц, стертые подошвы. Славы никакой, зато в суде разваливается редко.

— Я не собираюсь спорить с вами о методах.

— И правильно. Потому что дело веду я. — Локхарт сказал это без нажима, как говорят вещь очевидную. — В деле восемь эпизодов, четыре потерпевших и одна юридическая контора, куда до сих пор никто не вошел с ордером. И в этом деле, Митчелл, есть один человек, знакомый с половиной участников лично. Знаете, как такого человека называют в суде?

— Свидетелем.

— Вот именно. — Он в первый раз посмотрел на меня с чем-то похожим на интерес. — Верно. Не следователем. Свидетелем, которого защита будет полоскать три дня подряд, выясняя, почему он полгода собирал материалы в нерабочее время, минуя своих начальников.

Я молчал.

— Так что в поле вы со мной не поедете, — закончил Локхарт. — Отдадите бумаги, объясните, что в них написано, и будете сидеть у себя. Понадобитесь, вызову.

Он встал, снял со спинки стула пиджак и начал застегивать рукава.

— Сколько до Питтсбурга? — спросил я.

— Четыре часа, если не гнать.

— Вы летите?

— Я не летаю. — Локхарт взял с подоконника сумку. — На месте нужна машина, а брать ее на месте терять два часа и получать то, что осталось. Поеду на своей.

— Возьмите меня.

Он остановился.

— Что?

— Возьмите меня с собой.

Локхарт поставил сумку обратно на подоконник и повернулся ко мне.

— Я вам только что объяснил.

— Все верно. — Я подошел к столу. — Теперь послушайте вы, потому что потом вы уедете, а я останусь здесь, разговаривать будет поздно.

Он посмотрел на часы, потом опустил руку.

— Минуту.

— Тело убитого лежало на спине, головой на север. Одежда расстегнута и отвернута, грудь открыта. Руки вдоль тела, ладонями вверх, ноги сведены. Рана одна, между ребер слева, широкий клинок. Крови на бетоне почти нет, потому что ее собрали в плоский широкий сосуд, по кромке круга остался отпечаток его края.

Локхарт не пошевелился.

— Над головой, примерно в футе, нарисован знак. Солнечный круг с расходящимися лучами, под ним рога концами вверх. Нанесен кровью.

Тишина в кабинете продержалась секунд десять.

— Кто вам это сказал? — спросил он наконец, голос у него изменился.

— Человек из казначейства, разговаривавший со следователем сегодня в полдень.

— Данные о знаке полиция держит закрытыми. Мне их сообщили час назад по телефону и просили не распространяться.

— Знаю. Поэтому я и поднялся к вам, а не пошел куда-нибудь еще.

Локхарт медленно сел на край стола.

— Продолжайте.

— Дальше вот что. Тот же знак зарисовал по памяти журналист Дэниэл Рурк в декабре прошлого года, увидев его на бланке в кабинете адвоката на Коннектикут-авеню. В феврале Рурк выпал из окна отеля в Гринвич-Виллидж, это списали на несчастный случай. Зарисовка лежит у меня в сейфе.

— Это довольно любопытно.

— В моем сейфе. — Я повторил и выдержал паузу. — Тот же знак стоял на фотографии, сделанной мной в кабинете Мартина Форреста в семьдесят втором году. Снимок в деле, в той папке, что вам передадут завтра. Только в описи он проходит как «изображение декоративного характера», потому что описывал его человек, никогда этого знака больше нигде не видевший.

Локхарт достал из кармана сигареты, вытряхнул одну, посмотрел на нее и убрал обратно в пачку.

— Что этот знак означает?

— Солнечное божество восточного культа, распространившегося в римской армии во втором веке. Обряд посвящения включал заклание быка, и кровь собирали в чашу. — Я говорил ровно. — Я не утверждаю, что мы имеем дело с настоящими последователями. Я утверждаю, что человек, укладывающий тело головой на север и рисующий над ним этот знак, повторяет конкретную схему, а не изображает сумасшедшего.

— Какая в этом разница?

— Сумасшедший делает это для себя. Здесь делают для тех, кто узнает процедуру.

Локхарт встал и прошелся по пустому кабинету до окна и обратно.

— Митчелл, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы понимаете, что сейчас происходит?

— Что же?

— Вы мне сообщаете, что в закрытых материалах моего дела лежит улика, неправильно описанная в описи и что расшифровать ее могу только с вашей помощью. — Он повернулся. — Это называется поставить меня в неловкое положение.

— Это называется вам нужен человек, узнающий знак с трех слов. Такой человек в здании только один.

— Такого человека я могу вызвать повесткой в любой день.

— Можете. — Я кивнул. — Но в Питтсбурге обещали дождь к вечеру. Знак нанесен кровью на бетоне. К утру от него останется только пятно.

Он смотрел на меня долго. Потом снял с подоконника сумку и пошел к двери.

— Правила такие, — сказал он, проходя мимо. — Говорю я. Вы стоите за лентой и молчите. Захотите сказать что-нибудь тамошним, скажете сначала мне и я решу можно ли говорить. В протоколе вас нет, в списке выезжающих тоже, если кто-то спросит, вы поехали со мной как консультант по моему устному распоряжению.

— Согласен.

— В отчете Томпсону напишете то же самое. Слово в слово.

— Хорошо.

Локхарт остановился в дверях и наконец подал руку. Пожатие вышло короткое и сухое, из тех, какими не здороваются, а закрывают сделку.

— Машина внизу, синий «Форд», второй ряд от выезда, — сказал он. — Через восемь минут. Опоздаете на девятой, уеду.

Я успел на седьмой.

Машина оказалась не служебной.

Синий «Форд Гэлакси» шестьдесят девятого года, с вмятиной на заднем крыле и с виниловой крышей, выгоревшей до серого. На заднем сиденье лежали сложенное шерстяное одеяло, резиновые сапоги и картонная коробка с надписью фломастером «ЧИКАГО 68–71».

— Свою машину вожу с Чикаго, — сказал Локхарт, заводя. — Казенные меняют раз в год, и каждая следующая все хуже.

Он вырулил на Пенсильвания-авеню, дальше мы сорок минут выбирались из города через Джорджтаун и по мосту. За Роквиллом дорога пошла свободнее.

Он взял скорость в шестьдесят пять миль в час и держал без малейшего отклонения. Я потом заметил, что стрелка у него не гуляет вообще, ни на подъемах, ни под уклон. Так ездят люди, проводящие за рулем больше времени, чем в кресле.

— Курите? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо. — Он опустил стекло на два пальца и закурил. — Тогда я покурю, а вы откройте окно, когда надоест.

Миль двадцать мы проехали молча.

Потом Локхарт спросил:

— Пещера в Озарке. Как вы туда попали?

— По карте водного стока.

— Это как?

— Тело убитого нашли в ручье ниже по течению. Ил на одежде не совпадал с грунтом в русле, там другой минеральный состав, с высоким содержанием кальцита. Такой дает только известняк. Я взял геологическую карту округа, наложил на карту водосборного бассейна и получил восемь точек, где ручей мог принять этот ил. Пещера оказалась шестой по счету.

— Сколько на это ушло времени?

— Пару дней. Из них большая часть на то, чтобы получить карту из университета Миссури, потому что почтой она шла через Джефферсон-Сити.

Локхарт стряхнул пепел в окно.

— А в газетах написали нашел по наитию.

— В газетах писал человек, просидевший со мной в машине два часа и не разобравшийся, чем кальцит отличается от глины.

— Ну да. — Он помолчал. — Знаете, что меня в этой истории смущало? Не пещера. Меня смущало, что вы полезли туда один.

— Со мной пошел местный агент.

— В газете о нем не писали.

— В газетах много чего не пишут.

Мы прошли Фредерик и свернули на запад. Дальше по обе стороны мелькали холмы, уже конец лета, поля убраны. На них стояли круглые тюки соломы.

— Ваш черед, — сказал я.

— Что мой черед?

— Вы знаете как минимум три моих дела. Я про вас только одну строчку из личного дела.

Локхарт хмыкнул.

— Читали?

— Не читал. Мне пересказали.

— Тогда слушайте, как есть, и не удивляйтесь. — Он перехватил руль левой рукой. — Родился в Чикаго, Бэк-оф-зе-Ярдс, это возле боен. Отец работал на скотобойне Свифта тридцать один год. Сначала на разделке, потом бригадиром.

Я повернул голову.

— Вот-вот, — сказал Локхарт, не глядя на меня. — Мне уже приходило это в голову сегодня утром, когда я читал про чашу. Человек, выросший на бойне, знает про сбор крови больше, чем хотел бы.

— Много знаете?

— Достаточно. Скот подвешивают и делают один разрез, кровь идет в поддон под желобом. За смену сотни таких надрезов. — Он выкинул окурок в щель окна. — Я в четырнадцать лет два месяца работал там на подхвате, отец меня оттуда забрал, потому что я перестал расти дальше.

— Потом полиция?

— Армия, зптем полиция. Корея, потом два года ни туда ни сюда, наконец взяли в участок.

— Сразу отдел убийств?

— В отдел убийств я попал через шесть лет. — Локхарт прищурился на дорогу. — В Чикаго в отдел убийств не приходят. Туда попадают, когда становится очевидно, что человек не годится больше никуда.

— Почему вы ушли оттуда в Бюро?

Он подумал.

— Потому что в шестьдесят пятом я вел дело, где подозреваемым проходил муж двоюродной сестры одного человека из мэрии. — Локхарт говорил без выражения. — Дело у меня забрали в четверг, а в понедельник объяснили, что забрали для пользы дела. Через два месяца оно закрылось за отсутствием состава.

— И что дальше?

— Я понял, что в этом отделе мне делать нечего.

Мы остановились на заправке под Хейгерстауном.

Пока заливали бак, Локхарт сходил внутрь и вернулся с двумя стаканами кофе и с пачкой сдобного печенья в целлофане. Кофе оказался жидким и слишком сладким, но пришлось его пить, потому что до Питтсбурга оставалось еще три часа.

За Хейгерстауном начались горы, дорога пошла вверх, потом вниз, опять вверх, с длинными поворотами по склонам, «Форд» на подъемах начал заметно терять скорость.

— Про судно расскажите, — сказал Локхарт, когда мы вышли на прямую. — Коротко.

— Так не получится. Там сорок человек девятнадцать часов сидели в трюме.

— Тогда расскажите ту часть, где вам повезло.

Я посмотрел на него.

— Вы хотите услышать, как мне повезло?

— Я хочу услышать, было ли там так, что вам повезло. — Локхарт пожал плечами. — В любом деле оно есть. Я не считаю это упреком, я считаю это фактом. Вопрос в том, признает его человек или делает вид, что все случилось в его гениальной голове.

Я подумал.

— Было, — сказал я. — Буксир подошел раньше расчетного времени, капитан объявил аврал в половине четвертого ночи. Вахтенный ушел с поста к двери лаборатории. Без этого аврала преступник не полез бы туда ночью, а полез бы утром, при людях, я не взял бы его с уликами в руках.

— То есть вам помог буксир. А если бы он не подошел?

— Тогда я вскрыл бы фланец сам, при свидетелях и получил бы бумаги без человека. — Я допил кофе. — И адвокат разнес бы это дело за один вечер, потому что лабораторию за рейс прошли сорок человек.

Локхарт помолчал.

— Вот за это, — сказал он наконец, — я вас, пожалуй, вытерплю.

— За что именно?

— За то, что вы не стали рассказывать, будто предвидели буксир.

Дальше он расспрашивал по-другому, не с подковыркой, а как расспрашивает следователь, набирающий материал. Про Форреста, склад у Анакостии, что именно я снял в кабинете и на что снимал, как вышел на Гейла, чем Гейл платил по карточным долгам и через кого.

Я отвечал коротко и затем прекратил.

— Дальше то, чего нет в папке.

— Почему нет?

— Потому что источник живой и находится под программой защиты свидетелей. Я назову его вам, когда вы получите допуск, а не когда захотите.

Локхарт кивнул.

— Правильно.

За Брезвудом пошел долгий тоннель, в темноте, под желтыми лампами, гул мотора стал вдвое громче.

— Митчелл.

— Да.

— Там, на месте, будет человек по фамилии Крамер, лейтенант, отдел убийств округа Аллегейни. — Локхарт говорил, глядя на дорогу. — Я знаю таких, как он. У него труп со знаком, нарисованным кровью и город с населением в полмиллиона. Ему не нужны федералы, объясняющие, что это древний культ.

— Понял.

— Сомневаюсь. — Он покосился на меня. — Вы скажете ему про Митру, через сутки об этом напишут в местной газете, потому что в полиции всегда есть человек, продающий подробности за двадцать долларов. А через неделю в Питтсбурге появятся три подражателя, и мое дело утонет в мусоре.

— Тогда что говорить?

— Ничего. Смотрите на бетон и молчите. Вечером в мотеле расскажете мне все и я решу, что из этого уйдет в протокол.

Мы вышли из тоннеля на свет, впереди, в разрыве между холмами, открылась долина с дымами по всему горизонту.

— Далеко еще?

— Час десять. — Локхарт посмотрел на небо, затянувшееся с запада серым. — И дождь нас обгоняет.

Глава 2. Круг на бетоне

Дождь догнал нас на подъезде к Питтсбургу и застучал по асфальту, без ветра, часам к шести вечера.

Стрип-дистрикт лежит вдоль реки Аллегейни, между железнодорожными путями и водой. Это узкая полоса складов, оптовых баз и вокзальных пакгаузов, где днем стоит гвалт, а к вечеру остаются только фонари над воротами и пустые поддоны у стен.

Переулок мы нашли по машинам.

Три полицейские машины поперек въезда, ограждение из деревянных козел с натянутой веревкой. Футах в двадцати вглубь брезентовая палатка на четырех стойках, растянутая прямо над бетоном. Под ней горела переноска на проводе, тянувшемся к полицейскому фургону.

Крамер оказался мужчиной лет пятидесяти, в плаще поверх костюма, с мокрым воротником и сонным выражением лица, какое возникает на вторые сутки без сна.

— Вы из Вашингтона?

— Локхарт. — Он показал удостоверение. — Это Митчелл.

Крамер посмотрел на меня, не спросил ничего и повел их обоих под ленту.

Дальше двадцать минут они разговаривали вдвоем у фургона, я в этом не участвовал. Так договорились.

Я стоял под навесом склада напротив, смотрел на палатку, на подходы к переулку и на то, как вода с крыш сходит по водосточным трубам и уходит в решетки ливневой канализации.

Переулок глухой. Въезд с Пенн-авеню, в глубине стена склада и штабель поддонов. Ни одного жилого окна. Ближайший фонарь стоит у въезда, дальше темно.

Место выбрано человеком, приехавшим сюда заранее.

Под палатку меня пустили в семь часов. Локхарт сам поднял полог и сказал Крамеру, что консультант посмотрит бетон. Крамер пожал плечами, ему к этому времени стало все равно.

Внутри палатки стоял сырой брезентовый запах и тепло от переноски. Бетон старый, потрескавшийся, с масляными пятнами, впитавшимися за десятилетия.

Круг я заметил сразу.

Не круг даже, а вымытое пятно неправильной формы, диаметром футов в три, светлее окружающего бетона. Там, где поверхность годами набирала пыль, копоть и масло, кто-то прошелся водой и тряпкой, получилось светлое место в темном.

Я присел на корточки у кромки и попросил подвести ближе переноску.

— Держите под низким углом, — сказал я полицейскому. — Не сверху. Сбоку и почти вровень с бетоном.

Он сделал, как просил, картина изменилась.

При свете сверху бетон выглядит плоским. При свете под углом на нем проявляется рельеф, каждая царапина в тени, читается все, что выступает или вдавлено хотя бы на сотую дюйма.

По кромке вымытого круга шли следы. Их оказалось четыре, все в виде дуги.

Я достал линейку и блокнот и начал мерить.

Первая дуга длиной около четырех дюймов по хорде. Ширина самого следа три шестнадцатых дюйма.

След не сплошной, по центру идет тонкая линия касания, а по обе стороны от нее расплывшийся ореол из подсохшей крови, вытесненной наружу.

Значит, кромка сосуда не плоская. Плоская кромка дает сплошной отпечаток по всей ширине. Тут касание шло по узкой линии, то есть кромка скругленная либо скошенная наружу.

Вторая дуга лежала в футе от первой, под другим углом.

Я измерил ее кривизну старым способом, приложил линейку хордой, померил высоту дуги посередине, по двум числам получил радиус.

Вышло около пяти с четвертью дюймов. У первой и третьей дуги то же самое, пять с четвертью. А у четвертой вышло четыре и три восьмых.

Я померил ее заново, с другой стороны, и получил тот же результат.

— Что-то не так? — спросил Локхарт от входа.

Он стоял под пологом уже минут десять и молчал.

— Три следа от одного сосуда. Четвертый от другого места того же сосуда.

— Объясните.

Я подвинулся, чтобы ему стало видно.

— Если это таз или блюдо, кромка у него одного радиуса по всей окружности. Поставьте его на бетон в трех разных положениях, получите три дуги с одинаковой кривизной. — Я показал карандашом. — Тут три одинаковых и одна другая. Меньше на дюйм без малого.

— Значит, сосудов было два.

— Нет, это значит что у него была не круглая кромка.

Локхарт присел рядом на корточки, не касаясь бетона.

— Овал?

— Нет. У овала кривизна меняется плавно, от максимума на торцах до минимума по бокам, и четвертый след дал бы промежуточное значение, а не резкое. — Я отметил в блокноте. — Тут два дискретных радиуса. Пять с четвертью и четыре и три восьмых. Так бывает, когда кромка составлена из дуг разного радиуса. Например, у сосуда с носиком или со сливом. Или с двумя выступами по бокам.

Затем я двадцать минут ползал по кромке с линейкой и переноской. Полицейский держал лампу.

Нашлось еще три вещи.

На одном из следов, там, где дуга поворачивает, кровь отпечаталась не ровной линией, а с разрывами. Четыре коротких пропуска через равные промежутки, примерно по три восьмых дюйма каждый. Так отпечатывается кромка с насечкой, с орнаментом или с зубчиками.

Второе. В двух местах, внутри вымытого круга, остались точечные капли мелкие, круглые, упавшие вертикально с небольшой высоты. Они шли цепочкой, с интервалом дюймов в восемь, от центра круга к выходу из переулка. Капало с чего-то, что несли в руках.

Третье оказалось важнее всего.

На самой кромке светлого пятна, у северного края, бетон имел старую выщербину, глубиной в четверть дюйма. И в этой выщербине, в самом углу, куда не достала тряпка, осталось вещество.

Не кровь.

Я подцепил его кончиком перочинного ножа и вынес на свет.

Зеленовато-серое, рыхлое, похожее на порошок, слежавшийся комком.

— Что это? — спросил Локхарт.

— Пока не знаю. — Я переложил находку в конверт и подписал. — На известь не похоже, на краску тоже. Цвет как у окисленной меди.

Локхарт молчал. Потом сказал:

— Это патина.

Я поднял голову. Он смотрел не на меня, а на бетон.

— Медь и бронза дают зеленый налет, — сказал Локхарт ровно. — Если сосуд бронзовый и старый, при контакте с кровью налет частично сходит. Кровь кислая.

— Откуда вы это знаете?

— Оттуда же, откуда знаю про сбор крови. — Он поднялся и отряхнул колени. — Митчелл, а вот теперь давайте поговорим.

Мы вышли из палатки под дождь и отошли к стене склада, под навес.

Локхарт закурил, прикрывая спичку ладонью.

— Я наблюдал за вами сорок минут, — сказал он. — Вы не спросили ни разу, когда наступила смерть. Не спросили, кто нашел тело. Не спросили про свидетелей, машины, про то, откуда он шел и куда. Вы сорок минут мерили линейкой края лужи.

— Все перечисленное вы спросили у Крамера сами. Мне повторять незачем.

— Не выкручивайтесь. — Он выдохнул дым в сторону. — Вы приехали сюда за одной конкретной вещью, это форма сосуда. Вы знали, что будете ее искать, еще в Вашингтоне, когда уговаривали меня взять вас с собой.

Я молчал.

— Дальше. — Локхарт повернулся ко мне. — Вы узнали знак с трех слов по телефону. Вы назвали культ, век и континент. Вы измерили кривизну кромки, потому что рассчитываете по ней опознать конкретный предмет. — Он стряхнул пепел. — Митчелл, человек, впервые увидевший дело так не работает. Вы уже видели этот предмет или его описание.

— Я видел раньше похожий почерк.

— По какому делу?

— По закрытому.

Локхарт хмыкнул.

— Красиво.

— Я не играю с вами в прятки, — сказал я. — Материалы вы получите вскоре в полном объеме, включая фотографию из кабинета Форреста и зарисовку Рурка. Там будет все, что я могу передать по документам.

— А чего не будет?

— Не будет источника, живого и находящегося под защитой. И не будет моих догадок, потому что они не относятся к делу.

— Изложите догадки устно.

— Это уже позже, как договаривались.

Он прищурившись смотрел на меня сквозь дым.

— Знаете, что меня по-настоящему беспокоит? — сказал он наконец. — Не ваша скрытность. Это я понимаю, у меня у самого половина дел Чикаго в голове и ни строчки на бумаге.

— Тогда что?

— То, что вы не удивились. — Локхарт бросил окурок в лужу. — Крамер чуть не поседел от этого дела. Патологоанатом отказался называть причину. А вы приехали, посмотрели на бетон и достали линейку. Как человек, знающий заранее, что увидит.

Я снова не ответил.

— И вот еще, — добавил он. — Раз уж мы начали. Не спрашивайте больше при посторонних, откуда я знаю про патину.

— Почему?

— Потому что в Чикаго у меня было три дела связанных с религиозными обрядами, по одному из них я полтора года читал все, что нашел в библиотеке университета. — Локхарт застегнул воротник плаща. — Дело не раскрыто до сих пор. И когда меня спрашивают, почему детектив из отдела убийств разбирается в бронзовых чашах, мне приходится это объяснять.

Он пошел к машине, потом остановился.

— Что будем делать дальше?

— Дальше, — сказал я, — нужно понять, откуда взялся сосуд.

— Он может лежать у человека в семье сто лет.

— Может и так. Но кромка с насечкой, двумя радиусами и бронзовой патиной это не кухонная утварь и не церковная чаша. Это музейный предмет или копия, сделанная под заказ. — Я убрал блокнот во внутренний карман, подальше от дождя. — Музейные предметы состоят на учете. Копии кто-то изготавливает.

— Сколько на восточном побережье мастерских, льющих бронзу под заказ?

— Мало. Художественное литье ремесло редкое, мастеров в нем знают поименно.

Локхарт постоял под дождем еще секунду.

— Завтра с утра, — сказал он, — я запрошу списки. Вы едете со мной.

Тело Сеймура лежало в морге округа Аллегейни, в здании на Четвертой авеню. Старый корпус с мраморной лестницей и с лифтом, ходящим так медленно, что быстрее подняться пешком.

Секционный зал в подвале. Кафель до потолка, три стола из нержавеющей стали с бортиками и сливом, над каждым весы на кронштейне и лампа в жестяном отражателе. Вытяжка работает громко и все равно не справляется, запах формалина стоит плотно и въедается в одежду за четверть часа.

Вскрытие закончили накануне. Нас пустили к телу, после того как Крамер позвонил сюда и договорился.

Ассистент патологоанатома, молодой парень в зеленом халате и резиновом фартуке, откатил каталку из холодильной камеры и отвернул простыню до пояса.

Дональд Сеймур оказался худым, невысоким парнем, с узкими плечами и с тонкой шеей. Двадцать шесть лет.

Волосы светлые, коротко стриженные, с косым пробором. На левой стороне подбородка свежий порез от бритвы, заклеенный клочком папиросной бумаги. Он брился в пятницу утром, перед поездом, забыл снять бумажку.

Мне понадобилось с полминуты, чтобы перестать смотреть на эту бумажку.

Локхарт стоял с другой стороны каталки с блокнотом и работал по порядку. Записал рост, вес, особые приметы, расположение повреждений. Все, что говорил ассистент, и переспрашивал, если не успевал.

Рана оказалась одна.

Между пятым и шестым ребром слева, на два с половиной дюйма левее грудины. Длина входного отверстия полтора дюйма, края ровные, без осаднения по кромке.

Клинок с односторонней заточкой. Один угол раны острый, второй тупой, с характерной прямоугольной формой.

— Глубина канала около семи дюймов, — сказал ассистент, заглядывая в протокол. — Направление сверху вниз и слегка справа налево. Задето сердце, левый желудочек. Нижняя доля левого легкого.

— Нанесено стоя или лежа? — спросил Локхарт.

— Судя по каналу потерпевший лежал на спине, а наносивший удар находился над ним и справа.

Я обошел каталку и посмотрел на рану под углом.

Ни одного пореза на руках, ладонях или предплечьях. При ударе ножом в грудь человек в сознании хватается за клинок, на пальцах остаются порезы от лезвия, их находят почти всегда.

— Токсикология?

Ассистент перевернул страницу.

— Отправили в лабораторию штата, результат через две недели. Но врач кое-что выделил. — Он поднял глаза. — У него во рту нашди вот что.

Он открыл металлическую коробку на приставном столике и вынул пинцетом клок.

Шерсть. Немытая, серовато-желтая, свалявшаяся комком величиной с грецкий орех. Волокна жесткие, длинные, с сохранившимся жиропотом, нечесаная и немытая, сняли с овцы и сразу свернули в клубок.

— Вложено глубоко, за зубы, — сказал ассистент. — Держалось языком. Кляп в обычном смысле этого слова, типа тряпки или полотенца.

— Оно чем-то пропитано?

— Врач считает, что да. Отправили отдельной пробой на экспертизу. Запаха спиртного нет, но шерсть жирная, в ней что-то есть.

Локхарт посмотрел на меня через стол. Я промолчал, как и договаривались.

Затем мы нашли то, ради чего я приехал. На груди, в четырех дюймах выше раны, нашелся ожог.

Сразу видно что это изображение скорпиона: вытянутое тело, две клешни, хвост, загнутый вверх. Размах чуть больше двух дюймов. Края ожога ровные, глубина одинаковая по всему рисунку.

Клеймо. Нагретый металл, приложенный один раз к коже без смещения.

— Это прижизненный ожог? — спросил Локхарт.

— Да, — ответил ассистент. — Есть реакция тканей по краю. Минут за двадцать-тридцать до смерти, может, меньше.

Больше на теле ничего не нашли. Ни надписи, ни отметки мелом, ни бирки.

Я попросил перевернуть его.

Спина чистая. Гипостатические пятна на задней поверхности, он лежал на спине после смерти несколько часов, там, где его и нашли.

Ничего больше.

Мы вышли на улицу в начале двенадцатого, я минут пять простоял на тротуаре, пока запах не выветрился.

Дождь прошел. Над рекой висел смог, в Питтсбурге он в этом году держался еще всерьез.

Солнце давало сквозь него желтый, тусклый свет, как через закопченное стекло. С холма напротив, за мостом, ровной серой полосой шел дым от коксовых батарей.

Локхарт закурил и посмотрел на реку.

— Скажите одну вещь, — произнес он. — Без деталей, чтобы мне потом не переписывать протокол.

— Спрашивайте.

— На спине у него ничего нет. А должно быть?

Я подумал, как ответить, чтобы не соврать и не сказать лишнего.

— В двух предыдущих случаях, известных мне по закрытому делу, на одежде мелом писали слово. Одно слово, на латыни. Оно означало положение человека внутри иерархии.

— А тут ничего нет. И что это значит?

— Что у него такого положения не имелось, — сказал я. — Клеймо ставят всем жертвам. А надпись делают только тем, кто состоит в организации.

Локхарт стряхнул пепел.

— То есть он для них не свой.

— Он для них вообще не человек. — Я застегнул пиджак. — В этой системе тот, кого приносят в жертву это животное. Надпись делают своим, казненным по правилам. А Сеймуру просто вспороли грудь и собрали кровь.

Локхарт молчал некоторое время.

— Митчелл, — сказал он потом. — Я вам одно скажу, а вы примете к сведению. Я не сомневаюсь ни в одном вашем слове. Но если вы произнесете это в кабинете у Крамера, он вызовет психиатра.

— Я и не собираюсь это говорить.

— Хорошо. Что вам нужно?

— Телефон и час времени. Я не хочу ждать до завтра чтобы узнать насчет мастерской.

Мотель назывался «Парквей Инн» и стоял на выезде из города, у развязки, двухэтажная подкова из двенадцати номеров с пластиковой вывеской и автоматом льда под лестницей. Автомат работал с рывками, каждые минут двадцать по всей подкове разносился грохот высыпающегося льда.

Телефон-автомат висел в вестибюле, между стойкой и стеллажом с проспектами о зоопарке и наклонной железной дороге на гору Вашингтон. Женщина за стойкой смотрела маленький телевизор с выключенным звуком и не обращала на меня внимания.

Я разменял два доллара мелочью и стал складывать монеты столбиком на полке.

Номер «Кэпитал Антик» я сохранил в записной книжке. С тех пор я не звонил по нему ни разу.

Междугородный оператор соединил с Вашингтоном за минуту.

— «Кэпитал Антик», добрый день.

Голос я узнал сразу. Так же, как узнал бы его через десять лет: Гарольд Сим говорит негромко, с паузами, в конце фразы слегка поднимает тон, будто спрашивает.

— Мистер Сим, это Итан Митчелл. Федеральное бюро расследований. Мы разговаривали в январе.

Тишина в трубке продержалась долго. Я успел услышать, как у него в магазине звякнул колокольчик над дверью и как он сказал кому-то в сторону: «Одну минуту, сэр».

Глава 3. Литейщик сосудов

Затем я услышал звук отодвигаемой портьеры. Сим перешел в заднюю комнату.

— Мистер Митчелл. — Голос стал тише. — Я надеялся, что больше никогда не услышу вас.

— Понимаю.

— Не думаю, что понимаете. — Он говорил без злости. — После вашего визита ко мне приходили дважды. Один раз из полиции округа, а в другой раз человек из страховой компании, задававший вопросы, которых страховые агенты не задают. А Уолтер Принс, с которым мы торговали в одном городе двадцать лет, лежит на кладбище в Роквилле.

— Знаю.

— Я опознал человека по фотографии. Я сделал то, о чем меня просили. — Пауза. — И с тех пор запираю магазин в шесть, а не в восемь, и хожу до машины по освещенной стороне.

Я выждал некоторое время.

— Мистер Сим, того человека с фотографии арестовали в мае. Он под следствием по финансовым статьям и сидит в федеральном изоляторе.

— Я читал в газете. — Он помолчал. — И вот теперь вы звоните опять.

— Мне опять нужна ваша помощь.

— Откуда вы звоните, из Вашингтона?

— Из Питтсбурга.

Он вздохнул.

— Говорите, что там у вас.

Я разложил блокнот на полке под телефоном.

— Мне не нужны имена покупателей. Мне нужна консультация специалиста, разговор этот нигде не будет записан.

— Слушаю.

— Сосуд. Бронзовый или медный, с патиной. Кромка не круглая, три замера дали радиус пять с четвертью дюйма, четвертый четыре и три восьмых. По кромке идет насечка с шагом около трех восьмых дюйма. Касание оставляет узкую линию, значит, край скруглен или скошен наружу. Общий размер что-то около фута в поперечнике.

Сим не отвечал. Я слышал, как он что-то двигает на столе.

— Повторите про радиусы.

Я повторил.

— Значит, у него две пары лопастей, — сказал он.

— Объясните.

— Кромка составлена из четырех дуг. Две большего радиуса напротив друг друга, две меньшего между ними. Получается не круг, а четырехлепестковая чаша. — Голос у него изменился, пропала осторожность, появилась интонация увлеченного человека, говорящего о любимом деле. — По-итальянски такую форму зовут кватрефолио. По-английски просто quatrefoil.

— Где такое встречается?

— В церковной утвари. В крестильных купелях, кропильницах и некоторых поддонах под дароносицы. — Он помолчал. — И в подражаниях античному. Римская патера, то есть жертвенная чаша для возлияний, бывала и круглой, и с рельефными лепестками по краю. Настоящих таких почти нет, а вот копий сделали много, начиная с прошлого века.

— Насечка по кромке?

— Это литейный признак, мистер Митчелл. — Сим заговорил быстрее. — Если лить с песком такую мелочь не получить, песок ее забьет. Ровный шаг по всей окружности получается двумя способами. Режут по готовой отливке резцом или льют по выплавляемой модели. Ее делают из воска и прокатывают накатным колесиком. Второй метод быстрее и как раз дает одинаковый шаг.

— Много людей это умеет?

— По стране? — Он хмыкнул. — Художественным литьем в бронзе занимаются сотни мастерских, от Калифорнии до Мэна. Но большинство отливает памятные доски, барельефы и таблички с фамилиями жертвователей. Это плоское литье, другая работа. Полый сосуд с точной кромкой по выплавляемой модели совсем иное дело.

— Сколько тогда?

Сим помолчал.

— Мистер Митчелл, я спрошу, вы мне не отвечайте, если нельзя. Этот предмет уже существует или кто-то собирается его заказать?

— Существует.

— Новый или старый?

— Новый. Патина есть, но налет сходит от кислоты, значит, ей не сто лет.

— Тогда у вас заказная вещь, сделанная за последние лет пять-десять. — Он выдохнул в трубку. — Это радикально сужает круг, потому что музейные копии такого рода в Америке делают, по большому счету, для трех заказчиков: церквей, университетских коллекций и людей, интересующихся античностью частным образом.

— Назовите мастерские.

— Я назову вам то, что знает любой человек в моем ремесле. — В его голосе опять появилась осторожность. — Ни одной фамилии покупателей. Только литейщики. Договорились?

— Договорились.

— На востоке всерьез работают четверо или пятеро мастеров. — Он начал медленно перечислять, я записывал. — Есть старая фирма в Бостоне, делает церковную бронзу с прошлого века, у них лучший уровень в стране. Есть мастерская под Филадельфией, в Джерментауне, специализируется на реставрации и репликах для музеев. В Нью-Йорке есть человек, отливающий для театров и для декораторов, но у него качество неровное.

— А ближе к Питтсбургу?

Сим помолчал, я понял, что он думает, говорить или нет.

— Ближе к вам, — сказал он наконец, — работает Мартин Хорак.

Я записал фамилию по буквам.

— Кто он?

— Литейщик в третьем поколении, чех по происхождению. Мастерская в Маккиспорте, это вверх по Мононгахиле, миль двенадцать-пятнадцать от центра Питтсбурга. — Сим говорил ровно. — Дед его приехал в восьмидесятых годах прошлого века и лил колокола и церковную утварь для приходов в долине, их там десятки, словацкие, чешские, русинские. Отец продолжал. Мартин работает по сей день, работает по выплавляемым моделям, потому что на обычном литье в тех местах давно никто не выживет.

— Он делает копии античных сосудов?

— Все, за что платят. — Пауза. — Я видел его вещи дважды. Кропильница и пара подсвечников, привезенные на оценку. Работа очень хорошая, мистер Митчелл. Не музейного класса, а лучше. Музейщик просто копирует, а Хорак понимает, зачем предмет сделан именно так.

— Возраст?

— Под семьдесят, я полагаю. Мы не знакомы лично, я знаю его по вещам и по разговорам в ремесле.

Автомат со льдом под лестницей грохнул и высыпал очередную порцию.

— Мистер Сим, последний вопрос.

— Слушаю.

— Такие мастера ведут учет заказов?

— Конечно. — Он сказал это с нажимом. — Обязательно ведут, по двум причинам. Первая, цветной металл дорог, расход бронзы записывают до фунта. Вторая, это штучная работа, заказчик почти всегда возвращается через год-два за парой или починкой. Литейщик держит книгу с эскизами, весом, датой и фамилией. У Хорака такая книга ведется, полагаю, с девяностых годов прошлого века.

Я закрыл блокнот.

— Спасибо. Этого разговора не было.

— Мистер Митчелл. — Сим не положил трубку. — Я вам кое-что скажу, вы не сердитесь.

— Говорю заранее, что не рассержусь.

— Уолтер Принс тоже думал, что помогает по пустякам. Он опознал монету и назвал приметы, через двое суток его не стало. — Голос у него дрогнул один раз, на середине фразы, но сразу выровнялся. — Я вам сейчас назвал человека. Если с ним что-нибудь случится в ближайшую неделю, я это буду знать и больше не отвечу вам никогда.

Он положил трубку первым.

Я постоял у аппарата, собрал оставшуюся мелочь с полки и пошел искать Локхарта.

Он сидел в машине на стоянке, с опущенным стеклом, читал протокол осмотра, положив папку на руль.

— Ну?

— Маккиспорт, — сказал я, садясь. — Литейная мастерская. Фамилия Хорак. Мне нужно, чтобы туда мы приехали сегодня, до закрытия, чтобы за его домом кто-нибудь присмотрел ночью.

Локхарт закрыл папку.

— С чего вдруг такая забота?

— С того, что за последний год двое людей, ответивших мне на подобные вопросы, умерли в течение двух суток.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и завел мотор.

Маккиспорт лежит в развилке двух рек, там, где Йогэйни впадает в Мононгахилу. В район въезжаешь сверху, с гребня холма, так что весь город открывается как на ладони.

Внизу, вдоль воды, на полторы мили тянулся трубопрокатный завод «Нэшнл Тьюб». Корпуса в черной копоти, ряды стальных ферм, штабеля труб на открытых площадках, ленты конвейеров, уходящие в цеха.

Над всем этим клубился дым. К пяти вечера смена заканчивалась, от заводских ворот вверх по холму молча шли люди с судками, угрюмые и усталые.

Сам город цеплялся за склон уступами. Улицы идут то поперек, то в лоб, с уклоном градусов в десять. Дома стоят на подпорных стенках из бутового камня.

Мастерскую Хорака мы нашли с третьего захода.

Она стояла на Локаст-стрит, в нижней части, в двух кварталах от воды. Приземистое кирпичное строение под односкатной крышей, пристроенное вплотную к жилому дому.

Над воротами вывеска, крашенная от руки, с полустертыми буквами на двух языках, английском и чешском: «М. ХОРАК И СЫН - БРОНЗА, ЛАТУНЬ, ЦЕРКОВНАЯ УТВАРЬ. Основано в 1897 г.».

Ворота цеха закрыты на висячий замок. Рядом обычная дверь с медной ручкой, начищенной до блеска в том месте, где ложится ладонь.

Локхарт остановил машину не у ворот, а за полквартала выше по склону у бордюра и заглушил мотор.

— Смотрите на окно, — сказал он.

Я так и сделал.

В торце цеха, под самой крышей, длинное горизонтальное окно из мелких стекол в железном переплете. Такие ставят, чтобы дать свет над рабочими местами. Половина стекол закрашена.

За стеклами горел свет. Не желтый, а резкий, синеватый, от ламп дневного света.

Мы смотрели на него секунд десять.

Потом свет погас.

Не постепенно, как обычно гаснут лампы с дросселем, доходя до тускло-розового оттенка, а разом, всей полосой. Кто-то щелкнул рубильником, отрубив все освещение.

Локхарт медленно достал сигареты, посмотрел на пачку и убрал обратно, так и не открыв.

— Половина шестого, — сказал он. — Рабочий день у кустаря кончается когда угодно, но свет так не выключают. Так делают, когда надо срочно уходить.

— Мы стоим за полквартала.

— И ровнехонько на прямой видимости из этого окна, у нас единственная машина на улице с вашингтонскими номерами.

Он вынул ключ из зажигания.

— Порядок такой. Я иду к парадной двери и стучу. Вы идете по проулку вдоль стены и встаете так, чтобы видеть заднюю часть здания. Не входите, не кричите, просто смотрите. Если кто-то выйдет, дайте ему выйти и скажите мне.

— А если он не выйдет?

— Тогда через три минуты вы присоединяетесь ко мне у дверей и мы разговариваем с хозяином как приличные люди.

Проулок между цехом и соседним домом оказался шириной фута в четыре, с булыжником под ногами и с водосточной трубой поперек на уровне груди. Я протиснулся и вышел на задний двор.

Двор маленький, зажатый подпорной стенкой в человеческий рост. Штабель изложниц, бочки с песком под навесом, поленница и старая ванна с дождевой водой.

В глубине, у стены, черный ход. Закрыт стальной дверью, крашенной суриком, с приваренным козырьком.

Я встал за поленницей.

От фасада донесся стук, Локхарт громко ударил в дверь три раза.

Потом еще три. После второго стука дверь черного хода отошла.

Из дома вышел человек, не старик. Лет тридцати пяти, коренастый, в темной рабочей рубашке с закатанными рукавами и в болтающемся брезентовом фартуке, надетом задом наперед. В левой руке он нес плоский сверток, обернутый в промасленную бумагу, величиной с книгу большого формата.

Он аккуратно затворил дверь за собой, придержав, чтобы не хлопнула и пошел к подпорной стенке.

И тут увидел меня. Секунду он стоял неподвижно.

— ФБР! — сказал я. — Стойте на месте, руки в стороны.

Он бросился вбок. Не назад и не на меня, а взял вправо, к стенке.

Быстро взобрался по ней наверх. Поставил ногу на бочку, оттуда на край стенки, подтянулся одной рукой, не выпуская сверток и перевалился через стену.

Я рванул следом и потерял время на бочке, потому что она качнулась.

За стеной показался задний двор соседнего дома, низкая ограда из сетки, склон и еще один проулок. Я помчался следом.

Он бежал хорошо. Не быстро, но грамотно, не оглядывался, держался ровно, выбирал дорогу, как человек, знающий здесь каждый забор.

Сетку он взял с разбега, зацепившись одной рукой за столб. Я перелез следом и порвал карман пиджака.

В проулке он свернул вниз, к реке.

— Локхарт! — крикнул я. — Задний двор, вверх по склону!

Ответа я не услышал.

Проулок вывел на Маркет-стрит, узкую, мощеную улочку с трамвайными рельсами, давно заброшенными и заросшими по краям травой.

В двадцати ярдах ниже стоял автомобиль. Старый зеленый «Понтиак Каталина»,, с ржавчиной по нижней кромке дверей, носом под уклон.

Он добежал, рванул дверь, бросил сверток на пассажирское сиденье и сел. Я был в пятнадцати ярдах, когда он завел мотор.

Завелся сразу, с первого поворота ключа, значит, машина тут недолго и мотор еще не остыл.

«Каталина» тронулась под уклон, набрала ход на первых же ярдах, я успел только хлопнуть ладонью по крышке багажника.

Локхарт подобрал меня через сорок секунд, скатившись по Локаст-стрит на нейтральном ходе и затормозив так, что «Форд» встал юзом на мокрых рельсах.

— Куда он поехал?

— Вниз. Зеленая «Каталина», вниз по Маркет.

Я не успел закрыть дверь, когда он рванул с места.

Нижняя часть Маккиспорта состоит из сетки улиц между заводом и рекой. Все они идут круто вниз или вдоль.

После ночного дождя булыжник и старые трамвайные рельсы блестели.

«Каталину» мы увидели через три квартала. Она ехала впереди ярдах в ста пятидесяти, не сбавляя скорости на перекрестках.

Локхарт вел одной рукой, держась за верхнюю часть руля. Вторую держал на рычаге, сидел прямо, не подаваясь вперед.

— Пристегнитесь, — сказал он.

— Тут же нет ремня.

— Тогда держитесь за рамку двери. Не за приборную доску.

Он медленно догонял его, не пытаясь прибавить скорость.

На Пятой авеню «Каталина» пролетела перекресток на красный свет, грузовик с прицепом, выезжавший сбоку, ударил по тормозам и встал поперек половины проезжей части. Локхарт прошел в оставшийся зазор, не сбросив скорости. Я услышал, как бампер грузовика чиркнул о крыло.

— Он едет на мост, — сказал я.

— Вижу.

Мост через Йогэйни начинается сразу за перекрестком. Чтобы зайти на него надо было повернуть влево на девяносто градусов с уклона. Там же блестели два трамвайных рельса, идущих наискось.

«Каталина» вошла в поворот слишком быстро.

Ее развернуло на рельсах, вынесло на встречную полосу, ударило задним колесом о бордюр и чудом выбросило дальше, на мост.

Локхарт ехал следом. Я успел подумать, что сейчас нас тоже развернет. Но можем не вылететь на мост, а свалиться в воду.

Но он сделал вещь, о которой я до этого читал только в наставлениях.

За двадцать ярдов до поворота он совсем перестал тормозить, вместо этого перебросил рычаг вниз, на вторую скорость. Мотор взвыл, машина осела на нос, без тормозов и вошла в дугу с ровно нагруженными передними колесами.

Руль Локхарт держал левой рукой в одном положении и добавил газу в середине поворота, чтобы корму не потащило наружу. Нас плотно пронесло по дуге, в футе от бордюра.

На рельсах машину качнуло один раз и она тут же выровнялась. Мы выехали на мост, не потеряв скорости и тут же оказались уже позади «Каталины».

— Где вы этому научились? — спросил я.

— Чикаго, шестьдесят первый год, курсы скоростного вождения при полицейской академии. — Локхарт смотрел вперед. — Три недели. Половина занятий на мокром покрытии, потому что в Чикаго восемь месяцев в году мокро.

За мостом дорога идет вдоль реки, с заводским забором по правую руку. Там «Каталина» пошла быстро.

Мы держались сзади.

На третьей миле он вдруг резко ушел вправо, в разрыв в заборе. В грузовые ворота, стоявшие открытыми, потому что смена как раз кончилась и оттуда выезжали машины.

Локхарт проехал за ним.

За воротами начиналась заводская территория. Не цеха, а нижний склад.

Открытые площадки со штабелями труб, козловые краны на рельсах, сортировочные пути, восемь или десять железнодорожных путей параллельно, с вагонами на четырех из них.

«Каталина» проехала еще ярдов двести по щебенке между штабелями, потом ткнулась в бордюр погрузочной рампы и встала.

Дверь открылась. Беглец выскочил, схватил сверток и побежал через пути.

Мы вышли из машины.

— Он свернул налево, между вагонами, — сказал Локхарт, доставая револьвер. — Я иду вдоль состава с этой стороны. Вы обходите головную часть и берете его с той. Не бегите за ним по путям между вагонами, там у вас нет ни угла, ни укрытия.

— Понял.

— Кстати, Митчелл. — Он посмотрел на меня через крышу машины. — Тут пятьсот человек идет со смены в двух сотнях ярдов. Стреляем только при прямой угрозе жизни и когда вокруг гарантированно нет людей.

Я кивнул и побежал в обход.

Сортировочная площадка в конце дня это шумное место. Где-то за штабелями маневровый тепловоз толкал состав.

По всему парку то и дело прокатывался лязг сцепок, начинаясь далеко отсюда и добегая до нас волной. Под ногами щебенка, мазут и куски прокатной окалины. Между путями стоят габаритные столбики и груды старых шпал.

Я обогнул головную часть состава, платформы с трубами, накрытые проволочными растяжками. Здесь уже сбавил скорость и пригнувшись пошел вдоль противоположной стороны, держась колес.

Он затаился за третьим вагоном.

Я увидел его ботинки и край брезентового фартука через просвет под платформой. Он сидел на корточках у колесной пары и переводил дух.

Я поднял револьвер и вышел из-за колеса.

— ФБР. Бросьте сверток и ложитесь на землю.

Он повернулся и выстрелил.

Я не разглядел, как он достал оружие, потом выяснилось, что из кармана фартука. Это оказался старый «Айвер Джонсон» тридцать второго калибра, с довоенных времен.

Пуля ударила в стальной борт платформы над моей головой. По вагону прошел звон.

Я упал за колесо.

Он выстрелил еще дважды, оба раза попал в вагон и побежал вдоль состава, туда, где кончались платформы и начинались крытые вагоны.

Я высунулся, но стрелять не стал.

За ним, в двухстах ярдах, виднелась заводская дорога. По ней в этот момент двигалась колонна людей со смены, темная масса, человек полтораста, с судками и в спецовках.

Он бежал прямо на фоне этой колонны.

Локхарт вышел слева из-за угла крытого вагона в тридцати ярдах впереди него. Он не стал кричать или предупреждать второй раз.

Понимал, что при таком шуме предупреждения не слышно, а времени на второй окрик нет. Он шагнул из-за угла, встал, поставив левую ногу вперед, взял оружие в обе руки, прижав локти к корпусу.

Сразу стрелять не стал. Выждал полторы секунды, пока бегущий не поравнялся с открытой дверью крытого вагона.

Тогда за спиной уже пропала колонна рабочих, а темный проем вагона и глухая стальная стенка за ним.

Локхарт выстрелил один раз. Расстояние двадцать пять ярдов, цель движется, свет вечерний и плохой.

Он попал в правое плечо. Беглец крутанулся, споткнулся, упал на щебенку боком и поехал по ней. «Айвер Джонсон» улетел под вагон.

Сверток вылетел из левой руки, ударился о рельс и раскрылся. Промасленная бумага разошлась, из нее выскользнула толстая книга в коричневом коленкоре с потертыми углами.

Локхарт подошел, отбросил ногой револьвер дальше под вагон и опустился на колено.

Я тоже подбежал. Рана оказалась сквозная, в мякоть плеча, выше сустава.

Кровь текла сильно, темного цвета, без пульсации. Локхарт уже прижимал к выходному отверстию свернутый носовой платок и говорил, но не мне, а лежащему:

— Дышите. Кость цела, артерия тоже не задета. Через сорок минут вы будете в больнице, через неделю выйдете. Дышите ровно.

Он поднял на меня глаза.

— Скорую и заводскую охрану. Ворота в той стороне, у проходной есть телефон. Но сначала — Локхарт кивнул подбородком на щебенку в трех футах от нас.

Книга лежала раскрытой, обложкой вверх, страницами в щебень. Я поднял ее двумя пальцами за корешок и перевернул.

Разлинованные вручную страницы. Две колонки, даты, вес в фунтах и унциях, фамилии заказчиков.

Между записями эскизы, сделанные карандашом, про чаши, подсвечники, крышки и купели. Каждый эскиз с размерами, проставленными в дюймах и долях.

Книгу вели уже давно. Первые страницы пожелтели до табачного цвета, почерк на них старый, с росчерками, наполовину по-чешски.

Я закрыл ее и посмотрел на лежащего.

— Как вас зовут?

Он молчал, стиснув зубы.

— Мистер Хорак?

— Хорак в доме, — выговорил он наконец, сквозь зубы. — Ему семьдесят один год. Хорак тут ни при чем.

Глава 4. Книга с желтыми страницами

Локхарт не отпустил платок и не поднял головы.

— Как вас зовут?

— Долежал. — Он выговорил это сквозь зубы. — Фрэнк Долежал.

— Кем вы являетесь владельцу мастерской?

— Племянник. По сестре.

Щебенка под ним намокла и потемнела, там расползлось пятно в ладонь величиной. Где-то за штабелями маневровый поезд опять толкнул состав, по всему парку прокатился лязг сцепок, от дальнего конца к нам, вагон за вагоном и затих.

Я присел на корточки с другой стороны.

— Мистер Долежал. Вы трижды стреляли в федерального агента. За это есть соответствующее наказание вам объяснят это потом. Сейчас у меня к вам один вопрос, он не связан со стрельбой.

Он молчал.

Я поднял книгу так, чтобы ему стало видно.

— Зачем вы взяли эту книгу? Здесь есть что-то интересное, то что нам нельзя было видеть?

Долежал повернул голову и посмотрел на книгу. Лицо у него медленно поменялось, его исказила гримаса боли, затем появилось выражение ужаса. Он смотрел на коричневый коленкор, как на гремучую змею вывалившуюся из гнезда, прямо на собственную кровать.

Потом он закрыл глаза.

— Я хочу адвоката.

— Вы его получите.

— Тогда я больше ничего не скажу.

— Я спрашиваю не про ваши делишки, — сказал я. — Про них будет отдельный разговор, с вами поговорят об этом в полиции. Мне нужно имя человека, если вы его назовете, то к вашим делам это не будет иметь никакого отношения.

Долежал открыл глаза.

— Вы думаете, я бежал из-за бронзы?

— А разве нет или из-за чего-то другого?

Он попытался усмехнуться, но у него не вышло, губы дернулись, он поморщился.

— Мне тридцать шесть лет, — сказал он. — У меня жена и двое детей. Я одиннадцать лет формую у дяди всякие безделушки за сто восемьдесят долларов в неделю. Вы приехали, я взял первое что попалось под руку и побежал. Вот и все, что со мной сегодня случилось.

— Вы стреляли в нас.

— Я ни в кого не целился специально. — Он произнес это торопливо, хотя было видно каких усилий ему это стоило. — Я стрелял в вагон. Просто чтобы припугнуть вас. Все три раза я попал в вагон. Если бы я хотел, я бы вас пристрелил обоих.

— Мистер Долежал, вернемся к чашам.

— Нет.

— Почему?

Он смотрел в темнеющее небо над путями.

— Потому что вы уедете в Вашингтон, — сказал он. — А я останусь тут.

Локхарт перехватил платок и нажал посильнее.

— Какое это имеет значение? — спросил он.

— Я хочу адвоката, — повторил Долежал.

Больше за весь вечер он ничего не сказал.

Санитары подняли его на носилки в четверть седьмого. Один из полицейских Маккиспорта сел в скорую помощь машину рядом с носилками, второй поехал следом на служебной машине. Полиция получила указание не спускать с него глаз и обеспечить конвой.

Локхарт вытер ладони о штанину и посмотрел вслед габаритным огням.

— Дайте время и он нам все расскажет, — сказал я.

— Не сегодня. — Локхарт убрал револьвер. — Сегодня он лежал на щебенке с дыркой в плече и думал не про нас, а про других людей. — Он повернулся ко мне. — Вы слышали последнюю фразу?

— Слышал.

— «Вы уедете, а я останусь». — Локхарт застегнул пиджак. — Так говорит человек, который боится кого-то больше чем полиции, ФБР и тюрьмы.

К мастерской мы вернулись, когда уже стемнело.

Локаст-стрит в темноте выглядела иначе. Фонари стояли через один, свет от них не доходил до тротуара.

Зато с другой стороны снизу, от заводских площадок у реки, поднималось желтое зарево. Оно стояло над крышами ровным заревом, словно от далекого пожара. Так небо в этом городе выглядело каждую ночь.

Дверь с медной ручкой открыла женщина лет сорока, соседка, как выяснилось. Ей уже позвонили из больницы и сообщили, что случилось.

Мартин Хорак сидел в кухне жилой половины, за столом, покрытым клеенкой в мелкий цветок. Мы вошли и он поднялся нам навстречу.

Он оказался невысокого роста, сухой как пергамент, с очень прямой спиной. Голова седая, коротко постриженная.

Руки крупные не по росту, с раздутыми суставами и с въевшейся в кожу краской, которую уже невозможно отмыть, как ни старайся. На среднем пальце правой руки старый широкий след от ожога в полдюйма, охватывающий фалангу неровным кольцом.

Говорил он по-английски правильно, но с расстановкой, ставя ударения не там, где надо.

— Фрэнк жив? — спросил он. — Мне сказали у него пулевое ранение.

— Жив, ничего страшного, — ответил Локхарт. — Сквозное ранение в плечо. Кость не задета. Через неделю выпишут.

— Кто в него стрелял?

— Я.

Хорак посмотрел на него. Потом устало кивнул.

— Садитесь. Будете чаю?

Мы не стали отказываться. Соседка поставила на стол три чашки и вышла из комнаты. В кухне пахло вареной картошкой и уксусом.

Локхарт начал рассказывать спокойно и по порядку. Мы из ФБР и в Питтсбурге нами расследуется убийство.

При осмотре места установлено, что убийцей использовался предмет определенной формы. Специалист по антиквариату указал на мастерскую Хорака как на одну из немногих в этой части страны, где такую вещь могут отлить.

Поэтому мы приехали задать пару вопросов. Однако при появлении агентов Фрэнк Долежал покинул здание через черный ход, с книгой заказов в руках, в ходе преследования оказал сопротивление и открыл огонь.

Хорак слушал, положив руки на клеенку. Когда Локхарт сказал про книгу, он поднял голову.

— Какую книгу заказов? Мою?

Я положил ее на стол.

Коричневый коленкор, потертые до белизны углы, корешок подклеен полосой брезента. На передней крышке приклеен бумажный ярлык с надписью выцветшими чернилами: «OBJEDNÁVKY».

Хорак смотрел на нее секунд пять. Потом протянул руку и провел ладонью по обложке, не открывая, просто провел, как проводят по столу, проверяя есть ли на нем пыль.

— Это книга моего отца, — тихо сказал он. — И его отца до него. Ее начали вести в девяносто седьмом году прошлого века, когда дед снял первый цех на Уотер-стрит.

— Фрэнк пытался утащить ее в машину, — сказал я.

Старик поднял на меня глаза. Тут я увидел, как человек может мгновенно измениться за одну секунду.

До этого он сидел растерянный, с той тяжелой замедленностью, какая накатывает на пожилых людей при плохом известии. А теперь он выпрямился еще больше и стал очень внимательным.

— Зачем он хотел это сделать? — спросил он.

— Мы надеялись услышать это от вас.

— Нет. — Он покачал головой. — Я спрашиваю, зачем он ее нес? В книге только заказы. Там нет ничего, кроме заказов. Вес, дата, эскиз и фамилия. Я веду ее сорок лет.

— Откройте ее, — сказал Локхарт.

Хорак придвинул книгу и раскрыл посередине.

Страницы разлинованы вручную, с полями, очерченными красным карандашом. Слева дата и фамилия, дальше колонки.

Вес шихты, вес готового изделия, угар, цена, отметка о получении. Справа, на широком поле нарисованы эскизы. Карандашом, мелко, с размерами в дюймах и в восьмых долях.

Почерк на этих страницах только один, мелкий, наклонный, с твердым нажимом.

— Это моя рука, — сказал Хорак.

Я перелистнул страницы дальше, ближе к концу. С некоторых мест в книге начал появляться второй почерк.

Крупнее, круглее, с плоским нажимом, шариковой ручкой вместо карандаша. Записи им делались не в графах, а поперек полей и в промежутках между строками. Эскизов при них не имелось.

Я развернул книгу к старику.

— Чей это почерк?

Хорак наклонился к столу. Достал из нагрудного кармана очки в металлической оправе, надел и поправил дужку за ухом.

Читал он медленно.

Я смотрел на его лицо и видел, как из него уходит цвет. Не мгновенно, а постепенно, секунда за секундой, как уходит вода из раковины.

Записи там были вот такие.

Четырнадцатое марта. Латунь, лом. Двести восемьдесят фунтов. Триста тридцать шесть долларов. Наличными. Без фамилии.

Второе апреля. Медь, лом, листовая. Сто шестьдесят фунтов. Двести сорок. Наличными. Без фамилии.

Девятое апреля. «Свет.» и только цифра.

Двадцать первое апреля. «Подсв. 4 шт., перепл.» Сто двенадцать фунтов.

И так далее, всю последнюю треть книги, десятками обозначений и надписей, за три с лишним года.

— Мистер Хорак, — сказал я. — Что означает «подсв., перепл.»?

Он не ответил.

— Подсвечники, переплавка?

Он снял очки и положил их на клеенку.

— Я лил эти подсвечники, — сказал он. — Не эти, а такие же. Сорок лет. Для святого Николая в Гомстеде, святого Иоанна в Брэддоке и греческого прихода в Дюкейне. Я знаю каждый, потому что делал их сам.

Он замолчал. Локхарт сидел не шевелясь.

— В апреле семидесятого у святого Кирилла в Клэртоне сняли ограду с алтаря, — сказал Хорак медленно. — Латунная, старая, чешской работы. В семьдесят первом в Дюкейне взяли из ризницы подсвечники и два кадила. Отец Ставрос звонил мне и спрашивал, не принесли ли их ко мне. Я сказал, что не приносили, да это и бесполезно, все знают, что я не приму, никто не понесет краденое в мастерскую, где эти вещи делали.

Он посмотрел на книгу.

— Я говорил так в семьдесят первом году. Стоя вот на этом самом месте.

Локхарт подался вперед.

— А что случилось потом? Вы не следили за книгой?

— У меня зрение все хуже и хуже, — просто ответил Хорак. — С шестьдесят восьмого года. Я делаю формовку и заливку, потому что мои руки помнят, что надо делать. Глаза для этого не нужны. А книгу уже два года как ведет Фрэнк. Я спрашиваю, записал ли он заказа? Он говорит, что записал.

Он взял очки, подышал на стекло и стал протирать краем скатерти. Руки у него слегка дрожали.

— Скупка и переплавка краденого металла, — сказал Локхарт негромко, глядя на меня. — Вот почему он побежал от нас перепуганный кролик. Он решил, что мы приехали за ним.

— И он не хотел спрятать книгу, — сказал я. — Он хотел ее уничтожить.

Хорак надел очки. И сразу заговорил другим голосом.

— Что вам нужно от нас?

— Нам нужны подробности одного заказа, — сказал я. — Это довольно необычный заказ, мистер Хорак, к вашему племяннику он отношения не имеет.

— Спрашивайте.

Я взял чистый лист из блокнота и нарисовал сосуд.

Рисую я плохо, но геометрию передать сумел. Круг, составленный из четырех дуг, две большего радиуса напротив друг друга и две меньшего между ними.

Проставил размеры, которые снял с бетона, пять с четвертью дюйма и четыре и три восьмых дюйма. Пририсовал профиль кромки с насечкой и указал шаг в три восьмых дюйма.

Подвинул к нему. Хорак посмотрел на рисунок.

Взял его двумя руками и поднес ближе к лампе.

— Кватрефолио, — сказал он. — Четырехлистник. — И, не поднимая головы: — Латунь или бронза?

— Бронза. С патиной.

— Патина искусственная. Такую делают за две недели, аммиаком и опилками. — Он повернул рисунок. — Насечка по кромке сделана накатом, по воску. Резцом такое тоже можно сделать, но это не мой стиль.

— Вы это делали?

Хорак положил рисунок на стол.

— Я делал такое как-то раз, — сказал он. — Помню это хорошо, потому что заказ был странный.

Он подвинул к себе книгу и стал листать назад, к более ранним страницам. Делал это не наугад, а шел по всем годам, помечая углы ногтем.

— Не в этом году, — бормотал он. — И не в позапрошлом. Летом. Жарко было, а печь я пускал ночью.

Он остановился.

— Вот.

Страница была написана его почерком, простым карандашом, разлинована по графам.

Дата стояла 11 августа 1970 года. Эскиз на правом поле тот самый четырехлистник, в двух проекциях, с разрезом по кромке и с проставленными размерами. Я сверил с блокнотом.

Пять с четвертью дюйма, четыре и три восьмых дюйма. Насечка, шаг три восьмых.

Совпало по всем трем параметрам.

— Читайте вслух, — сказал Локхарт.

Хорак повел пальцем по листу книги.

— Одиннадцатое августа семидесятого. Отливка по выплавляемой модели. Бронза, состав девяносто на десять. Вес шихты двадцать два фунта четыре унции, вес готового изделия семнадцать фунтов одиннадцать унций, угар и литники остальное.

— Количество?

Он посмотрел на Локхарта.

— Два экземпляра.

Я поднял голову.

— Их было два?

— Ну да, — повторил Хорак. — Заказ на две одинаковые чаши. Я так и отлил, из одной модели, двумя заливками в один день. И еще сделал запись, вот: «отделка вручную, шабрение, патинирование заказчиком».

— Что это значит?

— Что патину они делали сами. Я отдал в металле, они были чистые. — Он поднял глаза. — Меня это удивило. Обычно просят стилизовать под старину, я так и делаю. А тут они сказали, не надо, мы сами.

Локхарт достал блокнот.

— Какая была цена?

— Четыреста восемьдесят долларов за обе чаши. — Хорак повел пальцем ниже. — Аванс двести, остаток при получении.

— Как платили?

— Тут написано. — Он поднес книгу к лампе. — «Чек. Аванс оплачен чеком».

— Кто выписал чек?

Хорак долго смотрел на строку.

— Я записываю плательщика, — сказал он. — Всегда записываю, потому что чек надо нести в банк и там спрашивают кто плательщик.

Он прочел нам название.

— «Институт классических исследований Мэйфилд». Округ Колумбия.

Локхарт перестал писать.

— Повторите.

— «Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз». — Хорак произнес это по слогам, медленно, как и положено иностранцу, не до конца освоившему английский язык. — Так было написано на чеке, вот я и записал.

— Адрес указан?

— Адреса нет, но есть телефон. — Он повел ногтем в самый низ графы. — Тут, мелко написано. Я всегда указывал, чтобы позвонить когда будет готово.

Он назвал номер. Вашингтонский, с кодом округа Колумбия. Я записал его дважды в блокнот и на отдельный листок, который сложил и убрал в нагрудный карман, под пуговицу.

— Фамилия человека?

— А вот этого я не записал. — Хорак покачал головой. — Он приехал сам и забрал. Это было только один раз.

— Опишите его, если помните.

Старик помолчал.

— Я плохо помню лица, мистер, — сказал он. — Тем более уже прошло два года. Я помню его рост, потому что я видел, как он стоит и слышал его голос.

— Этого вполне хватит.

— Он был высокий. Выше вас на полголовы. — Он кивнул на Локхарта. — Стоял очень прямо. Не двигался, пока я говорил, совсем не двигался, руки по швам. Так стоят военные.

— А какой у него был голос?

— Тихий. Не говорил ничего лишнего. Спросил только три вещи, состав сплава, толщину стенки и вес. — Хорак поднял палец. — Вот это я хорошо запомнил, меня такое за сорок лет работы спрашивали только дважды в моей жизни.

— Почему это так важно?

— Потому что толщина стенки в такой чаше нужна только для одного. — Хорак посмотрел прямо на меня. — Чтобы сосуд не остыла быстро, когда в него нальют горячую жидкость.

В кухне стало очень тихо. Снаружи, снизу, от реки, донесся долгий гудок, снова паровоз.

Локхарт закрыл блокнот.

— Мистер Хорак, — сказал он. — Книгу мы пока изымаем. Оформим по описи, с распиской, копию оставим вам. Она надолго понадобится нам.

Старик кивнул.

— Хорошо, забирайте.

— И еще кое-что. Ваш племянник ответит по нескольким статьям закона, я не стану вам врать, что это пустяк.

— Я понимаю.

— Решение по его действиям будет принимать прокурор и суд, а не я. Но если вас спросят, я скажу, что вы сотрудничали со следствием с первой минуты.

Хорак снял очки и положил на клеенку.

Затем он сказал то, ради чего, наверное, и стоило ехать в Маккиспорт.

— Мистер. — Он смотрел не на нас, а на книгу. — Мой дед приехал сюда в восемьдесят третьем году, первые шесть лет работал в шахте в Коннелсвилле. Мастерскую он открыл, когда ему стукнуло сорок четыре года. На вывеске до сих пор стоит его имя, а не мое.

Он положил ладонь на коленкор.

— Я не знаю, что вы нашли в Питтсбурге. Вы не говорите и правильно делаете. Но вы спросили меня про эту странную вещь, которую я отлил своими руками, я выложил вам все что знал. — Он поднял голову. — Спрашивайте еще, пока я помню.

Я спросил про вторую чашу.

Старик на минуту задумался, потом рассказал, что отдал обе покупателю, он забрал их сразу в один прием, в деревянном ящике с опилками.

— А что же стало с моделью? — спросил я.

Я знал, что восковую модель уничтожают при выплавке, это суть способа. Но пресс-форма для воска гипсовая и разъемная, она могла сохраниться.

Хорак повел нас в цех, отпер ключом внутреннюю дверь и включил свет. Те самые лампы под потолком, которые мы видели с улицы час назад.

Цех оказался маленьким, тут стояло всего три станка, с земляным полом в формовочной части и с горном в дальнем углу. У стены стояли ряды стеллажей, на них множество гипсовых форм, сотни и сотни, каждая с бумажной биркой на бечевке.

Хорак прошел вдоль стеллажей, ведя рукой по полкам, останавливаясь и щупая бирки пальцами, прочесть их он уже не мог.

На пятом ряду он остановился.

— Это должно быть здесь.

Полка пустовала. На пыли остался чистый прямоугольник.

— Форма стояла тут?

— Да, я точно помню. — Хорак провел ладонью по пустому месту. — Я сохраняю все модели, так меня научил отец. Я никогда ничего не выбрасываю, мистер. За сорок лет ни одной формы не выбросил.

Локхарт посмотрел на меня. Я достал из кармана сложенный листок с телефонным номером фирмы покупателя и убедился, что он по-прежнему на месте.

Глава 5. Институт Мэйфилд

Выехали мы в пять утра.

Локхарт вел первые четыре часа, затем отдал руль мне у придорожной закусочной под Брезвудом, где мы взяли яичницу с беконом и кофе в бумажных стаканах. За стеклом стояли фуры, водители за стойкой обсуждали новые правила по ограничению скорости, о которых тогда говорили все.

Обратная дорога через горы заняла те же четыре с половиной часа, только шли мы под уклон, солнце грело спину. Книгу Хорака я вез на коленях, завернутую в вощеную бумагу, не выпускал ее из рук ни в закусочной, ни на заправке.

В Вашингтон приехали в начале второго дня. Локхарт высадил меня у входа.

Сам уехал сдавать книгу и оформлять протокол изъятия по всем правилам, с описью, с подписями и с распиской, отправленной в Маккиспорт заказным письмом.

Я поднялся к себе и первым делом набрал номер с листка.

Сначала раздался долгий гудок. После пятого гудка в трубке раздался щелчок.

— «Мэйфилд», добрый день.

Женский голос, спокойный и немолодой. Не назвала целиком наименование организации, не представилась.

— Добрый день. Я по поводу публикаций института.

Короткая пауза.

— Каких публикаций, сэр?

— Институт классических исследований. Я работаю над материалом по римской бронзе и хотел бы узнать, выпускаете ли вы что-нибудь по этой теме.

Снова пауза, длиннее первой.

— Мы не занимаемся публикациями, сэр. Мы финансируем исследования сторонних специалистов.

— Тогда, возможно, вы подскажете, к кому обратиться за грантом.

— Заявки мы не принимаем. — Голос не изменился ни на полтона. — Институт работает по приглашению попечителей. Всего доброго.

Она положила трубку.

Я записал в блокнот наблюдения. Номер рабочий. Отвечает живой сотрудник, а не диспетчерская служба.

Что интересно, этот человек за сорок секунд разговора не спросил ни моей фамилии, ни издания, ни телефона для обратной связи, а любая организация, живущая на гранты, спрашивает это первым делом.

Затем все мое время заняла бумажная работа, на это ушло много времени.

Начал я с телефонной компании. Запрос на установление абонента по номеру ушел от Локхарта, за его подписью и с номером его дела.

Он сам предложил такой порядок и сам отвез бумагу на Двенадцатую улицу. Ответ вскоре пришел.

Номер установлен в июне шестьдесят девятого года. Абонент: «Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз». Адрес установки: Кей-стрит, северо-запад, дом 1616, комната 704.

Счета за телефон оплачиваются не самим абонентом, а по поручению третьего лица, юридической конторы, ведущей расчеты за нескольких клиентов разом.

Названия конторы в ответе не значилось. Указано только, что платежное поручение постоянное и проходит через отдел корпоративных счетов.

Параллельно я запросил корпоративную регистрацию, сначала по округу Колумбия, потом, когда там ничего не нашлось, по Делавэру.

В округе Колумбия организация числилась как иностранная корпорация, зарегистрированная в другом штате и получившая разрешение вести там деятельность. Такое оформление само по себе ничего не значит, половина вашингтонских контор так и устроена.

А вот в Делавэре все и нашлось.

«Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз, инкорпорейтед». Некоммерческая корпорация штата Делавэр. Свидетельство выдано четвертого марта шестьдесят девятого года.

Зарегистрированный агент компания, оказывающая услуги регистрации в Уилмингтоне, штат Делавэр. Одна из трех-четырех контор, через которые в этом штате проходит половина корпораций страны. Ее адрес значится как юридический адрес у нескольких тысяч фирм сразу.

Цели создания в уставе прописаны одной строкой, содействие изучению древних языков, истории и материальной культуры Средиземноморья.

В составе совета попечителей три человека. Я выписал фамилии и прогнал их по всем базам, какие только имел под рукой.

Первый Эдвард Мэйфилд, по имени которого назвали контору. Проверка заняла двадцать минут: такой человек существовал, преподавал античную филологию в университете в Пенсильвании и умер в шестьдесят шестом году, за три года до учреждения института.

Фамилию взяли у покойного, и, судя по всему, сделали это законно. Мемориальные фонды в память ученых обычная вещь, никаких вопросов.

Второй участник это женщина, вдова, семидесяти восьми лет, проживающая в доме для престарелых в Уилмингтоне. В прошлом секретарь той самой регистрационной конторы, ушедшая на покой в шестьдесят седьмом.

За ней числилось попечительство в одиннадцати корпорациях. Слишком много для престарелой женщины.

И наконец последний мужчина, сорок два года, проживающий в Уилмингтоне. По телефонному справочнику сотрудник той же регистрационной конторы, помощник по оформлению.

Иначе говоря, попечителями числились покойник и двое служащих фирмы, продающей юридические адреса. Настоящих распорядителей в бумагах не значилось вовсе.

Дом 1616 по Кей-стрит я осмотрел сам.

Обычное офисное здание шестидесятых годов, девять этажей, бетон, темное стекло, вход под козырьком, в вестибюле искусственный фикус и стойка охраны с журналом посетителей.

На стене вестибюля висела доска с фамилиями арендаторов, черное поле и белые пластиковые буквы, вставляемые в пазы. Я прошел по ней глазами сверху вниз.

Седьмой этаж: комнаты с 701 по 712.

Против 704 стояла надпись но совсем не обозначающая институт.

Там значилась фирма, оказывающая секретарские услуги: прием почты, ответ на телефонные звонки, машинопись, конференц-зал по часам. Такие конторы существовали и сейчас.

Ты платишь тридцать долларов в месяц, получаешь солидный адрес на Кей-стрит, свой телефонный номер и живого человека, снимающего трубку с названием твоей фирмы. Почту складывают в ячейку. Приходишь за ней раз в неделю.

Голос, отвечавший мне в понедельник, принадлежал наемной телефонистке, обслуживающей десятка четыре таких же клиентов сразу. Она не спросила мою фамилию, потому что ей за это не платят.

Я поднялся на седьмой этаж и постоял в коридоре.

Комната 704 оказалась обычной конторской дверью с матовым стеклом. За стеклом слышалась машинка и время от времени короткие фразы в телефон, каждый раз с разным названием фирмы в начале.

Спускаясь, я задержался у доски в вестибюле еще раз и переписал всех арендаторов подряд, все девять этажей, в блокнот.

На это ушло минут семь. Ленца я поймал вечером, у него в кабинете на Пятнадцатой улице.

Он выглядел хуже, чем в сквере, осунулся, календарь с Гранд-Каньоном на стене так и остался перевернутым на август, хотя на дворе стояло уже двадцатое сентября.

Я выложил перед ним три листа, выписку из Делавэра, ответ телефонной компании и список арендаторов.

Он читал молча минут пять.

— Мистер Митчелл, — сказал он наконец. — Вы понимаете, что перед вами?

— Хочу услышать от вас.

Ленц придвинул выписку.

— Некоммерческая корпорация в Делавэре, учрежденная через регистрационного агента. Попечители номинальные, из персонала самого агента и покойный профессор для благозвучия. Юридический адрес это местонахождение агента, где сидят еще три тысячи фирм. Фактический адрес секретарская служба на Кей-стрит, где за тридцать долларов в месяц вам ответят на звонок любым названием. — Он поднял глаза. — Телефон оплачивает юридическая контора по постоянному поручению за группу клиентов.

— Дальше.

— А тут вот что. Это не «фирма-однодневка». — Ленц постучал пальцем по дате. — Однодневки живут год и закрываются. Эта работает пятый год, платит ежегодную пошлину штату Делавэр, содержит телефон и секретарскую службу. Кто-то аккуратно платит по ее счетам с шестьдесят девятого года и ни разу не забыл это сделать.

— Для чего нужна такая контора?

— Для платежей, — сказал Ленц. — И только для них.

Он отодвинул лист и заговорил ровно, словно читал лекцию.

— Смотрите, как это выглядит со стороны получателя. Литейщик в Маккиспорте получает чек некоммерческого института классических исследований. Институт заказывает бронзовую копию античной чаши. Все совпадает: назначение, тематика, сумма правдоподобная. Литейщик несет чек в банк, чек проходит, литейщик записывает плательщика в книгу и через неделю забывает о его существовании.

— И ни одного вопроса.

— Конечно, — подтвердил Ленц. — В этом весь смысл. Вещь оплачена так, что у продавца не возникло желания запомнить покупателя. Наличные запоминаются. Чек научного института нет.

Я сидел и смотрел на выписку. Перед глазами стояли другие бумаги, те, с которыми мы возились в июне, после Филадельфии.

Реймонд Дьюитт получал деньги не как исполнитель, а как консультант, по договорам на обследование объектов и оценку рисков. Оформляла эти договоры контора на Коннектикут-авеню.

Платежи шли через транзитный счет на Багамах. Каждый договор выглядел настолько скучно и обыденно, что за год ни один бухгалтер, ни один аудитор и ни один банковский служащий ни разу не задал по нему вопросов.

Здесь такая же конструкция, только меньше размером.

Между заказчиком и предметом всегда вставляли прокладку. Она обязана иметь правдоподобное занятие, консультирование по безопасности, юридические услуги, содействие изучению древностей.

Оплата обязана идти по бумагам, а не из рук в руки. Ни в одной точке не должно оставаться человека, у которого появится повод запомнить лицо участников.

Одинаковый почерк.

— Артур, — сказал я. — Кто ведет счета института?

— Вот это и есть главный вопрос. — Ленц вынул из ящика чистый бланк. — Банк. Чек, который литейщик отнес в свой банк в Маккиспорте, прошел через расчетную палату и вернулся к банку-плательщику. Значит, у института есть расчетный счет в конкретном отделении конкретного банка, с конкретной карточкой образцов подписей.

— И подпись на карточке настоящая.

— Подпись на карточке принадлежит живому человеку, — сказал Ленц. — Номинальные попечители подписывают устав, но деньгами распоряжается тот, кто приходит в банк с паспортом. Иначе счет не откроют.

Он начал заполнять бланк.

— Копию погашенного чека за одиннадцатое августа семьдесят второго мы запросим у банка литейщика, там на обороте стоит штамп банка-плательщика. Оттуда получим отделение. Из отделения карточку.

— Сколько понадобится?

— Три недели. — Ленц не поднял головы. — Может, четыре. Сейчас у нас на дворе сентябрь, банки медлят с ответами перед закрытием квартала.

Я смотрел, как он пишет. Три недели. Сеймур ждал три недели ответа по офшорному счету и не дождался.

— Артур, не записывайте исполнителя в запросе.

Ленц остановился на середине строки. Посмотрел на бланк. Потом на меня.

Аккуратно вычеркнул то, что успел написать в графе, вписал туда собственную фамилию.

— Я и сам собирался, — сказал он. — Со вторника подписываю все сам.

Уходя, я задержался в дверях.

— Еще одно. Хорак отлил две штуки сосудов.

Ленц поднял брови и положил ручку.

— И где вторая?

— А вторая, — сказал я, — где-то лежит.

Локхарт ждал меня у бокового входа казначейства, со стороны Пятнадцатой улицы. Мотор служебного «Форда» работал, стекло с его стороны опущено до конца. На сиденье лежали вечерний выпуск «Стар-Ньюс» и бумажный пакет с двумя пончиками из автомата на Эф-стрит.

Я сел. Он переложил пакет себе на колено.

— Ну?

— Три недели на банк. Может, четыре.

— Долго.

— Ленц сам подписывает запросы. Сказал, с прошлого вторника подписывает все сам.

Локхарт посмотрел на меня, потом на дверь казначейства. У двери охранник в фуражке запирал решетку на ночь. Ключей на кольце у него висело с дюжину, нужный он нашел с четвертой попытки.

— Значит, три недели сидим и ждем, — сказал Локхарт.

— Не сидим. Займемся Уилмингтоном.

— Регистрационная контора?

— И третий попечитель. Сорок два года, служащий той же конторы. В справочнике есть его домашний адрес.

— Какого года справочник?

— Семьдесят первого.

Локхарт хмыкнул и включил передачу.

— Выезжаем в шесть. Контора открывается в девять, до Уилмингтона сто десять миль. Я заеду за вами.

Мы выехали на Пенсильвания-авеню. Вечер стоял теплый, семьдесят с лишним градусов, в сентябре в Вашингтоне так бывает.

Автобус «Ди-Си Транзит» сорок второго маршрута тащился в правом ряду, в заднем окне светилась реклама сигарет «Винстон». На тротуаре у аптеки «Пиплз» мальчишка продавал «Пост», выкрикивал что-то про Агню. Разобрать удалось только фамилию.

Локхарт взял пончик, откусил половину и протянул пакет мне. Я отказался.

— Зря, — сказал он. — Ужина не будет.

— Почему?

Он не успел ответить. Рация под приборной доской щелкнула, зашипела, и женский голос произнес номер машины.

Локхарт снял микрофон с крючка.

— Слушаю.

— Агент Митчелл с вами?

— Со мной.

— Оба в штаб. Кабинет мистера Томпсона. Немедленно.

Локхарт держал микрофон у рта и смотрел на дорогу.

— Мистер Томпсон мне не начальник, диспетчер.

Короткая пауза. В динамике что-то треснуло.

— Мистер Колфилд там же. Он просил передать: немедленно.

Локхарт повесил микрофон на крючок. Доел пончик. Вытер пальцы о газету.

— Колфилд в восемь вечера на работе, — сказал он. — Такое случается раз в год.

Министерство юстиции занимало целый квартал между Девятой и Десятой улицами. Напротив, через Пенсильвания-авеню, за дощатым забором стоял бетонный каркас нового здания Бюро.

Над стройкой горели прожекторы, на верхнем ярусе кто-то ходил с фонарем. Строили здание третий год, в коридорах спорили, успеют ли его построить к семьдесят пятому году.

Мы оставили машину во внутреннем дворе. Охранник у входа посмотрел на удостоверения, записал время в журнал, и кивнул на лифт.

На пятом этаже почти все двери стояли закрытыми. Из приемной в конце коридора шел голубой свет и звук телевизора.

Две машинистки и молодой клерк сидели перед переносным «Зенитом» на подоконнике. На экране показывали Хьюстон, «Астродом», полные трибуны. Билли Джин Кинг вносили на площадку на носилках, как царицу, четверо мускулистых парней в костюмах рабов.

— Доллар на Риггса, — сказал клерк.

— Идет, — ответила машинистка постарше и не повернула головы.

Дверь Томпсона оказалась приоткрыта. Локхарт постучал костяшкой по косяку и вошел первым.

В кабинете горела только настольная лампа. Томпсон сидел за столом, пиджак висел на спинке кресла, жилет застегнут на все пуговицы.

Цепочка от часов шла из кармана жилета поперек живота. Перед ним лежал карандаш «Тикондерога» и одна тонкая папка, закрытая.

Колфилд стоял у окна. Невысокий, плотный, лет пятидесяти, стрижка «ежик», очки в черной оправе. Галстук-бабочка в мелкий горошек.

Такие в Бюро носил он один, и это знали все. В пальцах дымилась сигарета «Пэлл-Мэлл», пепельницу он держал в другой руке.

Третий человек сидел в кресле для посетителей, у стены. Серый костюм, белая рубашка, узкий темный галстук. На лацкане маленький значок, звезда в круге. Коротко стриженные светлые волосы, лицо загорелое, как после отпуска у моря. На коленях блокнот в кожаной обложке.

— Закройте дверь, — сказал Томпсон.

Я закрыл. Звук телевизора стал тише, но не пропал.

— Садитесь.

Стульев оказалось два. Мы сели. Колфилд остался у окна.

— Агент Данбар, — сказал Томпсон и кивнул на человека в сером. — Секретная служба. Отдел оценки угроз.

Данбар привстал, пожал руку Локхарту, потом мне. Ладонь сухая и твердая.

— Мистер Колфилд, — продолжил Томпсон для меня, — начальник секции организованной преступности. Агент Локхарт работает у него.

— Мы знакомы конечно же, — сказал Колфилд. — Митчелл. — Он стряхнул пепел. — Про вас пишут в газетах.

— Иногда.

— Слишком часто.

Локхарт сидел прямо и молчал.

Томпсон взял карандаш, повертел и положил.

— Агент Данбар, начинайте.

Данбар открыл блокнот. Записи в нем шли мелкие, ровные, синими чернилами.

— Позавчера, восемнадцатого, около одиннадцати вечера. Балтимор, Истерн-авеню, бар «Голубой якорь». У владельца бара есть задняя комната, там играют в карты. Владелец бара наш информатор. — Он поднял глаза на Колфилда. — Информатор вашей секции.

— Моей, верно, — подтвердил Колфилд. — Ведет его Локхарт. Четыре года.

Локхарт чуть повернул голову.

— Лаццара что ли?

— Он самый, — подтвердил Колфилд.

— Он мне не звонил.

— Он позвонил мне. Вчера утром. Тебя искали в Питтсбурге и не нашли.

Данбар подождал, пока они закончат.

— В задней комнате сидели трое. Двое постоянных, из портовых. Третий приезжий, раньше его там не видели. Лаццара носил им пиво и слышал обрывок разговора. — Он перевернул страницу. — Дословно: «В «Мэйфлауэре» им покажут стрелка. Пусть порадуются».

— Все? — спросил Локхарт.

— Все. Потом приезжий посмотрел на Лаццару, и разговор перешел на скачки в Пимлико.

— Приметы?

— Сорок - сорок пять лет. Среднего роста. Короткая стрижка. Куртка рабочая, но новая, складки от магазинной упаковки. Пил пиво «Нэшнл Богемиан», платил двадцаткой.

В приемной за дверью кто-то вскрикнул, потом засмеялись. Колфилд посмотрел на дверь и снова на окно.

— Какой «Мэйфлауэр»? — спросил я.

— Отель на Коннектикут-авеню, — ответил Данбар. — Других в городе нет. — Он закрыл блокнот. — В пятницу, двадцать первого, там закрытый ужин. Послы, сенаторы, члены кабинета. Двести сорок гостей. Президент выступает в двадцать сорок. Двенадцать минут.

Томпсон взял карандаш и один раз стукнул им по столу.

— С шестьдесят пятого года, — сказал он, — покушение на президента расследует Бюро. Охраняет его Секретная служба. Расследует Бюро. Агент Данбар просит двух наших людей в зал. Чтобы при необходимости расследование началось с первой минуты, а не с утра. Вам надо принять все меры, чтобы покушение не состоялось.

— Почему нас? — спросил Локхарт.

— Тебя, потому что Лаццара твой осведомитель, — сказал Колфилд. — Он будет говорить только с тобой. Ты его знаешь, ты знаешь Истерн-авеню.

— А Митчелла?

Данбар ответил сам:

— Мы читали отчет по мысу Канаверал. И по Чикаго. Нам нужен человек, умеющий разбираться с техникой. Если в зале что-то будет, нам нужен такой человек.

Локхарт повернулся к Колфилду.

— У меня дело по Сеймуру. Убитый служащий казначейства. Дело мое, вы его мне дали.

— Никто его не забирает.

— У нас перспективная зацепка. Уилмингтон, завтра утром.

— Уилмингтон стоит на месте сорок лет, — сказал Колфилд. — Постоит еще неделю.

— Банк ответит еще не скоро, — сказал Томпсон. — Прием через шесть часов. — Он посмотрел на Локхарта поверх очков. — Решение согласовано с кабинетом директора Келли. Мистер Колфилд согласен.

— Согласен, — сказал Колфилд. Он затушил сигарету в пепельнице, которую все это время держал в руке. — Локхарт. Встреча с Лаццарой завтра в десять. Там же, где всегда. Возьми Митчелла.

— Лаццара не любит новых лиц.

— Ему придется полюбить.

Локхарт помолчал. Потом кивнул один раз.

Данбар встал, застегнул пиджак и положил на стол Томпсона две белые карточки.

— Завтра в восемь утра, штаб Службы, Джи-стрит, тысяча восемьсот. Спросите меня на входе. Оружие сдадите на первом этаже, получите обратно при выходе. — Он посмотрел на меня. — С собой ничего не берите. Все бумаги будут у нас.

Он вышел. Шаги удалились по коридору к лифту.

Томпсон убрал тонкую папку в ящик стола и запер ящик ключом.

— Все, — сказал он. — Идите.

В приемной телевизор работал громче. Кинг вела два гейма к одному. Клерк достал из кармана доллар, разгладил о колено и положил на стол перед машинисткой. Она взяла его, не глядя и сунула под пресс-папье.

В лифте Локхарт нажал кнопку первого этажа и прислонился к стенке.

— Пончик остался? — спросил я.

— Остался.

— Давайте сюда.

Он посмотрел на меня и в первый раз за вечер почти улыбнулся.

Глава 6. Слухи

Домой я приехал в начале одиннадцатого. На веранде горел свет, прожекторы по углам участка тоже горели, все четыре. Ночные бабочки кружили под ними так густо, что лампы казались пушистыми.

Брут встретил меня у калитки. Молча ткнулся носом в ладонь, обнюхал брюки до колена и пошел рядом к крыльцу. Кассия ждала в дверях, сидела прямо, как на выставке.

В гостиной работал телевизор. Николь сидела на диване с ногами, в старой армейской рубашке навыпуск, в руке стакан молока. На экране Билли Джин Кинг подбрасывала мяч на подачу. Риггс стоял на задней линии, мокрый, в желтой куртке с надписью «Шугар Дэдди».

— Два сета она уже взяла, — сказала Николь, не оборачиваясь. — Шесть - четыре, шесть - три. В третьем ведет.

— Клерк на пятом этаже поставил доллар на Риггса.

— Твой клерк остался без доллара.

Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Отстегнул кобуру, положил «Смит-Вессон» на полку у двери, как положено у нас в доме. Сел в кресло. Брут лег у моих ног, Кассия осталась у двери.

На кухне тикали часы над плитой. В раковине стояла кастрюля, залитая водой.

— Суп на плите, — сказала Николь. — Холодный уже.

— Я не хочу.

Она посмотрела на меня. Потом на экран. Кинг выиграла подачу, трибуны «Астродома» зашумели.

— Томпсон искал тебя в восемь вечера, — сказала она. — Дэйв звонил сюда. Говорил, вас с Локхартом сняли прямо с дороги.

— так и было.

— Что за дело?

Я рассказал про развговор в баре на Истерн-авеню, про «Мэйфлауэр».

Николь слушала и не перебивала. Когда я назвал Данбара, она поставила стакан на пол, рядом с диваном.

— Рыжий загар, стрижен под светлый «ежик», кожаный блокнот, — сказала она.

— Ты его знаешь.

— Я с ним сегодня обедала. В столовой на третьем этаже, за одним столом.

— Что он тебе сказал?

— Ничего. — Она подняла стакан, отпила, поставила снова. — Мне сказали другое. В четыре часа нам выдали указание. Передовая группа по «Мэйфлауэру». С завтрашнего дня.

По телевизору Риггс ушел к сетке и проиграл розыгрыш. Комментатор Говард Коселл проговорил длинную и довольную фразу.

— В зале? — спросил я.

— Левый край сцены, у служебного прохода. Вторая дверь от трибуны.

— Это первая линия обороны.

— Ну да а как ты хотел.

Я встал и выключил телевизор. Экран сжался в белую точку и погас. В комнате стало тихо, только тикали часы на кухне.

— Николь. Информация сырая. Одна фраза из бара. Никто не знает, что там будет и будет ли вообще.

— Поэтому нас и ставят.

— Можно попросить вторую линию. Вход, гардероб, кухня. Там тоже нужны люди.

Она не ответила сразу. Взяла со спинки дивана вязаную накидку и положила себе на колени. Сложила аккуратно, край к краю.

— Кого попросить? — спросила она.

— Старшего по группе. Данбара. Он меня завтра увидит.

— И что ты ему скажешь?

— Что угроза неопределенная, а риск настоящий.

— Для всех в зале.

— Ну да.

— Но просить ты будешь только за меня.

Я промолчал. Кассия поднялась у двери, прошла через комнату и легла у дивана, у ног Николь. Брут посмотрел ей вслед и остался на месте.

— Итан, — сказала Николь. Голос ровный, как на инструктаже. — Нас в Службе пятеро. Пять женщин-агентов на всю страну. Два года назад нас привели к присяге, с тех пор половина управления ждет, когда нас поставят у дверей дамской комнаты и оставят там навсегда. Ты хочешь, чтобы начали с меня?

— Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

— Я возвращаюсь домой каждый вечер. — Она посмотрела на мою руку, на розовый шрам у локтя. — А ты?

— Это другое.

— Почему это?

— Я работаю один. На мне никто не держится.

— В Спрингфилде от тебя тоже ничего не зависело. А потом ты лежал в больнице с дыркой в плече, а я узнала об этом от Томпсона. По телефону. В три часа ночи.

Часы на кухне показывали десять сорок. Над плитой гудела вытяжка, кто-то из нас забыл ее выключить.

— Я не прошу тебя сидеть дома, когда ты летишь в Озарк, — сказала Николь. — Или на Канаверал. Или на остров посреди шторма. Я собираю тебе чемодан. Кладу два пистолета и коробку патронов, потому что ты сам можешь забыть. И жду.

— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Ты сейчас сказал «попросить вторую линию» так, будто это пустяк. Как будто попросить соль за столом.

— Николь.

— Меня три месяца учили в Белтсвилле. Стрельба, вождение, охрана на выходе из машины. У меня лучший результат в классе по пистолету. — Она сказала это обыденно , просто назвала цифру. — Девяносто шесть из ста. У тебя на квалификации в июне было девяносто три.

— Девяносто четыре.

— Девяносто три. Дэйв показывал ведомость.

Она встала, сложенная накидка осталась на диване. Взяла пустой стакан и ушла на кухню. Выключила вытяжку.

Включила воду, вымыла стакан, поставила на сушилку донышком вверх. Вода капала в раковину, редко, по одной капле.

Я пошел за ней и встал в дверях кухни.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Ты не обидел. — Она вытерла руки полотенцем и повесила его на ручку духовки. — Ты сказал, что думаешь. Это даже хуже.

— Я волнуюсь за тебя.

— Я тоже. Каждый раз. — Она прошла мимо меня к лестнице. — Теперь ты знаешь, что я чувствую.

Наверху хлопнула дверь ванной, она открыла воду в душе. Я постоял на кухне, потом снял с плиты кастрюлю с супом и убрал в холодильник.

На верхней полке стояли три бутылки «Олд Стайл» и банка маринованных огурцов «Хайнц». Холодильник гудел и вздрагивал, когда включался компрессор.

Я запер заднюю дверь, проверил засов и переднюю. Выключил свет на веранде, прожекторы оставил.

Брут прошел за мной по всем комнатам, как на обходе, Кассия осталась внизу, на диване, на сложенной накидке.

В спальне Николь уже лежала, на правом краю кровати, лицом к стене. Ночник с ее стороны не горел. На тумбочке лежал «Кольт Детектив Спешиал» в кобуре, рядом будильник «Вестклокс», стрелка звонка поставлена на пять тридцать.

Я лег на левый край. Между нами на простыне осталось места на целого человека.

За окном на поле стрекотали сверчки. Далеко, на Литтл-Ривер-Тернпайк, прошел грузовик, долго, на низкой передаче. Брут вздохнул у двери и улегся поудобнее. Когти чиркнули по половицам.

— Бриф в восемь, — сказала Николь в стену.

— Я знаю.

— Я выезжаю в шесть. Мне надо раньше.

— Хорошо.

Больше она ничего не сказала. Я лежал и смотрел в потолок, по потолку раз в минуту проходил свет от прожектора, когда ветер шевелил ветки дуба у окна.

Локхарт заехал за мной в четыре двадцать пять. Фары его «Форда» прошли по потолку спальни и остановились. Николь не пошевелилась. Будильник на ее тумбочке показывал, что до звонка еще час пять минут.

Брут проводил меня до калитки и сел по ту сторону. Смотрел, как я открываю дверцу машины.

— Кофе на заднем сиденье, — сказал Локхарт. — Термос. Чашки нет, пейте из крышки.

Я налил. Кофе оказался крепкий, с сахаром, пожалуй сахара даже слишком много.

— Жена кладет целую кучу ложек, — сказал Локхарт. — Я не спорю.

Мы выехали на Литтл-Ривер-Тернпайк, потом на кольцевую. Машин почти не встречалось.

У развязки на Балтимор-Вашингтон-паркуэй стоял патрульный «Додж» полиции парка, внутри дремал полицейский, фуражка на лобовом стекле. По радио на средних волнах передавали сводку: Уотергейт, ответ Белого дома судье Сирике по пленкам, прогноз погоды на пятницу, сегодня ясно, до семидесяти восьми градусов.

Локхарт выключил радио.

— Сальваторе Лаццара, — сказал он. — Шестьдесят один год. Двадцать лет оттарабанил грузчиком в Чикаго, на Калумет-ривер, в доках. В шестьдесят шестом у него на глазах зарезали человека в баре на Юинг-авеню. Он дал показания, единственный из двенадцати свидетелей. Я вел то дело. — Локхарт помолчал. — Потом ему стало неуютно в Чикаго. В шестьдесят девятом переехал сюда, к сестре жены, купил бар. Жена умерла, дочь в Филадельфии. Сын сидит в Джессапе, четвертый год из шести.

— И он до сих пор вам звонит.

— Раз в год на Рождество. И когда слышит что-нибудь, от чего потом не спит.

— Что он получает за это?

— Сыну дважды сократили срок за примерное поведение. — Локхарт посмотрел на меня. — Хотя на самом деле поведение у сына хуже некуда.

Небо над парком начало сереть от рассвета. Слева в полях стоял туман, низкий, по пояс.

В Балтимор мы въехали в шестом часу. Город еще спал, только у пекарни на Истерн-авеню горел свет и грузили в фургон лотки с хлебом. Грузчик в белом фартуке нес по три лотка сразу и курил, не вынимая сигареты изо рта.

Истерн-авеню тянулась прямо на восток, через Хайлендтаун. Кирпичные дома в два этажа, у каждого мраморные ступеньки, белые, вымытые. На углу Конклинг-стрит в окне висел портрет Джонни Юнитаса в синей форме «Колтс», выцветший до голубого.

— Здесь каждая хозяйка по субботам моет ступеньки, — сказал Локхарт. — С мылом и пемзой. Сорок лет подряд.

«Голубой якорь» стоял на углу, ближе к Кантону. Узкий фасад, неоновая вывеска с якорем, выключенная. В окне банка со спиртным, реклама «Нэшнл Богемиан», одноглазый усатый человечек в котелке. Жалюзи опущены.

Локхарт проехал мимо, свернул в переулок и остановился у задней двери. Над дверью горела лампа в проволочной сетке. У стены стояли пустые ящики из-под пива, штабелем до плеча.

Он постучал два раза, пауза, еще раз.

Дверь открыл сам Лаццара. Невысокий, широкий, лысая голова в пятнах, седые волосы над ушами. Белый фартук поверх майки, на плече полотенце. Руки мокрые.

Он посмотрел на Локхарта, потом на меня. Долго смотрел на меня.

— Ты в Чикаго ты приходил один, — сказал он Локхарту.

— Здесь не Чикаго. Это Митчелл. Он со мной. Я за него отвечаю.

Лаццара медленно вытер руки полотенцем, каждый палец отдельно.

— Ты крутой, я видел твое фото в газетах, — сказал он мне. — Прошлой весной. Какая-то заварушка в Миссури.

— Было дело.

— Там тебе дырку сделали.

— Я им тоже немало дырок сделал.

Он хмыкнул и отошел от двери.

— Заходите. Быстро.

Лаццара мыл пол перед открытием, швабра стояла в ведре посреди зала. Стулья лежали на столах ножками вверх. За стойкой гудел холодильник для пива, на полке над кассой стоял радиоприемник «Эмерсон» с отломанной ручкой громкости.

Лаццара снял с одного стола три стула, поставил. Сам не сел.

— Кофе нет. Есть пиво.

— Не надо, — сказал Локхарт.

— В шесть утра пиво не пьют только федералы и баптисты. — Лаццара все-таки сел. Положил полотенце на стол, сложил вдвое. — Спрашивай что вам надо.

— Расскажи все сначала. По порядку.

Лаццара рассказал то же, что вчера записал Данбар. Задняя комната, среда, одиннадцатый час. Двое постоянных из порта, третий приезжий. Он носил им пиво.

— Ты сказал «покажут стрелка», — сказал Локхарт. — Покажут. Не «будет». Не «пошлют».

— Покажут. Я так и слышал.

— Как он это сказал? Весело? Серьезно?

Лаццара подумал.

— Как про погоду. Дэнни засмеялся, а этот нет.

— Дэнни - это один из портовых?

Он замолчал. Взял полотенце, развернул и сложил снова.

— Сальваторе, — сказал Локхарт тихо.

— Дэнни Кьюсак. Стивидор на пирсе у «Кантон Рейлроуд». — Лаццара посмотрел на Локхарта. — Второго не назову. Второй мой свояк по жене.

— Не надо про второго.

За стеной в переулке проехал мусоровоз. Задний бак лязгнул, заскрипел подъемник и снова стало тихо.

— Мистер Лаццара, — сказал я. — Что он пил?

— «Натти Бо». Две бутылки. Вторую не допил.

— Из бутылки или из стакана?

— Попросил стакан. Чистый. — Лаццара поднял брови. — Здесь стакан никто не просит. Пьют из горла.

— Что он делал со стаканом?

— Протер. Своим платком, перед тем как налить. И потом, когда уходил, тоже протер платком и поставил на поднос. Я подумал брезгует. Бар для него грязный.

— Где он сидел?

— Спиной к стене. Лицом к двери. Дэнни хотел сесть на его место, он не пустил. Сказал «извините», вежливо, но не пустил.

— Часы видели?

Лаццара посмотрел на меня внимательнее.

— Видел. Циферблат с внутренней стороны руки. Когда смотрел время, поворачивал запястье к себе. Вот так. — Он показал.

— Так делают солдаты.

— Мой сын так носил после армии. Полгода, потом перестал.

— Он называл время?

Лаццара снова замолчал. Холодильник за стойкой щелкнул и перестал гудеть.

— Называл, — сказал он. — Я забыл вчера. Дэнни спросил, когда. Он сказал без двадцати девять. И добавил плюс-минус минута.

Локхарт медленно повернулся ко мне. Я смотрел на Лаццару.

— Точно без двадцати девять?

— Точно. У меня внучка родилась в восемь сорок. Четыре года назад. Я это время всегда помню.

— Как он говорил? Акцент был?

— Никакого. Как диктор по радио. Сказал мне «спасибо, сэр» за пиво. — Лаццара пожал плечами. — Мне тридцать лет никто в этом баре не говорил «сэр».

— Деньги?

— Двадцатка. Новая, хрустела. Сдачу не взял.

— Двадцатка у вас?

— В банке уже. Вчера сдал выручку.

Локхарт что-то записал в блокнот. Лаццара смотрел, как движется его ручка.

— Рэй, — сказал он. Первый раз за все утро по имени. — Если портовые узнают, что я говорил, мне конец. Не в тюрьме, а прямо здесь. В этом переулке.

— Никто не узнает.

— Ты привел нового человека.

— Он никому не скажет.

Лаццара посмотрел на меня. Я кивнул. Он смотрел еще секунду, потом встал, взял швабру с висящей тряпкой из ведра и отжал тряпку руками.

— Все, уходите, — сказал он. — Открываю в семь. Грузчики придут с ночной смены.

У двери Локхарт остановился.

— Сын как?

— Пишет. Просит сигарет. — Лаццара не обернулся. — Идите через двор. Не по улице.

Мы вышли в переулок. Небо над крышами стало розовым, над портом кричали чайки. Мусоровоз стоял в конце переулка, рабочий в оранжевом жилете курил у заднего бака.

В машине Локхарт завел мотор и не тронулся.

— Без двадцати девять, — сказал он.

— Время выступления знали вчера вечером три человека в Бюро. И Секретная служба.

— И пресс-служба Белого дома. Еще отель и повара.

— Повара знают, когда подавать горячее. Не когда президент выйдет к трибуне.

Локхарт посмотрел на часы. Шесть сорок одна.

— До Джи-стрит час двадцать, если не застрянет на Нью-Йорк-авеню, — сказал он. — Бриф в половине одиннадцатого. Успеем позавтракать.

— Где?

— «Эйс Дайнер» на Беннинг-роуд. Там яичница за шестьдесят пять центов. — Он выехал из переулка. — И кофе без сахара.

На паркуэе нас обогнала колонна армейских грузовиков из Форт-Мида, шесть штук, брезент на кузовах привязан веревкой. В последнем сидел солдат и курил, свесив ногу через задний борт. Локхарт посигналил ему. Солдат помахал сигаретой.

У Нью-Йорк-авеню встали. Впереди бетономешалка развернулась поперек двух рядов, водитель вылез из кабины и спорил с полицейским. Мы простояли одиннадцать минут. Локхарт засекал время по часам на приборной доске и молчал.

«Эйс Дайнер» на Беннинг-роуд занимал старый алюминиевый вагон-ресторан с синей полосой вдоль окон. Внутри стойка, восемь табуретов с красной обивкой, четыре кабинки у окна.

Над кофеваркой висел календарь бензоколонки «Эссо» с фотографией Большого каньона. Официантка лет пятидесяти, в розовом платье и белом переднике, налила кофе, не спросив.

— Две яичницы, — сказал Локхарт. — Бекон. Тосты.

— Тосты белые или ржаные?

— Белые.

Она записала карандашом, оторвала листок и прищепила его к вертушке над окошком кухни. Повар за окошком крутанул вертушку, не глядя.

В соседней кабинке пожилой мужчина в форме водителя автобуса читал «Дейли Рейсинг Форм» и подчеркивал клички лошадей огрызком карандаша. Из музыкального автомата у двери тихо играли «Темптейшнс».

Яичница стоила шестьдесят пять центов, как и обещал Локхарт. Он оставил на столе доллар и двадцать пять центов за обоих.

На Джи-стрит мы приехали в десять семнадцать. Здание под номером тысяча восемьсот из светлого камея на восемь этажей.

Над входом висел флаг. У тротуара стояли три черных «Меркьюри» с правительственными номерами, в одном водитель спал, надвинув шляпу на глаза.

На первом этаже нас встретил дежурный за конторкой. Проверил удостоверения, сверил фамилии со списком, отпечатанным на машинке. Потом придвинул деревянный ящик с отделениями, как в почтовом отделении.

— Оружие сюда. Патроны отдельно.

Я вынул «Смит-Вессон», откинул барабан, высыпал шесть патронов в ладонь и положил все в отделение номер девятнадцать. Локхарт сдал «Кольт» в двадцатое. Дежурный выдал две латунные бирки на цепочках.

— Шестой этаж. Комната шестьсот двенадцать. Вас ждут.

Лифтер в серой куртке закрыл решетку, повернул рычаг. Кабина медленно и слегка подрагивая пошла вверх.

На шестом этаже в коридоре пахло свежей краской и кофе. Из комнаты шестьсот двенадцать доносились голоса и звук передвигаемых стульев.

Глава 7. Отель «Мэйфлауэр»

Комната шестьсот двенадцать оказалась длинной, как вагон. Окна на Джи-стрит закрыты жалюзи, полоски солнца лежали на полу через равные промежутки.

Посередине стояли два стола, сдвинутые вместе, вокруг них толпилось человек двадцать. Кто-то сидел, кто-то стоял у стены с блокнотом. Пиджаки у всех одного покроя, стрижки одной длины.

У торцевой стены стоял мольберт с листами ватмана, рядом проектор «Кодак Карусель» на тележке, шнур тянулся по полу к розетке у двери. На подоконнике булькал электрический кофейник на тридцать чашек. Пенопластовые стаканчики стояли рядом столбиком.

Данбар стоял у мольберта. Увидел нас, кивнул на два свободных стула у стены.

Николь сидела у дальнего конца стола. Темно-синий костюм, юбка до колена, волосы убраны назад. Перед ней лежал план этажа, она вела по нему карандашом и что-то помечала на полях.

Когда мы вошли, подняла голову. Коротко кивнула мне, как кивают коллеге из другого ведомства. Я кивнул так же. Она вернулась к плану.

Сосед Николь, молодой агент с веснушками, наклонился к ней и что-то спросил. Она ответила, не отрываясь от бумаги.

— Начинаем, — сказал Данбар. — Для тех, кто не знает. Специальный агент Локхарт и специальный агент Митчелл, ФБР. Прикреплены к нам на время мероприятия. Вопросы по этому поводу мне лично, после брифинга.

Несколько голов повернулось в нашу сторону. Кто-то у окна тихо сказал соседу пару слов, тот хмыкнул.

Данбар перевернул первый лист на мольберте. Под ним оказался план квартала: Коннектикут-авеню, Эл-стрит, Семнадцатая улица, Десейлс-стрит. Отель в центре заштрихован карандашом.

— «Мэйфлауэр». Тысяча сто двадцать семь, Коннектикут-авеню. Построен в двадцать пятом году. Главный вход с Коннектикут. Второй вход с Семнадцатой, через галерею. Грузовой двор с Десейлс. — Он вел указкой, указка постукивала по бумаге. — Передовая группа работает на объекте с понедельника. Руководитель группы старший агент Рэндалл. Гарри, дальше ты.

Рэндалл встал из-за стола. Лет сорок пять, седина на висках, очки для чтения на шнурке. Он надел очки и открыл папку.

— Персонал отеля четыреста двенадцать человек в трех сменах. Плюс шестьдесят официантов на вечер, нанятых через агентство «Кэпитол Кейтеринг». Итого четыреста семьдесят два участника. — Он перевернул страницу. — Все имена переданы в Бюро в понедельник. Проверка по картотеке и через NCIC по телетайпу. Ответы пришли вчера к шести вечера. Судимых девять. Шестеро по мелочи, пьянство, неуплата алиментов. Трое за кражи. Всех девятерых сегодня вечером в отеле не будет. Администрация дала им отгул с оплатой.

— За наш счет? — спросил кто-то у стены.

— За счет отеля. Управляющий спорил сорок минут.

Послышался короткий смех. Рэндалл не улыбнулся.

— Официанты агентства проверены тем же порядком. Двое отсеяны. Агентство прислало замену в среду вечером, их проверили вчера. — Он снял очки. — Персонал, допущенный в бальный зал, получает сегодня в четырнадцать ноль-ноль значки. Цвет значка сообщу в пятнадцать ноль-ноль. Не раньше.

Данбар перевернул лист. На следующем был план бального зала.

Большой прямоугольник, сцена у короткой стены. На сцене маленький квадрат, трибуна.

Вдоль длинных стен балконы, обозначенные пунктиром. Столы для гостей нарисованы кружками, двадцать четыре кружка по десять мест. Напротив сцены, у дальней стены, узкий прямоугольник с надписью «пресса».

— Большой бальный зал, — сказал Данбар. — Сто двадцать футов на шестьдесят. Потолок тридцать футов. Балконы по обеим сторонам, на них сегодня никого не будет. Двери на балконы заперты, ключи у Рэндалла. — Указка прошла вдоль стен. — Входы для гостей через три двери из фойе. Служебный проход за сценой, из него дверь в кухонный коридор. Второй служебный проход вдоль правой стены, ведет к грузовому лифту.

Он постучал указкой по прямоугольнику у дальней стены.

— Платформа для прессы. Сорок один фут от трибуны. Высота платформы два фута. Малый пул фотограф «Ассошиэйтед Пресс» и «Юнайтед Пресс Интернэшнл», одна телевизионная бригада. Сегодня пул держит Си-би-эс. Камера, оператор, звукорежиссер и осветитель. Передвижная студия стоит на Десейлс-стрит, кабель пойдет через окно служебного коридора.

— Окно будет открыто? — спросил я.

Данбар посмотрел на меня.

— На шесть дюймов. Кабель толщиной в руку, в щель меньше не пройдет. Снаружи у окна наш человек.

— Аппаратуру прессы проверяют?

— На входе. Ручным металлоискателем и визуально. Собака из полиции парков проходит вдоль платформы в девятнадцать тридцать. — Он помолчал. — Корпуса камер мы не вскрываем. Сеть не позволяет. Если камера после нашей проверки не включится в эфир, Службе предъявят иск на сто тысяч долларов.

Я записал в блокнот. Локхарт посмотрел на мою страницу и отвернулся.

Данбар кивнул человеку у проектора. Свет погас, щелкнул «Карусель», на экране над мольбертом появилась фотография крыш. Снято сверху, с высоты, снимки черно-белые и резкие.

— Крыши вокруг. Хаскинс.

Из темноты поднялся высокий худой человек с загорелым лицом.

— Контрснайперская группа, — сказал он. Голос тихий, говорил он медленно. — Четыре позиции. Крыша отеля, северо-восточный угол. Крыша здания на Десейлс, напротив грузового двора. Крыша на Эл-стрит, над аптекой. И крыша офисного здания на Семнадцатой, у Фаррагут-сквер. — Послышался щелчок проектора, появилась другая фотография, серая крыша с вентиляционными коробами. — Это самая дальняя. Сто шестьдесят пять ярдов до окон бального зала. С нее видно служебное окно, в которое пойдет кабель. Ни с одной другой позиции его не видно.

— Почему окна зала нельзя закрыть? — спросил кто-то.

— В зале нет окон, — ответил Хаскинс. — Окно в служебном коридоре за сценой. Из коридора дверь в зал. Если дверь открыта, с Фаррагут-сквер видно край сцены. Метров шесть. — Он поправился: — Двадцать футов.

— Дверь будет закрыта.

— Нет, она будет открыта. Через нее пойдут официанты с горячим.

Снова щелчок. Свет зажегся. Хаскинс сел.

Данбар перевернул еще один лист. На нем столбцом написано время.

— Распорядок мероприятия. Гости будут с девятнадцати ноль-ноль до девятнадцати сорока пяти. Ужин с девятнадцати сорока пяти. Президент прибывает в двадцать двадцать пять, въезд через грузовой двор с Десейлс. Ждет в комнате за сценой. В двадцать сорок выходит к трибуне. Выступление на двенадцать минут. В двадцать пятьдесят две уходит тем же путем. Позывной на вечер тот же, как и всегда. Второй позывной, на случай эвакуации, получите у Рэндалла в пятнадцать ноль-ноль.

Он положил указку на стол.

— Теперь о том, зачем мы собрались на час раньше обычного. — Он посмотрел на Локхарта. — Агент Локхарт утром встречался с источником. Прошу.

Локхарт встал. Рассказал коротко, без бумажки.

— И последнее, — сказал Локхарт. — Когда его спросили, когда это произойдет, он ответил: «Без двадцати девять. Плюс-минус минута». — Он сел.

В комнате стало тихо. Кофейник на подоконнике перестал булькать и щелкнул.

— Это сказано в среду, — сказал я. — В одиннадцатом часу вечера. Кто знал время выхода в среду?

Данбар смотрел на меня несколько секунд.

— Рэндалл?

Рэндалл открыл папку, провел пальцем по странице.

— Распорядок с точным временем разослан во вторник. Передовая группа составляет одиннадцать человек. Управляющий отелем. Банкетный менеджер. Пресс-служба Белого дома, для пула. — Он поднял глаза. — Пул получает время заранее. Телевидению нужно знать, когда давать свет и выходить в эфир.

— Вы сказали что пул это Си-би-эс, — сказал я.

— Совершенно верно. И все, кому Си-би-эс передала распорядок.

— Кому они могли отдать?

— Их продюсеру. Бригаде. Передвижной студии. — Рэндалл закрыл папку. — Человек пятнадцать, может, двадцать.

— Список бригады есть?

— Есть. — Рэндалл вынул лист из папки и передал через стол.

Четыре фамилии, отпечатанные на машинке. Под четвертой, звукорежиссером, пятая, вписанная от руки синей шариковой ручкой: «Замена осветитель, Т. Гловер. Согл. с пресс-службой 19.9».

— Гловера проверили?

— Вчера вечером, по NCIC. Он чист.

Я вернул лист. Рэндалл убрал его в папку и застегнул кнопку на обложке.

Данбар дал паузе продержаться ровно столько, сколько нужно.

— Роли, — сказал он. — Агент Локхарт держит связь с источником и со своим отделом. Любая информация по линии Балтимора и портовых поступает сразу мне, через дежурного, в любое время. В зале Локхарт стоит у входов из фойе, левая дверь. — Он повернулся ко мне. — Агент Митчелл. Техническая часть. С двенадцати часов в отеле, с Рэндаллом. Осветительная аппаратура, звук, платформа прессы, служебный коридор, окно. Все, что включается в розетку, и все, во что можно что-нибудь спрятать. В зале стоите у служебного коридора, справа от сцены.

— Понял.

— Вы оба будете без права отдавать распоряжения моим людям. Увидели что-то, сразу сказали мне или Рэндаллу. Рации получите на месте. — Он посмотрел на часы. — Позиции в зале. Рэндалл, раздай.

Рэндалл пошел вдоль стола с листками. Каждому свой, с фамилией сверху. Николь взяла листок, прочитала, сложила пополам и убрала во внутренний карман пиджака. Веснушчатый сосед заглянул в ее листок, она прикрыла его ладонью.

На моем листке было написано: «Митчелл (ФБР). Служебный коридор, правый. Связь - Рэндалл. Сектор: сцена справа, платформа прессы, окно коридора».

Ниже, мелким шрифтом, соседние позиции. «Агент Уорд (СС). Левый край сцены, служебный проход, вторая дверь от трибуны».

Я поднял голову. Николь сидела прямо и смотрела на Данбара.

— Последнее, — сказал Данбар. Он застегнул пиджак на одну пуговицу. — Сейчас десять пятьдесят две. До выхода к трибуне девять часов сорок восемь минут. Меньше суток. Выезд на объект в двенадцать ноль-ноль, машины у подъезда. Опоздавших не ждем. — Он помолчал. — Все свободны.

Задвигались стулья. Кто-то налил последний кофе из кофейника, мутный со дна, с гущей. Проектор щелкнул и погас.

Николь вышла одной из первых, с папкой под мышкой. У двери она на секунду остановилась, пропуская Хаскинса. Не обернулась ко мне.

Локхарт встал рядом со мной и надел шляпу.

— Уорд, — сказал он негромко. — Вторая дверь от трибуны.

— Я умею читать, Рэй.

Он посмотрел на меня, потом на дверь, в которую вышла Николь.

— Ваша фамилия ей не подошла?

— Мы не женаты.

— Это я вижу, — сказал Локхарт. — Это видно сразу.

Машины подали к подъезду без двух минут двенадцать. Три черных «Меркьюри» и «Шевроле» с затемненными стеклами. Мы с Локхартом сели в последний, к Рэндаллу. Сам он сел впереди, рядом с водителем, положил папку на колени и всю дорогу не открывал ее.

Ехали четыре квартала. По Семнадцатой на север, мимо Фаррагут-сквер. На сквере у памятника адмиралу обедали клерки, сидели на скамейках с бумажными пакетами.

Голуби ходили у них под ногами. Женщина в красном пальто кормила их хлебом из сумки и что-то им говорила.

— Вон она, — сказал Рэндалл и показал подбородком в окно.

Над сквером, за деревьями, стояло серое офисное здание в двенадцать этажей. На крыше вентиляционные короба, антенна, бак для воды на железных подножках.

— Хаскинс будет там с шести вечера, — сказал Рэндалл. — Двое. Снайпер и наблюдатель.

Машина свернула на Десейлс-стрит и въехала в грузовой двор отеля. Двор тесный, кирпичные стены в три этажа с трех сторон.

У пандуса стоял фургон пекарни, грузчик катил на тележке лотки с булочками, накрытые белой тканью. Рядом у стены курили двое поваров в белых куртках и клетчатых брюках.

Рэндалл вышел первым.

— Здесь он въедет, — сказал он. — Машина встанет вот тут, правой дверью к пандусу. Семь шагов до двери. — Он прошел их, считая вслух. На седьмом положил ладонь на железную дверь, окрашенную в зеленый цвет. — Дверь открывается наружу. Сегодня в двадцать ноль-ноль ее снимут с петель.

— Зачем? — спросил Локхарт.

— Двери заклинивает, запирают или держат снаружи. Если двери нет, ничего этого не будет.

Он открыл дверь. За ней начинался коридор с кафельными стенами до плеча, выше краска цвета горчицы. Вдоль стены тянулись трубы, одна горячая, воздух над ней дрожал.

Через тридцать футов коридор упирался в грузовой лифт. Решетка латунная, потертая до желтого блеска там, где за нее брались руками.

Над решеткой табличка «Отис», грузоподъемность четыре тысячи фунтов. У лифта на табурете сидел лифтер лет шестидесяти, в серой форменной куртке, и читал «Ридерс Дайджест».

— Джозеф, — сказал Рэндалл. — Нам наверх.

Лифтер закрыл журнал, заложив палец между страниц. Поднялся и открыл решетку.

— Опять вы, мистер Рэндалл. Четвертый раз за неделю.

— И сегодня вечером пятый.

— Вечером я уже не буду. Вечером будет Уилли. — Лифтер повернул рычаг. — Уилли хороший парень. Только глуховат на левое ухо.

Рэндалл достал из папки листок и что-то вписал туда.

Лифт шел вверх медленно, с гулом. Пол кабины в темных пятнах, на стене царапина от чьей-то тележки.

Поднялись на один этаж. Решетка открылась в широкий светлый коридор, по обе стороны двери с круглыми окошками. Кухня.

За окошками двигались белые куртки. Звенела посуда. Кто-то громко считал по-французски.

— Кухня бального зала, — сказал Рэндалл. — Двести сорок порций. Крабовые котлеты, ростбиф, картофель и спаржа. Шеф мистер Ламбер. Он из Лиона. Не любит, когда в кухню заходят в уличной обуви.

Мы прошли вдоль кухни, не заходя внутрь. Коридор повернул направо. Здесь стены уже не кафельные, а обшиты деревом до пояса.

Ковровая дорожка, красная с золотым узором. На стене висела гравюра с парусником.

— Президент пойдет отсюда, — сказал Рэндалл. — Расстояние шестьдесят футов. Потом вот сюда.

Он открыл дверь с медной ручкой. Небольшая комната без окон, стены в светлом шелке. Два кресла, диван, столик с графином воды и двумя стаканами. На столике новый телефонный аппарат без диска серого цвета. От него по плинтусу шел свежий кабель, закрепленный скобками.

Двое мужчин в рабочих комбинезонах стояли на коленях у стены и прокладывали второй кабель. На спинах у обоих нашивки: Агентство связи Белого дома.

— Прямая линия, — сказал Рэндалл. — Никаких коммутаторов отеля. Здесь он ждет с двадцати двадцати пяти до двадцати сорока. Пятнадцать минут.

— Кто будет в комнате?

— Двое наших. Его помощник. Больше никого.

Из комнаты вторая дверь вела в короткий проход, в конце проход раздваивался. Налево ступеньки на сцену. Направо длинный узкий коридор вдоль стены зала.

— Служебный коридор, правый, — сказал Рэндалл. — Ваш, Митчелл.

Коридор длиной футов семьдесят, шириной на пять. Пол бетонный, выкрашенный серой краской.

По стене тянулись трубы отопления и два электрических кабелепровода в стальной оплетке. Потолок низкий, восемь футов, на нем висели лампы в сетчатых колпаках через каждые двенадцать футов.

В середине двустворчатая дверь в бальный зал с круглыми окошками, как на кухне. В дальнем конце, у пола, еще одна дверь, эта уже железная, пожарная. Над ней красная табличка «Выход».

Окно в стене напротив двери в зал. Высокое, в старой деревянной раме, стекла матовые.

Подоконник на уровне груди. Я подошел, повернул шпингалет, поднял нижнюю раму на ладонь.

Внизу Десейлс-стрит. Напротив через улицу кирпичный дом с пожарной лестницей. Дальше, между домами, в щели, видна крыша с баком на железных опорах. Бак на Фаррагут-сквер.

Я опустил раму и повернул шпингалет обратно.

— Двадцать футов от окна до двери в зал, — сказал Рэндалл за спиной. — Если обе двери открыты, от окна видно край сцены.

— Кто закроет дверь в зал?

— Официанты будут проходить через нее с горячим с девятнадцати сорока пяти. К двадцати сорока горячее подадут. Дверь закроют в двадцать тридцать.

— Кто закроет?

Рэндалл посмотрел на меня поверх очков.

— Вы.

Я записал.

Пожарная дверь в конце коридора выходила на железную лестницу во двор. Рэндалл открыл ее, показал ступени вниз, к пандусу.

— Запасной выход. Если что-то случится в зале, президента поведут не обратно через комнату, а сюда. Двадцать шесть ступеней. Внизу вторая машина, мотор работает. Первую машину оставляют у пандуса, для вида.

— Кто принимает это решение?

— Старший смены у трибуны. Одно слово по рации. — Рэндалл закрыл дверь. — Слово узнаете в пятнадцать ноль-ноль.

Двустворчатая дверь из коридора открылась в зал.

Глава 8. Первичный осмотр

Зал оказался больше, чем на плане. Потолок высокий, расписной, с золотой лепниной по краям.

С потолка свисали четыре хрустальные люстры, каждая размером с легковую машину. Вдоль обеих длинных стен шли балконы на колоннах. Перила балконов с балясинами, выкрашены под слоновую кость.

Столы уже стояли наготове. Круглые, на десять мест, скатерти белые до пола.

Официанты расставляли золоченые, легкие стулья. Один официант нес восемь стульев сразу, продев руку под сиденья, ни разу не задел соседний стол.

Я достал блокнот и рулетку «Стэнли» на двадцать пять футов.

Начал замерять со сцены. Высота сцены три фута. Глубина шестнадцать. Ширина во всю короткую стену, шестьдесят футов.

Трибуна стояла в центре, в восьми футах от края сцены. Дубовая, темная, тяжелая, с наклонной полкой для бумаг.

Спереди на ней латунные крючки, к вечеру на них повесят президентскую печать. Я положил ладонь на полку. Дерево толстое, дюйма два.

— Трибуна отеля, — сказал Рэндалл. — С сорок девятого года. На ней выступал Трумэн.

— Кто ее проверял?

— Мы. В понедельник, во вторник и сегодня утром. Сейчас проверим еще раз.

Агент в серой куртке, из передовой группы, подошел с фонариком и зеркалом на длинной ручке. Лег на пол сцены и начал светить под трибуну. Второй открыл дверцу сзади, в нише для бумаг. Пусто, пыль по углам.

Я отмерил расстояние от трибуны до края сцены, от края сцены до первого ряда столов. Двенадцать футов.

Первый ряд, почетный, три стола. Дальше ряды через шесть футов. Двадцать четыре стола.

Платформа прессы у дальней стены. Помост из фанеры на козлах, двадцать футов в ширину, восемь в глубину, высота два фута.

Сбоку лесенка в три ступени. Платформа стояла пустая. На ней мелом отмечены четыре квадрата, камера, свет слева, свет справа, фотографы.

Я встал в центр квадрата с надписью «камера». Посмотрел на трибуну. Отсюда трибуна открывалась целиком, над головами гостей, на уровне груди человека, стоящего за ней.

Рулетка туда не доставала. Я протянул ее до ближнего стола, потом от стола дальше, три раза. Сорок один фут и четыре дюйма.

Записал данные. Нарисовал в блокноте платформу, квадрат камеры, прямую линию к трибуне.

Потом начал обходить зал по периметру. От каждой двери, от каждого проема смотрел на трибуну. Записывал, видно или не видно, полностью или частично.

Три двери из фойе. Все во время выступления закрыты, у каждой наш человек.

Затем я поднялся по лестнице на левый балкон вместе с Рэндаллом. Ключ у Рэндалла на кольце, отдельно от других, с красной биркой.

С балкона трибуна как на ладони, двадцать пять футов по прямой, сверху вниз. На полу балкона всюду лежала пыль, ровная и нетронутая.

— С понедельника сюда никто не поднимался, — сказал Рэндалл. — Мы проверяем пыль. Утром и вечером.

Правый балкон. То же самое. Пыльно и нктронуто.

Кухонная дверь за сценой, слева. Из нее трибуну видно сбоку, с десяти футов. Во время выступления закрыта.

Служебный проход слева от сцены, вторая дверь от трибуны.

У этой двери стояла Николь. Держала в руке развернутый план и мерила шагами расстояние от двери до края сцены. Вместе с ней стоял веснушчатый агент и записывал за ней цифры.

— Четырнадцать футов, — сказала Николь. — Дверь открывается внутрь. Петли слева. Если открыть полностью, она перекроет мне обзор на первый стол.

— Снять? — спросил веснушчатый.

— Подпереть на сорок пять градусов. Клином. — Она повернулась к Рэндаллу. — Нужен деревянный клин. Резиновый уедет по паркету.

— Будет, — сказал Рэндалл.

Николь посмотрела на меня. На рулетку у меня в руке.

— Агент Митчелл.

— Агент Уорд.

— От моей двери видно трибуну?

— Видно. Справа, сбоку, под углом градусов в тридцать. — Я заглянул в блокнот. — Четырнадцать футов до края сцены, восемнадцать до трибуны.

— Спасибо.

Она сложила план и отошла к двери. Веснушчатый пошел за ней.

Рэндалл ничего не сказал, только Протер очки

Я постоял под ближней к сцене лбстрой, задрав голову. Хрусталь висел гроздьями, в каждой люстре лампочек сорок, не меньше.

— Как их опускают? — спросил я.

Рэндалл надел очки.

— Лебедкой. С чердака.

— Покажите.

Рэндалл посмотрел на часы, затем на меня. Позвал электрика отеля.

Вскоре появился невысокий мужчина, в синем халате, с ключами на поясе и повел нас по узкой лестнице за правым балконом. Лестница железная, винтовая, в конце люк.

Чердак над залом тянулся во всю длину, пол из досок, между досками щели. Сквозь щели снизу шел свет.

Четыре ручные лебедки стояли над люстрами, с зубчатыми колесами, стальные тросы уходили вниз через отверстия в полу.

Я прошел вдоль всех четырех с фонариком. На досках лежал толстый слой серой, как войлок, пыли. Следы только у двух лебедок, старые, затянутые пылью.

— Люстры мыли в июне, — сказал электрик. — Перед свадьбой дочери сенатора из Техаса.

— С тех пор кто-нибудь поднимался?

— Я поднимался в понедельник, с вашими. — Он кивнул на Рэндалла. — Вон следы. Больше никого.

Я посветил. Следы шли от люка к первой лебедке и обратно. Свежие отпечатки рифленой подошвы. Рядом, чуть в стороне, второй след, тоже свежий, подошва гладкая и кожаная.

— Это мистер Рэндалл, — сказал электрик.

Рэндалл посмотрел на свои ботинки.

— Да, это мои.

Мы спустились. На лестнице электрик сказал, что Гувер двадцать лет обедал в этом отеле, каждый день, в одно и то же время. Столик у окна в ресторане, с краю. Всегда куриный суп и салат с творогом.

— Мистер Толсон обедал с ним, — добавил он. — Всегда вдвоем. Официанты знали, что приносить, еще когда они входили в дверь.

— Кто сейчас занимает этот столик?

— Никто. Управляющий велел не сажать никого, пока не решат, что с ним делать. Полтора года прошло.

В зале я сел за крайний столик у стены, открыл блокнот. Нарисовал план. Указал размеры в футах вдоль каждой линии.

Потом от трибуны провел лучи. Ко всем точкам, откуда видно трибуну.

Лучей получилось девять. Восемь из девяти точек закрыты, заперты или там стоит человек. Возле каждой я поставил галочку.

Возле платформы галочку ставить не стал.

Рэндалл подошел и посмотрел через плечо.

— Платформа открыта, — сказал я.

— Там будет наш человек у лесенки.

— Куда он будет смотреть лицом?

Рэндалл подумал.

— Лицом в зал. К гостям.

— А за спиной у него?

— Камера, свет и два фотографа. — Рэндалл снял очки. — Их проверят на входе.

Он постоял, держа очки в руке. Потом сказал:

— Бригада Си-би-эс приезжает в пятнадцать тридцать. Ставить свет и камеру. Будьте здесь. В пятнадцать ноль-ноль значки и позывные. В фойе у стойки портье.

Он ушел к сцене. Там агент с зеркалом вылез из-под трибуны, отряхнул колени и показал большой палец.

Официант с очередными восемью стульями прошел мимо моего стола, поставил их полукругом у соседнего и пошел за следующими. На его куртке блестела новая латунная пуговица, пришитая белой ниткой, остальные черной.

В пятнадцать ноль-ноль у стойки портье Рэндалл раздал значки. Круглые, с булавкой, эмалевые, темно-зеленые. Цвет на сегодня. Я приколол свой к левому лацкану, как велено.

Там же он отдал мне список аккредитации пресс-службы Белого дома. Один лист, копия под копирку, синие буквы поверх лиловых.

Пул малый. Фотограф «Ассошиэйтед Пресс» - Э. Д. Мэллори. Фотограф «Юнайтед Пресс Интернэшнл» - Ф. Дж. Скалья.

Телевидение - Си-би-эс, четыре человека: оператор Г. М. Винчелл, звукорежиссер Д. П. Меррик, осветитель Т. Гловер, продюсер Р. Ф. Аддисон. Ниже, отдельной строкой, «передвижная студия, Десейлс-стрит, экипаж три человека, в здание не допускаются».

Белый фургон Си-би-эс встал на Десейлс в три двадцать. С эмблемой-глазом на борту, на крыше складная мачта антенны. Из фургона вылезли четверо человек, начали выгружать кофры.

Первым поднялся продюсер Аддисон. Молодой, в замшевом пиджаке, с пачкой распечаток. Он пожал руку Рэндаллу, спросил, где розетки и ушел искать телефон.

Оператор Винчелл оказался крупным мужчиной, лет пятидесяти, в рубашке с закатанными рукавами, руки в венах, как у грузчика. Он тащил по лестнице на платформу штатив, разложил ноги, выровнял по уровню, круглому пузырьковому уровню на голове штатива, как в плотницком инструменте. Потом вернулся к лифту и привез на тележке кофр.

В кофре лежала камера. Цветная студийная, большая, размером с чемодан, с объективом в фут длиной.

Винчелл снял ее из ложемента вдвоем с осветителем, вдвоем и поставили на штатив. Потом еще минуты три крутили противовес, пока голова не перестала клевать.

— Сколько она весит? — спросил я.

— С объективом под двести фунтов. — Винчелл прикрутил барашек. — Лет через пять их сделают легче. Мне обещают с шестьдесят восьмого года.

Я обошел платформу и записал расстояние еще раз, уже от объектива. Сорок футов и восемь дюймов.

Кабель Винчелл раскатал сам, с катушки. Толстый и тяжелый, в черной резине, с руку толщиной. Он протянул его с платформы по полу вдоль стены зала, в двустворчатую дверь, в мой коридор и дальше к окну.

У окна он остановился.

— Нам надо провести его здесь, — сказал он и посмотрел на меня.

Я поднял нижнюю раму. Не на ладонь, а на ширину кабеля и еще на дюйм. Получилось шесть дюймов.

Винчелл выкинул петлю наружу, кто-то снизу с улицы принял ее и потянул. Кабель пошел через подоконник, шурша по дереву.

— Дальше по стене вниз и в фургон, — сказал Винчелл. — Сто двадцать футов. Больше у нас с собой нет.

— Закрыть окно можно?

— Можно. Только кабель передавит рамой и картинка на выходе в эфир поплывет. — Он подергал кабель, проверяя слабину. — Или совсем пропадет.

Я положил на подоконник два деревянных брусочка, по обе стороны от кабеля, чтобы рама на него не легла, и опустил раму на брусочки. Щель осталась только чтобы прошел кабель, не больше. Снаружи под окном стоял человек Рэндалла в дождевике и смотрел вверх.

Свет ставил Гловер. Худой, лет сорока, в серых рабочих брюках и клетчатой рубашке.

Говорил мало, работал быстро. Четыре прибора на стойках: два на платформе, два у стены слева, все направлены на трибуну и на первые ряды.

Лампы кварцевые, по тысяче ватт. Он развел стойки, поднял мачты, надел на приборы рамки с матовой пленкой и полез за люстру пристраивать пятый прибор.

— Сто пятьдесят свечей на фут, — сказал он мне сверху. — Иначе на цвете лицо уйдет в зелень.

— Кабели протянете по полу?

— По полу и под коврик. Никто не споткнется.

Я прошел вдоль всех стоек с фонарем. Снял с одной рамку, посветил внутрь корпуса, увидел отражатель, патрон, лампу и провод. Гловер молча подождал, пока я поставлю рамку на место и пошел дальше.

Звукорежиссер Меррик разбирался с микрофонами на трибуне. Два микрофона на гусиных шеях, оба от отеля уже установлены.

От них шли провода в распределительную коробку под сценой, а из коробки по восемь гнезд на все стороны, для радио, телевидения и стенографистки Белого дома. Меррик воткнул свой шнур в гнездо, надел наушник на одно ухо и постучал ногтем по микрофону.

— Раз. Раз. — Он послушал. — Левый шумит.

— Чинить будете?

— Нет. Выключу. Хватит одного. — Он снял наушник. — Скажите, окно останется открытое?

— Да.

— На звук в зал не повлияет звук с улицы?

— Улица за поворотом коридора и двумя дверями.

— Тогда ладно, — сказал Меррик и полез под сцену с фонариком.

Кофров вышло девять. Я сверил их с перечнем, который дал Аддисон и пересчитал по номерам, наклеенным на крышки.

Камера, объектив запасной, штатив, четыре со светом, звук и кабель. Девятый кофр лежал под платформой, длинный и плоский.

— Этот почему здесь отдельно?

Винчелл вытер руки о рубашку.

— Запасная головка.

— Камера?

— Да, без объектива и ручек. Возим всегда, вторую в эфир не дают, но если первая сядет посреди передачи, продюсер меня съест. — Он щелкнул замками и откинул крышку.

Внутри в фигурном ложементе из серого пенопласта лежал корпус камеры. Три кнопки, гнездо разъема, паз под объектив, закрытый пластмассовой заглушкой.

Я нажал на заглушку пальцем, она сидела плотно. Винчелл постучал по кожуху костяшкой.

— Если хотите, поднимите.

Я взял камеру. Корпус оказался тяжелый, фунтов на восемьдесят, сидел в ложементе так, что вынуть его удалось только двумя руками, ухватившись за края.

— Кофр останется здесь до конца съемки?

— Куда я его понесу? Под платформой и постоит.

Я переписал в блокнот номер с крышки, потом номера со всех девяти кофров. Достал из кармана моток серой клейкой ленты, отрезал девять полосок и заклеил стыки крышек, а поперек каждой полоски расписался шариковой ручкой.

Винчелл смотрел на это с интересом.

— Это зачем?

— Чтобы вечером было видно, открывали или нет.

— А если мне что-то понадобится?

— Позовете меня. Я стою вон там. — Я показал на двустворчатую дверь. — И буду стоять весь вечер.

Винчелл пожал плечами и пошел настраивать баланс по белой карточке. Меррик вылез из-под сцены. Гловер спустился со стремянки, сложил ее и отнес к стене.

Я записал в блокнот время, шестнадцать двенадцать.

В восемнадцать сорок Хаскинс забрал меня из зала и повел на Семнадцатую.

Улица уже гудела. От Фаррагут-сквер клерки шли домой, у газетного лотка на углу стояла очередь за вечерним выпуском. Продавец складывал сдачу в фартук и кричал что-то про Агню.

В офисном здании лифт ходил до одиннадцатого этажа. Дальше лестница и люк с железной крышкой, откинутой на петле. Хаскинс вылез первым и подал мне руку.

Наверху дул теплый ветер с запахом гудрона. Крыша покрыта рубероидом, местами вздувшимся пузырями.

Бак на железных ножках, антенна с растяжками и вентиляционные короба. У парапета с южной стороны лежали три мешка с песком, на них сложенное одеяло.

Второй человек Хаскинса, в куртке с капюшоном, сидел за коробом и смотрел в трубу на треноге. Рядом, на брезенте, лежала винтовка с оптикой, потертым деревянным ложем и снятым ремнем.

— Не подходите к парапету, — сказал Хаскинс. — Стойте за коробом.

Я последовал его указаниям.

Отсюда «Мэйфлауэр» открывался целиком. Видно длинный фасад вдоль Коннектикут-авеню, ряды окон, плоская крыша с машинным отделением лифтов.

Ниже и правее Десейлс-стрит, белый фургон Си-би-эс у тротуара, мачта антенны поднята. Между двумя домами в щель виднелось мое окно в служебном коридоре, с черной ниткой кабеля, уходящей вниз по кирпичу.

— Сто шестьдесят пять ярдов, — сказал Хаскинс. — До окна. Мерили дальномером во вторник, потом проверили по плану квартала.

— А до края сцены?

— Сцену отсюда не видно. Видно двадцать футов паркета за дверью, когда дверь открыта. Туда никто не станет.

Внизу, на пожарной лестнице дома напротив, рабочий в комбинезоне чинил крепление. Он поднимал молоток и бил по кронштейну. Молоток опускался, и только потом, отдельно, доносился стук.

Хаскинс тоже смотрел на нас.

— Далеко, — сказал он.

— Триста футов, если считать по прямой.

— Около того.

— Значит, стук приходит через четверть секунды.

Хаскинс повернул голову.

— Вы это в уме считаете?

— Тысяча сто двадцать пять футов в секунду. На сегодня чуть больше, воздух теплый.

Он помолчал.

— Если стрелять отсюда, — сказал он, — от вспышки до звука в окне будет почти полсекунды.

— Четыреста девяносто пять футов. Сорок четыре сотых.

— Мы так и насчитали. — Хаскинс кивнул на своего напарника. — Дэнни у трубы, я на винтовке. Если он видит вспышку и не слышит хлопка в ту же секунду, он говорит «далеко». Если слышит сразу, значит, стреляли рядом, тогда мы работаем не по крышам.

Напарник у трубы не обернулся.

— А по улице, — сказал он.

— Да, тогда работаем по улице, — подтвердил Хаскинс.

Над Потомаком солнце уже легло на крыши Вирджинии, стекла на верхних этажах зданий вдоль Эл-стрит горели красным цветом.

Внизу в сквере зажглись фонари. По одному, с промежутками, их так включал сторож.

Рабочий на пожарной лестнице забил последний гвоздь, собрал инструмент и полез вниз. Стук догнал его уже на третьем этаже.

Хаскинс посмотрел на часы.

— Девятнадцать ноль две. Гости пошли.

Под нами по Коннектикут-авеню тянулась вереница черных машин. У козырька отеля швейцар открывал дверцы, одну за другой, и кланялся каждому гостю.

Глава 9. Мертвый интервал

В девятнадцать ноль-ноль двери из фойе открыли.

Гости пошли сразу, плотной толпой, будто ждали под дверью. Мужчины в смокингах, женщины в длинных платьях, у многих меха на плечах, хотя температура на улице держалось под семьдесят градусов.

У каждой двери стоял столик, покрытый зеленым сукном. За столиком сидела девушка из социального отдела Белого дома со списком гостей, рядом стоял агент.

Девушка брала пригласительный, плотную карточку с золотым тиснением, находила фамилию в списке и ставила галочку. Агент смотрел на карточку, на лицо гостя и сверялся со списком.

Потом проводил вдоль пальто и сумочки ручным металлоискателем. Черная коробка с ручкой, похожая на ракетку для настольного тенниса, пищала на ключах, портсигарах и орденах.

— Мадам, — говорил агент и показывал на сумочку.

Дамы открывали сумочки не глядя, привычно, как на таможне.

Посол Японии прошел со списком в руке, прямой и маленький, в очках без оправы. За ним сенатор из Небраски, высокий, седой, громко смеялся чему-то, что сказала жена.

Министр торговли остановился в дверях, пропуская двух дам, агент попросил его поднять руки. Министр поднял руки и улыбнулся.

У всех агентов в правом ухе сидел маленький наушник телесного цвета. От него тонкий провод уходил за воротник, к рации на поясе, под пиджаком.

Серая «Моторола» с короткой антенной, тяжелая, как хороший кирпич. Микрофон прятался в левом рукаве, у манжеты.

Время от времени кто-нибудь из агентов подносил запястье к губам и говорил два-три слова. Со стороны это выглядело так, будто он смотрит на часы.

Мне рацию выдали в пятнадцать ноль-ноль. Наушник натер ухо к шести. Я поправил его и встал у двустворчатой двери в правый служебный коридор.

Отсюда зал просматривался наискосок. Сцена справа, в двадцати футах.

Трибуна с президентской печатью на латунных крючках. Столы.

В дальнем конце, над головами гостей, платформа прессы. Серая камера Винчелла на штативе, объектив накрыт черным чехлом. Слева от камеры и справа стойки Гловера. Лампы пока не горели.

За спиной, в коридоре, окно. Рама на двух деревянных брусках, в щель уходил кабель. Снаружи иногда проезжала машина по Десейлс, по потолку коридора пробегал свет фар.

— Первый пост, проверка, — сказал голос в наушнике.

— Первый, есть.

— Второй?

— Второй, есть.

Посты отвечали по кругу, двадцать два номера. Мой шел девятнадцатым.

— Девятнадцатый.

Я поднес запястье ко рту.

— Девятнадцатый, есть.

— Двадцатый.

— Двадцатый, есть. — спокойный голос Локхарта, без интонаций.

Сам он стоял у левой двери из фойе, в другом конце зала. Руки за спиной, шляпу он сдал в гардероб.

Смотрел не на гостей, а на официантов. Те бегали с подносами шампанского и обходили его стороной.

— Двадцать первый.

— Двадцать первый, есть. — это уже Николь.

Она стояла у второй двери от трибуны, в левом служебном проходе. Дверь подперта деревянным клином под углом в сорок пять градусов.

Со своего места я видел ее руку, лежащую на ручке двери и половину плеча. Больше ничего.

В девятнадцать тридцать я пошел к платформе. Двигался вдоль правой стены, между стеной и крайним рядом столов.

Здесь оставался проход в четыре фута, для официантов. Официант с тележкой посторонился, пропуская меня. На тележке стояли тарелки с крабовыми котлетами, накрытые серебряными колпаками.

У лесенки на платформу стоял агент Рэндалла, лицом в зал. Он посмотрел на мой значок и кивнул.

Винчелл сидел на ящике у штатива и ел сэндвич из вощеной бумаги. Меррик стоял на коленях у своего маленького пульта с шестью ручками и что-то подкручивал отверткой.

Наушники на шее. Гловер у дальней стойки пристраивал шторки на лампу, четыре черные металлические створки, как у почтового ящика.

Я присел у края платформы и заглянул под нее. Девять кофров стояли так же, как в шестнадцать двенадцать.

Я прошел вдоль них с фонарем. Серая лента на стыках. Моя подпись поперек каждой полоски. Ни одна полоска не отклеена и не надорвана.

Я записал в блокнот: 19.31, проверил девять из девяти кофров.

— Опять вы, — сказал Винчелл сверху, жуя.

— Куда уж без меня.

— В девять я пойду курить. Не заклейте мне сигареты.

Меррик хмыкнул, не поднимая головы. Я вернулся на пост.

В девятнадцать сорок пять наполовину погасили верхний свет и подали ужин. Официанты колонной шли из кухонной двери, по двое, с тарелками на согнутых руках, по три на каждой.

Двустворчатая дверь за моей спиной открывалась и закрывалась каждые двадцать секунд. Горячие блюда шли через мой коридор с кухни.

В зале стало шумно. Звенели вилки, смеялись женщины, кто-то за почетным столом громко рассказывал по-французски.

Струнный квартет в углу у балкона тихо играл что-то из Штрауса, чтобы не мешать разговорам.

— Посты, внимание, — сказал голос в наушнике. — Двадцать ноль-ноль. Проверка.

Посты ответили по кругу.

В двадцать ноль-ноль я снова пошел к платформе. Снова проверил кофры и сделал отметку.

Гловер на этот раз стоял у камеры и держал в руках кабель, пока Винчелл смотрел в видоискатель. Меррик разговаривал с фургоном по интеркому, прижав один наушник к уху.

— …на третьем канале фон. Проверь землю у себя.

Я вернулся.

В двадцать десять официанты унесли тарелки из-под рыбы и принесли ростбиф. Двустворчатая дверь снова захлопала.

Пожилой официант с седыми висками задержался на пороге, пропуская меня и поставил поднос на край подоконника в коридоре, чтобы перехватить поудобнее. На поднос легла тень от кабеля.

— Сэр, — сказал он мне. — Сорок лет работаю в этом зале. Никогда не видел столько ваших агентов.

— Сегодня особенный вечер.

— У нас все вечера особенные. — Он поднял поднос и пошел в зал.

В двадцать двадцать четыре в наушнике снова щелкнуло.

— Внимание всем. Сёрчлайт на Десейлс. Одна минута.

По залу это никак не отразилось. Гости ели ростбиф, квартет играл вальс. Только агенты у дверей встали чуть иначе. Агент у платформы опустил руки вдоль тела.

— Сёрчлайт на пандусе.

— Сёрчлайт в здании.

Шаги в коридоре за моей спиной, у грузового лифта. Быстро прошли несколько человек.

Послышался негромкий голос Рэндалла. Хлопнула дверь комнаты ожидания.

— Сёрчлайт в комнате. Двадцать двадцать шесть.

В двадцать тридцать я закрыл двустворчатую дверь. Официанты больше не ходили, горячее подано, десерт понесут после выступления.

Встал спиной к двери, в самом проеме, приоткрыв левую створку на ладонь. Так видно и зал, и коридор. И еще окно.

В двадцать тридцать один включили свет Гловера. Четыре тысячеваттные лампы зажглись разом, с легким хлопком.

Трибуна вспыхнула белым светом, латунная печать на ней засверкала. Гости за почетным столом прищурились, кто-то засмеялся и прикрыл глаза рукой.

Квартет закончил вальс и замолчал.

— Девятнадцатый, — сказал голос в наушнике. Рэндалл. — Кофры.

— Смотрел в двадцать ноль-ноль.

— Посмотри еще. Последний раз.

Я пошел вдоль правой стены. В проходе было темнее, чем раньше. Весь свет теперь бил на сцену, а края зала ушли в тень. Лицо агента у лесенки казалось серым.

Под платформой все в порядке. Наверху Меррик снял наушники с шеи и сказал Винчеллу:

— Фургон просит тебя подойти. Там у окна кабель пережало, картинка плывет. Сходи посмотри, пока он не вышел.

Винчелл посмотрел на часы.

— Сейчас? За четыре минуты?

— Они говорят прямо сейчас.

Винчелл выругался сквозь зубы и спустился по лесенке мимо меня. Быстро пошел вдоль правой стены к моему коридору, почти бегом.

Гловер встал за камеру. Положил правую руку на ручку панорамы, левую на трансфокатор. Наклонился к видоискателю.

Все как надо, оператор отошел, осветитель подменил. На любом выезде так.

Я пошел обратно на пост, вслед за Винчеллом.

— Посты, внимание, — сказал Рэндалл в наушнике. — Двадцать тридцать восемь. Две минуты.

Винчелл прошел мимо меня в коридор, придержав створку плечом. Я встал в проем, как стоял до этого.

Спиной к косяку, левая створка приоткрыта на ладонь. Справа зал, слева коридор.

Винчелл уже стоял у окна. Присел на корточки у подоконника и тянул кабель на себя, проверяя, не легла ли рама. Брусочки на месте. Кабель уходил в щель ровно.

— Ничего тут не пережато, — сказал он сам себе. — Ничего.

В щели между домами на Десейлс горели окна. Выше, над крышами, небо еще не почернело до конца, на западе оставалась темно-синяя полоса.

На фоне полосы стоял бак на железных ножках, на крыше здания у Фаррагут-сквер. Ниже и левее бака, двумя этажами ниже, темнела крыша соседнего дома. Плоская, с низким парапетом и трубой вентиляции.

— Посты, внимание, — сказал Рэндалл в наушнике. — Двадцать тридцать девять. Одна минута. Сёрчлайт встает.

В зале сенатор за почетным столом поднялся, застегнул пиджак и пошел к ступенькам на сцену. Ему предстояло представить президента. В руке он держал две карточки.

На нижней крыше, у трубы, что-то блеснуло. Коротко, как солнечный зайчик. Хотя солнца давно не было.

В наушнике сразу, без позывных, раздался голос Хаскинса:

— Оптика. Крыша слева от меня. Человек у трубы. Встает.

Над парапетом поднялся темный силуэт. Плечи, голова, длинная прямая линия у плеча.

Вспышка. Белая, резкая, на полнеба, как от магниевой лампы у старого фотографа.

И тут же послышался хлопок. Вместе со вспышкой, в ту же долю секунды.

Громкий, сухой и близкий. Стекло в раме задребезжало. Винчелл у окна упал на спину, прямо на кабель и закрыл голову руками.

С крыши у сквера ударил второй звук, уже потише. Винтовка Хаскинса. Силуэт у трубы переломился и ушел за парапет.

В зале закричала женщина. Потом вторая. Загремел стул, упал бокал.

Квартет в углу вскочил. Агенты у дверей из фойе шагнули вперед, держа руки под пиджаками. Агент у платформы развернулся к правой стене, к моей двери, откуда пришел звук.

Все головы в зале повернулись к правой стене.

В щель окна втянуло серую тонкую струйку дыма. Она прошла над подоконником, головой Винчелла и растаяла под лампой в сетчатом колпаке.

Запахло порохом. Черным, дымным, как от праздничной хлопушки.

— Цель поражена, — сказал Хаскинс в наушнике. Спокойно и медленно. — Одна цель. Крыша слева от меня, пять этажей. Лежит. Винтовка рядом, вижу приклад. Не двигается.

— Всем постам, — сказал Рэндалл. — Стрелок на крыше нейтрализован. Угроза снята. Держим позиции. Сёрчлайт остается в комнате.

У трибуны сенатор стоял на ступеньках сцены с карточками в руке и смотрел на правую стену. Кто-то из распорядителей подбежал к нему и зашептал на ухо. Сенатор кивнул, поднялся к трибуне и наклонился к микрофону.

— Дамы и господа. Прошу садиться. На улице какая-то неприятность с машиной. Нас уверяют, что никто не пострадал.

Гости стали садиться. Медленно, оглядываясь. Официант у кухонной двери поднял упавший бокал и понес его на кухню, держа двумя пальцами за ножку.

Я поднес запястье ко рту.

— Девятнадцатый Рэндаллу.

— Говори.

— Хлопок был не с крыши. Раздался под окном. Звук пришел вместе со вспышкой.

Пауза. Щелчок в наушнике.

— Повтори.

— До крыши больше ста шестидесяти ярдов. Звук идет почти полсекунды. А он послышался сразу. Хлопнуло на Десейлс, под окном служебного коридора. В коридор тянет дымом. Черный порох.

— Хаскинс видит стрелка. Стрелок лежит.

— Он наблюдает просто человека. Выстрела с крыши не было. Там была просто вспышка.

Тишина в наушнике. Три секунды, четыре. Потом послышалось:

— Внешний пост, окно правого коридора. Что у вас под окном?

Ответил другой голос, слегка запыхавшийся:

— Дым у стены. Бумажки какие-то, гильза картонная. Провод от нее вверх, по стене. Не трогаю.

— Куда идет провод?

— Вдоль кабеля телевидения. В окно.

Винчелл сел на полу коридора и смотрел на меня. Лицо у него было белое, на лбу капельки пота.

— Это что было? — спросил он.

— Сидите здесь. Не вставайте.

Из дальнего конца коридора бежал агент, из тех, что стояли у комнаты ожидания. Он увидел Винчелла на полу, выхватил пистолет, посмотрел на мой значок, опустил пистолет и присел рядом с Винчеллом.

— Кто это?

— Оператор Си-би-эс. Держите его здесь. Он нужен живой и целый.

— Девятнадцатый, — сказал Рэндалл в наушнике. — Держи пост.

— Если провод идет в окно, второй конец в зале. У телевидения на платформе.

— На платформе мой человек. Держи пост, Митчелл.

— Стрелок на крыше специально для нас. Для всех, кто в зале. Чтобы мы подумали, что угроза покушения прошла.

Снова молчание.

В зале заиграл квартет. Тихо, неуверенно, вразнобой. Первая скрипка сбилась, остановилась и начала заново.

Голос Данбара раздалс в наушнике. Он стоял у комнаты ожидания, рядом с президентом.

— Рэндалл. Решение по выходу.

— Стрелок нейтрализован. Зал закрыт. Внешний периметр держим. — Голос Рэндалла без эмоций, как на брифинге. — Сёрчлайт хочет выйти. Говорит, если не выйдет, завтра об этом напишут все газеты.

— Задержка?

— Три минуты. Выход в двадцать сорок три.

— Принято.

Я отпустил створку двери. Она мягко закрылась у меня за спиной. Пошел вдоль правой стены, к платформе.

— Девятнадцатый. Ты ушел с поста.

— Иду к платформе. Расстояние сто футов.

— Митчелл. Вернись на пост.

В наушнике щелкнуло, вклинился другой голос. Спокойный, с чикагской растяжкой на гласных.

— Двадцатый. Иду навстречу с левой стороны. Беру фотографов. Митчелл берет телевидение.

— Локхарт, у тебя нет права отдавать распоряжения.

— А я и не отдаю, — сказал Локхарт. — Я просто иду.

Проход вдоль правой стены шириной четыре фута. Темно, свет Гловера бьет на сцену, а здесь, у стены, тень.

Под ногами мягкий ковер, шаги глухие. Официант с кофейником стоял посреди прохода, спиной ко мне.

Я взял его за локоть и отодвинул к столу. Он оглянулся, открыл рот, но ничего не сказал.

За столами уже садились люди. Мужчина в смокинге с орденской лентой на груди стоял у стула и допивал вино, запрокинув голову.

Я прошел у него за спиной. Женщина рядом с ним уронила салфетку. Салфетка легла мне под ноги, я перешагнул через нее.

Шестьдесят футов. Пятьдесят.

С левой стороны зала, между столами, быстро шел Локхарт. Прямо, не глядя по сторонам. Руки свободные, пиджак расстегнут.

Платформа впереди. Агент у лесенки стоял лицом в зал.

Увидел меня, сдвинул брови, рука пошла под пиджак. Потом заметил значок и остановился.

Наверху за камерой стоял Гловер. Правая рука на ручке панорамы, лицо прижато к резиновому наглазнику видоискателя. Объектив смотрел на трибуну.

Меррик сидел на ящике у своего пульта, в наушниках, руки на коленях. Пальцы правой руки лежали возле тумблера сбоку пульта. Лоб у него блестел от пота.

Фотограф «Ассошиэйтед Пресс» стоял на краю платформы и менял пленку, пальцы у него дрожали. Второй фотограф навел камеру на правую стену, откуда послышался хлопок, щелкнул просто так, в темноту.

Тридцать футов.

— Посты, внимание, — сказал Рэндалл. — Двадцать сорок две. Сёрчлайт выходит.

Сенатор у трибуны положил карточки на наклонную полку и сказал в микрофон:

— Дамы и господа. Президент Соединенных Штатов.

Зал встал. Загремели стулья. Аплодисменты раздались волной, от первых столов к дальним. Люди стояли и хлопали, закрывая мне платформу спинами и открытыми плечами женщин.

Из служебного прохода на сцену вышел Никсон. Темный костюм, флажок на лацкане. Помахал рукой, улыбнулся и пошел к трибуне.

Сенатор отступил в сторону. Двое агентов вышли следом и встали по бокам, у края сцены.

Двадцать футов до сцены.

Я шагнул между двумя стульями и вышел в проход перед платформой. Отсюда видно всю камеру сбоку.

Серый корпус, длинный объектив, над ним черная и прямоугольная бленда,. Противовес сзади. Гловер пригнулся к видоискателю.

Президент подошел к трибуне. Положил на полку листки. Поднял руки, успокаивая зал. Зал хлопал.

Объектив камеры едва заметно сдвинулся. Немного вниз и вправо. Так сдвигается ствол, когда стрелок делает поправку.

Глава 10. Камера

Сорок футов до трибуны, на этом расстоянии стояли двести сорок человек и хлопали.

Три фута до лесенки на платформу.

Я схватился за перила и пошел вверх через ступеньку. Агент у лесенки успел сказать «эй» и схватить меня за рукав, но я рванулся и он отпустил меня.

Платформа под ногами качнулась, фанера прогнулась и хлопнула по козлам.

Гловер оторвался от наглазника. Повернул голову. Лицо у него оставалось спокойным, как днем, когда он вешал шторки на лампу. Правая рука лежала на ручке панорамы, левая уходила вниз, под корпус камеры, к тому месту, где у камеры нет ничего, кроме кронштейна.

Ближайшая стойка Гловера стояла в четырех футах слева. Мачта в рост человека, на ней тысячеваттный прибор в стальном кожухе, с четырьмя черными шторками. Прибор горел. От него шел жар, как от открытой духовки.

Я ударил в мачту плечом, у самого верха.

Стойка пошла вниз, ножки оторвались от фанеры, вся эта конструкция, семьдесят фунтов железа и раскаленного стекла, повалилась набок, на камеру.

Прибор ударил в корпус сверху и сбоку, по бленде. Камера на штативе развернулась вокруг оси, голова клюнула вниз.

Лампа лопнула. Хлопнуло, как от разбитой электрической лампочки, только громче, посыпались осколки мелкие, белые кварцевого стекла,.

И в ту же секунду, изнутри камеры, из-под бленды, послышался второй звук. Глухой, короткий, будто кто-то с силой закрыл тяжелую книгу.

Без пламени и дыма. Просто хлопок, вместе с ним короткое шипение выходящего воздуха.

Гловера развернуло вместе со штативом. Он упал на колено, выдернув руку из-под корпуса.

На сцене, в сорока футах, от трибуны отлетела щепка.

Дуб раскололся по верхнему краю наклонной полки, в двух ладонях от президентского галстука. Листки с текстом подбросило и сдуло на пол.

Президент отшатнулся назад, на полшага и посмотрел на трибуну сверху вниз, будто она сама вдруг треснула от старости.

Потом на сцене все завертелось с невероятной скоростью.

Два агента взяли Никсона под руки, третий закрыл его спереди. Президента увели со сцены не по ступенькам, а прямо через край, в служебный проход, почти на весу.

У второй двери от трибуны, подпертой деревянным клином, их встретила Николь. Она стояла в проеме, лицом в зал, с револьвером в опущенной руке и не двинулась с места, пока они не прошли мимо. Потом выбила клин ногой, закрыла дверь и ушла за ними.

— Сёрчлайт уходит, — сказал Рэндалл в наушнике. — Запасной выход. Пожарная лестница, двор. Всем постам держать зал. Двери закрыть. Никого не выпускать.

Двести сорок человек закричали разом.

Люди в зале вскочили с мест, отодвигая стулья назад, кто-то полез под стол. Другие, наоборот, встали на стул, чтобы лучше видеть.

Женщина в зеленом платье бежала к дверям в фойе, придерживая подол. Там она уперлась в агента, стоящего спиной к створкам.

Гловер поднялся с колена и прыгнул с платформы. Не к лесенке, а с дальнего края, через фотографов, вниз, в проход между столами. Приземлился, качнулся и побежал к левой стене, к выходу на кухню.

Он успел пробежать футов восемь.

Локхарт выскочил ему навстречу из-за крайнего стола, где стоял все это время. Гловер увидел его поздно, попробовал уйти вправо.

Локхарт шагнул в ту же сторону, схватил его за правую руку у запястья, повернул кисть на себя и вниз. Двинулся вместе с ним дальше, не останавливая движение.

Гловер описал полукруг и лег лицом на ковер, между стулом и ножкой стола. Локхарт опустился, упираясь коленом ему на лопатку.

— Лежать, не двигаться.

Гловер не сопротивлялся. Лежал и смотрел в сторону, на скатерть, свисающую до пола.

Наручники Локхарт привычно застегнул одной рукой за пару секунд.

Я стоял на платформе, над упавшим прибором. Осколки кварца хрустели под подошвой.

Камера висела на штативе носом вниз, бленда смята. Из паза между блендой и корпусом шел тонкий белый дымок, оттуда пахло горячей смазкой.

Меррик сидел на ящике в трех футах от меня, в наушниках и не двигался. Руки держал на коленях. Правая ладонь накрывала тумблер на боку пульта.

— Руки на голову, — сказал я.

Он поднял руки и положил на голову. Наушники съехали на шею.

— Я ничего не делал, — сказал он. — Я обеспечивал звук.

— Не опускать руки.

Агент от лесенки был уже на платформе, за ним второй. Один взял Меррика, второй встал у камеры, не зная что с ней делать, потому что я велел ему не трогать.

Фотограф «Ассошиэйтед Пресс» лежал на фанере ничком, закрыв голову руками. Второй фотограф, Скалья, стоял на коленях у края платформы и снимал.

Щелк. Перемотка. Щелк. Руки у него не дрожали. Он снял Гловера на ковре, Локхарта у него на спине, потом развернулся и снял камеру с упавшим прибором.

— Пленку сдадите, — сказал я.

— Черта с два, — ответил Скалья и сделал еще снимок.

В двадцать сорок четыре президентский лимузин вышел со двора на Десейлс-стрит.

В двадцать сорок шесть в зале включили свет, все люстры разом и стало видно, как много в этом зале разбитой посуды.

Сам зал закрыли в двадцать сорок семь.

Двери из фойе заперли, у каждой встало по два человека. Гостей отвели к дальней стене, к столам и держали там.

Двести сорок человек в смокингах и вечерних платьях сидели на золоченых стульях, ждали и не понимали, чего ждут. Кто-то потребовал телефон, ему отказали. Посол Японии сидел прямо, сложив руки на коленях и смотрел в одну точку.

Столичная полиция приехала в двадцать пятьдесят одну.

Приехали всерьез, сразу четыре машины у подъезда, капитан, лейтенант, восемь патрульных и передвижная лаборатория. Капитан вошел в зал первым и сразу пошел к платформе.

— Кто старший?

— Секретная служба, — сказал Рэндалл.

— Стреляли в округе Колумбия. Убийство или покушение в округе расследует ФБР, — возразил Локхар.

— Покушение на президента, — сказал Данбар. Он вышел из служебного прохода, уже без пиджака, с закатанными рукавами. — Это наша юрисдикция.

— Вы охрана, а не следствие.

— Мы расследуем угрозы президенту с тридцать третьего года.

Они стояли у лесенки на платформу и говорили ровными голосами, за их спинами лежала камера носом вниз. Никто пока ничего не трогал.

Я спустился с платформы.

— Закон от двадцать восьмого августа шестьдесят пятого года, — сказал я. — Восемнадцатый свод, статья тысяча семьсот пятьдесят один. Покушение на жизнь президента федеральное преступление. Расследование ведет Федеральное бюро расследований.

Капитан повернулся ко мне.

— А вы кто?

— Митчелл, ФБР. Значок зеленый, как у всех, но удостоверение синее.

— И что, мне теперь домой ехать?

— Нет, сэр. Мне нужны ваши люди на периметре, ваша лаборатория и фотограф. У вас их трое, у меня ни одного. — Я показал на зал. — И мне нужно записать фамилии двухсот сорока гостей, прежде чем мы их отпустим. Ваши восемь патрульных это сделают за час. Наши агенты будут делать до утра.

Капитан посмотрел на меня, потом на Данбара на зал.

— Лейтенант, — сказал он. — Бери людей и записывай гостей. Фамилия, адрес, где сидел, что видел. Начни с почетного стола, иначе сенаторы устроят нам веселую ночь.

— Есть.

— А вы, Митчелл, держите меня в курсе. Иначе утром я узнаю обо всем из «Пост», как все остальные.

Чен приехал в двадцать два ноль пять, вместе с машиной лаборатории Бюро.

Он вошел в зал в пальто поверх костюма, с двумя кофрами, посмотрел на люстры, на разбитую посуду, на камеру на платформе, первым делом достал «Никон» и стал снимать общий план. Потом подошел к трибуне.

Трибуна стояла на сцене. Сверху, на наклонной полке, у дальнего края, зияло отверстие. Не круглое, а слегка вытянутое, с приподнятыми щепками по краю и с темным ободком.

Патрульный с плоскогубцами уже стоял рядом.

— Хотите, достану? — спросил он. — Она неглубоко.

— Не надо, — сказал Чен.

— Так она в дереве. Ковырнуть и все.

— Нет не все, — согласился Чен. — И потом три года в суде объяснять, почему на пуле царапины от ваших плоскогубцев.

Он снял пальто, повесил его на спинку стула и открыл кофр.

Дальше он работал час двадцать, все это время в зале ждали двести сорок человек.

Сначала снял отверстие макрообъективом, с линейкой рядом, с восьми дюймов, потом с трех. Взял тонкий зонд с делениями и осторожно, без нажима, ввел его в канал. Зонд вошел на пять дюймов с четвертью и уперся.

— Не прошла насквозь, — сказал Чен. — Дуб старый и сухой. Полка толщиной два дюйма, под ней тумба. Она прошла полку и села в стенку тумбы.

Потом он измерил угол. Положил на полку маленький уровень, приложил к зонду транспортир и записал в журнал: «отклонение от горизонтали, два с половиной градуса вниз».

После этого он попросил ножовку.

Ее принес электрик отеля, тот самый, в синем халате. Он стоял рядом, пока Чен размечал карандашом прямоугольник вокруг отверстия, шесть дюймов на восемь. Электрик смотрел, как карандаш идет по дубу, и молчал. Потом сказал:

— Ей двадцать четыре года.

— Я знаю, — сказал Чен.

— На ней Трумэн выступал.

— Я и это знаю.

Он пилил сам, медленно, короткими движениями, держа полотно на дюйм в стороне от линии, чтобы не подойти к каналу ближе, чем на пять дюймов. Пилил четыре стороны, потом снизу, из ниши, подпилил основание.

Брусок вышел целиком. Весом фунтов в шесть, с отверстием посередине.

Чен упаковал его в бумагу, потом в ящик с опилками, заклеил, надписал и расписался поперек шва. Я расписался вторым.

— Пулю выну в лаборатории, — сказал он. — Растворю дерево или вырежу под микроскопом, посмотрю по обстановке. Мне нужна она целая и чистая. Если на ней нет следов нарезов, это будет главная улика в деле.

— Почему?

— Потому что нарезы бывают у всех. А их отсутствие почти ни у кого.

Траекторию мы восстанавливали втроем: Чен, я и патрульный с рулеткой.

Чен вставил в канал стальной пруток, длинный, в четверть дюйма толщиной, с делениями. Пруток лег в канал плотно и торчал из трибуны на три фута, указывая в зал.

На конце прутка Чен закрепил суровую нитку и стал разматывать катушку. Я взял конец нитки и пошел вдоль прутка, держа ее на весу, натягивая. Патрульный шел рядом и вел рулетку по полу.

Нитка пошла со сцены вниз, над головами. Над первым рядом столов, над вторым, над третьим.

Гости у дальней стены смотрели на это молча. Кто-то встал, чтобы лучше видеть.

На двадцатом футе нитка прошла над бокалом на столе, Чен попросил убрать бокал.

На платформу я поднялся по лесенке, держа нитку. Она легла ровно над краем фанеры и пришла к камере.

К бленде.

Точнее, к тому месту, где бленда крепится к корпусу, чуть ниже оси объектива. Там, в смятом металле, темнела щель шириной в полдюйма, а за щелью, внутри корпуса, тускло блестел торец стальной трубки.

Чен натянул нитку и посмотрел вдоль нее, прищурив глаз, как смотрят вдоль столярного правила.

— Ровно, — сказал он.

Патрульный прочитал рулетку.

— Сорок один фут и один дюйм. От трибуны до бленды.

Чен записал. Потом записал угол и высоту: центр отверстия в трибуне сорок четыре дюйма от пола сцены, сцена три фута, итого семьдесят девять дюймов от пола зала. Срез трубки в камере восемьдесят один дюйм от пола зала.

— Два дюйма падения на сорок один фут, — сказал он. — Почти горизонтально.

Он сфотографировал нитку с четырех точек от трибуны в зал, из зала на трибуну, сбоку от правой стены, сбоку от левой. На каждом снимке в кадр попадала линейка.

Пока он снимал, я стоял на платформе и смотрел вдоль нитки на трибуну.

Прямая линия шла от щели в бленде, над двадцатью четырьмя столами, над разбитыми бокалами и брошенными салфетками, упиралась в шестидюймовую дыру в дубовой полке, на высоте груди человека среднего роста.

— Митчелл, — сказал Чен снизу. — Отойдите на полшага. Вы в кадре.

Я послушно отошел.

Журналисты появились у подъезда в двадцать один пятнадцать.

Первыми приехали с радио. У Эй-би-си и у Дабл-ю-ти-оу-пи машины стояли наготове весь вечер, на случай, если президент скажет что-нибудь о пленках.

Потом прибыл фургон Эн-би-си. За ним двое из «Стар-Ньюс» на такси. К десяти на тротуаре против козырька стояло человек тридцать, а полиция отгородила их деревянными барьерами, теми самыми, что возят на демонстрации.

Кричали снизу вверх, в закрытые двери.

Аддисон, продюсер Си-би-эс, прорвался к Данбару в фойе и потребовал выпустить бригаду. Его бригада, сказал он, сидит внутри уже полтора часа, передвижная студия на Десейлс стоит с поднятой мачтой, а эфир на Восточном побережье сорван.

— Ваша бригада свидетели, — сказал Данбар.

— Моя бригада четыре человека. Где четвертый?

— У нас.

— По какому поводу?

— Узнаете утром.

Аддисон открыл рот, посмотрел на Данбара и рот закрыл. Он достаточно работал в Вашингтоне, чтобы понимать, когда спорить бесполезно.

Заявление вышло в двадцать два сорок. Читал его помощник пресс-секретаря, стоя на ступеньках под козырьком, без микрофона.

Во время приема в бальном зале упал осветительный прибор телевизионной бригады. Никто не пострадал.

Президент завершил вечер досрочно и вернулся в Белый дом. Выступление будет распространено в письменном виде. Вопросов нет.

Вопросов задали сразу двадцать штук. Он ответил на два.

Про выстрел с крыши на Десейлс-стрит не сказали ничего. Полиция к этому времени уже оцепила квартал, а раненого увезли в больницу Университета Джорджа Вашингтона в двадцать один ноль пять, через двор, без сирены.

В сводке происшествий округа за эту ночь записали падение с высоты, мужчина, белый, сорок один год. Такие записи никто не читает.

Гостей выпускали с двадцати трех до половины первого, по спискам, через одну дверь. Лейтенант со своими восемью патрульными успел записать всех: фамилия, адрес, номер стола, что видел.

Сенатор из Небраски объяснял патрульному, что не видел ничего, потому что как раз наклонился за салфеткой. Рассказывал это трижды, каждый раз длиннее.

Посол Японии, уходя, остановился возле меня и сказал:

— Хороший ужин. Плохой свет.

И пошел к машине.

В двадцать три сорок с платформы сняли камеру.

Снимали вчетвером. Сначала Чен сфотографировал ее на штативе с четырех сторон. Потом мы отвинтили голову штатива вместе с камерой, целиком, не разъединяя, и опустили на фанеру.

Двести фунтов пошли тяжело, у патрульного соскользнула рука. Чен сказал такое, чего я от него за полтора года не слышал.

Кофр под платформу не подошел, камера в нем уже не помещалась из-за смятой бленды. Электрик отеля принес деревянный ящик из-под посуды, Чен обложил камеру пенопластом из собственного кофра и одеялом из машины лаборатории.

Ящик заклеили и расписались над ним. Я расписался вторым, как днем на кофрах.

Заодно проверили и сами кофры. Все девять стояли на месте под платформой.

Серая лента на стыках цела, моя подпись поперек каждой полоски не тронута. Внутри то, что лежало днем, объектив, стойки, запасная головка в сером ложементе.

Чен посмотрел на нетронутую ленту, потом на камеру в ящике.

— Красиво, — сказал он. — Вы весь вечер охраняли пустые коробки.

— Я весь вечер доказывал, что их не открывали.

— И доказали.

Гловера увезли в двадцать три ноль-ноль. Меррика в двадцать три десять, отдельной машиной.

Винчелла допрашивали в комнате за сценой, на том самом диване, где два часа назад ждал президент. К полуночи он рассказал все, что знал, а знал он немного.

Меррик сказал, что фургон просит проверить кабель у окна, Винчелл пошел, кабель оказался в порядке, дальше вспышка.

Николь я нашел в фойе в начале первого.

Фойе к этому часу опустело. Ковровая дорожка сбита, на полу валялся чей-то белый шарф, на столике зеленого сукна остались списки и неиспользованные пригласительные. Уборщица катила пылесос, увидела агентов и повернула обратно.

Глава 11. Хлопок у окна

Николь стояла у колонны и писала рапорт, положив блокнот на мраморный выступ. Пиджак застегнут, револьвер убран. Тушь под правым глазом чуть смазалась, больше ничего в ней не изменилось.

— Двадцать первый, — сказал я.

— Девятнадцатый.

Она дописала строчку и поставила точку.

— Его увезли в двадцать сорок четыре, — сказала она. — Двадцать шесть ступеней вниз, вторая машина у пандуса. Он на ступеньках сказал, что читал этот текст четыре раза и теперь никто его не услышит.

— Ты стояла в двери. Пока они не прошли.

— Так положено, — сказала Николь.

Мы помолчали. В зале за стеной кто-то уронил поднос, звон пошел под высокий потолок.

— Я видел твою фамилию в списке позиций, — сказал я. — Утром, на брифе. Вторая дверь от трибуны.

— Я знаю. Я видела, как ты ее читал.

— Я не пошел к Данбару.

— Я знаю. — Она закрыла блокнот, заложив карандаш между страниц. — Рэндалл сказал, что ты сообщил про звук за минуту до выхода. Что ты посчитал полсекунды.

— Посчитал вчера вечером. На крыше. Просто так, от скуки.

— Вот как, — сказала она.

Она подняла руку и стряхнула у меня с плеча что-то мелкое, белое. Осколок кварцевого стекла от лопнувшей лампы. Стряхнула и подержала ладонь на плече на секунду дольше, чем нужно, чтобы стряхнуть.

— Утром я была неправа в одном, — сказала она. — Ты не пытался меня отстранить. Ты испугался. Это разные вещи, и я это знала еще когда говорила.

— Ты была права во всем остальном.

— Можно быть.

— Поехпли домой?

— Нет. У нас разбор до трех, потом рапорта. — Она посмотрела на часы. — А ты в лабораторию.

— В лабораторию.

— Тогда до завтра. — Она открыла блокнот на той же странице. — Возьми у них кофе. У них хороший, Чен варит в колбе.

Я поехал на Пенсильвания-авеню в час ночи, за машиной лаборатории.

Город пустой. На Коннектикут-авеню светофоры переключались для одной нашей машины. У Лафайет-сквер поливальная машина мыла асфальт, вода блестела под фонарями. В Белом доме за оградой горели окна на втором этаже, и у ворот стояли две патрульные машины вместо одной.

Лаборатория Бюро занимала часть седьмого этажа, окна выходили во двор. В час ночи там горел свет в двух комнатах, у баллистиков и у Чена.

Ящик внесли вчетвером и поставили на широкий стол, обитый цинком. Чен снял пальто, надел халат, вымыл руки и не торопясь разложил инструмент: отвертки в ряд по размеру, пассатижи, зеркало на ручке, линейку, лупу, «Никон» на штативе над столом.

Сначала он снял камеру в ящике. Потом камеру на столе. Потом смятую бленду, с двух сторон, с линейкой.

— Вес? — спросил он.

Патрульные весы показали сто девяносто четыре фунта.

— Каталог Си-би-эс показывает сто семьдесят восемь, — сказал я. Аддисон дал мне листок с характеристиками еще в фойе, сам того не поняв. — С этим объективом сто семьдесят восемь.

— Шестнадцать фунтов лишних, — сказал Чен и записал.

Бленду он снял первой. Под ней, в пазу, где положено сидеть светофильтру, стоял торец стальной трубки. Ствол.

Дальше пошли винты кожуха. Их было тридцать два, все крестовые, Чен вывинчивал их по одному и складывал в стеклянную чашку. На восьмом он остановился и показал мне головку под лупой.

— Смотрите на шлиц.

Шлиц блестел. Края крестовины ободраны до чистого металла, без краски и без пыли.

— Их выкручивали и заворачивали недавно, — сказал Чен. — На заводе их затягивают один раз и больше не трогают. Здесь трогали все тридцать два. Той же отверткой, номер два, с изношенным жалом.

Кожух он снял, как снимают крышку с коробки.

Внутри камеры не было камеры.

От нее остались только глаза и уши: объектив, за объективом призма, три передающие трубки в своих катушках, плата с разъемом, кабель к разъему. Все это сдвинуто влево и вниз, к стенке, и закреплено на самодельной планке из алюминиевого уголка.

Картинка шла, эфир работал, видоискатель показывал трибуну. Снаружи и на экране обычная камера.

Освободившуюся правую половину занимало другое.

Стальная трубка длиной четырнадцать дюймов, диаметром внутри тридцать восемь сотых, закреплена в двух хомутах, точно вдоль оси объектива, чуть ниже. Казенная часть трубки ввинчена в тяжелый латунный корпус с клапаном. От клапана вниз и назад шел шланг высокого давления в стальной оплетке. Шланг уходил к баллону.

Он лежал в подбрюшье камеры, там, где у нее раньше стояли блоки питания. Алюминиевый, короткий, толстый, шестнадцать дюймов длиной. Такие носят на спине аквалангисты.

На месте противовеса, на задней стороне корпуса, стоял свинцовый брусок на болтах.

— Вот вам и шестнадцать фунтов, — сказал Чен. — И вот вам, почему ее три минуты балансировали.

Спуск оказался простым, под корпусом, там, где держат кронштейн, стоял рычаг. Нажать снизу большим пальцем. Со стороны человек поддерживает камеру.

Чен снимал каждый узел, прежде чем к нему прикоснуться. Сорок два кадра.

Баллон он вынул последним, в перчатках, и положил на стол отдельно, на резиновый коврик. Манометр на редукторе показывал две тысячи двести.

— Заряжали на три тысячи, — сказал Чен. — Выстрел взял восемьсот. — Он посмотрел на клапан. — На второй хватило бы.

Он повернул баллон горловиной к свету и взял лупу.

На горловине по алюминию шли выбитые клейма, в две строки, мелкие, глубокие.

— Спецификация три-эй-эль, — читал Чен. — Рабочее давление три тысячи фунтов на квадратный дюйм. Серийный номер. Завод-изготовитель. И вот это.

Он подвинул лупу ко мне.

Отдельной строкой, ниже всего остального, стояло: «4 - 72» и рядом маленький знак, две буквы в кружке.

— Гидравлическое испытание, — сказал Чен. — Апрель семьдесят второго. Такие баллоны по закону проверяют раз в пять лет. Баллон набивают водой, поднимают давление в пять третьих от рабочего и смотрят, насколько он раздулся и вернулся ли обратно. Кто испытывал, тот и выбивает дату. А рядом ставит свое клеймо.

— Клеймо личное?

— Нет, мастерской. Регистрируется в министерстве транспорта. — Чен выпрямился. — Их немного. На все Восточное побережье, может, сотня. Кто-то в апреле семьдесят второго держал этот баллон в руках, ставил на нем свои буквы и записывал номер в журнал. У них обязаны быть журналы.

Я записал буквы в блокнот.

Пулю он извлек к четырем утра.

Брусок дуба лег под микроскоп. Чен срезал дерево тонкими слоями, вдоль канала, стамеской и скальпелем, подолгу, останавливаясь и меряя. Пуля сидела в пяти дюймах с четвертью, в стенке тумбы, вышла сама, когда дерево вокруг нее сняли.

Он положил ее на белую бумагу. Свинцовый цилиндр с плоским носом, в торце небольшая вмятина.

Никакой рубашки, никакой меди. Тусклый, серый, с царапинами от древесных волокон на боках.

Весы показали сто сорок один гран. Микрометр триста семьдесят четыре тысячных дюйма.

Чен положил ее под сравнительный микроскоп и долго крутил рукоятки.

— Полей нет, — сказал он наконец. — Нарезов нет. Ни одного следа. Ствол гладкий.

Он отодвинулся от окуляров и снял очки.

— Понимаете, что это значит? Пулю нельзя отождествить с оружием. Совсем. Ни в этом деле, ни в каком. Наша картотека, все шестьдесят тысяч карточек внизу, вся баллистика Бюро по ней ничего не скажешь. С точки зрения экспертизы этой пули как бы не существует.

— Кроме случая, когда у нас есть ствол.

— Кроме этого случая. — Чен кивнул на стол, где в разобранном корпусе лежала трубка в двух хомутах. — А ствол у нас есть. Я загоню в него мягкий свинец и сниму слепок канала. Если диаметр и следы механической обработки совпадут с царапинами на боках, суду хватит.

Он посчитал что-то на обороте журнала, карандашом.

— По глубине хода в дубе и по весу выходит футов шестьсот в секунду на дуле. Может, семьсот. Это мало для винтовки и много для всего остального. — Он поднял глаза. — В груди человека с сорока одного фута такая штука пройдет насквозь.

За окном начинало сереть. Во дворе заводили машину.

Я сложил блокнот. Записей набралось на шесть страниц, вес, номера, дата испытания, буквы в кружке, сто сорок один гран, триста семьдесят четыре тысячных, шестьсот футов в секунду.

— Спать поедете? — спросил Чен.

— В восемь у Данбара разбор.

— Тогда кофе. — Он пошел к плитке, где стояла стеклянная колба. — Только свежий сварю. Этот остался с десяти вечера.

Разбор происшествия начался в восемь ноль-ноль в той же комнате шестьсот двенадцать на Джи-стрит. Людей было вдвое меньше вчерашнего, и половина не спала.

Кофейник на подоконнике стоял пустой. Кто-то принес из кафетерия картонные стаканы, их пустили по столу.

— Человек с крыши, — сказал Данбар. — Рэндалл ночевал в больнице. Гарри тебе слово.

Рэндалл встал. Очки на шнурке, папка и помятый воротник.

— Больница Университета Джорджа Вашингтона, третий этаж, отдельная палата, два наших человека у двери. Пуля прошла правое бедро навылет, кость не задета, крупные сосуды целы. Хаскинс работал по нижней трети корпуса. — Он перевернул страницу. — В восемь вечера сделали операцию, в одиннадцать он проснулся. Говорить начал в половине первого, без вопросов. К пяти утра дал письменные показания на девять страниц, подписал каждую. Присутствовали я и агент Оливер из вашингтонского отделения Бюро.

— Фамилия?

— Кермит Э. Лейси, сорок один год. Флашинг, штат Нью-Йорк. Двенадцать лет в армии, уволен в шестьдесят девятом, старший сержант. Корея в конце, Вьетнам два срока. Инструктор по стрельбе в Форт-Беннинге с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый. — Рэндалл поднял глаза. — Квалификация «эксперт». Он умеет стрелять.

— И промахнулся с ста шестидесяти ярдов по человеку, которого на сцене еще не было, — сказал кто-то у стены.

— Он не стрелял, — сказал Рэндалл. — В магазине винтовки один холостой патрон. В стволе стреляная гильза от него же. В правом кармане куртки лежала запасная осветительная шашка в бумажной обертке, такие продают киностудиям. Боевых патронов при нем нет. Ни одного. Мы обыскали крышу, машину и номер в мотеле в Александрии.

Данбар кивнул. Рэндалл продолжил по бумаге.

— Показания такие. Двенадцатого сентября к нему домой во Флашинг пришел человек. Представился консультантом по безопасности, показал визитную карточку с названием фирмы. Сказал, что фирма работает по контракту, проверяет готовность охраны государственных объектов, и что по результатам проверки пишется отчет заказчику. Предложил работу на один вечер. Пятьсот долларов наличными, двести вперед, триста после.

— Лейси в это поверил?

— Да, потому что три года назад он уже делал такую работу. — Рэндалл перевернул лист. — В семидесятом году его нанимала похожая фирма, проверить периметр склада армейских излишков в Нью-Джерси. Тогда все было законно, ему заплатили, он подписал бумаги и получил чек. Он решил, что это то же самое.

— Что ему велели?

— Приехать двадцать первого, в восемь вечера занять позицию на крыше на Десейлс-стрит, вход со двора, дверь будет открыта. Ровно в двадцать тридцать девять встать в полный рост, повернуться так, чтобы оптика поймала свет с улицы и выстрелить холостым со вспышкой в сторону отеля, вверх, над крышей.

— И он спросил, что будет дальше?

— Спросил. — Рэндалл прочел дословно, ведя пальцем: — «Мне сказали: контрснайперов предупредят, они отработают вхолостую, зафиксируют время реакции и все. Мне сказали, что это учебная вводная и что я буду в списке у них на столе».

В комнате стало очень тихо.

— Он поднялся на крышу и стоял там сорок минут, — сказал Рэндалл. — Потом в двадцать тридцать девять встал во весь рост и выстрелил. Его срезали. Первое, что он сказал в палате Оливеру: «Значит, их все-таки не предупредили».

Хаскинс сидел у стены и смотрел в пол. Он молчал весь разбор и ничего не сказал потом.

— Фирма, — сказал Данбар.

— Карточка у него сохранилась, лежала в бумажнике. — Рэндалл достал из папки прозрачный конверт и пустил по столу. — «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс». Адрес в Уилмингтоне, штат Делавэр. Телефон с кодом округа Колумбия.

Карточка дошла до меня. Плотный картон, черная печать, ни имени, ни фамилии. Только название, адрес и номер.

Номер начинался с тех же четырех цифр, что и номер на листке Хорака.

— Проверка по телефону? — спросил я.

— Данбар распорядился утром. Абонент секретарская служба, Кей-стрит, тысяча шестьсот шестнадцать, комната семьсот четыре. — Рэндалл посмотрел на меня поверх очков. — Мне сказали, вам это название знакомо.

— Знакомо.

Локхарт сидел рядом и не повернул головы. Только пальцы у него на столе сжались в кулак и разжались.

— Человек, который приходил к Лейси, — сказал я. — Приметы?

Рэндалл нашел страницу.

— «Около шестидесяти. Высокий. Седые волосы коротко. Держится прямо. Говорил тихо, мало, по делу. Не садился, пока я не сел». — Он поднял голову. — И еще. Лейси двенадцать лет в армии, он сказал это отдельно: «Это офицер. Не бывший. Офицер».

Локхарт разжал кулак и наконец повернулся ко мне. Ничего не сказал.

После разбора когда мы обменялись информацией, мы поехали осмотреть место еще раз.

Десейлс-стрит мы закрыли еще ночью, к девяти утра она так и стояла закрытой, два барьера, патрульная машина поперек, четверо в форме.

Фургон Си-би-эс никуда не уехал. Мачта опущена, двери опечатаны, на лобовом стекле под дворником бумажка с печатью. Экипаж из трех человек сидел с одиннадцати вечера в участке на Эл-стрит и давал показания.

Заряд лежал у задней стены отеля, под моим окном, в двух футах от правого заднего колеса фургона.

Чен уже был здесь и работал на коленях, на резиновом коврике, в перчатках. Рядом на асфальте стояла линейка, на линейке номерная табличка. Он уже отснял общий план и теперь снимал крупно, по частям.

— Смотрите отсюда, — сказал он, не поднимая головы. — И не наступайте левее.

Я посмотрел туда.

Остатки лежали кучей, будто здесь сожгли газету. Разорванная бумажная гильза длиной дюйма четыре, картон толстый, серо-бурый, изнутри черный от нагара.

Клочки бумаги, разлетевшиеся по асфальту веером на шесть футов. Тонкая проволочная скрутка. И от скрутки два провода, красный и черный, тонкие, в лаковой изоляции, свитые между собой.

— Черный порох, — сказал Чен. — Я вчера сразу это сказал по запаху и теперь подтверждаю по нагару. Дымный. Бездымный так не воняет и столько дыма не дает.

— Это не взрывчатка.

— Это театральная шашка, ее делают именно для звука. Картонная гильза, навеска черного пороха, пыж, электрозапал. Их продают театрам, киностудиям и цирку. На ящике пишут: «сценический эффект, выстрел». — Он приподнял пинцетом кусочек картона. — Тут даже клеймо частично осталось. Буквы «…FX CO». Восстановим.

— Заряд был закреплен?

— Да. — Чен показал на кирпич стены. Там, в шести дюймах от земли, на растворе между кирпичами остался светлый прямоугольник и два обрывка серой клейкой ленты. — Приклеили лентой к стене, у самого асфальта. Чтобы звук шел вверх, между стеной отеля и стеной дома напротив. Здесь колодец, тут любой хлопок бьет как в трубе.

— Когда его приклеили?

— Не ночью. — Чен встал и показал на ленту. — Под лентой асфальтовая пыль, на самой ленте тоже. Она провисела здесь весь день, ее топтали ботинками, на ней есть отпечаток рифленой подошвы. Я бы сказал с утра. Приклеил человек, который приехал сюда раньше всех.

Провода шли от скрутки по асфальту вдоль стены, футов восемь, потом поднимались на кирпич и дальше вверх, вдоль толстого телевизионного кабеля. Их прихватили к кабелю той же серой лентой, через каждые три фута. Снизу, с улицы, это выглядело как одна линия.

Я задрал голову. Кабель уходил к окну служебного коридора, на третий этаж. Там до сих пор торчали два деревянных брусочка, которые я положил на подоконник накануне в три часа дня.

— Наверху тоже подхвачено?

— Да они расходятся, — сказал Чен. — Я лазил ночью с фонарем. За окном кабель идет в коридор и дальше в зал, а провода отходят вниз и вбок, вдоль карниза и спускаются обратно на улицу вон там, за водосточной трубой.

Он показал. Я прошел вдоль стены до трубы.

За трубой, в тени, провода шли вниз и у самой земли ныряли под фургон. Я присел. Под днищем они тянулись к левому борту, где у передвижной студии стояли гнезда кабельного ввода, целый ряд, штук двадцать, закрытых резиновыми крышками.

Два провода входили в предпоследнее гнездо.

— Чен или сюда.

Он пришел с камерой и отснял гнездо, крышку и провода, прежде чем я к ним прикоснулся.

Экипаж фургона на допросе показал одно и то же, гнезда с двенадцатого по двадцатое не используются, это резерв для второй камеры, которую в этот раз не привезли. Внутри фургона от этих гнезд идет жгут к панели под столом инженера, где каждая линия выведена на клеммник.

Мы вскрыли опечатанную дверь фургона в девять сорок.

Внутри было тесно, как в подводной лодке. Три монитора, стойка с аппаратурой, стол инженера.

Под столом, на клеммнике, два провода, красный и черный, уходили в общий жгут кабеля, идущего в зал.

— Вот так, — сказал Чен. — С улицы в фургон, из фургона обратно наверх, в зале в конец кабеля.

— А где в зале конец кабеля?

— На платформе прессы. — Чен снял перчатки. — Там, где стоял пульт звукорежиссера.

— Отлично, — я посмотрел на Чена. — Теперь осталось поговорить с самим телевизионщиком.

Глава 12. Старые знакомые

Дэвида П. Меррика привезли в здание на Пенсильвания-авеню в половине одиннадцатого.

Тридцать четыре года. Худой, с длинными волосами, зачесанными за уши, в рубашке с широким воротником. Семь лет в Си-би-эс, из них три в вашингтонском бюро. До этого работал на радиостанции в Ричмонде.

Комната для допросов на четвертом этаже, стол, три стула, лампа под потолком. На столе лежали три вещи, его пульт, наушники и журнал эфира из фургона.

Локхарт сел напротив Меррика. Я сел сбоку, у стены.

— Расскажите, что вы делали вчера с двадцати тридцати до двадцати сорока одной, — сказал Локхарт.

— Я уже рассказывал ночью.

— Расскажите мне.

Меррик послушался. В двадцать тридцать один включили свет. В двадцать тридцать шесть фургон сообщил про кабель, он передал Винчеллу.

В двадцать тридцать девять послышался хлопок, он упал на фанеру. Потом послышался крик и упал прибор.

— В какой момент вы отключили микрофоны?

— В двадцать тридцать девять. Когда хлопнуло. Рефлекс, если в зале паника, ее нельзя пускать в эфир. Я убрал оба канала.

— Оба?

— Левый был выключен с вечера, он шумел. Я убрал правый.

Локхарт посмотрел на меня.

— Мистер Меррик, — сказал я. — На вашем пульте шесть ручек и четыре тумблера. Покажите, каким вы убирали.

Он потянулся к пульту, показал крайний левый тумблер.

— Этим.

— Это отключение линии от распределительной коробки под сценой. Оно убирает и левый, и правый разом. — Я придвинул пульт к себе. — Вы сказали, что убрали только правый. Правый отдельно убирается вот этой ручкой, ее надо свести вниз до упора. Она стоит наверху. Она не тронута.

Меррик посмотрел на пульт.

— Я перепутал. Я двигал тумблером.

— Хорошо. Тумблером. — Я перевернул пульт боком. — Тогда объясните мне что это за гнездо.

Сбоку, у самого края корпуса, где у пульта стоят выходы на наушники, было просверлено отверстие. Свежее, с заусенцем по краю, краска вокруг содрана.

В отверстие вставлена маленькая черная кнопка без подписи, на два контакта. От кнопки внутрь пульта шли два провода, красный и черный, дальше на клеммник, в жгут.

— Не знаю, — сказал Меррик. — Это не мое.

— Это гнездо в вашем пульте.

— Пульт казенный. До меня им работали другие.

— Заусенец не окислился, — сказал я. — Отверстию несколько дней. На кнопке нет ни пылинки, а весь остальной корпус в пыли.

Меррик молчал.

Локхарт открыл журнал эфира. Это была тетрадь в клеенчатой обложке, разграфленная, по времени, событию и подписи. В фургоне такой журнал ведет инженер, в зале звукорежиссер.

— Ваш почерк, — сказал Локхарт. — Ваши записи. Двадцать тридцать один, свет. Двадцать тридцать шесть, поломка кабеля, оператор ушел. Двадцать тридцать девять, отбой звука. — Он повернул тетрадь ко мне. — Митчелл, что не так?

— Строчка про поломку кабеля.

— А именно?

— Она написана раньше двадцати тридцати шести. — Я показал карандашом. — Все записи в этом журнале сделаны одной ручкой, синей. Эта тоже. Но строчка «двадцать тридцать один, свет» написана поверх нее с наездом. Смотрите на букву «с»: ее хвост проходит поверх хвоста строчки про кабель.

Локхарт наклонился.

— Вы заранее вписали строчку про поломку, — сказал он Меррику. — До того, как включили свет. До того, как фургон вам что-то сообщил.

— Я мог заполнить журнал заранее. Так обычно делают.

— Вы вписали поломку, которой еще не было.

Меррик потер лоб ладонью.

— Мистер Меррик, — сказал я. — Экипаж фургона допрошен ночью. Никто из них вам про кабель не сообщал. Винчелл ходил к окну и вернулся обратно. Кабель был в порядке, его никто не пережимал, потому что я сам положил под раму два бруска в пятнадцать ноль-ноль и сам проверил их в девятнадцать тридцать один и в двадцать ноль-ноль.

— Я услышал в наушнике.

— В наушнике вы услышали про фургон. Экипаж фургона в это время передавал титры на Нью-Йорк, у них есть своя запись переговоров. — Я подождал. — Хотите, привезем катушку?

Он не ответил.

— Еще вопрос, — сказал я. — Почему левый микрофон шумел?

— Наводка. Плохая земля.

— На какой частоте фон?

Он поднял глаза.

— На шестидесяти герцах, — сказал я. — Сетевой фон всегда на шестидесяти. Вы звукорежиссер уже семь лет, это первое, что вы должны были ответить, не задумываясь. Вы задумались.

— Я устал.

— Вы отключили левый микрофон, потому что он висел ближе к правому краю трибуны и мог дать в эфир глухой звук выстрела из камеры, — сказал я. — Вам приказали его отключить. Кто?

Меррик сидел, положив руки на колени, и смотрел на свой пульт с просверленной дыркой.

Он ломался еще минут сорок. Локхарт замолчал, откинулся и просто ждал, через полторы минуты Меррик заговорил сам.

— Я должен был нажать кнопку. Один раз. В двадцать тридцать девять. Вот и все.

— Что при этом происходило, вы знали?

— Мне сказали будет шумовой эффект. Хлопушка на улице. Сказали, что это давление на охрану, чтобы посмотреть, как они работают. — Он говорил быстро, глотая окончания. — Я думал, это какая-то политика. Демонстранты, или профсоюз или кто-нибудь еще. Я думал, будет шум и скандал в газетах.

— Сколько вам за это заплатили?

— Четыре тысячи двести.

— Почему такая цифра?

Меррик закрыл лицо руками и сказал в ладони:

— Потому что я столько должен.

Долг оказался обычный. Развод в семьдесят первом, алименты, потом полтора года карт в клубе на Норт-Кэпитол-стрит и наконец заем у человека из этого клуба под пять процентов в неделю. В июле ему сломали зеркало на машине и объяснили, что в следующий раз сломают не просто зеркало.

— Платили наличными?

— Чеком. — Он отнял руки от лица. — Вот это я и не понимал. Я ждал конверт, а получил чек. Хороший, с печатью. Половина сразу, половина после.

— Название на чеке.

— «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс».

Локхарт даже не пошевелился.

— Кто вам его отдал?

— Он приходил дважды. Первый раз в бар, второй раз ко мне домой. Возраст за шестьдесят, высокий, седой, стрижка короткая. Стоял прямо. Говорил мало. — Меррик передернул плечами. — Он ни разу не сел. Оба раза стоял.

— Он вам угрожал?

— Нет. Он сказал, что покупает у меня одно нажатие. Сказал: «Вы не знаете остальных, остальные не знают вас, это ваша защита». — Меррик посмотрел на Локхарта. — Он так и сказал, защита.

— Вы знали про Гловера?

— Я его первый раз увидел девятнадцатого, когда его прислали вместо Кузнецова. Кузнецов наш осветитель, он слег с аппендицитом. — Меррик помотал головой. — Я думал, Гловер просто новый человек из агентства. Мы с ним за два дня и десятью словами не перемолвились.

— А человек на крыше?

— Какой человек на крыше? — сказал Меррик и, судя по лицу, не соврал.

В одиннадцать сорок его увели вниз.

Мы с Локхартом остались в комнате. На столе лежал пульт с просверленной дырой и журнал с наехавшими друг на друга строчками.

Локхарт встал и открыл окно. Со двора пахнуло пылью и разогретым асфальтом.

— Смотрите, что получается, — сказал он. — Лейси стреляет холостым и уверен, что это учения. Меррик жмет кнопку и уверен, что это хлопушка. Гловер стоит за камерой и стреляет по-настоящему. Лейси не знает Меррика. Меррик не знает Лейси. Оба не знают Гловера. Гловер, я думаю, не знает никого, кроме того, кто его нанял.

— И каждый из троих сидел на своем месте по законному пропуску.

— Да, — ответил Локхарт. — Никто ничего не проносил. Оружие приехало в кофре телевизионной компании, аккредитованной Белым домом, мы сами его пропустили. — Он посмотрел в окно. — Кто так делает? Кто вообще умеет плести такие паутины?

Я не ответил.

— Митчелл. — Он повернулся от окна. — Вы сегодня утром посмотрели на карточку Лейси и не удивились. Вы знали телефон на память. И когда Рэндалл сказал «офицер», вы даже не записали.

— Я его уже видел записанным. Год назад, другим почерком.

Локхарт сел на край стола.

— Тогда сядьте и объясните мне одну вещь, — сказал он. — Я уже много лет в Бюро. Я видел, как убивают за деньги, за территорию, за молчание. Это все понятные вещи. — Он помолчал. — Кому нужно убивать президента сейчас?

— Что вы читали сегодня в газете?

— Ничего. Я не спал.

Я вынул из кармана вчерашний вечерний выпуск, сложенный вчетверо, и положил перед ним.

Первая полоса шла про пленки. Апелляционный суд предложил сторонам договориться миром и дал срок. Он уже вышел.

Белый дом на компромисс не пошел. Решение суда ожидается в ближайшие недели, никто не сомневается, каким оно будет.

Локхарт прочитал и поднял глаза.

— Пленки, — сказал я. — Восемь магнитофонов, поставленных в шестьдесят девятом. Все, что говорилось в Овальном кабинете четыре года подряд. Суд их затребовал, Белый дом упирается. Через месяц, через два суд их получит. А потом их получит специальный прокурор, комитет Эрвина, стенографистки и газеты.

— И что?

— Представьте себе человека, который в семьдесят первом или семьдесят втором сидел в этом кабинете и говорил там о своих делах. Не о взломе, а о своих делах. Он не знал, что его пишут, потому что о микрофонах знали семь человек. — Я сел напротив Локхарта. — Он узнал об этом шестнадцатого июля, как вся страна, из телевизора. И с этого дня он живет с одной мыслью, где-то в подвале лежит катушка, на которой есть его голос.

Локхарт молчал.

— Теперь прикиньте, что будет, если президент умирает сегодня, — сказал я. — Дело о пленках рассыпается в тот же день, суд требует их у него лично, а требовать больше не у кого. Бумаги умершего президента уходят в его архив и лежат там двадцать лет под замком. Комитет Эрвина останавливает слушания на время траура, а после траура их уже никто не возобновит в прежнем виде, потому что страна будет заниматься другим. Специальный прокурор остается с делом о взломе четырехсотдневной давности.

— И со стрелком, — сказал Локхарт. — Страна будет заниматься стрелком.

— Одиноким. Ветеран Вьетнама, инструктор по стрельбе, уволен из армии, живет один во Флашинге, приехал в Вашингтон и залез на крышу с винтовкой. — Я показал на карточку в конверте. — Лейси должен был лежать на этой крыше мертвым. Хаскинс попал ему в бедро, а должен был в грудь, тогда у нас сегодня не было бы показаний на девяти страницах. У нас был бы труп с винтовкой, с осветительным патроном, которого никто не стал бы разглядывать, вся страна знала бы, кто убийца, уже к утру.

Локхарт встал и отошел к окну. Постоял.

— Надо же как все обставлено, — сказал он. — Приманка, звук, выстрел. И все люди с улицы, которых можно нанять за деньги.

— И один человек, который все это устроил.

— Который ходит сам, — сказал Локхарт. — К Лейси во Флашинг, к Меррику домой. Не посредник, не курьер. Сам.

Он взял со стола сложенную газету и положил ее в карман пиджака.

— Митчелл. Вы уже знаете, как его зовут?

— Нет.

— Но знаете, что он есть.

— Знаю, — сказал я. — И скоро мы его возьмем.

***

Гловера завели в комнату четыреста семь в час дня.

Ночь он провел в камере предварительного содержания в подвале, это по нему никак не заметно. Рубашку ему вернули, ремень и шнурки нет.

Он вошел, посмотрел, какой стул ему предлагают, сел на него и положил руки на стол ладонями вниз. Спина прямая, плечи ровные, ноги вместе. Не напряженный, а привычный.

Опись вещей лежала передо мной на отдельном листе.

Бумажник из коричневой кожи. Сорок семь долларов. Водительское удостоверение штата Мэриленд на имя Томас Э. Гловер, Балтимор, Гилфорд-авеню. Карточка профсоюза сценических работников. Ключ от номера в мотеле на Нью-Йорк-авеню. Пачка «Кэмел», неполная. Спички. И пресс-карта.

Пресс-карту я разглядывал утром минут десять. Настоящая. Плотный картон, фотография, печать, срок действия до декабря.

Выдана «Чесапикскими телевизионными службами», Балтимор, Гей-стрит. Фирма существует, одна монтажная, павильон, шесть человек в штате, делает рекламу для местных магазинов и сдает людей в аренду большим сетям, когда у тех не хватает рук.

Хозяин фирмы утром ответил по телефону совершенно спокойно, Гловер числится у него с августа, взносы уплачены, к работе никаких претензий, а на «Мэйфлауэр» его отправили через агентство, когда у Си-би-эс заболел осветитель.

Никакой подделки. Ни в одной бумаге.

— Томас Гловер, — сказал Локхарт. — Правильно?

Гловер посмотрел на него.

— Сорок один год. Гилфорд-авеню, дом двести шесть. Правильно?

Гловер молчал.

— Вчера в двадцать сорок три вы стояли за камерой в бальном зале отеля «Мэйфлауэр» и стреляли в президента Соединенных Штатов.

Ноль реакции.

Локхарт достал сигареты, положил на стол, не закуривая.

— Вам зачитали права ночью, сержант расписался при вас. Вы можете говорить, молчать или требовать адвоката.

Гловер не потребовал адвоката.

Это удивило меня больше всего остального. Человек, не сказавший за пятнадцать часов ни одного слова, не произнес и тех двух, которые произносит любой карманник в первые три минуты.

Локхарт откинулся на спинку и замолчал.

Я сидел у стены и думал, что он сейчас начнет допрашивать. Он и не думал.

Прошло пять минут. Потом десять. Локхарт сидел, положив одну руку на стол, смотрел на Гловера без всякого выражения.

Не сверлил, не давил взглядом. Просто смотрел, как смотрят в окно поезда.

В коридоре прошли двое сотрудников, поговорили у двери и ушли.

На пятнадцатой минуте Локхарт встал, подошел к окну, открыл его на четверть и вернулся. Со двора ворвался уличный шум: грузовик, отбойный молоток на стройке через Пенсильвания-авеню, воркующие голуби на карнизе.

Прошло еще двадцать минут.

Гловер сидел ровно. Но на сороковой минуте он поменял положение ног. На пятидесятой посмотрел на свои руки и убрал их со стола на колени.

Локхарт этого будто не заметил.

В два часа он сказал:

— Кофе?

Гловер не ответил. Локхарт вышел, вернулся с двумя стаканами, один поставил перед собой, второй перед Гловером. Сел, отпил и снова замолчал.

Стакан перед Гловером стоял и остывал. Через час по краю у него пошла пленка.

В три пятнадцать Локхарт сказал, не меняя голоса:

— Лейси жив.

Плечи у Гловера не дрогнули. Он смотрел в стол.

— Кермит Лейси, сорок один год, Флашинг. Он лежит в госпитале на Двадцать третьей улице, у него дырка в бедре и девять страниц показаний. — Локхарт отпил кофе. — Ему сказали, что это учения.

Тишина в ответ.

— Меррик тоже говорит. Со вчерашней ночи. — Локхарт поставил стакан. — Он получил четыре тысячи двести чеком и думал, что покупал себе хлопушку.

Все равно молчание.

В четыре Локхарт достал из кармана мелочь и стал раскладывать ее на столе столбиками. Десятицентовые к десятицентовым, пятаки к пятакам. Выложил, сгреб и ссыпал обратно в карман.

Гловер следил за монетами глазами. Первый раз за три часа он на что-то посмотрел.

В шестом часу Локхарт встал и сказал мне у двери, вполголоса, но достаточно громко:

— Пойдемте. Он сегодня больше ничего не скажет.

Мы вышли в коридор. Дверь оставили приоткрытой, я успел увидеть, как Гловер поднял голову и посмотрел на пустой стул напротив.

— Он молчит не из упрямства, — сказал Локхарт, когда мы отошли. — И не потому, что боится проговориться.

— А почему?

— Потому что ему так велели. — Локхарт остановился у лестницы. — Упрямый упирается, если на него давить. Этот так не делает. Он отрабатывает инструкцию, молчи, не требуй адвоката, не называй имен, сиди и жди. — Он посмотрел на меня. — Человек, который вчера сорок минут держал палец на рычаге, а сегодня пятнадцать часов держит рот закрытым, кем-то очень хорошо обучен. И он ждет, что его вытащат.

— А вы зачем молчали весь день?

— Чтобы посмотреть, на что он обратит внимание. — Локхарт пошел вниз по лестнице. — Он посмотрел на мелочь. На двадцать центов. Значит, где-то внутри он все-таки напряжен.

На площадке он остановился.

— И еще. Он не спросил про Меррика. Ему безразличны Меррик и Лейси, он их не знает. А вот когда я сказал «Лейси жив» он не удивился, что тот жив. Он не знал, что кто-то вообще был на крыше. — Локхарт взялся за перила. — Ладно. Блокнот забрали из описи?

— Забрал.

Блокнот лежал у меня в кабинете, в бумажном конверте с описью.

Маленький, в клеенчатой обложке, три с половиной дюйма на пять с половиной. Такие продают в любой аптеке за тридцать центов. Углы обтрепаны, резинки нет, на обложке кольцо от стакана.

Внутри двадцать одна страница исписана карандашом.

Никаких слов и цифр. Столбцы букв, разбитые по пять, по восемь групп в строке, аккуратно, ровным мелким почерком, без помарок и единой стертой буквы.

Чен снял с обложки отпечатки к семи вечера. Все принадлежали Гловеру, кроме двух смазанных на задней крышке. Потом он отдал блокнот нам и ушел домой, впервые за двое суток.