Криминалист 13

Глава 1. Осмотр конторы

Народу пришло девятнадцать человек.

От филадельфийского отделения Дельгроссо и шестеро агентов. От отдела организованной преступности министерства юстиции прокурор по фамилии Векслер, лет сорока, худой, в очках и с двумя портфелями.

От Бюро по алкоголю, табаку и оружию пришли трое, старший по фамилии Ромейн. От службы маршалов двое сотрудник, один из них Донован, тот самый, с рукой еще в лонгете. От полиции Филадельфии двое из отдела по борьбе с организованной преступностью. И еще один человек из налоговой службы, из отдела уголовных расследований, фамилия Пикеринг, который за все совещание не сказал ни слова и только тщательно записал все что мы обсуждали.

Дельгроссо начал с распределения обязанностей.

— Правила такие, — сказал он. — Дело ведет филадельфийское отделение, старший я. Никто ни с кем не разговаривает о том, чего я не знаю. Информаторы остаются у тех, у кого они есть, никто не лезет к чужим. Если у кого-то возникает необходимость выйти на территорию другого ведомства, он говорит мне, а не идет сам.

Потом он изложил план разбитый на четыре пункта.

Первое. Наружное наблюдение за конторой на Делавэр-авеню велось уже одиннадцать месяцев с перерывами, теперь его перевели на постоянный режим.

Точка наблюдения имелась наготове, пустующий второй этаж пакгауза напротив, через улицу и наискось, откуда просматриваются ворота склада, стоянка и вход в контору. Пакгауз принадлежал портовому управлению, аренду оформили на подставную фирму еще в прошлом году.

— Смены по восемь часов, два человека в смене, — говорил Дельгроссо. — Журнал ведется непрерывно, время, номер машины, описание человека и куда пошел. Фотографирование всех въезжающих. Аппараты уже стоят, объективы на четыреста миллиметров, пленка высокочувствительная, но при вечернем свете все равно каша, поэтому сильно не рассчитывайте.

Дополнительно придали две подвижные группы, по три машины каждая, на сопровождение объектов от конторы.

Пункт второй это прослушка. Этим занимался Векслер, он говорил дольше всех.

— Объясняю положение, — начал он. — С семьдесят второго года по разделу третьему закона о контроле над преступностью электронное наблюдение допускается только по ордеру федерального судьи. Ордер дается на тридцать дней с возможностью продления. Заявление подписывает лично заместитель генерального прокурора, не ниже.

— И что для этого нужно? — спросил кто-то.

— Три вещи, — сказал Векслер. — Достаточное основание полагать, что конкретное лицо совершает перечисленное в законе преступление. Тут у нас все в порядке, нападение на федеральных служащих и оружие отлично подходят.

— Что еще?

— Дальше труднее. Надо доказать судье, что обычные следственные действия испробованы и оказались недостаточными либо заведомо не дадут результата. Тут нам поможет ваша история с отозванными заявлениями, Фрэнк. Пятнадцать отозванных заявлений и два трупа это превосходное обоснование.

— И третье? — спросил Дельгроссо.

— Это технический момент, — ответил Векслер. — Надо указать конкретные телефонные номера или помещения. Мы не можем просить слушать всех, кто связан с Такером. Мы должны назвать конкретную линию.

Дельгроссо поднял руку.

— В конторе три линии, — сказал он. — Один номер общий, диспетчерский, по нему целый день звонят заказчики. Второй бухгалтерия. Третий стоит в кабинете Такера, его нет в справочнике.

— Вот его мы и поставим на прослушку, — кивнул Векслер. — По первым двум судья откажет, там будут идти разговоры сотен посторонних людей.

— Есть кое-что еще, — сказал я со своего места.

Все повернулись ко мне.

— Прошу учесть один момент, — сказал я. — По показаниям Кастелло, Такер по телефону о делах не разговаривает вообще. Для важных разговоров он пользуется уличными автоматами.

Векслер снял очки.

— Какими?

— Несколькими на Делавэр-авеню, в пределах двух кварталов от конторы, — сказал я. — Он их меняет по очереди.

В комнате стало тихо.

— Мы можем взять автомат на прослушивание? — спросил Дельгроссо.

— Юридически можем, — медленно проговорил Векслер. — Но практически это трудно. Судья спросит, почему мы полагаем, что именно по этому аппарату будет вестись преступный разговор, может там просто старушка звонит любимому внуку. Придется обосновывать каждый разговор отдельно.

— Значит, обоснуем, — сказал Дельгроссо. — Митчелл, вы можете назвать конкретные аппараты?

— Нет, — сказал я. — Кастелло знал, что они есть, но не знал какие именно.

— Тогда будем устанавливать наблюдением, — сказал Дельгроссо. — Ставим задачу постам фиксировать все случаи, когда объект выходит из конторы и идет к телефонной будке. Номер будки, время, продолжительность. Через три недели у нас будет весь список.

Векслер кивнул и стал писать дальше. Линия третья деньги.

Тут наконец заговорил Пикеринг из налоговой службы.

Речь на четыре минуты и за это время сказал больше конкретного, чем иные за час.

— Мне нужны только эти вещи, — сказал он. — Налоговые декларации конторы за пять лет, у меня они уже есть. Банковские записи, для этого требуется повестка большому жюри. И реестр перевозок, то есть накладные и путевые листы.

— Накладные лежат в конторе, — сказал Дельгроссо.

— Это хорошо, — сказал Пикеринг. — Накладная на рейс, которого не было, это уже мошенничество, а при пересылке отчетности почтой это мошенничество с использованием почты. Мне не надо доказывать, откуда деньги. Мне достаточно доказать, что рейса не было.

— Как вы это докажете?

— Обычным сличением, — сказал Пикеринг. — Каждый настоящий рейс оставляет след в независимых местах, помимо самой конторы. В журнале пропусков порта, если груз шел из порта. В квитанциях на топливо, потому что грузовик не поедет на восемьсот миль без заправок. И в весовых журналах на дорожных постах, где грузовики взвешиваются в обязательном порядке.

Он посмотрел на нас поверх бумаг.

— Если по накладной грузовик шел из Филадельфии в Питтсбург двенадцатого числа, а на весовом посту в Харрисберге он в этот день не проходил и топлива в этот день не покупал, то рейса не было. Мне не нужны свидетели. Мне нужны бумаги, а они хранятся у третьих лиц, которые Такеру не подчиняются.

Дельгроссо посмотрел на него с одобрением.

— Сколько времени потребуется?

— На пять лет и шесть грузовиков? — Пикеринг подумал. — Три месяца при трех сотрудниках. Быстрее не выйдет, это ручная работа.

Затем слово взял Ромейн из AT, он говорил коротко.

— По вашим гильзам могу сказать следующее, — сказал он. — Патрон стандартный армейский. Оружие, судя по следам, из семейства армейских автоматических винтовок текущего образца либо карабин на той же базе. В свободной продаже такого нет.

— Тогда откуда оно берется? — спросил Дельгроссо.

— Несколько источников, — сказал Ромейн. — Хищения с военных складов, это чаще всего. Возврат из Юго-Восточной Азии, привозят частным порядком. Или наконец переделка полуавтоматических образцов, но там на гильзе другой след.

— Что вы можете дать нам?

— Я могу отправить запрос по хищениям, — сказал Ромейн. — За последние четыре года по восточному побережью зафиксировано семь случаев недостачи автоматического оружия в частях национальной гвардии и на складах. Два из них в Пенсильвании. Я подниму материалы и сверю партии.

Он помолчал.

— И еще. Если у них четыре ствола, то они где-то лежат. Автоматическое оружие не таскают в багажнике постоянно, его держат в одном месте, его надо охранять. Найдете склад и найдете все остальное.

Совещание закончилось в час дня. Расходились долго. Векслер увел Дельгроссо в угол и еще сорок минут разбирал с ним формулировки заявления на ордер.

Я остался у стены с картой. Делавэр-авеню шла по ней длинной линией вдоль реки, на этой линии был отмечен квадрат склада.

Дельгроссо подошел ко мне.

— Митчелл, — сказал он. — Хочу вам показать одну вещь. Их контору. Не изнутри, разумеется. Просто проедем мимо по Делавэр-авеню, минут двадцать. Я хочу, чтобы вы посмотрели на нее своими глазами, а не по фотографиям. Потом скажете, что заметили.

Я подумал про Томпсона и про его условие насчет выездов на местность.

Потом подумал, что проезд по улице в машине старшего по операции, средь бела дня, вряд ли подходит под определение самовольной вылазки.

— Поехали, — сказал я.

Ехали мы на его машине, «Меркьюри Монтего» семьдесят второго года, светло-коричневом, с помятым задним крылом.

— Помятое специально не чиню, — сказал Дельгроссо, заметив мой взгляд. — Машина без вмятины на этой улице выглядит как автомобиль федерального агента. А с вмятиной это просто машина.

Мы выехали со стоянки на Маркет-стрит, свернули на Второй улице и направились к реке.

Погода стояла отличная, восемьдесят градусов, ветер с воды, солнце в дымке. По Маркет-стрит шли служащие с бумажными пакетами обедов.

Через четыре квартала город кончился. Резко, как это бывает в портовых городах, только что стояли конторские здания, вдруг началась полоса отвода железной дороги, потом опоры эстакады и склады.

Дельгроссо свернул на Делавэр-авеню и поехал на север.

— Смотрите вокруг, — сказал он. — Прежде чем смотреть на его контору, поймите, где она стоит. Тут все дело в улице.

Улица шла вдоль реки, широкая, разбитая, с трамвайными рельсами, залитыми асфальтом, но местами вылезающими наружу. Справа тянулись причалы.

Слева сплошная стена складов, транспортных контор, мастерских, оптовых баз, все это в четыре-пять этажей красного кирпича, построенное в двадцатые и с тех пор много раз латаное.

Над головой шла надземная эстакада, от нее на дорогу падала полосатая тень. Движение оказалось плотным, и почти все грузовое.

Тягачи с полуприцепами, бортовые машины, автопогрузчики, перебегающие улицу поперек, изредка легковой автомобиль, зажатый между двумя фурами. Все стояли, ползли, гудели, разворачивались в три приема поперек полос.

— Вот отсюда все и начинается, — сказал Дельгроссо. — Как вам улица с точки зрения наблюдения?

Я смотрел минуты три, прежде чем ответить.

— Хуже не бывает, — сказал я.

— Почему?

— Начну с простого, — ответил я. — Тут постоянная плотная пробка из машин, которые вправе стоять где угодно и сколько угодно. Ваша машина в этой пробке незаметна.

— Это плюс.

— Только сначала, — сказал я. — А потом выясняется, что ваш объект вышел из ворот, через десять секунд его закрыл от вас сорокафутовый полуприцеп, который встал разгружаться и простоит сорок минут. Вы его не объедете и не подвинете.

Дельгроссо усмехнулся и не сказал ничего.

— Дальше, — сказал я. — Улица длинная и прямая, машина сопровождения на ней читается за квартал. Съездов мало, кварталы длинные. Если он свернет вон туда, между складами, вы обязаны свернуть за ним, ведь второго выезда не видно, вы окажетесь у него в зеркале одни.

— И как я работал все это время?

— Скверно, — сказал я. — Судя по тому, что у вас на стене висят только вопросы.

Дельгроссо расхохотался, коротко и громко.

— Вот за это Томпсон вас и ценит, — сказал он. — Все правильно. Улица чудовищная. Дальше смотрите, будет хуже.

Мы проехали еще с полмили.

Здания пошли пониже. Между складами появились пустыри с битым кирпичом и с бурьяном по пояс. У обочины стояли брошенные прицепы без колес.

Слева потянулось длинное здание с выбитыми окнами и с выцветшей вывеской сахарной компании.

— Пирс восемьдесят четыре, — сказал Дельгроссо. — Закрыт в шестьдесят девятом. Дальше по правой стороне будет пирс восемьдесят восемь, тоже мертвый. Тут вообще половина причалов уже не работает, грузы уходят на контейнерные терминалы ниже по реке.

— И половина складов пустует.

— Так и есть, — подтвердил он. — А вторая половина сдается по три доллара за квадратный фут в год кому попало и без вопросов. Знаете, что это значит?

— Что тут можно держать что угодно.

— Все так и никто не спросит, — сказал Дельгроссо. — В радиусе мили от его конторы стоит, по моим подсчетам, около сорока пустующих или полупустующих строений. Если у них есть склад с оружием, он вполне может быть в любом из них.

Он сбавил ход.

— Приготовьтесь. Через два квартала.

Мы проехали мимо на скорости примерно двадцать пять миль в час, вместе с потоком, не останавливаясь и не поворачивая головы.

Я смотрел боковым зрением в зеркало, а запоминал вслух, повторяя про себя, записывать в машине нельзя.

Участок Такера занимал угол квартала и выходил на Делавэр-авеню длинной стороной.

Забор из сетки-рабицы высотой около восьми футов, с тремя нитями колючей проволоки поверху на отогнутых наружу кронштейнах. То есть защита от вторжения, а не от побега. Сетка новая, оцинкованная, не ржавая, что на этой улице встречалось не часто.

Ворота откатные, на роликах, шириной футов двадцать пять. В момент нашего проезда открыты. Рядом с воротами будка, шесть на шесть, с окном, внутри сидел человек.

За воротами асфальтированный двор. Я успел рассмотреть его неплохо, он просматривался насквозь.

Слева контора, двухэтажное кирпичное здание конца двадцатых, окна первого этажа зарешечены, у входа три ступеньки и жестяной козырек. Над входом вывеска, синие буквы по белому: «Такер Транспорт Компани. Перевозки сборных грузов с 1958 года». Под ней телефонный номер.

Справа и в глубине склад. Одноэтажный, длинный, футов двести, сложенный из шлакоблока, с плоской крышей.

Пять погрузочных ворот с приподнятым рампным перроном на высоту кузова, при каждых воротах откидной мостик. У двух ворот стояли машины под погрузкой.

В глубине двора, у дальней стены, стояли грузовики: три бортовых «Форд», два тягача «Мак» и еще один, судя по кабине, «Интернэшнл». Все чистые, с одинаковой надписью на дверях.

Между конторой и складом узкий проезд, ведущий, судя по всему, на задний двор.

Все это я увидел за секунды четыре.

— Ну вот и все, — сказал Дельгроссо через квартал. — Говорите что увидели.

— Дайте минуту.

Я закрыл глаза и восстановил картинку.

— Первое, — сказал я не открывая глаз. — У вас на стене висит фотография ворот. На фотографии ворота закрытые и будка пустая. Сейчас будка занята, и человек в ней сидит не как сторож.

— А как?

— Сторож сидит боком, читает или дремлет, встает, когда подъезжают, — сказал я. — Этот сидел лицом к воротам, локти на подоконнике, смотрел на улицу, а не во двор. Он контролирует не въезд, а улицу.

Дельгроссо кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Двор просматривается насквозь с улицы, это неспроста.

— Поясните, Митчелл.

— На складах вдоль этой улицы стоят глухие заборы или сетка с зашивкой, — сказал я. — Чтобы с улицы не было видно, какой товар лежит на дворе. У него сетка голая. Со двора все убрано, там пусто, асфальт чистый, никакого хлама у забора. Двор специально держат так, чтобы он весь был как на ладони.

— Зачем?

— Наблюдающий со стороны который смотрит на такой двор, сразу видит, что там ничего нет и теряет к нему интерес, — сказал я. — Прятать во дворе нечего. Все, что нужно прятать, лежит внутри склада, там окон нет вовсе.

— Продолжайте.

— Что мне не понравилось больше всего, — сказал я. — Вы обратили внимание на сетку?

— Она новая.

— Целиком, по всему периметру, включая ту часть, которая выходит на пустырь, — сказал я. — Восемь футов, оцинковка, кронштейны наружу, три нити. Такой забор стоит около четырех долларов за погонный фут. Тут его футов шестьсот, то есть больше двух тысяч. Кто ставит забор за две тысячи вокруг двора, на котором ничего не лежит?

Дельгроссо помолчал.

— Тот, кто чего-то ждет, — сказал он.

— И еще одно, — согласился я. — Кронштейны отогнуты наружу под правильным углом, нити натянуты, провисов нет. Это не работа бригады, которая приехала на день. Это сделано аккуратно и с пониманием.

Я открыл глаза.

— И погрузочные ворота.

— Что с ними?

— Их пять, — сказал я. — Четыре обычные, подъемные, секционные. А пятые, крайние справа, распашные, двустворчатые, металлические. Перрона перед ними нет, там съезд под уклон.

Дельгроссо резко посмотрел на меня.

— Вы это увидели за четыре секунды?

— Я на них смотрел, — сказал я. — Через распашные ворота с наклонным съездом которые заезжают внутрь, а не разгружаются снаружи. Это въезд в помещение. Машина заходит внутрь, ворота закрываются, с улицы не видно ни машины, ни того, что с ней делают.

— И сколько там места?

— Не знаю, — сказал я. — Но по ширине створок заедет и грузовик.

Дельгроссо проехал еще шесть кварталов, потом свернул направо, еще раз направо и пошел параллельной улицей обратно.

— Покажу вам другую сторону, — сказал он.

Параллельная улица называлась Ричмонд-стрит и шла в квартале от Делавэр-авеню, отделенная от нее полосой отвода железной дороги.

Тут пейзаж стал совсем другой.

Началось жилье. Плотные ряды двухэтажных домов, стена к стене, с крылечками в три ступеньки прямо на тротуар, с белыми мраморными порогами, которые тут по традиции моют.

Кое-где на порогах сидели пожилые женщины. У перекрестка мальчишки открыли пожарный гидрант, из него хлестала вода поперек улицы, а трое стояли под струей.

На углу приходская церковь из серого камня, с ирландским названием, рядом школьный двор с асфальтом и баскетбольными кольцами.

— Порт-Ричмонд, — сказал Дельгроссо. — Ирландцы, поляки и немцы, так уже сто лет. Тут живут докеры, водители грузовиков и рабочие с заводов. Вон в том доме, третий от угла с зеленой дверью, вырос Дрисколл. Ковач жил через две улицы отсюда.

— И Такер отсюда.

— Такер из Кенсингтона, это севернее, но разница небольшая, — сказал Дельгроссо. — Тут все друг друга знают. Теперь я вам объясню главную мою проблему.

Он остановил машину у обочины, не глуша двигатель.

— Смотрите на этих людей, — сказал он. — Женщина на крыльце. Старик с газетой. Мальчишки под гидрантом. Все они видели меня и мои машины по десять раз. Все они знают, чья контора стоит на Делавэр-авеню. И ни один из них ни разу мне ничего не сказал.

— Боятся?

— Часть боится, — сказал Дельгроссо. — А часть нет. Они просто считают, что федералы это чужие, а Такер свой. Он содержит бейсбольную команду вон на том поле. На Рождество развозит индеек по домам, где мужик без работы. Когда у миссис Кэвэно на прошлой неделе прорвало трубу, ей чинили бесплатно, сантехник.

— Классическая схема.

— Главное, работающая, — сказал он. — Я пятнадцать лет назад в Южной Филадельфии видел то же самое. Знаете, в чем беда? Это ведь не притворство. Он действительно развозит индеек и оплачивает форму для команды. Он про себя думает, что он хороший человек, который делает для своих больше, чем город и государство вместе взятые.

Дельгроссо тронулся.

— А потом он посылает шестерых с автоматами на дорогу под Вашингтоном, трое из них не возвращаются. Он на похоронах Дрисколла стоял в первом ряду и держал под руку его мать. Я там был, смотрел с той стороны улицы.

Мы вернулись на Делавэр-авеню и проехали мимо конторы во второй раз, теперь с севера на юг.

С этой стороны открылось то, чего не видно с первого прохода, задняя часть участка и пустырь за ним.

Пустырь оказался большой, акра на полтора, заваленный битым кирпичом от снесенного здания. По его дальнему краю шла железнодорожная ветка, ржавая, с проросшей травой между шпалами.

Тут я увидел то, что искал.

— Тормозить не надо, — сказал я. — Посмотрите налево, на задний забор.

— Смотрю.

— В заборе калитка, — сказал я. — В дальнем углу, у самой железнодорожной ветки. Сетка там подшита стальным листом, в листе врезана дверь.

— Вижу.

— А теперь смотрите на землю перед ней.

Перед калиткой, на пустыре, среди битого кирпича, шла накатанная колея. Две колеи, точнее, одна поворачивала к калитке и обрывалась, вторая уходила вдоль железнодорожной ветки на север и терялась за кучами.

— Туда ездят, — сказал Дельгроссо.

— Ездят регулярно, — поправил я. — По битому кирпичу колея так не накатывается за один раз. И, обратите внимание, ездят не грузовиком. Колея узкая, ширина колеи футов пять, легковая машина или пикап.

Дельгроссо проехал перекресток и свернул.

— И куда она уходит?

— Вдоль ветки, — сказал я. — Значит, где-то там есть выезд на другую улицу.

Он остановил машину у обочины и заглушил мотор.

Потом достал из бардачка сложенную карту города, развернул и стал водить пальцем.

— Ветка идет вот сюда, — сказал он. — Полторы мили. И выходит на Аллеганскую авеню.

— То есть у него есть второй выезд, — сказал я. — О котором вы не знали.

Дельгроссо долго смотрел на карту.

— Черт побери Митчелл, — сказал он наконец. — Мои люди сидят в пакгаузе напротив ворот. И все это время мы считали, что фиксируем всех, кто въезжает и выезжает.

— Вы фиксировали всех, кто въезжает и выезжает через ворота.

— Да, — сказал он. — Через ворота.

Он сложил карту одним резким движением.

— Теперь я понимаю, почему у меня по журналам сходится баланс машин, а по ощущениям не сходится ничего, — сказал он. — Я думал, что схожу с ума.

— Проверить просто, — сказал я. — Поставьте наблюдение на выезд с Аллеганской и посмотрите, кто оттуда выезжает и в какое время. Только не сегодня и не завтра.

— Почему?

— Потому что мы с вами только что проехали мимо его конторы дважды за пятнадцать минут, — сказал я. — А в будке сидит человек, который смотрит на улицу. Он наверняка нас заметил.

Дельгроссо посмотрел на меня, потом в зеркало заднего вида.

— Светло-коричневый «Монтего» с мятым крылом, — сказал он медленно.

— Дважды за пятнадцать минут, в одном направлении и в обратном, — сказал я.

Он завел двигатель.

— Ладно, — сказал Дельгроссо. — Едем в отделение, я ставлю задачу на Аллеганскую с понедельника, не раньше. Я все это время смотрел на эти ворота через объектив, — сказал он. — А вы проехали мимо пару раз и нашли второй выход, о котором я не подозревал.

— Мне повезло со стороной, — сказал я. — Я сидел справа.

— Да не в стороне дело. — Дельгроссо тронулся с места и включил поворот.

Глава 2. Слежка приносит плоды

Три недели ушли на однообразную работу, я все это время почти безвыездно прожил в Филадельфии.

Меня поселили в гостинице «Бенджамин Франклин» на Честнат-стрит, в номере с окном во двор и вентилятором на подоконнике. Утром я приезжал на Арч-стрит к семи, поднимался на восьмой этаж и садился разбирать ночные журналы наблюдения.

Дважды в неделю подменял людей Данахера на посту «Альфа». Сидел в снятой на подставное имя квартире на втором этаже дома напротив складского двора, голые стены, на раскладном стуле у щели между занавесками, держа бинокль на семь крат и тетрадь в картонной обложке.

Еще сидел в комнате прослушки этажом ниже офиса, в наушниках, с секундомером и журналом минимизации. Один раз ездил с Гвиди по адресам, где числились люди Такера, просто смотрел на дома снаружи.

Ничего похожего на события у реки в округе Колумбия за эти три недели не произошло. Никто не стрелял и не гонялся за врагами.

Люди грузили ящики, считали деньги и врали в телефон про рыбу и запчасти. Я записывал.

К десятому июля Дельгроссо собрал всех нас опять.

Оконный кондиционер «Фридрих» на восьмом этаже плохо справлялся с жарой. К десяти утра термометр у входа в здание показывал девяносто один градус, воздух над асфальтом дрожал.

Дельгроссо снял пиджак и повесил на спинку стула еще до начала. Рукава закатал до локтей.

За ним на стене висела склеенная из четырех листов карта Филадельфии, от Аллегени-авеню на севере до Саут-стрит на юге, с прорисованной синим карандашом линией Делавэр-авеню и приколотыми вдоль нее булавками с бумажными флажками.

— Три недели, — сказал он. — Мы наконец знаем, как у них устроено.

Данахер разложил на длинном столе журналы. Записи шли столбиком, по минутам. Время, место, номер машины, действие и инициалы агента. Почерк менялся каждые четыре часа вместе со сменой поста.

— Пост «Альфа» окно квартиры напротив, через улицу и пути. Семьдесят пять долларов в месяц. Пост «Браво» фургон хлебной компании у ограды складского двора, место меняем через день. Пост «Чарли» плавучий, машина без опознавательных знаков.

Он выложил пачку фотографий восемь на десять дюймов, еще пахнущих фиксажем. Снимали с двухсот ярдов объективом в четыреста миллиметров, на пленку «Три-Икс», проявленную с вытяжкой до тысячи шестисот единиц. Зерно крупное, тени залиты, но лица читались.

— Вторник, девятое. Двадцать один сорок времени. — Данахер положил первый снимок. — Грузовик «Интернэшнл Лоудстар» подает задом к воротам склада «Кистоун Трансфер», Делавэр-авеню, одиннадцать сотен. Разгрузка идет двадцать две минуты. Ни накладных, ни весовщика.

Второй снимок.

— Двадцать два ноль три. Вот этот человек передает брезентовую сумку. Эдвард Мазурек, двадцать девять лет, Порт-Ричмонд, Мерсер-стрит. Отец докер, дядя тоже, сам числится в профсоюзе грузчиком, на пирсе появляется раз в две недели за конвертом. Две судимости, угон в шестьдесят шестом, хранение краденого в семидесятом. Условный срок.

Третий снимок. Крупный мужчина в рубашке навыпуск, лицо наполовину срезано тенью от фонаря.

— Фрэнсис Скалья, «Бонни». Тридцать четыре. Принимает сумку, уносит в контору. Обратно с ней не выходит ни разу, значит, там сейф или тайник.

Дельгроссо кивнул на угол стола, где сидел сухой человек в галстуке, застегнутом под самое горло, несмотря на жару.

— Мортон Сакс, следственный отдел налоговой службы. Давайте, Мортон.

Сакс раскрыл папку с фотокопией гроссбуха.

— «Кистоун Трансфер» подает декларации с шестьдесят восьмого года. Заявленный оборот двести тридцать тысяч в год, восемь наемных работников. По банковским документам, полученным повесткой из «Фиделити», через счет за то же время прошло около девятисот тысяч. Взносы наличными, суммами от двух до девяти тысяч, всегда в разные дни недели, всегда в разные окна. Классика. — Он поправил очки. — Отдельно с семьдесят первого года контора платит по договору консультационных услуг. Двенадцать платежей в год, чек, безналичный расчет. Договор оформляла не филадельфийская фирма.

— Название? — спросил Дельгроссо.

— В выписке идет только номер счета получателя. Запрос ушел, ответ придет через неделю или две.

Я записал номер счета в блокнот.

Стедмен из Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия постучал карандашом по папке.

— Наша часть простая. По прослушке за три недели восемь разговоров о «железе». Дважды звучит слово «карабины», один раз «ящики по десять». Если на складе окажется армейский ствол со спиленным номером, дело автоматически идет по федеральной статье, и склад мы вскрываем без разговоров с прокуратурой штата.

Прослушку вели этажом ниже, за дверью без таблички. Ордер выдал федеральный судья на тридцать суток, на основании нападения на конвой маршалов и похищения федерального свидетеля.

В комнате стояли два магнитофона «Ухер 4000», бобины по пять дюймов, скорость один и семь восьмых дюйма в секунду, сорок пять минут на сторону. Дежурный агент сидел в наушниках с секундомером.

Как только разговор уходил на жену, тещу или бейсбол, он поднимал клавишу и отмечал в графе время отключения. Рядом щелкал регистратор набранных номеров, выбивая цифры на узкой бумажной ленте.

— Итак, — сказал Дельгроссо и повернулся к карте. — Первая волна. Не Такер.

Он вынул булавку с флажком над конторой на Делавэр-авеню и положил ее на стол отдельно.

— Такера сейчас трогать нельзя. Прямых доказательств на него ноль, только чужие показания и косвенные деньги. Возьмем верхушку, он выйдет через сорок восемь часов и вычистит все от пола до потолка. Берем нижний ярус. Мазурека и того, кто окажется с ним на пирсе во вторник. Двое рядовых, пропажу таких объясняют чем угодно, запил, сбежал, поругался. Наверху никто не дернется.

Гвиди хмыкнул.

— Мазурек болтливый. Я его брал в семидесятом. Он на третьем часу начинает объяснять, что вообще шел мимо.

— На это и расчет, — сказал Дельгроссо. Он посмотрел через стол на меня. — Митчелл. Вы в планировании и на периметре. Не старший группы, не первый в двери. Ваша задача просто наблюдать. Вы единственный здесь, кто видел этих людей в работе, на дороге у реки.

— Понял, — сказал я.

— Вторник. Четыре утра, выезд с площадки на Арч. Стедмен дает двоих, Гвиди дает четверых в форме и две машины на перекрытие. Разбор по позициям завтра в шесть вечера, с макетом двора. Все.

Стулья заскребли по линолеуму. Кондиционер продолжал гудеть.

Следующие сутки прошли в подготовке.

Днем я съездил на Делавэр-авеню с Данахером, средь бела дня, на машине с бортовой надписью городской санитарной службы. Мы прошли квартал пешком, вдоль ограды, я отмерил шагами расстояния.

От ворот до угла склада сорок ярдов, от угла до края пирса еще шестьдесят. Проход между стеной склада и водой шесть футов, завален тросами и пустыми рыбными ящиками. Записал в блокнот, перенес на бумагу карандашом, с масштабом.

Вечером, в шесть, в оперативной комнате Гвиди выложил на стол макет двора. Фанерный лист, склад из картонной коробки, спичечные коробки вместо машин, монеты вместо людей.

Разбирали два часа. Кто входит, кто перекрывает, кто стоит на выезде.

Стедмен настоял, чтобы полицейские машины шли без сирен. У воды звук идет далеко, на пирсе за полмили услышат.

Ночью я почти не спал. В половине третьего оделся, спустился и выпил кофе в круглосуточной закусочной на углу Девятой и Честнат, вместе с двумя таксистами и мужчиной в форме почтальона.

В четыре я стоял на площадке за федеральным зданием, у «Плимута Фьюри» без опознавательных знаков, проверял дробовик при свете фонаря над дверью.

Во вторник туман с Делавэра лежал на пирсах слоем в человеческий рост. В сорок минут пятого над водой висела серая муть.

Красный фонарь на дальнем краю причала просвечивал сквозь нее размытым пятном. За складами тяжело возились чайки.

Я сидел на пассажирском месте «Плимута» у торца погрузочной эстакады, в шестидесяти ярдах от ворот. Стекло опущено.

На коленях рация «Моторола ХТ-220» в резиновом чехле. На полу у сиденья «Ремингтон-870» с укороченным стволом.

В пятьдесят две минуты пятого из тумана вышел грузовик. «Интернэшнл Лоудстар», кабина цвета выгоревшей горчицы, борта в соляных потеках. Он проехал ворота на второй передаче и стал подавать задом к пандусу, коротко попискивая тормозами.

— «Альфа» всем. Объект прибыл. Двое в кабине, — донеслось из рации голосом Данахера.

Створка склада поднялась на цепях. Внутри горели две лампы под жестяными абажурами.

Погрузчик «Хайстер» выкатил поддон, обмотанный черной пленкой. Двое приняли, поставили, вернулись. За поддоном пошел второй.

В шесть минут шестого из боковой двери конторы вышел Мазурек, худой, в рабочей куртке поверх футболки, с брезентовой сумкой в правой руке. Он поставил сумку на крыло грузовика и стал что-то говорить водителю, размахивая левой рукой.

— Все посты. Работаем, — сказал Дельгроссо.

Дальше все прошло очень быстро.

Два «Доджа Полара» филадельфийской полиции встали поперек выезда с Делавэр-авеню с включенными мигалками, без сирен. Хлебный фургон дернулся вперед и перекрыл вторые ворота.

Из-за штабеля поддонов пошли Стедмен и двое агентов, разворачиваясь веером.

— ФБР! Руки на виду! На землю!

Водитель поднял руки, не выходя из кабины и остался сидеть, вцепившись в баранку. Погрузчик заглох.

Двое грузчиков легли на бетон сами, повторять не понадобилось. Мазурек бросил сумку и побежал.

Не к воротам, а вдоль пандуса, к торцу пирса, в тот самый проход шириной в шесть футов, между стеной склада и водой.

Я вышел из машины и пошел наперерез по эстакаде, поверху. Мазурек перепрыгнул через сложенный трос, поскользнулся на мокрых досках, взмахнул руками и удержался.

Я спрыгнул с эстакады, четыре фута вниз и сбил его плечом в поясницу.

Мы оба упали на настил. Он попробовал подняться на четвереньки, я прижал ему лопатки коленом и завел правую руку за спину. Наручники «Пирлесс» щелкнули дважды.

— Я ничего не сделал! Я шел мимо!

— Не двигайтесь.

Я поднял его за локоть и поставил на ноги. От куртки резко несло рыбой и бензином.

Дельгроссо подошел через минуту, вытирая ладони платком.

— Живой?

— А куда он денется?

Мы раскрыли сумку на капоте «Плимута», при свете фар, в присутствии Гвиди и полицейского фотографа. Внутри лежали пачки купюр, перетянутые аптечной резинкой, двадцатки и полусотни, по сотне купюр в пачке. Позже, в описи, вышло восемнадцать тысяч четыреста долларов.

Черную пленку на поддоне вскрыли ножом. Под ней стояли деревянные армейские ящики. Стедмен откинул скобы на верхнем, поднял крышку и посветил фонарем.

Карабины М1, промасленные, в бумаге. Он вынул один, повернул к свету ствольную коробку и присвистнул.

— Номер спилен. И вот тут еще, под краской, читается складская маркировка. Списанное армейское имущество. — Он опустил карабин обратно. — Все, это уже наше дело.

Небо над рекой светлело до цвета жести.

Дальше два часа заняло оформление бумаг. Фотограф отснял две пленки, общий план двора, грузовик, вскрытый поддон, каждый ящик отдельно с линейкой в кадре.

Стедмен и я считали стволы вслух, по одному, и вписывали в опись. Получилось тридцать восемь карабинов, четыре ящика патронов калибра .30, две коробки магазинов.

Деньги пересчитали дважды, при двух свидетелях и запечатали в конверт с подписями по клапану. Мазурека посадили в заднюю дверь одной машины, водителя в другую, двоих грузчиков в полицейский «Полара». Развезли по трем разным адресам, я поехал следом за первой.

К восьми я поднялся на восьмой этаж, выпил кофе из автомата в коридоре и сел писать черновик рапорта на «Ундервуде» в общей комнате. Дельгроссо распорядился держать паузу, пусть задержанный посидит, пусть поварится в своем котелке, три часа минимум.

Мазурека привезли в двадцать минут седьмого, до сорока минут десятого к нему никто не заходил.

В комнате на восьмом этаже имелись только стол, четыре стула, забранное решеткой окно во двор и лампа дневного света с постоянным дребезжанием в дросселе. На тумбе у стены магнитофон «Ампекс», кнопка записи не нажата.

В сорок минут десятого вошли Дельгроссо, молодой помощник федерального прокурора Фоли, в мятой рубашке, с папкой под мышкой и я. Дельгроссо сел напротив, Фоли сбоку, я остался стоять у двери.

Дельгроссо достал из нагрудного кармана карточку и зачитал права, без выражения, до последней строчки. Мазурек кивал после каждой фразы.

— Подпись вот здесь, что зачитано.

Он расписался. Пальцы подрагивали и подпись поехала за край графы.

— Где остальные? — спросил он.

— В других комнатах.

— В каких других?

— Эдди, — сказал Дельгроссо. — Давайте по порядку.

Он выложил на стол три фотографии восемь на десять. Мазурек с сумкой у крыла грузовика, Мазурек передает сумку Скалье, вскрытый ящик с карабинами при свете фар.

— Сумка. Восемнадцать тысяч четыреста. Ваши отпечатки на ручках и на трех пачках, снимали утром. В поддоне карабины со сбитыми номерами, тридцать восемь стволов. Вы стояли рядом при разгрузке, вас снимали от начала до конца.

Фоли раскрыл папку.

— Пункт восемнадцатый, параграф девятьсот двадцать два. Плюс перевозка через границу штата. И еще на десерт нарушение условий условного срока по делу семидесятого года. Если мы сложим все и передадим в суд как есть, разговор пойдет о сроке в пределах пятнадцати лет.

Мазурек сглотнул и посмотрел на дверь.

— А если не как есть?

— Тогда мне понадобится причина написать прокурору другую бумагу, — сказал Фоли. — Причину скажете вы.

Тишина держалась минуту. Лампа все также дребезжала.

— Я могу курить?

Гвиди подал через дверь пачку «Кэмела» и спички. Мазурек прикурил с третьей попытки.

— Я никто в конторе, — сказал он. — Ясно вам? Я ношу деньги и считаю грузы.

— Начнем с этого, — сказал Дельгроссо.

Я достал блокнот.

Он говорил час с четвертью. Про то, как в контору на Делавэр-авеню сходятся деньги с трех точек, с пирсов, с двух баров в Кенсингтоне и с профсоюзной кассы.

Про то, что Скалья считает и передает наверх, то есть Расти Бирну, а над ним находится Микки Дойл, а уже он ходит к Такеру напрямую. Летом семьдесят второго на складе появились армейские ящики и людей стали набирать иначе.

Раньше брали местных, теперь берут приезжих, у всех служба за плечами, половина после Вьетнама. Между собой они говорят мало.

Потом он замолчал и стряхнул пепел мимо блюдца.

— Дальше вам лучше не знать.

— Это как раз то, что нас интересует больше всего, — сказал Дельгроссо.

Мазурек посмотрел на сигарету.

— Есть человек. К нам приезжает редко. Раза три при мне был. Про него в конторе вслух не говорят, только если ляпнут и сразу заткнутся.

— Имя.

— Я не знаю. Клянусь. Его называют по букве. Д.

Я перестал писать.

— Просто буква?

— Просто буква. «Приедет Д», «Д сказал». Один раз Бонни при мне ляпнул, что до его приезда надо все прибрать, а потом сам себе рот заткнул ладонью.

— Опишите его.

Мазурек затянулся.

— Рост под шесть футов. Худой, жилистый. Лет под пятьдесят, седой, стрижка короткая, на висках сбрито. Одевается серо, пиджак, галстук, ботинки чистые. У нас на складе через пять минут все в мазуте, а у него ботинки чистые. Не пьет. От кофе и то отказывается. Спиной к двери не садится ни разу, я специально смотрел.

— Как он говорит?

— Тихо. И медленно. Не орет, не грозит. Приезжает и раскладывает бумагу на столе, от руки чертит, с линейкой. И расписывает, вот сюда во столько-то, вот отсюда во столько-то, ход занимает девять минут, значит выходим на четыре минуты раньше. По минутам все. Часы перед выходом сверяет со всеми в комнате, у кого две минуты вперед, заставляет переставить.

Фоли поднял голову от папки.

— И потом?

— А потом требует отчет. — Мазурек коротко и невесело усмехнулся. — Понимаете? Не «как прошло, ребята», а отчет. Кто где стоял, во сколько ушел, сколько минут занял отход. Бонни ему один раз сказал, мол, все нормально прошло, чего вы. А он посмотрел и сказал, нормально это не сведения.

— Он из военных, — сказал Дельгроссо.

— Так его между собой и зовут. Не при нем, конечно. — Мазурек погасил окурок в блюдце. — Мужики говорят, он не от Такера. Такер ему платит, но приказы идут не от Такера. Кто над ним не знаю. И знать не хочу.

Дельгроссо кивнул Фоли. Тот закрыл папку.

— Сделаем перерыв. Через час запишем все на бумагу под протокол, форма триста два, вы прочитаете и подпишете каждую страницу.

В коридоре Дельгроссо остановился у окна и закурил.

— Полдюжины таких мы за месяц наберем, — сказал он. — Уличная мелочь. Ни один из них Такера в суде не потянет.

Я стоял рядом и смотрел вниз, на Арч-стрит, где поливальная машина медленно шла вдоль тротуара и оставляла за собой темную полосу асфальта.

Глава 3. Автомат на Делавэр-авеню

Мазурека увезли в федеральный изолятор на Арч-стрит вечером того же дня. Протокол по форме триста два вышел на девять страниц, он подписал каждую внизу справа. Фоли пообещал ему написать прокурору к концу недели.

Следующие пять суток мы просто следили за Такером.

Дельгроссо решил не трогать склад и контору, пусть считают, что мы взяли уличную мелочь и на том остановились. Наружку он сократил на две машины, специально, чтобы у них появилось ощущение, будто интерес пропал.

Я в эти дни сидел на посту «Альфа» больше, чем в офисе. Окно выходило точно на угол Делавэр-авеню и Бейнбридж-стрит, оттуда просматривался фасад конторы вместе с куском тротуара в обе стороны, ярдов на восемьдесят вправо и сто двадцать влево.

Такер выходил из конторы дважды в день. Утром, около половины одиннадцатого, и вечером, между четвертью восьмого и половиной восьмого. Всегда пешком и один.

На третий день я поднял старые тетради за июнь и стал сводить эти выходы в отдельную табличку. Дата, время выхода, направление, время возвращения.

К пятому дню в табличке набралось двадцать шесть записей, картина выглядела ясно, ошибиться в ней уже не получится.

Утром он ходил вправо. Двести ярдов до закусочной «Оскар», брал кофе и газету, возвращался за двенадцать-пятнадцать минут. Ни разу не задерживался дольше.

Вечером он ходил влево. Выход занимал от двадцати двух до тридцати одной минуты.

Я перенес маршрут на схему квартала. Влево от конторы, на протяжении ста двадцати ярдов, стояли закрытая с семьдесят первого года мастерская по ремонту холодильников, пустая площадка с бетонными блоками, склад «Пенн Уэрхаусинг» и на самом углу, у выезда на Кристиан-стрит таксофонная будка компании «Белл оф Пенсильвания».

Стеклянная, с алюминиевыми ребрами, дверь-гармошка, лампа внутри перегоревшая. Дальше углового перекрестка Такер не уходил ни разу.

На шестой день я приехал к посту не с утра, а в четверть восьмого вечера и попросил Данахера дать мне «Чарли», плавучую машину. Мы встали у бордюра на Кристиан-стрит, в семидесяти ярдах от угла, носом от будки.

В двадцать минут восьмого Такер вышел из конторы. Крупный, в короткой рубашке с распущенным воротом, пиджак через руку, несмотря на девяносто градусов.

Прошел мимо мастерской, мимо площадки с блоками, добрался до угла и остановился у будки. Постоял секунд десять, глядя вдоль Кристиан-стрит в сторону реки. Потом зашел и закрыл за собой дверь-гармошку.

Данахер щелкнул секундомером.

Такер простоял в будке шесть минут сорок секунд. Вышел, вытер лоб платком, постоял еще немного и пошел обратно.

— И так каждый вечер? — спросил Данахер.

— По моей таблице двадцать один раз из двадцати шести, — сказал я. — Из оставшихся пяти в двух случаях он вообще не выходил, шел дождь. В трех вышел, дошел до угла, будка занята, он постоял, покурил, но дождался когда освободится.

— Вот как, — заметил Данахер. — То есть другой будкой не воспользовался.

— На Делавэр-авеню в трех кварталах еще четыре таксофона. Он не подошел ни к одному из них.

Утром я положил табличку и схему на стол Дельгроссо.

Он читал минут пять, не задавая вопросов. Потом снял трубку и вызвал Векслера.

Дэн Векслер вел в филадельфийской прокуратуре линию по электронному наблюдению. Сухой человек лет тридцати восьми, с манерой говорить вполголоса и с привычкой поправлять бумаги на столе так, чтобы края лежали ровно. Он пришел с чемоданчиком и разложил на столе три чистых бланка.

— Я вас сразу предупреждаю, — сказал он. — Домашняя линия и линия конторы это одно. Таксофон общего пользования совсем другое. Судья Кэссиди спросит меня первым делом, как я гарантирую, что мы не подслушаем сорок посторонних человек, звонящих матери в Скрантон.

— Минимизация, — ответил Дельгроссо.

— Так судью не убедить, это пишут в каждом заявлении. Убеждают тем, что вы показываете исключительность объекта. — Векслер повернулся ко мне. — Это ваше заключение о слежке?

— Да, мое.

— Двадцать шесть наблюдений мало. Давайте сорок. И отдельным текстом, сколько раз к этой будке за тот же период подходили посторонние люди.

— Это есть, — сказал я. — Данахер вел общий счет по углу с двадцать второго июня. За девятнадцать вечеров будкой пользовались сорок один раз. Из них Такер половину то есть двадцать один. Остальные это двенадцать разных людей, ни один чаще трех раз, все днем, ни одного после семи вечера.

Векслер поднял голову.

— После семи вечера у будки бывает только он?

— Судя по записям только он.

Векслер взял карандаш.

— Вот это я и понесу к Кэссиди. — Он начал писать. — Формулировка будет такая, устройство активируется исключительно в определенное вечернее окно, в остальное время линия не прослушивается физически. Дежурный агент подключает наушники только при снятии трубки в интервале с девятнадцати ноль-ноль до двадцати одного ноль-ноль. Все прочее время аппаратура обесточена.

— Мы так выдержим? — спросил Дельгроссо.

— Мы обязаны так сделать, иначе первый же адвокат выбросит все записи из дела. — Векслер не поднял головы. — Дальше. Мне нужны основания по существу. Нападение на конвой маршалов в округе Колумбия и похищение федерального свидетеля из «Мариона» это у меня уже есть в общем деле. Оружие со спиленными номерами со склада тоже есть. Показания Мазурека о постороннем консультанте уже подписаны. Но мне нужно связать конкретно эту будку с предметом расследования. Почему он вообще ходит на угол, если у него в конторе четыре телефонные линии?

— Потому что линии конторы он считает ненадежными, — ответил Дельгроссо.

— Это ваше предположение. — Векслер щелкнул карандашом. — А мне нужно то, что я могу положить на стол судье.

Я достал вторую тетрадь.

— Двадцать восьмое июня. Прослушка линии конторы, ордер тридцать восемь дробь семьдесят три, катушка одиннадцатая. Такер разговаривает со Скальей и обрывает его на середине фразы. Дословно: «Не по этому номеру. Я в семь выйду.» Двенадцать минут спустя он выходит из конторы, идет влево и заходит в будку.

Векслер положил карандаш.

— Вот это и надо было показывать первым делом, — сказал он. — С этого я и начну.

Заявление он написал в тот же день. В нем вышло тридцать четыре страницы, аффидевит Дельгроссо, моя табличка выходов, счетчик посторонних пользователей от Данахера, стенограмма разговоров, выписки из банковских документов Сакса, протокол Мазурека и заключение Стедмена по карабинам. Отдельным разделом шел порядок минимизации на полторы страницы, с расписанием дежурств и образцом журнала.

Судья Кэссиди прочитал заявление в пятницу утром, в кабинете на шестом этаже здания федерального суда на Маркет-стрит. Векслер вернулся оттуда в час дня, положил на стол Дельгроссо подписанный ордер и сказал:

— Двадцать суток. Не тридцать. И еще он вписал от руки условие, еженедельный отчет судье о результатах минимизации. Если увидит хоть один посторонний разговор, записанный целиком, тут же закроет ордер.

Дельгроссо посмотрел на подпись.

— Всего двадцать суток? Это совсем мало!

— Он вас не любит, — сказал Векслер, собирая чемоданчик. — И не любит таксофоны.

Технически все сделали в ночь с воскресенья на понедельник.

К будке никто не подходил. Смысла в этом нет, сама будка чистая, вся работа проводилась в другом месте.

Кабельный колодец находился в семидесяти ярдах от угла, под чугунной крышкой у бордюра Кристиан-стрит, напротив закрытого склада. В час ночи туда встал грузовик с люлькой и надписью «Белл оф Пенсильвания» на борту, вокруг расставили оранжевые козлы и повесили фонарь.

Двое в комбинезонах телефонной компании подняли крышку и спустились вниз. Один из них действительно работал в компании, линейный техник по фамилии Розетти, вызванный по запросу из отдела безопасности «Белл». Второй был техником Бюро из Вашингтона.

Я стоял наверху, у козел, в такой же серой рубашке, держал в руках планшет с бланком наряда.

Работа заняла сорок минут. Розетти нашел нужную пару по бирке и прозвонил ее генератором. Тональный сигнал шел в трубке телефона-«монтерки».

Пару вывели на отдельную колодку, оттуда бросили тонкий кабель по кабельному каналу до подвала пустой мастерской по ремонту холодильников, в сорока ярдах. Мастерскую сняли через посредника на имя оптовой фирмы по продаже запчастей.

В подвале мастерской поставили стол, стул, лампу и два магнитофона «Ухер 4000» на бобинах по пять дюймов, скорость один и семь восьмых дюйма в секунду. Рядом регистратор набранных номеров, выбивающий цифры на узкую бумажную ленту, и электрические часы «Дженерал Электрик» с секундной стрелкой.

Питание аппаратуры шло через отдельный тумблер, вынесенный на переднюю панель. Над ним техник наклеил бумажку с надписью от руки: «19:00 - 21:00. ВСЕ».

К половине третьего ночи козлы убрали, крышку колодца поставили на место и грузовик уехал.

Дежурство расписали на три пары. Первая неделя у меня выпала на вторник, четверг и субботу.

Подвал мастерской пах плесенью и старым фреоном. Окон не было, единственная лампочка висела над столом.

В восемь вечера температура внизу держалась около семидесяти восьми градусов, влажность такая, что бумага в журнале шла волной.

Порядок был простой. В семь ноль-ноль дежурный включал тумблер и садился слушать. При снятии трубки в будке в наушниках щелкало, регистратор начинал стрекотать.

Дежурный слушал сколько нужно, чтобы понять, кто говорит и о чем. Если голос посторонний, он останавливал запись, записывал в журнале: время начала, отключения и причина.

Дальше проверка через каждые тридцать секунд по секундомеру. Короткое подключение на две-три секунды, чтобы убедиться, что разговор ведется по-прежнему посторонним лицом.

В первый вечер, вторник, было шесть снятий трубки. Пять посторонних звонков, женщина заказывала такси, мальчишка звонил приятелю, двое мужчин по очереди звонили в один и тот же бар на Кристиан-стрит.

Шестой разговор вел Такер. Он говорил четыре минуты.

— Да.

— …Нет, я говорю про среду.

— Пусть Микки сам решает.

— Он что, ребенок?

— Ладно. Ладно.

— Все, до среды.

Ни одного имени, кроме Микки. Ни одного числа, кроме дня недели. Номер, который выбил регистратор, оказался таксофоном на Аллегени-авеню, в четырех милях севернее.

Второй вечер, четверг, Такер снял трубку дважды. Первый разговор вел две минуты, о поставке рыбы в один из его же баров, дословно и подробно, с сортами и ценами. Второй минута сорок, о машине, которую надо забрать из ремонта.

В субботу не подходил вовсе.

Понедельник и вторник следующей недели прошли также. В журнале накапливались строчки: «19:42 - снятие, посторонний, откл. 19:42:11». «20:14 - объект, разговор бытовой, запись велась, 3 мин. 20 сек.»

В среду утром Дельгроссо просмотрел журнал и стенограммы за неделю и положил их обратно на стол.

— Он не осторожничает, — сказал он. — Он просто обсуждает рыбу по этому телефону. Что за чепуха?

— Он ходит туда каждый вечер, — заметил я. — Ради простой рыбы столько не ходят.

— Кэссиди дал нам двадцать суток. Восемь уже прошло и никакого результата.

На следующий вечер в четверг к девяти было душно так, что я снял рубашку и сидел в майке. Наушники за три часа натерли уши.

За вечер трубку снимали четыре раза, все посторонние, мы отключились в течение десяти-двенадцати секунд.

В двадцать сорок один в наушниках щелкнуло.

Регистратор застрекотал, на ленте пошли цифры, код зоны двести два. Округ Колумбия.

Я нажал запись.

Такер сказал:

— Это я.

Второй голос ответил не сразу. Секунды две-три паузы, потом раздалось:

— Записывать не нужно. Слушайте.

Голос сухой и деловой, довольно высокий для мужчины. Слова отделены друг от друга короткими промежутками, как будто человек говорит по списку, вслух проверяя пункты.

— Первое. Двенадцатого числа, товар приходит на четырнадцатый. Не на одиннадцатый, а четырнадцатый.

— Понял.

— Повторите.

— Четырнадцатый. — терпеливо сказал Такер.

— Второе. Разгрузка не более сорока минут от постановки борта. Не пятьдесят, а сорок.

— У меня в прошлый раз пятьдесят пять вышло, там кран…

— Сорок минут. Если кран не выдерживает, берите второй. Это ваша проблема, не моя.

Молчание. В трубке слышно, как часто дышал Такер.

— Третье. Людей у борта шесть. Не восемь или десять. Шесть, все должны быть известны мне поименно. Список пришлете обычным порядком до восьмого.

— Восьмое суббота. — осторожно заметил Такер.

— Значит, до седьмого.

Снова пауза.

— И последнее. Я тоже буду там.

Такер помолчал.

— Это так важно?

— Да. — Голос не изменился. — Часы у людей надо сверить накануне, а не в день прибытия. Накануне, вечером. Если у кого-то расхождение больше минуты, заменить человека, а не часы.

— Слушайте, а зачем вам самому-то ехать, у нас…

— Дальше, — сказал голос. — Отчет по прошлому разу вы мне так и не прислали.

— Я передавал через Микки, что все прошло…

— Вы передали, что все прошло нормально. Но это не сведения. Мне нужно знать время постановки, начала, окончания, отхода, по каждому человеку отдельно. Письменно. Предоставьте к седьмому вместе со списком.

Такер пообещал:

— Сделаю.

— Повторите, что я сказал.

Такер повторил условия, глухо, как школьник, слегка запинаясь.

— Хорошо, — сказал голос и положил трубку.

Общая продолжительность беседы составила три минуты пятьдесят две секунды.

Я снял наушники, перемотал катушку и прослушал заново, с карандашом, разложив на столе бланк стенограммы. Потом еще раз. На третьем прослушивании выписал отдельные фразы на полях.

В девять пятнадцать я выключил тумблер, запер подвал, поднялся по лестнице мастерской и вышел через заднюю дверь на пустой двор. Позвонил Дельгроссо из закусочной «Оскар», с автомата у входа и сказал только, что нужно приехать.

Он приехал в подвал через сорок минут, в спортивном костюме, прямо из дома. Сел на второй стул, взял наушники и прослушал запись целиком, не перебивая. Потом отмотал и прослушал последнюю минуту еще раз.

Снял наушники. Молчал секунд десять.

— Это в конце они про Мазурека, — сказал он.

— Слово в слово, — сказал я. — «нормально, но это не сведения».

Дельгроссо посмотрел на бумажную ленту регистратора, свисающую с катушки.

— Двести два. Вашингтон.

— Таксофон. Мы получим адрес аппарата по запросу к «Чесапик энд Потомак», это два-три дня.

— Что у нас есть по существу? — Он загнул палец. — Двенадцатое число какого месяца? Четырнадцатый причал, скорее всего, но это тоже надо проверять. Что за товар тоже не сказано. Там будут шесть человек.

— И он приедет сам.

— Вот это и есть главное. — Дельгроссо встал и прошелся по подвалу туда и обратно. — Он ни разу не появлялся в момент работы. По словам Мазурека, приезжал заранее, чертил и уезжал. А тут говорит, я буду сам.

— Значит, груз очень важный, — сказал я.

— Или люди. — Дельгроссо остановился. — Он не доверяет шести исполнителям, которых сам же и утверждает поименно.

Он взял бланк стенограммы и перечитал.

— Утром отдадим Векслеру. Надо подготовить продление у Кэссиди, двадцать суток скоро истекают, а нам нужен как минимум еще десять дней.

Через двое суток, в субботу вечером, дежурили Данахер и я.

В девятнадцать пятьдесят четыре Такер снял трубку и набрал местный номер, регистратор выбил телефон конторы Скальи.

— Бонни.

— Да?

— Мазурек.

— Ну.

— Ты что про него говорил в понедельник?

— Я говорил, что он пустой. Он просто носил деньги и считал коробочки.

— Он у них уже двенадцатый день. Двенадцатый день, Бонни.

— Так и что? Он ничего не…

— Он им кое-что все-таки сказал, иначе они бы его выпустили под залог, а его не выпускают.

Пауза. Что-то стукнуло, похоже, Такер поставил стакан на полку в будке.

— Ладно, — сказал он. — Ничего. Пусть сидит, ему пятнадцать лет ловить, он сообразит что лучше молчать.

— Может, его…

— Нет. — Резко ответил Такер. — Ничего с ним не делать. Его загребли федералы, там теперь следят, не разгребешь. Пусть сидит.

— Понял.

— Ты вот что. Скажи ребятам — поаккуратнее пока. Не грузить среди дня, машины на дворе не держать, лишнего в контору не таскать. Месяц потерпим.

— А двенадцатое?

— Двенадцатое идет по плану. Там ничего менять нельзя. — Он помолчал. — Просто поаккуратнее, я говорю.

— Понял.

— Все, отбой.

Минута сорок одна секунда.

Данахер снял наушники и посмотрел на меня.

— Он думает, что это просто текущие потери на складе.

— Считает что мы взяли грузчика с сумкой, — сказал я. — И что на этом мы остановились.

Я вписал в журнал время и продолжительность и вывел на бланке номер катушки. Наверху, над Кристиан-стрит, было еще светло, через щель под дверью подвала с реки заходил горячий воздух.

Через пять минут в подвал пришел техник Бюро. Он посмотрел на меня, не обращая внимания на Данахера.

— Сэр, Вашингтон срочно вызывает вас. Там что-то связанное с НЛО, не могут обойтись без вас.

Глава 4. НЛО в небе над Невадой

Выйдя из подвала я отправился к автомату, только уже другому. Не тому который мы прослушивали.

Дозвониться в Вашингтон заняло минут десять времени. Томпсон снял трубку на четвертом гудке.

— Митчелл, это ты?

— Докладываю по Филадельфии, сэр. Двадцать шестого мы перехватили разговор с вашингтонским таксофоном. Собеседник Такера назначил дату некой операции на двенадцатое число. Требует список исполнителей и письменный отчет по прошлой работе. И сказал, что приедет лично.

В трубке воцарилось молчание.

— Вот значит как, — сказал Томпсон. — Это хорошо. Это очень хорошо, Митчелл. Я даже успел порадоваться, целых полминуты. — Зашуршала бумага. — А теперь послушай меня.

— Я весь внимание, сэр.

— Как у тебя с летающими тарелками?

— Простите, сэр?

— С летающими тарелками. Серебристые такие. С огоньками. — Он не менял интонации. — Послушай, что случилось. Округ Линкольн, штат Невада. Городок Ред-Рок, точнее то, что от него осталось, потому что городок вымер в двадцатых годах. Вторник, ночь. Броневик компании «Невада Минералз» идет по грунтовке с рудника. Рядом машина шерифа. У обеих машин глохнут двигатели, отказывают рации. Над ними в это время висит нечто светящееся и гудит так, что у людей идет кровь из носа. Пока охрана сидит в кабине и молится всем богам, из сейфа броневика исчезают образцы опытного сплава и карты сейсмического зондирования пластов. Через час у подножия холма находят геолога компании. Мертвого. Врач округа пишет, что он упал с высоты в состоянии острого психоза.

— А что там за сплав?

— Титан с бериллием. Опытная плавка по контракту министерства обороны, шесть слитков, каждый размером с кирпич. Оценка ущерба тут написана карандашом и мне ее стыдно читать вслух по телефону.

— Кто ведет дело?

— Пока никто. Шериф округа Линкольн занялся смертью геолога при падении с холма. Военные с полигона Неллис ведут разъяснительную работу с прессой. Хотя их работа заключается в том, что они говорят, будто не комментируют полеты. Руководство компании «Невада Минералз» впало в истерику. — Томпсон перевернул страницу. — А в четверг утром мне позвонили из министерства обороны и объяснили, что опытный сплав по оборонному контракту, пропавший с федерального объекта это уже моя головная боль. Что мне конечно же было очень приятно слышать.

— Сэр, двенадцатое число через шестнадцать дней. Здесь список к седьмому и…

— Митчелл. — Томпсон вздохнул. — Дельгроссо достаточно компетентный чтобы как-то заполучить этот список к седьмому без твоей помощи. Он двадцать с лишним лет гоняется за этими людей и до твоего приезда как-то справлялся. Прослушка установлена, ордер до шестого, они подготовят продление. Что ты будешь делать там целых две недели? Сидеть в подвале и потеть?

Я молчал.

— Ты вернешься к десятому, — сказал Томпсон. — Даю тебе две недели. Езжай в пустыню, объясни им, что тарелок не существует, возврати военным слитки и прилети обратно. Заодно посмотри на что-нибудь, кроме телефонной будки.

— Кто там от нас на месте?

— Резидентура в Лас-Вегасе. Она приписана к отделению в Солт-Лейк-Сити, там четыре человека на весь юг штата. Правда все они в основном сидят на игорном бизнесе. Тебе придадут агента по фамилии Кимбалл. — Он помолчал. — Митчелл.

— Да, сэр.

— Одна просьба. Уже от меня лично.

— Слушаю.

— Что бы ты там ни нашел, не произноси вслух слово «неопознанный». Ни разу. Если я прочитаю это слово в газете, сказанное тобой, директор потом отправит меня куда подальше в неопознанное путешествие.

Билет мне взяли на утро. На следующий день я вылетел из Филадельфии в семь тридцать пять рейсом «Юнайтед» на «Боинге-727» до Чикаго.

Полтора часа, кофе в бумажном стакане, под крылом облачность до самого Огайо. В О’Харе пришлось ждать час двадцать пересадки, в терминале стояла страшная духота и очередь толпилась у стойки с сосисками.

Дальше я полетел на «Боинге-707» компании ТВА, рейсом Чикаго - Лас-Вегас, продолжительностью четыре часа десять минут. Салон почти полный, половина пассажиров летела явно не по служебным делам, в отличие от меня.

Пожилые пары в отпускных рубашках, женщины с журналами «Макколс», компания мужчин в пиджаках, уже начавшая пить у прохода. Стюардесса разносила подносы с курицей и рисом.

Я сидел у окна, разложил папку с делом на откидном столике.

В папке всего восемнадцать страниц. Телетайпограмма из Солт-Лейк-Сити на трех листах, с описанием происшествия с показаниями охраны. Рапорт шерифа округа Линкольн о находке тела, страница с четвертью, отпечатанный на машинке с западающей буквой «м».

Заключение окружного врача на полторы страницы, вскрытие проводили в Калиенте, в подсобном помещении при больнице. Список пропавшего от компании: шесть слитков сплава, суммарный вес двадцать один фунт и три рулона калек с сейсмическими разрезами.

Вдобавок семь фотографий восемь на десять - броневик на грунтовке при дневном свете, приборная панель, открытый сейф, общий вид склона и тело под простыней.

К фотографиям кто-то приложил вырезку из «Лас-Вегас Сан» от среды. Заголовок на статью в три колонки: «ОГНИ НАД РЕД-РОКОМ: УЖЕ ДЕВЯТЫЙ РАЗ ЗА ЛЕТО».

Ниже, мелким шрифтом, дописали слова помощника шерифа: «Я двадцать два года служу и ни разу не видел, чтобы двигатель просто взял и сдох на месте».

За Скалистыми горами облачность кончилась. Дальше три часа под крылом виднелась бурая, изрезанная сухими руслами земля, изредка расчерченная прямой линией дороги. Раз в двадцать минут внизу проплывало круглое зеленое пятно поливного поля.

Пилот объявил Лас-Вегас в двенадцать сорок по местному. Самолет пошел на снижение над солончаком. В иллюминаторе поплыли отели вдоль Стрипа, автостоянки, белая полоса сухого озера за городом и дальше горы.

Стюардесса сказала в микрофон, что температура снаружи сто семь градусов.

Трап подали прямо на бетон. Жар шел снизу, от плит, подошвы ботинок нисколько не спасали.

Я увидел их еще на середине трапа.

У ограждения перед зданием аэровокзала стояли человек восемь. Двое с фотоаппаратами, один с «Роллейфлексом» на груди, второй с «Никоном» и вспышкой на кронштейне.

Еще один с портативным магнитофоном на ремне. И оператор с шестнадцатимиллиметровой камерой «Ауррикон» на плече, с прикрученным сбоку микрофоном.

Они направились ко мне, как только я сошел на бетон.

— Агент Митчелл! Джим Феррис, «Ревью-Джорнал». Вы из-за огней над Ред-Роком?

— Мистер Митчелл, вы правда тот самый агент, кто арестовал «Тень» в Чикаго?

— Митчелл! Сюда, пожалуйста!

Вспышка сработала мне в лицо.

Мужчина с магнитофоном протиснулся ближе и поднял микрофон к моему подбородку.

— Пол Дженнингс, «Лас-Вегас Сан». Бюро официально расследует появление неопознанных объектов над округом Линкольн?

Я постарался сохранить нейтральное выражение лица:

— Бюро расследует хищение федерального имущества и гибель человека.

— То есть вы не отрицаете, что объекты появлялись?

— Я приземлился всего четыре минуты назад.

— В Ред-Роке за лето девять случаев появления неопознанных объектов. Девять, агент Митчелл. Военные молчат. Вы намерены разговаривать с ними?

— Я намерен посмотреть на машину и на место, где нашли тело.

Оператор обошел меня сбоку, снимая с бедра. Феррис из «Ревью-Джорнал» шел спиной вперед, держа блокнот на весу.

— Один вопрос. Вы допускаете внеземное происхождение этого явления?

— Я допускаю, что кто-то унес двадцать один фунт металла и оставил следы на песке.

— Значит, вы уже знаете про следы?

Из-за их спин вышел человек лет тридцати пяти, в мятом светлом костюме, с редеющими волосами и потным лбом. Он взял меня под локоть и повел вбок, к служебной двери.

— Агент Кимбалл, сэр. Резидентура Лас-Вегаса. Извините, они узнали номер рейса в аэропорту, а не от нас.

— Митчелл! — закричали репортеры.

— Джентльмены, комментариев не будет, — ответил Кимбалл через плечо.

Дверь захлопнулась.

В машине Кимбалл включил кондиционер на полную и вытер лоб платком. Машина стояла на солнце два часа, внутри раскаленное пекло. Руль он держал двумя пальцами.

— Простите за это, — снова сказал он. — Вас тут знают. Про Озарк писали в прошлом году во всех газетах, потом эта чикагская история с детским питанием. Дженнингс мне звонил вчера три раза.

— Что они напишут?

Кимбалл пожал плечами и вырулил со стоянки.

— То же самое, что напечатают завтра. Я вам уже сейчас могу сказать, какой будет заголовок.

Кстати, заголовки я прочитал на следующее утро, в закусочной в Калиенте.

Субботний «Лас-Вегас Ревью-Джорнал», первая полоса, под сгибом, с фотографией, я на трапе, щурюсь от вспышки, пиджак через руку.

«ФБР ПРИСЛАЛО ЗВЕЗДНОГО АГЕНТА ЛОВИТЬ ЛЕТАЮЩИЕ ТАРЕЛКИ».

В «Сан» статья получилась короче и хуже:

«ОХОТНИК НА ЛЮДЕЙ ПРОТИВ ГОСТЕЙ ИЗ КОСМОСА».

Ну а пока что мы ехали к месту происшествия. До Ред-Рока от Лас-Вегаса сто семьдесят миль по девяносто третьему шоссе.

Кимбалл вел «Плимут Фьюри» шестьдесят девятого года со снятыми колпаками, я сидел справа, держа папку на коленях.

Дорога шла на север, между двумя грядами, по дну длинной долины. Полынь, юкка, столбы линии электропередачи, каждые двадцать миль заправка с двумя колонками и вывеской «холодное пиво».

Ртутный термометр на приборной панели показывал сто одиннадцать градусов. Асфальт впереди размяк и разливался в лужи, отступающие по мере нашего приближения.

— Расскажите про огни, — попросил я.

— Они появились с весны, — ответил Кимбалл. — Первый раз двенадцатого мая, их видели двое рабочих с рудника. Потом возникали почти каждую неделю. Всегда после полуночи, над западным гребнем, минут десять-пятнадцать. Белый свет, иногда красный, бывало по несколько огней в ряд. Пару раз их описывали как диск.

— Полигон находится совсем рядом?

— Северный угол испытательного полигона начинается в сорока милях к западу. Плюс воздушное пространство Неллис. Военные на все запросы отвечают одинаково, полетов в указанном районе не подтверждаем, комментариев не даем. — Кимбалл посмотрел на меня. — И это, честно говоря, единственное, что они могут ответить, даже когда там действительно не летали их аппараты.

— А местные?

— Они уже привыкли и знают, что это не НЛО. У них тут за двадцать лет и атомные испытания были и все прочее. Им не нужно появление пришельцев, чтобы не верить правительству.

Мы свернули с шоссе за двенадцать миль до Пайоче, на грунтовую дорогу. Затем пошли восемь миль щебенки и глины, с гребенкой, от которой в машине дребезжали стекла.

Ред-Рок открылся за поворотом, сразу и весь.

Городок стоял в неглубокой седловине между двумя красными осыпями. Улица шириной ярдов в тридцать.

По обе стороны деревянные фасады с провалившимися крышами, кирпичная коробка бывшего банка без дверей, стальной каркас подъемника над стволом шахты на дальнем краю. На склоне выше серые и рыжие отвалы и черные квадраты штолен. Ни одного целого стекла на всю улицу.

Ветра не было. Стояла полная тишина, только где-то на крыше хлопал оторванный лист кровельного железа.

У бывшего банка стояли три машины, пикап шерифа округа, зеленый «Форд» компании и грузовик-эвакуатор.

Броневик стоял на грунтовке в четверти мили за городком, на том же месте, где остановился во вторник ночью. Его не трогали.

Шериф Уэйд Гарни, лет шестидесяти, в соломенной шляпе и с револьвером на бедре, встретил нас у машины и без предисловий пошел вперед.

— Мы ничего не трогали. Как вы просили по телефону. Я только повесил брезент от солнца, затем снял, а больше ничего не делал.

Мы поехали дальше к месту преступления. Серый броневик «Форд Ф-600» шестьдесят восьмого года с бронированным кузовом, с эмблемой «Невада Минералз» на дверце.

Капот поднят. Задняя дверь открыта настежь, внутренний сейф распахнут, ключ торчит в скважине.

Я обошел машину кругом дважды, ничего не касаясь. Потом снял пиджак и повесил на зеркало.

— Расскажите, как все это случилось.

Гарни сдвинул шляпу.

— Броневик шел с рудника в Калиенте, груз в сейфе, двое внутри, водитель Пирс и охранник Даути. Мой помощник Роулз ехал следом на патрульной, в ста ярдах. Сопровождение по договору с компанией, у нас так возят с шестьдесят девятого. В ноль сорок восемь над гребнем появился свет. Роулз говорит, что свет был белый, очень яркий. Вниз шел луч, как от прожектора, только шире. Через полминуты у Пирса заглох мотор. Еще через несколько секунд заглох и у Роулза. По обеим рациям только сплошной вой, ничего нельзя разобрать.

— Что произошло дальше?

— Затем раздался гул. Роулз говорит, что звук был низкий, шел сквозь стены и стекла, от него даже кости дрожали. У Даути пошла кровь носом. Оба сидели в машинах, никто не выходил. Так продолжалось минут двенадцать-пятнадцать. Потом свет ушел за гребень, гул стих. Роулз вышел и первым делом отправился к броневику. Задняя дверь открыта, сейф пустой. Пирс и Даути клянутся, что двери не открывали.

— Машины потом завелись?

— Патрульная у Роулза завелась минут через двадцать сама. Броневик не завелся. Его так и не трогали, как я сообщил.

Я обошел к переднему бамперу и заглянул под поднятый капот.

Аккумулятор «Делко» на месте, клеммы затянуты, окислов почти нет. Провод от катушки к распределителю сидит в гнезде.

Изоляция на жгуте целая, нет оплавления, копоти или характерного запаха горелой резины. Я потрогал корпус генератора тыльной стороной ладони. Металл раскалился под солнцем, но следов перегрева на краске нет.

— Механик компании уже смотрел машину?

— Да, приехал сразу же. Сказал, что полетели диоды в генераторе. — Гарни вынул из нагрудного кармана сложенный листок. — Вот его записка.

Я прочитал заключение и вернул.

— Диоды в генераторе двигатель не глушат, — сказал я. — Машина заводится не из-за них, а за счет аккумулятора, пока он не сядет. А он судя по всему, сядет часа через два, если уже не разрядился.

Кимбалл поглядел на Гарни, а тот пристально смотрел на капот.

Я достал из портфеля фотоаппарат «Никон Ф2» и отснял моторный отсек общим планом, потом узлами, с линейкой в кадре. Затем обошел кузов и осмотрел крышу.

Крыша броневика плоская, стальная, крашенная серой эмалью, покрытая ровным слоем дорожной пыли. Я подтянулся на заднем бампере, встал на порог и посмотрел вдоль поверхности, против света.

На пыли лежала полоса белесого налета примерно в ярд шириной. Мелкий и кристаллический налет, чуть блестящий на солнце. На пыли он лежал сверху, отдельным слоем.

Я собрал его пинцетом на предметное стекло, потом набрал побольше в бумажный конверт и подписал: «крыша броневика, полоса вдоль левого края». Указал дату и время.

Такой же налет лежал на капоте патрульной машины Роулза, стоявшей в городке у банка. И еще одно пятно налета я обнаружил на камне у обочины, в сорока ярдах впереди по дороге.

— Что это? — спросил Гарни.

— Пока не знаю. — Я закрыл конверт. — Шериф, ваш помощник ничего не говорил про запах?

Гарни подумал.

— Говорил. Я в рапорт не вносил, посчитал ерундой. Он сказал, пахло как в грозу. Как от трансформатора на подстанции.

Я кивнул, отошел от машин на середину дороги и поднял голову к западному гребню. До него отсюда около полутора миль, подъем заканчивался ровной каменной площадкой с осыпью под ней.

Наверху, у самого края, на фоне неба над отвалом торчала ржавая рама подъемного копра.

— Шериф, — сказал я. — Сколько штолен на этом склоне?

— Заброшенных? — Гарни прищурился. — Одиннадцать. Может, двенадцать. Их с двадцать шестого года никто не считал.

Я огляделся и поправил воротник. Солнце пекло беспощадно.

— Ну, что скажете? — спросил Гарни. — Это и вправду проделки зеленых человечков?

Глава 5. «Тарелки» под микроскопом

Я посмотрел на шерифа и ответил:

— Зеленые человечки здесь не участвовали. Это дело рук обычных землян.

Предварительный осмотр закончился. Мы вернулись в Калиенте городок в двадцати восьми милях к югу, на железной дороге, с депо, гостиницей «Калиенте» при бывшем вокзале и одной аптекой на всю Мейн-стрит.

Кимбалл снял два номера на втором этаже. Я расстелил на кровати карту округа Линкольн и перенес на нее показания.

Свидетелей набралось девятнадцать человек за девять эпизодов с мая. Гарни отдал мне все опросные листы, часть напечатана на машинке, часть записана от руки в общую тетрадь.

Я разложил их по датам и стал выписывать в столбик, дата, время, откуда кто смотрел, что видел, сколько длилось.

Двенадцатое мая, 00:40, двое бурильщиков на руднике, смотрели с площадки у ствола. Увидели белый свет над гребнем, «как будто прожектор снизу бьет в потолок». Длилось восемь минут.

Двадцать шестое мая, 01:10, семья Ходжсонов, ранчо в шести милях к югу. Сообщили о «яркой точке, потом раздулась в шар». Время десять минут.

Девятое июня, 00:55, водитель бензовоза на грунтовке: «три огня в ряд, потом слились в один».

Двадцать третье июня, 01:22, тот же Ходжсон с сыном: «диск с ребром, как перевернутая тарелка, серебристый, светился изнутри». Длилось двенадцать минут.

Седьмое июля видели диск. Четырнадцатого июля тоже. Двадцать первого пришло сообщение о «шаре с плоским низом».

В ночь ограбления свидетели сообщили о луче и белом свете, диска никто не назвал.

Я взял чистый лист и выписал отдельно общие свидетельства.

Все девять случаев произошли после полуночи. Все над западным гребнем. Время от восьми до пятнадцати минут.

Ни одного зимой или весной до мая. Ни разу не было в дождь, их в округе Линкольн за лето было два, семнадцатого июня и шестого июля.

И еще одно. Первые три эпизода сообщали о свете, точке и шаре. Только с двадцать третьего июня появился диск.

Кимбалл заглянул ко мне около девяти, с двумя бутылками холодного «Хэмма».

— Что-нибудь накопал?

— У них ушло полтора месяца на то, чтобы научиться делать тарелку, — ответил я.

Утром я поехал к фотографу.

Мерл Ходжсон-младший семнадцати лет, сын того самого владельца ранчо, он снимал огни четыре раза. Про него мне рассказал Гарни, мальчишка выпросил у отца камеру и с июня выходил во двор каждую ночь, как только собаки поднимали лай.

Ранчо стояло в шести милях к югу от Ред-Рока, у подножия той же гряды. Дом, сарай, ветряк над скважиной, загон и сорок голов скота под навесом.

Мерл вышел ко мне в футболке, с камерой на шее, и разговаривал так, будто ждал меня всю неделю. Это у него был «Пентакс Спотматик», объектив пятьдесят миллиметров, светосила один и четыре. Пленка «Три-Икс».

— Штатив есть?

— Отцовский. Деревянный.

— Выдержки записывал?

Он полез в карман и достал школьную тетрадь. Внутри, в столбик, шли записи.

Дата, время, номер кадра, выдержка, диафрагма. Аккуратно, написано карандашом, с исправлениями.

Я дважды перелистал тетрадь.

— Мерл, где ты печатаешь фото?

— В чулане за кухней. У меня увеличитель «Федерал».

Мы поработали в чулане до трех часов дня. Окно он заклеил рубероидом, красный фонарь стоял на полке, ванночки с проявителем и фиксажем, на доске поперек стиральной машины.

Я попросил напечатать заново четыре негатива с ночи двадцать третьего июня. Только в этот раз с проработкой светов, то есть подольше держать под увеличителем самое яркое место, чтобы проявить то, что на обычном отпечатке сливалось в белое пятно.

Мерл держал по девяносто секунд вместо пятнадцати. Отпечатки выходили темные, почти черные, но в середине, там, где раньше светилось ровное пятно, проступила интересная структура.

Я разложил четыре отпечатка на кухонном столе под лампой и достал лупу.

«Диск» на снимке не имел края. У настоящего предмета, отражающего свет, край резкий. Металл заканчивается, дальше идет небо.

Здесь же по всему периметру шел размытый ореол, а яркость падала от центра к краю плавно, ступенями. Так выглядит не предмет, а рассеянный свет.

Дальше изменения в форме. На первом кадре, снятом в 01:22 с выдержкой в две секунды, «тарелка» имела ровный овал.

На втором, сделанном в 01:26, овал вытянулся вправо и снизу пошел хвост. На третьем, в 01:31, форма развалилась совсем, осталось рваное пятно с прядями, уходящими на юго-восток.

Я поднял голову.

— Мерл. Ты помнишь откуда дул ветер двадцать третьего июня?

Мальчишка задумался.

— С северо-запада. Он тут почти всегда с северо-запада к ночи, с гребня вниз.

— Вот эти пряди на третьем кадре тоже уходят к юго-востоку.

Он посмотрел на снимок.

— Это дым, — сказал он тихо.

Я положил рядом снимок ночи седьмого июля. Там та же картина, сначала правильный овал, спустя пять минут овал с оборванным краем, а через десять размытая клякса.

— Тарелка не улетает, — сказал я. — Тарелка расползается. Каждый раз в одну и ту же сторону, по ветру.

Дальше мы разобрались со светом.

На всех кадрах Мерл снимал с выдержкой от одной до четырех секунд. При двух секундах непрерывный источник, например, фара или прожектор идет на пленке как ровное пятно. У Мерла в двух кадрах при трех секундах внутри пятна лежали различимые полосы, чуть светлее, темнее, иногда чередовались.

— Ты камеру двигал?

— Нет. Штатив, спуск через тросик.

Полосы означали, что источник мигал. Причем часто и ровно, иначе на трех секундах вышли бы отдельные вспышки, а не рифление.

Я померил линейкой расстояние между полосами и посчитал в блокноте. Вышло около двадцати миганий в секунду.

На такой частоте глаз человека мигание уже не различает и видит ровное свечение, но пленка при длинной выдержке отлично фиксирует вспышки.

Оставался цвет и характер луча.

Ходжсон-старший, отец Мерла, стоял в дверях и молча слушал нас. Потом сказал:

— Он не как фара, она ведь расходится. А это шло столбом, ровное, в нем виднелась пыль.

— А какая толщина?

— На гребне размером с бочку. Внизу, у земли, ну, может, с колесо от трактора. На милю с лишним почти не расходится.

Прожектор на таком расстоянии светит пятном в десятки ярдов. Столб, сохраняющий толщину на полторы мили, исходит только от источника с почти параллельным пучком.

Вечером в номере гостиницы «Калиенте» я разложил все полученные данные на кровати и написал заключение на трех страницах, от руки, для Кимбалла и Гарни.

Свечение над гребнем состоит из двух частей. Первая это облако дыма или аэрозоля, поставленное на площадке у края гребня.

Дым создаются от дымовых шашек, характер расползания по ветру за десять-пятнадцать минут это подтверждает. Вторая часть это узкий источник направленного света с частотой мигания около двадцати герц, направленный в это облако.

Свет, попадая в дым, делает его видимым целиком. Со стороны и снизу, из долины, освещенное облако видится как плотное тело с ровным краем, тем более что глаз ночью не имеет ни одной точки отсчета для расстояния.

Отсюда все видят диск, тарелку или шар с плоским низом. А форма меняется от раза к разу, потому что каждый раз дым ложится по-разному дым.

Про источник я написал осторожно.

Мощный лазер в 1973 году прибор далеко не портативный. Аргоновый лазер, дающий несколько ватт в непрерывном режиме, весит с полтонны вместе с блоком питания, требует трехфазного питания и проточной воды для охлаждения.

Такая штука стоит в лабораториях оборонных подрядчиков и в паре университетов на всю страну. Вынести ее с объекта человек может только тот, кто сам списывает такое оборудование.

И еще нужна площадка с дизельным генератором и запасом воды. То есть постоянное место, откуда протянуто питание.

Значит источник стоит не на самом гребне, а под ним, внутри выработки. На гребень выводится только сам луч через отверстие или через ствол. Это объясняет, почему свет виден из долины, а с воздуха, судя по молчанию Неллиса, никто ничего не фиксирует.

Кимбалл прочитал мое заключение и потер лоб.

— Значит, ни слова про пришельцев.

— Инопланетяне тут не причем, — сказал я. — Кто-то балуется с дымом, светом и дизелем.

Утром мы поехали в больницу Калиенте.

Тело Уэйна Тэлбота, тридцати девяти лет от роду, старшего геолога «Невада Минералз», женатого имеющего двух детей в Калиенте, лежало в холодильной камере при подсобном помещении в задней части здания. Вскрытие проводил доктор Эммет Сайкс, окружной врач, практикующий терапевт, вовсе не имевший судебной подготовки. В округе Линкольн на девять тысяч жителей другого специалиста не нашлось.

Сайкс встретил меня в халате поверх рубашки и сразу стал оправдываться.

— Я вам скажу честно, агент Митчелл. Я делаю два-три вскрытия в год, обычно это только утонувшие. У меня нет нормальных весов, микроскопа и гистологии.

— Мне нужен ваш протокол и тело.

Заключение было выписано на полутора страницах. «Множественные переломы ребер слева, перелом левой бедренной кости, перелом основания черепа, кровоизлияния соответствуют падению с высоты около шестидесяти футов. Признаков борьбы не выявлено. Кровь в наружных слуховых проходах с обеих сторон. Заключение: смерть от травм, полученных при падении».

— Кровь из ушей, — сказал я.

Сайкс кивнул.

— При переломе основания черепа она идет всегда. Это типичный случай.

— Согласен. — Я снял пиджак и надел халат. — Поэтому кровь из ушей нам ничего не дает, доктор. Мне надо посмотреть на другое.

Очевидцы и газеты рассказывали, что «звук с неба» рвал людям барабанные перепонки. Проверить эти слухи надо хотя бы затем, чтобы закрыть тему.

Мы вынули тело и переложили на стол. Я работал с ушными воронками из набора Сайкса, при свете переносной лампы, промывая проходы физиологическим раствором.

Обе перепонки оказались целы.

Никакого разрыва, кровоизлияния в толщу или втяжения. Кровь шла в проходы сверху, из полости черепа, через трещину пирамиды височной кости, как и описал Сайкс.

— Ну вот, — сказал Сайкс с облегчением.

— Теперь давайте посмотрим на руки.

Ладони и пальцы у Тэлбота остались чистыми. Не было ссадин на костяшках, содранной кожи на ладонях или земли и щебня под ногтями.

Это как раз не сходилось.

Человек, падающий с шестидесяти футов, если он оступился или потерял равновесие, почти всегда за что-нибудь цепляется. Ладони обдирает о камень, ногти ломает, набирает почву под них. У Тэлбота ничего такого не было.

Я снял с него рубашку и закатал рукава выше локтей.

На обоих предплечьях, на внутренней стороне, шли поперечные полосы кровоподтеков. Слева четыре, справа три, каждая шириной около полудюйма, с промежутками. Цвет бледно-синий с зеленью по краям.

Я померил, отснял с линейкой и повернул руку к лампе.

— Доктор, вы это видели?

Сайкс наклонился.

— Видел. Я посчитал что это ушибы при падении.

— При падении на камни ушибы идут по наружной стороне и по выступающим точкам. По локтю, по плечу, по гребню подвздошной кости. — Я показал где именно. — А это внутренняя сторона предплечья, обе руки, симметрично, поперек. Похоже на след от пальцев, когда человека держат за руки, спереди и с боков.

Я постарался выяснить, когда именно появились эти следы.

Кровоподтек меняет цвет со временем. Первые часы он багровый, к концу первых суток синий, дальше становится зеленым и потом желтоватым.

У Тэлбота полосы остались синими с зеленоватым цветом по краям, а на левом бедре, там, где кость сломалась при падении, кровоизлияние было густо-багровым.

Разница видна даже на глаз.

— Синяки на предплечьях возникли раньше перелома, — сказал я. — На сутки, может, на полтора. То есть его тащили за руки не в ночь ограбления, а раньше. Как минимум за день.

Сайкс сел на табурет.

Последнее, что я проверил, это подошвы.

Ботинки Тэлбота лежали в бумажном мешке. Отдельно, вместе с одеждой.

Полевые, кожаные, на резиновой подошве, уже порядком стоптанные. Гарни говорил, что тело нашли у подножия склона к востоку от городка. Там красная осыпь, обломки песчаника, глина, все рыжее.

Я счистил грунт с рифления на два листа бумаги, с левой и правой отдельно.

В носке рифления, глубоко, там, куда свежая пыль не забивается, сидел плотный слой другого цвета. Серый, влажный, со слюдяным блеском на изломе. Между ним и рыжей осыпью, набившейся сверху осталась четкая граница.

Я растер щепоть между пальцами. Мокрая глина, отдающая гнилой водой и ржавчиной.

В сухом июльском округе Линкольн, при ста семи градусах на солнце, влажную глину найти можно только в одном месте, под землей, в старой выработке, куда подтекает вода.

Я упаковал оба образца в конверты, подписал и запечатал.

— Кимбалл, — сказал я, снимая халат. — Мне нужна лаборатория. Не окружная. Отправьте нарочным в Квантико смывы с крыши броневика, соскоб с камня, оба образца грунта с подошв и мазок из носовых ходов охранника Даути. И пусть местный геолог из университета в Рино посмотрит слюду и глину, он скажет быстрее, чем Квантико, что это за пласт.

— Это все?

Я закрыл портфель.

— А еще мне нужна карта горных отводов округа Линкольн. Все штольни на западном гребне, с планами выработок, кто в какие годы их регистрировал. И заодно узнайте, у кого из них до сих пор оформлена аренда.

Эту карту добыть оказалось легче. Она имелась в окружной конторе в Пайоче, лежала в плоском ящике под стеклом.

Калька восемь на пять футов, наклеенная на холст, с надписью тушью в углу: «Округ Линкольн, горный округ Ред-Рок, съемка 1919 года, дополнено 1926». Клерк, женщина лет пятидесяти по фамилии Дэйли, разрешила снять ее со стенда только после того, как Кимбалл дважды показал удостоверение и расписался в журнале.

Копию нам сделали в редакции газеты в Калиенте, на светокопировальной машине, синькой, в трех частях. Потом мы склеили ее скотчем на обеденном столе в гостинице.

Я снял с кровати покрывало, разложил склейку на полу номера, придавил углы ботинком, портфелем, телефонным справочником и графином. Присел рядом.

Ред-Рок был обозначен на карте кружком с подписью. На северо-запад вдоль гребня от него шли аккуратно проставленные тушью значки: квадрат это ствол, треугольник - устье штольни и пунктир - подземная выработка, там где ее вообще нанесли.

Я взял циркуль. Ножку упер в точку, где стоял броневик. Раствор давал три мили по масштабной линейке. Я провел круг.

Внутрь попало девятнадцать значков.

Затем я сделал отсев, на это ушел остаток дня.

Первым делом я отбросил все, что лежало не на западном гребне. Свет девять раз подряд поднимался с одного направления.

Ходжсон-старший, живший в этой долине двадцать шесть лет, показывал рукой всегда в одну точку. Восточная сторона и южная отпали сразу, это минус восемь значков.

Осталось еще одиннадцать.

Тогда я посмотрел высоты. На карте горизонтали шли через двадцать футов.

Луч поднимался над кромкой гребня, значит устье выработки должно лежать не ниже чем в паре сотен футов от верха, иначе свет уперся бы в склон, в долине его бы никто не увидел.

Четыре штольни сидели низко, у самой подошвы осыпи, на отметках от 4900 до 5100 футов, при высоте гребня 6340. Они отпадали.

Осталось семь.

Я вспомнил про логистику.

Аргоновый лазер с блоком питания весит около тысячи фунтов и занимает объем небольшого шкафа. Дизельный генератор на пятнадцать киловатт весит еще восемьсот фунтов.

Бочки с водой для охлаждения и топливо. Все это не утащишь в гору на себе. Значит, к устью должен идти проезд, по которому пройдет хотя бы полуторатонный грузовик с лебедкой.

Кимбалл покататься по этим дорогам весь день и сделал пометки на своей копии.

— Вот эта, — он ткнул карандашом в значок с подписью «Лаки Бой», — заканчивается тропой. Триста ярдов пешком, уклон градусов тридцать. Туда ничего не затащить.

— А вот эти две?

— «Сентенниал» и «Норт-Стар». Дорога есть, но в шестьдесят девятом ее срезало селем. Я проехал полмили и уперся в промоину в шесть футов глубиной. По краям нет следов объезда, полынь стоит нетронутая.

Мы вычеркнули эти дороги.

Осталось еще четыре: «Блю-Ледж», «Мэри-Эллен», «Хартфорд № 2» и штольня без названия, обозначенная на карте одним номером 7. Надо будете поверить их позже.

Наконец я отработал четвертый признак, то есть воду.

Глина с подошв Тэлбота осталась влажной в конверте почти сутки. Профессор Ирвинг Роупер из университета в Рино, с которым Кимбалл соединился в среду утром, говорил со мной по телефону двадцать минут и сообщил следующее.

Серая глина со слюдяным блеском это продукт разложения кварцевого монцонита по контакту с известняком, обводненный. В районе Ред-Рока такой материал встречается только там, где выработка вскрыла водоносный горизонт по трещине.

— Сколько таких горизонтов на западном гребне? — спросил я.

— По старым отчетам горного бюро только один. Он и погубил рудник, если вам интересно. В двадцать четвертом году в нижние горизонты пошла вода, откачивать ее выходило дороже добываемого серебра. Поэтому через два года все закрылось.

— Какие выработки его вскрыли?

Роупер зашуршал бумагами.

— В отчете за двадцать пятый год перечислены три ствола с водопритоком. «Мэри-Эллен», «Хартфорд № 1» и седьмой номер.

«Хартфорд № 1» в мой круг не попал вовсе, он лежал в пяти милях к северу. Остались два «Мэри-Эллен» и седьмой карьер.

Утром мы поехали осмотреть эти участки.

«Мэри-Эллен» стояла в полутора милях от Ред-Рока, на отметке около шесть тысяч и сто футов. Дорога к ней шла сносная, старая рудничная колея по косогору, местами подсыпанная.

Устье штольни забрано решеткой из уголка, приваренной к раме. На решетке висел замок.

Он оказался насквозь ржавым, дужка приварилась к корпусу из-за коррозии. Гарни сбил его с двух ударов монтировкой. Внутри, за решеткой, на пов косности лежала пыль слоем в четверть дюйма, без единого следа и никем не потревоженная.

Мы прошли внутрь ярдов сорок. Крепь просела, кровля местами обвалилась, воздух сухой. Вода в «Мэри-Эллен» ушла давно.

— Пусто, — сказал Кимбалл.

Я посветил фонарем на стены и пол еще раз и вышел.

Остался номер седьмой.

На карте он значился без имени и подписи владельца. В журнале горных отводов округа за 1919 год против него стояло: «Компания Ред-Рок Силвер, ствол № 7, вертикальный, глубина 610 футов, штольня 4-го горизонта, устье на отметке 6180».

Мы подъехали к нему на закате.

Штольня стояла выше остальных, почти под самой кромкой гребня, в узкой боковой лощине. С долины устье совсем не просматривалось, его закрывал выступ породы. Над отвалом торчала ржавая рама копра с провалившимся настилом.

Дорога сюда отвратительная, но проехать можно. Я вышел из машины за двести ярдов до отвала и пошел пешком, глядя под ноги.

Колея на подъеме имела мягкие обочины, суглинок со щебнем. По ней недавно ходил тяжелый транспорт.

Сдвоенные скаты, отпечаток спаренных задних колес читался в трех местах. Причем в двух местах машина буксовала на подъеме и выбрасывала грунт назад веером. Видно что тут шел сильно загруженный борт.

Я отснял следы и померил колею. Восемь футов между внешними краями. Для пикапа много. Для двухосного грузовика в самый раз.

В тридцати ярдах от устья, я нашел на камне темное пятно и понюхал. Солярка.

Еще я обнаружил лужу с радужной пленкой в выемке под скалой, куда стекала вода из шланга. След промывки или слива охлаждения.

Устье седьмого отвала закрывали доски. Крест-накрест, серые и старые, набитые поверх проема.

Гарни поднял фонарь.

— Ну вот, тоже заколочено.

Я подошел ближе и посветил на шляпки гвоздей. Они сидели ровно, шляпки блестели.

Ни ржавчины или потеков по дереву. Дерево старое, а гвозди в него забиты не больше месяца назад.

Я обошел проем сбоку. Правая доска у края имела на торце свежий скол и вмятины от гвоздодера, ее снимали и ставили обратно. Причем не один раз, под ней в кладке образовалась потертость.

— Не заколочено, — сказал я. — Это дверь.

Гарни положил ладонь на рукоять револьвера.

— Полезем внутрь?

Я посмотрел на небо. Исследуя дороги, мы провозились весь день.

Солнце уже село за гребень, лощина ушла в тень. Снизу, из долины, тянуло вечерним ветром, с северо-запада, вниз по склону, как и говорил Мерл.

— Не сегодня, — сказал я. — Ночью в чужую выработку с одним фонарем не стоит соваться. Если он внутри, мы войдем в узкий ход, где заметит нас первым, а мы его нет.

— А если он уйдет ночью?

— Никуда он не денется. — Я показал фонарем на лужу под скалой. — У него тут дизель, вода и оборудование на полтонны. За одну ночь он это не вывезет, а бросить не может. Ставим наблюдение с гребня напротив и придем утром, с людьми и светом.

Кимбалл достал блокнот.

— Сколько нужно людей?

— Ваших двое из Лас-Вегаса, шериф с помощником и я. — Я повернулся к Гарни. — Скажите, шериф, кто сейчас арендует седьмой номер?

Гарни вынул из кармана сложенный лист.

— Тут интересно. Отвод числится за компанией «Ред-Рок Силвер», а компании нет с двадцать шестого года. Но в шестьдесят восьмом округ выдал разрешение на доступ к стволу для геологических работ. Заявитель «Невада Минералз».

— Кто подписал заявку?

Гарни поднес лист к фонарю и прищурился.

— Подпись стоит только одна. Консультант по контракту. Ашер, Л.

Глава 6. По следам магнетрона

Всю ночь мы просидели на противоположном склоне лощины, в двухстах ярдах от устья, за грядой обломков породы.

Кимбалл привез из Лас-Вегаса двоих агентов, Рэйберна и Соузу, оба из резидентуры, недовольные тем, что их сняли с игорного бизнеса и отправили в пустыню. Дежурили парами по три часа, с биноклем и рацией. Гарни сидел со мной первую смену и последнюю.

За ночь к седьмому номеру не приехала ни одна машина. В лощине стояла тишина, ниже по склону два раза прошли койоты.

К половине шестого небо на востоке посветлело. Температура на рассвете упала до шестидесяти четырех градусов, от камня шел холод.

В шесть ноль-ноль мы спустились и встали по обе стороны от заколоченного проема. Рэйберн поддел гвоздодером правую доску, ту самую, со сколом.

Она вышла из гнезд легко, почти без звука. За ней последовали еще две.

За досками открылся проем шириной около шести футов и высотой в семь. Из глубины потянуло холодным, сырым воздухом, с запахом ржавой воды.

Мы вошли с четырьмя фонарями. Я шел вторым, Гарни первым, за нами Кимбалл и Рэйберн, Соуза остался снаружи у входа с рацией.

Первые сорок ярдов штольня шла ровно, с легким уклоном вниз. Крепь стояла старая, сосновая, потемневшая, местами треснувшая, но не проседающая.

Пол из утоптанной породы с остатками рудничного рельсового пути, узкоколейка в восемнадцать дюймов, рельсы кое-где вырваны, но остались.

По полу, поверх пыли, шли следы. Ботинки одиннадцатого размера, рифленая подошва. Рядом параллельно две узкие колеи от маленьких колесиков. Между колеями лежала полоса, где пыль стерлась начисто.

— Тележка, — сказал я. — Он возит грузы вниз на тележке по рельсам.

На семидесятом ярде мы дошли до кабеля.

Он лежал вдоль левой стены, аккуратно закрепленный скобами в старую крепь. Черный, четырехжильный, в резиновой оболочке, толщиной с большой палец. Скобы через каждые пять футов, как по линейке.

Гарни присвистнул.

— Это уже далеко не хулиганство.

Кабель шел дальше в глубину. Мы пошли за ним.

На сто двадцатом ярде под ногами стало мокро. Со свода капало, по левой стороне шел ручеек и уходил в водоотливную канавку вдоль пути.

Стены покрывала та самая серая глина со слюдяным блеском. На полу, в разъезженной колее, лежала вязкая жижа.

Я присел и посветил на след ботинка, отпечатавшийся в глине. Рифление совпадало с тем, что я счищал с подошв Тэлбота.

— Он был здесь, — сказал я. — Но не в ночь ограбления, а раньше.

За поворотом штольня расширялась в старую камеру, квадратов на шестьдесят, с деревянными стойками по углам и грудой брошенного железа у дальней стены. Там были вагонетка без колес, кайла и бухта троса.

А еще там стояло все, что интересовало нас.

Ближе к нам дизельный генератор «Онан» промышленного исполнения, покрашенный в зеленый цвет, на стальной раме с проушинами для строповки. Рядом две бочки на двести литров с соляркой, обе початые.

Выхлопная труба уходила в сторону и вверх, в старый вентиляционный ходок, обмотанная стеклотканью. Резиновый коврик под рамой, ветошь на бочке и воронка.

Я потрогал блок цилиндров тыльной стороной ладони. Холодный. Но пыли на кожухе почти нет, масло на щупе свежее и светлое.

У левой стены шкаф, стальной короб около шести футов высотой и четырех шириной, покрытый серой молотковой эмалью. На передней панели приборные ниши, три стрелочных прибора, тумблеры под ними, снизу вентиляционные жалюзи.

Дверцы сбоку распахнуты. Внутри плотная начинка, трансформатор с фарфоровыми проходными изоляторами, батарея конденсаторов в бочонках, толстые шины на изоляторах и разрядник.

От шкафа шли два резиновых шланга, зеленых и армированных, подключенных к пластиковой емкости на сто галлонов и к маленькому насосу. Охлаждение. Емкость заполнена водой на две трети, на поверхности плавала пленка.

С боковой стороны шкафа, на кронштейне находились латунная труба, водяная рубашка, магнит в оправе и вывод волновода.

Магнетрон.

Табличка на корпусе гласила: «Райтеон», номер типа, надпись «MARINE RADAR - S BAND» и дата приемки февраль 1961 года. Судовой радиолокатор.

Такие в шестидесятых сотнями списывали с торговых судов. Кто угодно мог купить его через контору по продаже излишков.

От волновода отходило колено, а от него рупор. Он занимал остальную камеру.

Восемь футов в длину, раструб примерно четыре на три фута, склепанный из оцинкованного листа на уголковом каркасе, на грубой поворотной раме из швеллера с двумя маховиками по горизонтали и по вертикали.

Раструб смотрел в сторону старого вентиляционного ходка, уходящего вверх под углом. Кимбалл посветил в внутрь.

— Это что такое?

— Игрушка по созданию инопланетян, — сказал я. — Вовсе не иноземное оружие, а глушилка, которая всех приводила в ужас.

Я обошел раму и посмотрел, куда именно направлен рупор.

Ходок шел вверх и на юго-восток. Наверху, в двухстах футах над нами, он выходил на склон. Оттуда открывалась вся долина с грунтовкой, по которой возили деньги и груз с рудника.

— У него импульсная мощность, — сказал я. — Средняя и небольшая. Двигатель этим не заглушишь с полутора миль, даже с пятидесяти футов. А вот забить приемник рации на одной волне вполне можно. Поэтому рации и сходили с ума.

Гарни стоял и смотрел на рупор.

— А машины?

— Их он глушил по-другому.

Я пошел вдоль стены дальше, к груде железа.

Третьим предметом в камере стоял верстак, доска на козлах, тиски и лампа на струбцине. На верстаке лежало то, что я искал.

Мотки провода, паяльник, коробка с автомобильными реле и шесть плоских жестянок, размером с портсигар, с двумя проводами и магнитом на задней стенке.

Я взял одну пинцетом и повернул к свету. Внутри реле, батарейка на девять вольт и катушка приемника с антенной проволочкой.

— Вот это вешается на трамблер изнутри, под капот, — сказал я. — Магнитом. Приходит сигнал, тогда реле разрывает цепь низкого напряжения, зажигание пропадает, мотор глохнет. Снял, все работает. Ставится за минуту.

Кимбалл выругался вполголоса.

— То есть кто-то за день до этого лазил под капот броневика.

— И патрульной машины. — Я посмотрел на Гарни. — Шериф, где ваш Роулз держит машину ночью?

Гарни помолчал.

— Во дворе конторы в Пайоче. Двор открытый.

На верстаке нашлись и остатки других средств.

Четыре гильзы от армейских осветительных ракет высокого полета, с маркировкой. Обрезки промасленной бумаги. В углу, у стены, картонный ящик с шестью дымовыми шашками в зеленых металлических корпусах, две из них вскрытые.

Сам источник света стоял отдельно, ближе к ходку, под брезентом. Длинный корпус на юстировочном столе с микрометрическими винтами, водяные штуцера.

На кожухе заводская табличка с наклейкой поверх. Наклейка инвентарная, с шестизначным номером, с надписью «Собственность США. Подрядчик» и с датой списания, октябрь 1972 года.

Я отснял ее с линейкой в кадре.

— Кимбалл. Запросите по этому номеру сегодня же. Через министерство обороны, по учету списанного оборудования подрядчиков.

Отпечаток я нашел через двадцать минут, когда мы уже почти все отсняли.

На передней панели силового шкафа, справа от стрелочных приборов, шла крашеная гладкая поверхность. На ней, вокруг тумблера, лежал темный след, кто-то взялся за панель грязной от масла рукой, чтобы удержаться.

Масляный отпечаток снять почти нельзя, след получается смазанный, пористый, порошок в него не идет.

Но чуть выше, там, где рука не касалась масла, на чистой серой эмали остались три пальцевых следа и часть ладони.

Я достал набор, банку с черным магнитным порошком «Магна», аппликатор-магнит и дактилопленку.

Порошок лег хорошо. Эмаль гладкая, влажности в камере хватало, следы оказались свежими, не больше нескольких суток.

Проявились указательный, средний и безымянный правой руки, все три с четким узором, плюс участок ладони с достаточным рисунком. Я перенес их на пленку, подписал, датировал, поставил свои инициалы через край и убрал в жесткий конверт.

— А вот это в Вашингтон первым же самолетом, — сказал я. — Пошли отсюда, здесь больше нечего искать.

Наверху, на воздухе, солнце уже поднялось над восточной грядой, от камня снова пошел жар.

Рэйберн повез конверт с дактилопленкой в Лас-Вегас и сдал в аэропорту на рейс до Вашингтона с сопровождением, по описи, с распиской. К шести вечера по восточному времени пленку приняли в отделе идентификации.

Процедуру провели быстрее обычного, пальчики человека, работающего по оборонному контракту, уже есть в картотеке, у него берут отпечатки при оформлении допуска.

На следующий день в конторе шерифа в Пайоче застрекотал телетайп. Гарни оторвал ленту и подал мне.

Совпадение по десяти точкам на указательном, по двенадцати на среднем. Карта дактилоскопического учета, взята при оформлении допуска формы «Q» в апреле 1966 года.

Лоуэлл Дж. Ашер, сорок восемь лет. Доктор наук, физика. Главный инженер отдела радиолокационных систем компании «Кэнфилд Инструментс», Тонопа, штат Невада, подрядчик министерства обороны по испытаниям радиолокационного оборудования на полигоне.

По совместительству с 1968 года консультант по геофизическим работам у компании «Невада Минералз», по договору.

Я положил ленту на стол рядом с заявкой на доступ к седьмому стволу, подписанной «Ашер, Л.».

— Он у них списывает оборудование и подписывает акты, — сказал Кимбалл. — Сам себе и списывает.

К обеду мы собрали остальные доказательства.

Сакс из следственного отдела налоговой службы, которого Дельгроссо одолжил мне на пару дней, прогнал Ашера по декларациям. Разведен в шестьдесят девятом, алименты, дом в Тонопе с закладной, два просроченных платежа в семьдесят втором.

В январе семьдесят третьего вдруг погасил закладную целиком, одним взносом. Восемнадцать тысяч четыреста долларов. Источник в декларации не указан.

Кимбалл поднял телефонные счета конторы «Кэнфилд» и домашний номер Ашера. За последние восемь месяцев он сделал одиннадцать междугородных вызовов в Монреаль, на номер, зарегистрированный за торговой фирмой «Лорентид Металс».

— Канадский посредник, — сказал Кимбалл. — Классика. Через Монреаль уходит все, что нельзя вывезти из страны напрямую.

И самое важное принес Гарни.

— Аэродром, — сказал он и положил на стол вырванный лист. — В четырнадцати милях к северо-западу от Ред-Рока стоит грунтовая полоса. Ее сделали в пятьдесят восьмом для геологоразведки, потом бросили. Полоса три тысячи двести футов, укатанная глина. Я звонил в управление авиации в Лас-Вегасе. За Ашером с семидесятого года числится «Сессна-182» с бортовым номером. Стоянка в частном ангаре в Тонопе.

Я разложил все это на столе рядом и посмотрел на календарь, висевший на стене конторы Гарни.

— Шериф. Напомните, в какие числа были все девять эпизодов?

Он открыл тетрадь и назвал даты. Я взял карандаш и обвел их в календаре.

В мае два раза с промежутком в две недели. В июне также. А вот в июле раз в неделю.

— Он ускоряется, — сказал я.

— Зачем? — спросил Кимбалл.

— Чтобы в нужное время никто не смотрел на НЛО. Сначала весь округ выскакивал во двор. К концу июля Ходжсон уже рассказывал про них как про погоду. — Я постучал карандашом по столу. — Он приучал людей.

Кимбалл сел на угол стола.

— Ладно. Товар у него. Мы его нашли. Едем брать?

— Где брать? — сказал я. — Дома в Тонопе его нет с воскресенья, вы ведь звонили. На работе он в отпуске с двадцать третьего июля. Шахту он бросит, как только поймет, что мы ее обнаружили.

Я вышел на крыльцо конторы. Улица Пайоче лежала пустая, в мареве, у салуна напротив стояли два пикапа. Я постоял, подумал, вернулся и взял со стола карту.

— Он не бросит слитки, — сказал я. — Слитков в шахте нет, я проверил каждый угол. Значит, они у него. И карты сейсмики тоже. Двадцать один фунт металла и три рулона кальки спокойно поместятся в багажник «Сессны».

Гарни надел шляпу.

— То есть он собирается улететь.

— Да, спрашивается только когда.

Я разложил на столе календарь и провел пальцем.

— Смотрите. Каждый раз, как появлялся свет, что делали ваши люди?

Гарни хмыкнул.

— Ехали смотреть. Роулз ездил семь раз из девяти. Оба раза, когда не ездил, я ездил сам.

— Куда?

— К Ред-Року. Свет-то шел оттуда.

— Правильно. — Я положил карандаш поперек карты. — А теперь представьте, что в определенную ночь свет появляется сразу в трех местах. Скажем, здесь, здесь и здесь, к востоку от девяносто третьего, в сорока милях от Ред-Рока. Сколько у вас в округе машин на дежурстве?

— Две. Одна дорожного патруля штата, если повезет.

— Все три уедут на восток. — Я показал на северо-запад от Ред-Рока. — А этот аэродром вот тут.

В комнате стало тихо. Кимбалл встал.

— Шашки, — сказал он. — В ящике на верстаке лежало шесть, две вскрыты. Значит, четыре он куда-то унес.

— И осветительные ракеты, — добавил я. — Ракету можно поставить в трубу и запустить по часовому механизму. Для этого не нужен лазера или дизель, можно сделать за час на любом холме. Простое шоу, без всяких тонкостей, лишь бы народ снялся с места и поехал.

Гарни снял шляпу и положил на стол.

— И когда он это устроит?

Я посчитал в блокноте.

— Луна. В воскресенье новолуние. На грунтовой полосе без огней можно взлететь в полную темноту с фарами во время разбега либо при луне. Он выбирал безлунные ночи, так его диски видны лучше. Но для взлета ему нужно чтобы светила луна.

Я перелистнул страницу.

— Сегодня второе. Луна на убыли, всходит после часа ночи. К половине второго над горизонтом будет достаточно света, чтобы различить полосу.

— Значит, сегодня?

— Или завтра. — Я закрыл блокнот. — Кимбалл, звоните в Лас-Вегас, просите еще четверых человек. Шериф, ваши машины сегодня ночью пусть стоят где стоят, патрульные ведут себя как обычно. Если диски появятся на востоке, пусть Роулз демонстративно поедет туда и погромче доложит в эфире.

— А мы?

— К десяти вечера надо быть на полосе, — сказал я. — Будем ждать до рассвета.

Но до того как мы отправились на аэродром, меня ждала еще одна встреча.

Репортеры дождались меня у конторы шерифа в Пайоче. Когда я снова вышел на крыльцо, сразу увидел их.

Три машины стояли под чахлыми тополями через дорогу. Судя по количеству окурков на щебне, стояли там уже давно.

Дженнингс из «Сан» с магнитофоном на плече. Феррис из «Ревью-Джорнал». Оператор с «Ауррикон» на треноге. И еще двое незнакомых, женщина лет тридцати с блокнотом и парень с «Роллейфлексом», как выяснилось, из «Элай Дейли Таймс».

Я вышел на крыльцо, они разом пошли через дорогу ко мне. За спиной открылась дверь. Кимбалл встал в проеме и негромко сказал:

— Я их сейчас разгоню.

— Не надо, — ответил я.

Он посмотрел на меня.

— Митчелл.

— Останьтесь внутри.

Я спустился с крыльца на две ступеньки и остановился. Солнце стояло почти в зените, тени от тополей лежали короткими пятнами, термометр на стене конторы показывал сто девять.

Дженнингс поднял микрофон.

— Агент Митчелл, вы уже давно здесь. Округ хочет знать хоть что-нибудь.

— Понимаю.

— Вы сегодня были в горах. Что вы там искали?

Я снял очки, протер стекла платком и надел обратно. На это ушло секунд восемь.

Дженнингс успел придвинуть микрофон ближе, оператор навел объектив, а Феррис раскрыл блокнот на новой странице.

— Я скажу вам только то, что могу сказать, — начал я. — И сразу оговорюсь, следствие продолжается, часть выводов еще предстоит подтвердить.

— Понятно, понятно, — сказал Феррис. — Давайте дальше.

— Мы отрабатывали версию о наземной установке. Проверили одиннадцать заброшенных выработок на западном гребне. Но ничего не нашли.

Карандаш Ферриса остановился.

— Совсем ничего?

— Совсем. — Я посмотрел мимо него, на дорогу. — Штольни закрыты, замки нетронуты, пыль на полу. Ни оборудования, ни следов транспорта, ни признаков подведенного питания.

Глава 7. Ловушка для НЛО

Репортеры продолжали атаковать меня вопросами. Женщина из Элай подняла голову.

— То есть вы искали чью-то аппаратуру и не нашли?

— Мы искали простое объяснение происходящего, но не нашли, — сказал я. — Это разные вещи, но результат один.

Дженнингс придвинулся ближе.

— А военные?

— С полигоном Неллис контакт установлен. Ответ официальный, полетов в указанном районе в интересующие нас ночи не проводилось. — Я сделал паузу. — Я хочу подчеркнуть, этот ответ мы принимаем. У нас нет оснований подозревать министерство обороны во лжи по данному конкретному вопросу.

Оператор чуть повел камерой.

— Тогда что светилось над гребнем девять раз? — спросил Дженнингс.

Я помолчал. Держать паузу перед репортером все равно что держать ее на допросе. Человек сам заполняет тишину тем, что хочет услышать.

— Я криминалист, — сказал я наконец. — Я работаю с тем, что оставляет след. В данном случае следов нет. Ни на земле, ни в воздухе, ни в документах.

— И как вы это объясняете?

— Пока никак.

Феррис записывал, не поднимая головы.

— Агент Митчелл, — сказала женщина из Элай. — В пятьдесят третьем году комиссия Робертсона рассматривала подобные случаи и рекомендовала…

— Я знаком с материалами проекта «Синяя книга», — сказал я. — Его закрыли в декабре шестьдесят девятого с выводом, что явления не представляют угрозы национальной безопасности и не свидетельствуют о внеземном происхождении объектов.

— Вы с этим согласны?

Я посмотрел на нее.

— Я там не работал, — сказал я. — хотя должен признать, что часть случаев официального объяснения так и не получила. Их отнесли в графу «неустановленные обстоятельства», на этом все остановилось. Мне это никогда не нравилось.

Дженнингс держал микрофон и почти не дышал.

— То есть вы допускаете…

— Я допускаю, что оказался перед явлением, для которого нет объяснения из известных мне фактов, — сказал я. — Но я допускаю только это. Слово «неопознанный» имеет буквальный смысл. Оно означает, что объект не опознан. Не более и не менее.

Феррис поднял голову.

— Мы это можем напечатать?

— Вы и так напечатаете это в любом случае.

Он усмехнулся и снова записал.

— Теперь про хищение, — сказал я и сменил тон на другой, сухой и деловой. — Здесь у нас как раз есть версия, она вполне земная.

— Слушаем вас.

— Мы полагаем, что кто-то воспользовался этим странным явлением. Человек, знавший маршрут броневика и осведомленный о том факте что при появлении дисков охрана замирает в кабинах и не выходит наружу. Он подождал очередного эпизода и в это время вскрыл сейф.

— Это мог быть кто-то из компании?

— Круг лиц с доступом к графику перевозок составляет одиннадцать человек. — Я вынул из кармана блокнот и заглянул в него, хотя ничего такого там не значилось. — Мы отработали восьмерых. Осталось трое. Все они сотрудники бухгалтерии и диспетчерской в Калиенте.

Феррис поднял брови.

— Бухгалтерия?

— График составляют в диспетчерской, копия уходит в бухгалтерию к расчетчику. — Я убрал блокнот. — Дальше я комментировать не могу, там невиновные люди и презумпция невиновности.

— А куда девался металл?

— По нашей рабочей версии, из округа его не вывозили. Двадцать один фунт слитков груз небольшой, но приметный. Из округа Линкольн ведут три дороги, все мы перекрыли в первые же сутки. — Я обвел рукой горизонт. — Скорее всего, металл лежит где-то недалеко, похититель ждет, пока шум уляжется. Ему торопиться некуда, сплав не портится.

— И вы будете его искать?

— Мы его уже ищем. — Я кивнул на юг. — Со следующей недели начнем сплошной обход отвалов и построек в самом Ред-Роке. Компания даст миноискатели, а шериф людей. Работа долгая, займет около трех недель.

— Это много времени, — заметил Дженнингс. — Вы будете здесь все это время?

— Нет, — сказал я. — Обход поведет резидентура Лас-Вегаса, местными силами. Я улетаю в понедельник.

Карандаши остановились одновременно.

— Улетаете? — спросил Феррис.

— У меня есть дела в Филадельфии. Здесь я сделал, что мог, исключил наземный источник, установил порядок событий, передал материалы. — Я пожал плечами. — Дальше это оперативная работа, а не криминалистика. Ее сделают без меня.

Женщина из Элай смотрела в упор на меня.

— Агент Митчелл, а вам не кажется, что это выглядит как отступление?

Я подумал.

— Мне кажется, что это выглядит честно, — сказал я. — Я приехал сюда, чтобы найти похитителя. Его здесь нет. Я об этом говорю вам.

— Последний вопрос, — сказал Дженнингс. — Огни или так называемые НЛО. Они еще будут?

— Они были раз в неделю все лето, — сказал я. — Не вижу причин, почему бы им прекратиться.

Я поднялся обратно на крыльцо и уже у двери обернулся.

— И вот что. Если сегодня или завтра ночью опять будут, снимайте. Штатив, длинная выдержка и записывайте время.

Феррис поднял голову от блокнота, я увидел, что он поверил окончательно.

Дверь конторы я закрыл за собой и постоял в коридоре, пока глаза привыкли к темноте.

Кимбалл стоял у окна, отодвинув край занавески двумя пальцами.

— Вот это да, — сказал он, не оборачиваясь. — Я слушал через окно. Митчелл, вы им только что сказали, что ФБР верит в летающие тарелки.

— Я им сказал, что не нашел ничего в шахтах и улетаю в понедельник.

— Это они тоже записали. — Он опустил занавеску. — В Вашингтоне вас за это не погладят по головке.

Гарни вышел из своего кабинета с кофейником в руке, посмотрел на нас обоих и поставил кофейник на стол.

— Ну и зачем вы это сделали? — спросил он.

Я снял пиджак и повесил на спинку стула.

— Ашер не сидит в лесу, шериф, он ждет и читает газеты. Вчера он прочитал, что федеральный агент ходит по горам с фонарем. Сегодня он прочитает, что агент ничего не нашел и в понедельник улетит домой.

— И что?

— Искать металл начнут только со следующей недели, в самом городке, то есть в четырех милях от полосы. Я уезжаю в понедельник, значит, с воскресенья на понедельник здесь будет неразбериха со сдачей дел.

Кимбалл сел на подоконник.

— Вы дали ему окно для вылета.

— Именно так и еще я назвал срок, — сказал я. — Он обязательно этим воспользуется.

Гарни разлил кофе по трем кружкам. За окном заурчали моторы.

Три машины прессы одна за другой развернулись у тополей и поехали на юг, в сторону Калиенте, где стоял ближайший телеграф.

Гарни проводил их взглядом.

— К вечеру все это прочитают по радио, — сказал он.

— Ну и отлично, — ответил я и поставил кружку на стол. — Теперь давайте посмотрим карту полосы.

Гарни принес, но раскладывать я ее не стал.

— Сначала другое, — сказал я. — Шериф, у вас осталась опись вещей Тэлбота.

Гарни достал из сейфа картонную коробку с надписью «Тэлбот У. Р., 24.07.73» и вынул лист.

Опись занимала полторы страницы. Бумажник с двадцатью двумя долларами и водительским удостоверением, связка ключей, шесть штук, сигареты «Пэлл-Мэлл», початая пачка, зажигалка «Зиппо», обручальное кольцо, складной нож, наручные часы «Таймекс Марлин», ремешок кожаный, разорван.

Я прочитал список дважды и поднял голову.

— Тут нет фонаря.

Гарни посмотрел на лист через мое плечо.

— Да, не указан.

— Геолог поднимается ночью на песчаниковый уступ высотой в шестьдесят футов, по осыпи, в полной темноте и при этом у него нет фонаря?

Кимбалл поставил кружку.

— Может, обронил при падении. Улетел в камни.

— Скорее всего, так и было. — Я перевернул лист. — А машина?

Гарни помолчал.

— Пикап компании. Он на нем ездит по объектам.

— Где он стоял двадцать четвертого?

— Во дворе компании в Калиенте. — Гарни потер шею. — Мы его там и нашли утром. Я тогда решил, что Тэлбот поехал с кем-то из своих.

— С кем это?

— Вот этого я как раз и не выяснил.

Я достал из коробки часы.

«Таймекс Марлин», семьдесят первого года, стальной корпус в дюйм с четвертью, стекло треснуло от края до края, ремешок оборван у пружинки. Стрелки стояли на тридцать одной минуте первого.

Я завел головку. Механизм щелкнул, часы пошли, стрелка двинулась.

— Часы работают, — сказал я. — Пружина стоит на трех четвертях завода. Он завел их накануне, как обычно, и они остановились от удара.

— Тридцать одна минута первого, — сказал Кимбалл.

— А когда появился свет над гребнем?

Гарни открыл тетрадь.

— Роулз пишет, что в ноль сорок восемь.

В комнате стало тихо. Кондиционера в конторе не имелось, только вентилятор на шкафу, он равномерно поворачивался из стороны в сторону.

— Тэлбот упал за семнадцать минут до того, как в небе вообще что-то появилось, — сказал я. — Врач написал, что у него был психоз от воздействия явления. Но в тот момент ничего не происходило.

Гарни надел шляпу.

— Поехали посмотрим, — предложил он.

Место, где погиб геолог, находилось в трех четвертях мили к востоку от Ред-Рока. Красная гряда обрывалась тут ступенью.

Уступ шел ровной стеной из песчаника, футов шестьдесят высотой, с наклонной осыпью под ней. Наверху плоская площадка ярдов в двадцать шириной, поросшая полынью, с выходами голого камня и с полосой мелкой щебенки вдоль самого края.

Гарни показал место у подошвы.

— Вот тут лежал. Головой сюда, лицом вниз, на левом боку.

Кол с биркой стоял на месте, помощник вбил его при осмотре и еще не убрал.

Я достал из портфеля рулетку и стал мерить от кола до стены. Тринадцать футов четыре дюйма.

Я померил еще раз, от другой точки основания и записал в блокнот. Кимбалл смотрел, как я вожу рулеткой.

— И что это значит?

Я сел на камень и раскрыл блокнот на чистой странице.

— Человек падает с шестидесяти футов примерно за две секунды. Точнее за одну и девять десятых. — Я написал цифры. — Если он просто оступился на краю, скорость у него будет почти нулевая. Он упал вниз почти отвесно и очутился в трех-четырех футах от стены, ближе к осыпи. Так всегда происходит.

— Но тут больше трех-четырех футов.

— Вот именно, чтобы улететь на тринадцать футов за две секунды, он должен упасть со скоростью около семи футов в секунду. Это примерно пять миль в час. — Я закрыл блокнот. — Человек не летит с такой скоростью, если просто оступился. Это возможно, если его толкают двумя руками в грудь.

Гарни присел на корточки рядом с колом и посмотрел на стену.

— Или если он сам разбежится и прыгнет головой вниз, — сказал он.

— Такое тоже возможно, — согласился я. — Пойдемте наверх.

Туда пришлось подниматься в обход, по осыпи с северной стороны, это заняло двенадцать минут. Солнце уже шло к западному гребню, тени от полыни удлинялись все больше.

Полоса щебенки вдоль края имела ширину футов в шесть. Мелкий обломочный материал, тонкий слой, сверху пыль.

Я лег на живот у самой кромки и посмотрел вдоль поверхности против света. Через щебенку шли следы.

Прежде всего я отметил что там нет следов скольжения. Человек, оступившийся на осыпи, обязательно оставляет борозду.

У него едут подошвы, щебень сгребается валиком вперед, у края образуется срыв. Ничего такого я не обнаружил в этом месте на протяжении сорока футов.

Зато нашлось кое-что другое.

В четырех футах от края, параллельно кромке, я нашел две пары вмятин от каблуков. Глубокие, вдавленные, щебень по краям собрался в комки. Так бывает когда человек у края упирается пятками и старается податься назад.

От этих вмятин к самому краю шли две узкие борозды. Но уже не подошвами, а носками.

Я измерил ширину, полтора дюйма каждая, расстояние между ними восемь дюймов.

— Гарни, ботинки Тэлбота у вас?

— Имеются в коробке.

— Носки посмотрим сегодня же. Если он упирался пятками, но его тянули вперед, носки волочатся по земле и обдираются. На них должны остаться свежие потертости с красной пылью.

Гарни встал и обошел вмятины кругом.

— Кто-то держал его спереди.

— Держал за предплечья, — сказал я. — Помните, у него были синяки поперек внутренней поверхности обеих рук.

— Да, было несколько синяков.

Я показал фонарем чуть в сторону. За полосой щебенки, там, где начинался утоптанный грунт, виднелись отпечатки подошв. Три четких следа.

Два одиннадцатого размера, с глубоким рифлением, елочкой, с характерным клином на пятке. Тот же рисунок, что в глине седьмого ствола.

Третий поменьше. Девятый размер, ровная резина, каблук стоптан с внешней стороны почти до основания.

Я отснял оба с линейкой и залил гипсом.

— Их двое, — сказал я. — И второй нам пока незнаком.

Обратно спускались в сумерках. У машины я развернулся к склону и еще раз посмотрел вверх, на кромку уступа.

— Получается так, — сказал я. — Двадцать второго или двадцать третьего Тэлбот заходит в седьмой ствол. Не случайно, он геолог компании, отвод на компанию оформлен, ключ и право у него есть. Возможно, ему стало интересно, зачем консультант с шестьдесят восьмого года держит доступ к затопленной выработке. Он спускается и доходит до камеры.

Кимбалл открыл дверцу.

— Они напали на него прямо там.

— Глина в рифлении подошв оттуда, а поверх нее уже легла сухая красная пыль с этого склона. Значит, между шахтой и уступом прошло немало времени. Синяки на предплечьях старше перелома на сутки с лишним. Его держали где-то это время.

— Зачем? — спросил Гарни.

— Работа была назначена на двадцать четвертого, — сказал я. — Труп геолога за два дня до вывоза это лишняя шумиха и внимание, посты на дорогах и отмена операции. А если его обнаружат в ту же ночь, когда над гребнем висит светящаяся тарелка это явный несчастный случай с человеком, потерявшим голову от страха. Тэлбота держали в каком-то сарае, пока не наступила нужная ночь.

— И затем его сбросили до начала появления НЛО, — сказал Кимбалл.

— Где-то минут за пятнадцать. Они торопились, до подхода броневика оставалось меньше двадцати минут, а идти отсюда до дороги четыре мили. — Я сел в машину. — Их подвели часы. А еще то, что он не хватался руками.

Гарни завел мотор.

— В смысле не хватался?

— Они держали его за руки до последней секунды и отпустили уже над краем, — сказал я. — Схватиться не за что, поэтому он упал спиной вперед.

К десяти вечера мы стояли на полосе аэродрома.

Она лежала в четырнадцати милях к северо-западу от Ред-Рока, на дне сухого плоского понижения, между двумя невысокими грядами. Укатанная глина, три тысячи двести футов в длину, шириной ярдов в тридцать.

По краям редкие колышки со сгнившими флажками, оставшиеся с пятьдесят восьмого года. У южного конца фундамент бывшего вагончика, четыре бетонных тумбы и куча мусора.

Вдоль полосы дул слабый ветер, с северо-запада на юго-восток. Я прошел полосу до конца с фонарем, остановился на середине.

Поверхность ровная и чистая, ни следов колес, ни борозд.

— Он тут не садился, — сказал Кимбалл.

— Давно уже, — кивнул я. — Ему надо только взлететь. Приедет на машине, самолет держит где-то рядом под маскировочной сетью.

Гарни посветил на север.

— Давайте поищем.

Самолет мы нашли ближе к полуночи.

В миле к северу от полосы, в узкой промоине под откосом стояла «Сессна-182» с бортовым номером, совпавшим со сводкой управления авиации. Сверху накрыт армейской маскировочной сетью, поверх сети наброшена полынь.

Крылья вычищены, стекла закрыты чехлами. В баках, судя по щупу, полная заправка.

Я посветил внутрь через боковое стекло. Задние сиденья сняты. На полу за передними креслами постелен брезент и закреплены две грузовые сетки.

— Все готово к погрузке, — сказал Кимбалл. — Слитков тут еще нет.

— Значит, он привезет их с собой, — сказал я. — А мы будем ждать, когда он это сделает.

Я расставил людей по схеме, начерченной на капоте при свете подкапотной лампы.

Сначала машины. Все, что имело отношение к федеральным службам и к округу, мы спрятали за северную гряду, в трех четвертях мили от полосы. Теперь их с полосы не видно. Ключи оставили в замках зажигания.

Затем я расставил посты.

Рэйберн и Соуза затаились у самолета, один в промоине выше по склону, за камнями, второй ниже по руслу, отрезая проход. Задача не трогать «Сессну» ни при каких обстоятельствах, пока металл не окажется на борту.

Гарни с помощником на подъезде, у поворота с грунтовки на полосу, в двухстах ярдах, за отвалом старого карьера. Их цель закрыть дорогу после того, как машина преступников пройдет мимо.

Кимбалл и я остались у бетонных тумб на южном конце полосы, в куче мусора, откуда просматривался подъезд и промоина с самолетом.

Рации мы перевели на канал шерифской службы, но все переговоры запретили. Условились общаться щелчками тангентой. Один значит вижу движение, два - машина прошла, три - работаем.

— Громкость на минимум, — предупредил я. — Ночью в этой чаше звук распространяется на милю вокруг.

Затем я велел Кимбаллу привезти из Пайоче четыре автомобильных аккумулятора и восемь фар с проводами. Фары мы разнесли по обе стороны полосы, в двухстах ярдах от южного конца.

Затем закопали их в грунт до стекол, направив вдоль оси навстречу разбегу. Провода стянули к одной точке, рубильнику у бетонных тумб.

Гарни посмотрел на эту конструкцию с сомнением.

— Зачем это?

— Он будет взлетать в сторону юго-востока, по ветру не пойдет, — ответил я. — Начнет разбег с северного конца и покатится прямо на нас. Если он пойдет на взлет, а мы просто выскочим на полосу с криками, он даст полный газ и уйдет. Догонять «Сессну» по пустыне на «Плимуте» я не намерен.

— А фары зачем?

— Когда они будут светить ему в лицо при разбеге он ослепнет. Инстинктивно снизит скорость и начнет тормозить. Больше ничего не требуется.

И наконец я провел совещание, собрав всех у капота.

— Их будет двое. Один Ашер, сорок восемь лет, физик, оружия за ним не числится. Второй неизвестный помощник, девятый размер обуви со стоптанным каблуком. Не так давно они взяли живого человека за руки и сбросили со скалы в шестьдесят футов высотой. — Я обвел взглядом всех. — Поэтому никакой самодеятельности. Никто не начинает действовать, пока я не дам три щелчка. Стрелять только при прямой угрозе жизни. Металл нам нужно вернуть, но живые люди ценнее.

Соуза поднял руку.

— Сколько времени понадобится?

Я посмотрел на восток. Луны на небе не было вовсе, она уже взошла перед рассветом узким серпом.

— Газеты выйдут утром, — сказал я. — Радио передало мою наживку сегодня в шесть вечера. Ему нужны сутки, чтобы решиться. Значит, самое раннее завтрашняя ночь. Скорее всего с субботы на воскресенье или с воскресенья на понедельник, когда я, по его сведениям, буду собирать чемодан.

— То есть две-три ночи, — уточнил Соуза.

— Примерно так, — подтвердил я. — Каждую из них мы будем приезжать засветло, ставить машины за гряду и ждать до рассвета.

Глава 8. Засада во мраке

Первую ночь мы провели впустую.

Так и не уезжали после того как приехали сюда на аэродром. Прождали всю ночь.

Засветло разошлись по домам, потому что до рассвета на полосе так никто и не появился. Кроме кроликов и одного койота, который вышел на глину со стороны северной гряды, постоял и ушел обратно.

К половине пятого утра восток посерел, я дал два коротких свистка. Все поднялись с земли, отряхивая штаны от щебня.

Соуза разогнулся с хрустом в спине.

— И так еще три ночи?

— По плану три, — сказал я.

Днем в пятницу я почти не спал.

С утра приехал в Калиенте, забрал из аптеки два номера газет и прочитал их в закусочной за кофе.

«Ревью-Джорнал», первая полоса, врезка справа: «ФБР: НАЗЕМНОГО ИСТОЧНИКА НЕ НАЙДЕНО». Подзаголовок: «Агент Митчелл покидает округ Линкольн в понедельник». Ниже снимок вчерашнего разговора у конторы, я на ступенях, с блокнотом в руке.

«Лас-Вегас Сан» вышел жестче: «ФБР УТВЕРЖДАЕТ ЧТО ЯВЛЕНИЮ НЕТ НАУЧНОГО ОБЪЯСНЕНИЯ». Дженнингс расшифровал магнитофонную запись почти дословно и не стал ничего смягчать.

Радио Элай передало эту историю в шесть вечера накануне и повторило в семь утра.

Днем в контору шерифа позвонили из Вашингтона. Кимбалл снял трубку, послушал, посмотрел на меня и молча передал.

— Митчелл, — сказал Томпсон. — Я сегодня утром читал газеты.

— Понимаю, сэр. Это полезно быть информированным.

— Ты забыл о чем я тебя просил?

— Нет, сэр. Но вы знаете мои методы. Вскоре газеты напечатают опровержение и укажут что это было сделано в оперативных целях. Мы уже закинули удочку и ждем улова.

Молчание длилось полминуты.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал босс и бросил трубку.

К девяти вечера в субботу мы снова спрятались у полосы.

Ночь на четвертое августа получилась безлунная и очень темная. Днем в долине была большая облачность, к вечеру она не рассеялась до конца.

Звезды просвечивали пятнами в рваных промежутках в небесах. Температура после захода быстро упала с девяноста восьми до семидесяти с небольшим градусов, всего за каких-то пару часов.

На глиняной полосе еще сохранилось тепло. От камней уже тянуло холодом.

Ветер все время держался прежний. Дул с северо-запада, вдоль полосы, скорость футов десять в секунду.

Я лежал за бетонной тумбой на южном конце на брезенте, головой к аэродрому. Рядом, в четырех футах Кимбалл, тоже на брезенте, с рацией у щеки. Между нами лежал рубильник с двумя проводами, уходящими в темноту вправо и влево.

Мы не курили и не разговаривали. Пить взяли по фляге, я растянул свою на всю ночь.

Первые три часа ничего не было.

В половине первого над северной грядой пролетел самолет. Высоко, с проблесковым огнем, судя по звуку двухмоторный, следовал на юг, к Лас-Вегасу. Я проводил его глазами и записал время наощупь в блокнот.

В час десять Кимбалл тронул меня за плечо.

Я поднял голову.

Над западным гребнем, в четырнадцати милях к юго-востоку, поднялось зарево.

Возникло не сразу. Сначала над черной кромкой появился бледный отсвет, как от фар машины за холмом. Потом свет уплотнился и оторвался от гребня. Над ним повисло пятно.

Оно росло около минуты увеличиваясь в размерах.

К концу первой минуты оно стало большим, ровным, чуть сплюснутым овалом, с четким низом и размытым верхом, светящимся изнутри ровным белым светом. Никакого мерцания глаз не различал. Оттуда не доносилось ни звука.

Пятно висело неподвижно над гребнем и выглядело плотным, как металл. Кимбалл смотрел, не отрываясь, я услышал, как он выдохнул.

— Черт, — сказал он очень тихо. — Я же знаю, как оно сделано. Я видел рупор и трогал лазер своими руками.

— Это ты а представь как видят те кто вообще не в курсе что там на самом деле, — заметил я.

С аэродрома да и вообще с земли дым и луч вообще не заметны. С этого расстояния и под таким углом просматривалась только освещенная часть, а склон гребня, откуда шел свет, закрывала сама гряда. Задумка доктора работала как надо

Я поднял бинокль.

В окуляры видно, что нижний край овала имеет неровность. С юго-восточной стороны от него тянулась тонкая прядь, уже отделяющаяся от основного тела.

— Дым пошел по ветру, — сказал я. — Он его запустил минут пять назад.

Через восемь минут овал начал разваливаться. Правый край растрепался, светящаяся клякса вытянулась и побледнела.

Рации молчали.

В час двадцать далеко на юге, за Ред-Роком, коротко мигнули фары на грунтовке. Потом еще раз. Кто-то ехал смотреть на инопланетное зрелище.

В час тридцать пятно над гребнем погасло. И почти сразу же рация щелкнула один раз.

Это Гарни, с подъезда к аэродрому. Я подтянул рацию ближе и лег поудобнее.

Через минуту послышался звук мотора. Низкий, ровный, машина двигалась на второй передаче, ехала с той стороны, где грунтовка переходила в низину.

Фары выключены.

Машина шла в темноте, чуть ли не на ощупь, медленно не больше пятнадцати миль в час. Дважды мотор менял звук, водитель искал колею.

Рация щелкнула дважды. Рыбка попала в сеть.

Машина выехала на взлетную полосу с северного конца и покатилась мимо нас в трехстах футах. Я разобрал силуэты.

Это пикап, в кузове груз накрытый брезентом. На повороте у промоины на секунду включились подфарники, два тусклых оранжевых пятна и сразу же погасли.

Пикап встал у промоины, где стоял самолет. Хлопнули дверцы.

Минут двадцать они работали, мы слышали отчетливо. Ночью в этой чаше звук действительно распространялся далеко, как я и говорил.

Сначала послышался скрежет, с самолета стянули маскировочную сеть. Шорох полыни, которую отбросили в сторону. Металлический стук откинутого борта пикапа.

Потом они с усилием опустили на землю что-то тяжелое, в два приема. Кто-то коротко сказал несколько слов, другой голос ответил еще короче.

Вскоре заработал стартер. Не самолета, а автомобильный.

Водитель завел пикап, проехал ярдов пятьдесят и встал в конце промоины, развернувшись капотом к полосе. Фары так и не включал.

— Лебедка? — шепнул Кимбалл.

— Нет, он выталкивает самолет на глину, — ответил я. — Там подъем футов пять.

Действительно, дальше послышался скрип и хруст под колесами, через пару минут на фоне серой полосы появился темный крестообразный силуэт. Они развернули самолет носом на северо-запад, к дальнему концу. То есть взяли разбег против ветра, ко мне лицом.

Я подтянул рубильник к правой руке.

Они работали у левой двери. Один влезал внутрь и принимал груз, второй подавал. Они грузили слитки по одному, каждый раз в фюзеляже глухо стучало.

Голоса слышались отчетливо.

— Сетку затяни. Обе сетки.

Это сказал первый, негромко, глухо, с расстановкой между словами.

— Затянул.

Голос второго слышался ниже.

— Проверь.

— Я говорю, затянул.

— Проверь еще раз при мне.

Молчание. Шорох брезента.

— Теперь рулоны. Не гни их. Поставь вдоль, за спинку.

Кимбалл повернул ко мне лицо, в темноте я увидел только блеск его глаз. Я поднял два пальца. Их двое, как мы и ждали.

Погрузка закончилась через два часа. Хлопнула дверь. Второй обошел самолет кругом, я слышал шаги по глине, постоял у хвоста и остановился.

Он стоял долго, с минуту и не двигался. Все смотрел на полосу.

Я лежал, не поднимая головы над тумбой и слышал, как стучит кровь в ушах.

— Чего ты? — сказал первый из кабины.

— Тихо очень.

— Ночь ведь так и должно быть.

— Койоты молчат, — сказал второй. — Весь вечер орали, а сейчас молчат.

Второй замер на месте потом сказал:

— Садись.

— Дай я пройду проверю.

— Я говорю садись. У нас окно всего двадцать минут.

Второй еще постоял. Потом пошел к двери.

Заработал стартер «Сессны» сухой скрежет, потом хлопок, мотор вышел на малый газ. Шесть цилиндров, двести тридцать лошадиных сил, звук в пустой чаше раскатился от гряды к гряде.

Самолет тронулся и покатился к северному концу полосы. Медленно, покачиваясь на неровностях, без единого огня.

— Он не включил габариты, он их вообще не включал, — шепнул Кимбалл.

— Дадим ему развернуться.

В дальнем конце самолет встал и начал разворот на месте, тормозя одним колесом. Мотор взревел и снова упал до малых оборотов.

Я взял рацию и нажал тангенту три раза.

За северной грядой, в трех четвертях мили, разом заработали моторы.

«Сессна» закончила разворот, встала носом на юго-восток, вдоль полосы. Мотор взревел настраиваясь на взлетный режим.

Звук нарастал ровно, без рывков. Самолет двинулся с места.

Я быстро подсчитал время и расстояние.

После разбега «Сессна-182» отрывается от земли примерно через восемьсот-девятьсот футов с начала пути. От дальнего конца до нашей ловушки три тысячи с небольшим футов. Надо ослепить его до того, как самолет поднимется над землей.

Я дал ему пройти половину. Темный силуэт шел прямо на нас, увеличиваясь в размерах, звук мотора уже бил в лицо.

Я закрыл глаза и рванул рубильник.

Восемь фар вспыхнули по обе стороны полосы, направленные вдоль оси, навстречу разбегу. От земли поднялся столб пыли, подсвеченный снизу, вся чаша на секунду стала белой.

Мотор захлебнулся.

Сначала раздался резкий сброс газа. Потом визг тормозов и скрежет глины под заблокированными колесами.

Самолет повело влево, правое колесо сошло с укатанной полосы на рыхлую почву, хвост занесло. «Сессна» встала боком в двухстах футах от нас, покачиваясь на амортизаторах. Винт продолжал крутиться на малом ходе.

Из-за северной гряды на полосу выехали две машины с включенным дальним светом и встали углом, перекрывая северный конец. Со стороны грунтовки, с юга, мчалась третья, машина Гарни, с проблесковым фонарем на крыше.

Я поднял громкоговоритель.

— Федеральное бюро расследований. Заглушите двигатель. Обе руки на приборную панель.

Голос громом прошелся по чаше и вернулся эхом от гряды.

Левая дверь кабины открылась.

— Вылет отменяется, доктор, — сказал я. — Зеленые человечки сегодня не прилетят.

В свете фар на глину ступил человек, высокий, худой, в светлой рубашке с закатанными рукавами и в очках. Он поднял обе руки на уровень плеч, медленно, как по инструкции и остался стоять у стойки шасси.

Правая дверь распахнулась в ту же секунду.

Из нее вывалился второй, приземистый, широкий в плечах, в темной куртке. Он упал на колено за колесом, в свете фар мелькнула короткая вспышка.

Первый выстрел ушел высоко, пуля стукнула по машине Кимбалла, куда-то в переднее крыло.

— Ложись! — крикнул я и сам ушел за тумбу.

Второй выстрел разбил левую фару в правом ряду. Стекло брызнуло, один сектор света погас.

Третий и четвертый ударили по машинам на северном конце. Звякнули по кузову и по стеклу.

— Запускай! Запускай, черт тебя дери! — заорал второй, не оборачиваясь. — Газ давай!

Он левой рукой поймал Ашера за рубашку и швырнул назад к кабине.

Ашер не полез. Он отступил на шаг, споткнулся о стойку и упал на четвереньки, а потом лег на глину, закрыв голову руками.

Стрелок остался один.

Он откатился от колеса и ушел за хвостовое оперение, единственное место у самолета, где осталось хоть какое-то прикрытие. Стрелял оттуда, по две пули, каждый раз показывая только руку и плечо с правой стороны от киля.

Я лежал за бетонной тумбой и пока ничего не делал.

Дистанция около двухсот футов. Из служебного «Смит-Вессона» с четырехдюймовым стволом на такой дистанции, ночью, при неполном освещении, я гарантированно не попаду куда надо, кроме воздуха.

Ашер лежал за самолетом, в двадцати ярдах. Кроме того еще дальше стоял пикап с полными баками.

— Не стрелять! — крикнул я в громкоговоритель. — Всем прекратить огонь! Не по самолету!

Прогремело еще два выстрела. Одна пуля щелкнула по бетонной тумбе в футе над Кимбаллом, осколок бетона обжег мне руку.

Я отложил громкоговоритель, перекатился влево, за вторую тумбу и достал из-под брезента «Ремингтон-700», взятый под расписку в оружейной комнате шерифа, калибр .308, с четырехкратным оптическим прицелом.

Такой прицел ночью почти бесполезен. Но не в этот раз, фары, теперь уже семь штук, светили ему в спину четко очерчивая черный силуэт на фоне светлого облака пыли.

Я лег на брезент, положил цевье на тумбу и стал ждать.

Он выстрелил еще дважды из-за киля и сменил положение, переполз ниже, под руль высоты. Высунулся оттуда глубже, чтобы зацепить машины на северном конце.

В прицеле появились плечо и правая рука с револьвером.

Я взял поправку на два дюйма вправо, с учетом ветра и нажал спуск. Выстрел громыхнул коротким плоским звуком, его тут же проглотила чаша.

Стрелок дернулся всем корпусом и завалился на бок. Револьвер выпал из руки и звякнул о стойку шасси.

Человек сел на глину, потом лег, зажимая правое плечо и закричал, длинно, на одной ноте.

Мотор «Сессны» продолжал работать на малом газу.

— Заглушите двигатель! — крикнул я.

Ашер поднялся с четверенек, залез в кабину до пояса, что-то дернул и винт, прокрутившись по инерции полтора оборота, остановился.

Потом он вылез обратно, встал на глину и поднял руки.

Дальше все было быстро и буднично.

Соуза и Рэйберн вышли из-за машин с северного конца и пошли на стрелка с двух сторон. Соуза ногой отбросил револьвер подальше, Рэйберн уложил раненого лицом вниз и надел наручники на левую руку, пристегнув ее к поясному ремню, правую трогать не стали.

Кимбалл побежал за аптечкой.

Я подошел к самолету с револьвером в опущенной руке.

Ашер стоял у левой стойки, худой, лет под пятьдесят, седеющий, в очках с толстой оправой. Одно стекло треснуло при падении.

Рубашка на локтях перепачкана глиной. Он смотрел на меня спокойно как мне показалось, почти с интересом.

— Доктор Лоуэлл Ашер?

— Да.

— Руки за спину.

Он повернулся и завел руки за спину. Наручники с щелчком сомкнулись на его запястьях.

— Я обязан вам сообщить, что вы имеете право хранить молчание, — начал я и прочитал его права до конца.

Он выслушал, не перебивая.

— Я понял, — ответил он на мой вопрос в конце и спросил: — Как вы поняли, что мы приедем сегодня?

— Я объясню позже, — сказал я.

Кимбалл наложил стрелку жгут выше раны и запросил по рации санитарную машину из Калиенте. Пуля прошла через мягкие ткани плеча навылет.

Кость, судя по тому, что рука шевелилась, осталась цела. Раненый ругался сквозь зубы и требовал адвоката.

Гарни подъехал с юга, вышел из машины и подошел к нему, светя фонарем в лицо. Остановился и хмыкнул.

— Ну надо же, — сказал он. — Здравствуй, Расти.

Я обернулся.

— Знаете его?

— Знаю ли я его. — Гарни сдвинул шляпу на затылок. — Расти Дин. Тридцать девять лет. Родился в Панаке, вырос в Калиенте. Я его в первый раз брал в пятьдесят девятом за пьяную драку у депо, а в шестьдесят четвертом он подломил магазин в Элай с обрезом и получил от восьми до двенадцати. Вышел позапрошлой осенью. С весны работал в компании на буровой, подсобным.

Дин лежал на брезенте и не смотрел на Гарни.

Я подошел и посветил на его ботинки.

Девятый размер, ровная резина, каблук стоптан с внешней стороны почти до основания.

Багажный отсек вскрывать не пришлось, левая дверь стояла открытой. За передними креслами, на брезенте, под двумя стянутыми грузовыми сетками, лежали шесть слитков, каждый в промасленной бумаге и в холщовом мешочке с завязкой.

Я взвесил один на руке, фунта три с половиной.

Рядом, вдоль борта, за спинкой, стояли три рулона кальки, перехваченные резинками.

Я снял их и разложил один на крыле при свете фар. Сейсмические разрезы, штамп «Невада Минералз», гриф «служебное», подпись геолога. Тэлбот У. Р.

Санитарная машина пришла в четверть четвертого. Дина погрузили и увезли в Калиенте под охраной Соузы.

Ашера посадили в машину Кимбалла, на заднее сиденье, рядом с Рэйберном.

К половине пятого восток стал серым. В этом сером свете полоса вдруг оказалась просто плоским куском глины между двух низких гряд, с накренившимся набок маленьким самолетом и разбитой фарой в пыли.

Гарни стоял рядом со мной и смотрел на юго-восток, на черную кромку западного гребня.

— Слушай, Митчелл, — сказал он. — Я вчера в это чуть сам не поверил. В час ночи, когда оно висело.

— Я ведь тоже видел, — заметил я.

Он повернулся ко мне.

— И как? Тоже чуть не поверил?

— Получилось красиво, — ответил я и пошел к машине.

Глава 9. Угроза утечки

В воскресенье я проспал до одиннадцати и позвонил в Вашингтон в начале первого.

Томпсона я застал дома. По воскресеньям он сидел на веранде с газетами и обычно не любил, когда его беспокоили, но на этот раз сразу снял трубку.

— Опять ты, Митчелл?

— Мы их взяли, сэр. Ночью на аэродроме, при погрузке похищенного сплава.

— Все на месте?

— Все шесть слитков, двадцать один фунт весом плюс три рулона сейсмических разрезов. Опись составили на месте, при свидетелях. Сейчас в сейфе конторы шерифа в Пайоче, вечером повезем в Лас-Вегас.

— Кто похититель?

— Лоуэлл Ашер, сорока восьми лет, доктор физики, главный инженер отдела радиолокационных систем в «Кэнфилд Инструментс». Подрядчик министерства обороны, имеет допуск формы «Q» с шестьдесят шестого. Он же с шестьдесят восьмого консультант «Невада Минералз» по геофизике, мог подписывать заявки на доступ к стволу, где стояло оборудование. Его помощник Расти Дин, имеет судимость за вооруженный грабеж, работал в компании подсобным на буровой.

— А как они создали эти «тарелки»?

— С помощью аргонового лазера, сэр, списанного с инвентаря подрядчика в октябре прошлого года. Дизель-генератор, судовой магнетрон от радиолокатора «Райтеон» шестьдесят первого года использовался как глушилка для раций, а еще вдобавок рупорный излучатель, дымовые шашки и осветительные ракеты. Двигатели глушили радиоуправляемыми размыкателями на трамблере, уставленными заранее. Никакого импульса и физики, сэр. Обычное реле за четыре доллара.

— А что там с погибшим геологом?

— Тэлбот не упал сам, они ему помогли, сэр. Он погиб за семнадцать минут до начала спектакля. Они сбросили его со скалы сэр. Обвинение в убийстве округ предъявит обоим.

Босс помолчал.

— Хорошо, — сказал Томпсон. — Теперь давай поговорим про газеты.

Я ждал этого с самого начала разговора.

— Слушаю, сэр.

— У меня тут перед носом лежит «Сан» за пятницу. Хочешь, прочитаю вслух?

— Не хочу, сэр.

— А я все равно прочитаю. Мы находимся перед явлением, у которого нет научного объяснения. — Он выдержал паузу. — Это сказал ты журналистам, на публику, под запись. Как официальный представитель Федерального бюро расследований.

— Да, сэр.

— Я просил тебя об одной вещи. Только об одной. Не произносить слово «неопознанный».

— Кажется я произнес его несколько раз, сэр.

— Три раза, если быть точным — заметил Томпсон. — Мне помогли сосчитать. Вечером мне звонил помощник директора, а утром мне звонил заместитель директора и спросил, не нужен ли моему отделу консультант по вопросам психического здоровья сотрудников.

Я молчал.

— И вот что интересно, — продолжал он. — Если бы ты проторчал в этой пустыне еще неделю и вернулся ни с чем, я бы писал объяснительную директору. А поскольку ты предотвратил похищение сплава, арестовал убийц и раскрыл дело с НЛО и убийством геолога, объяснительную мне писать не надо. Ты понимаешь разницу?

— Понимаю, сэр.

— Вот и хорошо. Победителей не судят, Митчелл. Победителей вызывают в понедельник и объясняют им, что в следующий раз так не надо. Считай, что я это уже сделал.

— Спасибо, сэр.

— Не за что. — В трубке зашуршала газета. — А теперь бросай все и лети в Филадельфию.

Я выпрямился на стуле.

— Что там?

— Дельгроссо звонил мне вчера в шесть вечера и еще раз сегодня в восемь утра. Он требует, чтобы ты вернулся. Не просит, а требует. Второй раз он разговаривал совсем немного, по телефону объяснять отказался. — Томпсон помолчал. — Мне это не нравится, Митчелл. Когда человек уровня Дельгроссо второй раз за сутки звонит в Вашингтон и не хочет говорить, что именно случилось, это чревато осложнениями.

— Что с ордером, сэр? Он говорил про это?

— Нет, но я знаю, что Векслер продлил его у судьи до двадцатого. Больше мне ничего не известно.

Я посмотрел на календарь на стене номера. До двенадцатого осталась неделя.

— Я вылетаю сегодня же.

— Тогда на кого оставишь дела по Неваде?

— На Кимбалла и на резидентуру Солт-Лейк-Сити. Отчет допишу в самолете, отправлю с почтой из Чикаго. Ашера заберет прокуратура Невады по своей линии, металл уйдет министерству обороны, я тут больше не нужен.

— Хорошо. — Он сделал паузу. — Митчелл.

— Да, сэр.

— В Филадельфии никаких интервью.

Из Лас-Вегаса я вылетел в семь двадцать вечера.

Рейс «Юнайтед» до Чикаго, «Боинг-727», длительностью три часа с четвертью. Внизу почти всю дорогу только темнота, разорванная редкими цепочками огней.

В О’Харе я переночевал в аэропортовой гостинице на четыре часа, дальше на восток до утра пока рейсов не было.

Первым утренним рейсом, в шесть сорок, я вылетел в Филадельфию.

Отчет по Неваде я дописывал на откидном столике над Индианой. Получилось девятнадцать страниц от руки, с описью изъятого, с перечнем фотографий и отдельным приложением о времени смерти Тэлбота. В Чикаго сдал конверт на почту с федеральным штампом и уведомлением.

Филадельфия встретила меня низкой облачностью и духотой, которая после невадской сухости показалась тяжелой, как мокрая шерсть. Восемьдесят восемь градусов и влажность под девяносто процентов.

Дельгроссо ждал меня не в офисе.

Он прислал за мной в аэропорт агента по фамилии Уиллок. Тот, не доезжая до города, свернул с шоссе и повез меня в закусочную у выезда на Эссингтон-авеню. Придорожное кафе с автостоянкой на два десятка машин, из тех, куда заезжают водители грузовиков.

Дельгроссо сидел в дальней кабинке спиной к стене. Перед ним стояли остывший кофе и пепельница с шестью окурками.

Пиджака на нем не было. Свернутый галстук лежал рядом на скамейке.

Я сел напротив.

— Понравилось в пустыне? — спросил он.

— Пожалуй, суховато.

— Читал про вас. Тарелки. — Он даже не улыбнулся. — Митчелл, у нас беда.

— Слушаю.

Он подвинул ко мне через стол сложенный вчетверо лист.

— Начну по порядку. В четверг вечером Данахер снимает пост «Браво», хлебный фургон у ограды складского двора. Обычная смена места, они это делают через день. Когда фургон отъезжает, водитель замечает, что за ним от квартала идет «Бьюик». Идет до самой Второй улицы, потом отваливает. Номер он записал.

— Чей он оказался?

— Машина числится за прокатной конторой в Кэмдене. Прокатная контора принадлежит зятю Микки Дойла.

Я развернул лист. Внутри лежала машинописная копия стенограммы перехвата.

— Это было в пятницу, — сказал Дельгроссо. — Двадцать один ноль девять, будка на углу Кристиан-стрит. Читайте вслух, если хотите, тут никто не слушает.

Я прочитал про себя.

«Такер: Это я.

Второй голос (не идентифицирован, местный): Слушай, тут такое дело.

Такер: Ну.

Второй: Помнишь, я про фургон говорил.

Такер: Помню.

Второй: Так вот, я к Ленни сходил.

Такер: К какому Ленни.

Второй: Ну к Ленни. С Порт-Ричмонда. Он на телефонной работает, монтером.

Такер: И?

Второй: Он посмотрел, где надо. Говорит, у нас на углу пара выведена на сторону. С июля. [пауза 4 сек.]

Такер: Ты сейчас откуда говоришь?

Второй: Так от Ленни, из дома.

Такер: Все. Отбой.»

Разговор на этом оборвался.

Я положил лист на стол и посмотрел на Дельгроссо.

— Значит, они знают.

— Узнали, — кивнул Дельгроссо. — И заметьте, откуда, не от нас. От монтера «Белл оф Пенсильвания», который за полтинник сходил в кроссовый шкаф и посмотрел журнал переключений. Мы бросили кабель в подвал мастерской, а запись осталась в бумагах в конторе связи. Ее они и увидели.

— Он больше не подходил к будке?

— Ни разу с пятницы. — Дельгроссо закурил седьмую. — В субботу вечером его люди прошли всю Делавэр-авеню от Кристиан до Уошингтон. Пешком, вдвоем с фонарем. Заглядывали в подвальные окна и дергали двери. К мастерской подходили дважды. У нас там в подвале сидел Соренсен, он два часа неподвижно лежал на полу за столом.

— Аппаратуру сняли?

— В воскресенье ночью. Всю, до последнего кабеля.

Я откинулся на спинку.

— А что насчет двенадцатого? Отменили?

— Вот это самое интересное. — Дельгроссо стряхнул пепел. — Такер мог отменить. Человек, узнавший про прослушку за девять дней до операции, обычно все отменяет и уходит в подполье. Но он не отменил.

— Откуда знаете, если прослушки больше нет?

— От наружки. — Он пододвинул вторую бумажку. — В субботу утром на склад «Кистоун Трансфер» пришел кран. Второй кран, автомобильный, «Локхид» на тридцать тонн, взят в аренду в Честере на срок с одиннадцатого по тринадцатое. В воскресенье с площадки убрали три штабеля пустой тары, освободили проезд к воде. Вчера привезли и поставили прожекторы на мачте.

— Он готовится, — сказал я.

— Не только это, он еще и торопится, — добавил Дельгроссо. — Это значит он не смеет отменить, это не разрешает сделать тот, с кем он говорил по автомату. Или ему сказали, что бояться нечего.

Официантка принесла мне кофе. Я подождал, пока она отойдет.

— Как быстро он это выяснил?

— Что именно?

— Мазурека мы взяли двадцать четвертого. Прослушку поставили в ночь на тридцатое. — Я загнул пальцы. — Он послал человека к монтеру в первых числах и получил ответ за пару суток. То есть примерно через неделю после установки.

— И что?

— А то, что монтер посмотрел журнал переключений и увидел выведенную на сторону пару. Хорошо. — Я поставил чашку. — А зачем он вообще пошел это смотреть?

Дельгроссо поднял голову.

— Не понял.

— В городе тысячи таксофонов, — сказал я. — Такер ходит к одному конкретному. Его человек замечает наружку у склада, это одно. А идея пойти и проверить именно телефонную пару на углу Кристиан-стрит совсем другое. Это очень точная догадка.

— Может, он просто осторожный.

— Вполне возможно. — Я развернул стенограмму обратно к нему. — Только посмотрите, как это звучит. «Помнишь, я говорил про фургон». То есть про это уже был разговор раньше. И дальше он говорит сразу что пошел к Ленни, он посмотрел, где надо. Не проверил все автоматы в районе, а проверил где надо.

Дельгроссо поглядел на лист.

— Ему сказали, куда смотреть, — сказал он.

— Вот именно.

Мы помолчали. За окном по Эссингтон-авеню прошел тягач с прицепом, стекла в раме слегка дрогнули.

— Кто знал про эту будку? — спросил я.

Дельгроссо начал считать, глядя в потолок.

— Я, вы, Данахер и его люди, шесть человек. Векслер. Судья Кэссиди. Стедмен из ATF. Гвиди из городской полиции. Сакс из налоговой. Дежурная смена в подвале, их четверо. Розетти, линейный техник «Белл» и его начальник в отделе безопасности компании.

— Итого около двадцати.

— Да, — ответил Дельгроссо. — Плюс бумаги. В заявлении Векслера указан точный адрес аппарата. Оригинал у судьи, копия в прокуратуре. Кто угодно мог посмотреть.

Я поднял голову.

— А где находится дело?

— В сейфе на восьмом этаже.

— А что-нибудь уходило в Вашингтон?

Дельгроссо погасил сигарету.

— Еженедельная сводка, — ответил он медленно. — По межведомственной операции такого масштаба всегда отправляется идет сводка. Раз в неделю, телетайпом. С перечнем всех оперативно-технических мероприятий.

— И куда эта сводка попадает?

— В отдел, который курирует межведомственные операции. — Он посмотрел на меня. — Еще в контрразведку, потому что там оружие армейского происхождения и запрос по учету списанного имущества.

Я очень аккуратно поставил чашку на блюдце. Контрразведку в Бюро с шестьдесят девятого года вел Гордон Финч. Тот самый Финч.

— Митчелл, — сказал Дельгроссо. — У вас лицо изменилось.

— Когда ушла первая сводка?

Он подумал.

— По графику в понедельник. Значит, тридцатого числа. Прослушку поставили в ночь на тридцатое, в сводку она попала в тот же день.

— А человек Такера пошел к монтеру примерно первого или второго августа.

Я взял со стола салфетку и написал на ней даты карандашом. Когда я закончил, Дельгроссо взял салфетку и повернул к себе.

— Что вы хотите сказать этими цифрами?

Я посмотрел на него через стол. Про Реестр он ничего не знал. И я не видел необходимости посвящать его в это дело.

— Я хочу сказать, — начал я, — что возможно утечка идет не из вашей команды.

Дельгроссо положил салфетку и молча посмотрел.

— Я готов поручиться за каждого из моих людей, — сказал он наконец, — А кого именно вы имеете ввиду?

— Я думаю про Вашингтон, — ответил я.

Он полез в карман за новой пачкой, обнаружил, что она пустая и смял ее в кулаке.

— Вы понимаете, что вы мне сейчас говорите? Мне через неделю надо взять с поличным сорок человек. А вы заявляете, что сведения, которые я обязан отправлять в Вашингтон каждый понедельник, попадают в контору Такера через двое суток?

— Получается так.

— И что мне делать? Не отправлять сводку? Это прямое нарушение, за это меня снимут в тот же день, а дело заберут.

— Отправлять, — сказал я. — Но не то, что у нас есть.

Дельгроссо остановился.

— Так, — сказал он. — Продолжайте.

Я допил кофе и отодвинул чашку.

— В понедельник вы отправите сводку с другой датой и составом задействованных сил. Только это будет неправда. Правильные сведения будем знать вы, я и еще четыре человека, которых вы назовете вслух сейчас, при мне. Больше никому ни слова.

— А настоящая дата?

— Останется та же самая, — ответил я. — Сводка уйдет тринадцатого. На сутки позже.

Дельгроссо долго молчал. Потом махнул официантке.

— Мисс. Сигарет каких-нибудь. Все равно каких.

Официантка принесла ему пачку «Уинстона». Дельгроссо распечатал ее, закурил и положил спички на стол между нами.

— Ладно, — сказал он. — Теперь я вам покажу, из-за чего мы вообще сидим в этой закусочной, а не у меня в кабинете.

Он вынул из-под скамейки плоский портфель, достал папку и раскрыл ее прямо на столе, отодвинув чашки.

Внутри лежали три листа, таблица, отпечатанная Саксом, копия арендного договора на кран и лист с расчетами, сделанными карандашом от руки.

— Стедмен занялся в среду цифрами, — сказал Дельгроссо. — Вот что у него вышло.

Он повел пальцем по таблице.

— Первое. Кран. «Локхид» на тридцать тонн, взят с одиннадцатого по тринадцатое, плюс тот, что у них уже стоит на площадке, на восемь тонн. Два крана. Для тридцати восьми карабинов в четырех ящиках краны не нужны, их можно вынести на руках.

— Значит, груз в поддонах.

— Скорее всего, — согласился он. — Второе. Причал. Четырнадцатый, как назвал ваш человек по телефону. Я поднял портовые данные, глубина у стенки двадцать девять футов, длина причальной линии шестьсот сорок футов. Одиннадцатый, куда они возили раньше, берет каботажную мелочь до двухсот футов. На четырнадцатый грузят океанский сухогруз.

Я посмотрел на лист.

— Он специально указал про четырнадцатый.

— Ну да, потому что они привыкли работать с одиннадцатым, и чтобы в этот раз они не встали там по привычке. — Дельгроссо перевернул страницу. — Им требуется сорок минут на разгрузку от постановки борта. Два крана и шесть людей у борта потребуют от восемнадцати до двадцати четырех подъемов. По весу и объему поддонов выходит от восьми до четырнадцати тонн груза.

Я поднял голову.

— Сколько это стволов получается?

— Стедмен считал самый минимум. — Дельгроссо повернул ко мне лист с расчетами. — Ящик на десять единиц пехотного оружия с принадлежностями весит от ста восьмидесяти до двухсот двадцати фунтов. Восемь тонн это примерно восемьдесят ящиков, восемьсот стволов. Четырнадцать тонн это полторы тысячи стволов.

Я смотрел на цифру и молчал.

— И это еще без боеприпасов, — сказал Дельгроссо. — А ведь там должны быть патроны.

— Как они все это добыли?

— Вот тут начинается самое неприятное. — Он прикурил новую сигарету. — Стедмен запросил через Вашингтон по учету списанного армейского имущества. Ответ пришел в пятницу. С шестьдесят девятого по семьдесят второй год через программу передачи излишков и продажи по линии оборонной службы утилизации на восточное побережье ушли крупные партии стрелкового оружия. Часть законно, союзникам и полицейским управлениям. А часть прошла по бумагам как «непригодное к использованию, подлежащее переплавке» и ушла на металлолом. Только видимо до плавильных печей так и не доехали.

— О каких объемах идет речь?

— По их прикидке от трех до пяти тысяч единиц за четыре года. Карабины, самозарядные винтовки, пулеметы. — Дельгроссо посмотрел на меня поверх сигареты. — Митчелл, я двадцать лет в Бюро. Самое крупное изъятие огнестрельного оружия, о котором я слышал это продажа ста девяноста стволов в Ньюарке в шестьдесят восьмом. Сто девяносто. Мы сейчас говорим о числах в четыре-пять раз больше, чем все, что федеральные службы изъяли на этом побережье за десятилетие.

— И куда это все пойдет? Кто сможет взять такую партию?

— Стедмен думает, что дальше оно пойдет морем. Судно разгрузят, груз спрячут на складе и через неделю-две он уплывет уже под другими накладными. В Карибы, Центральную Америку, может быть, Ирландию. Это уже не наше дело. Наша забота предотвратить поставку такой партии на четырнадцатом причале двенадцатого числа этого месяца.

Он закрыл папку.

— Вот из-за чего к нам едет лично тот человек с буквой вместо фамилии. Ради тридцати восьми карабинов такая важная шишка через полстраны не поедет.

Я сложил стенограмму и вернул ему.

— Тогда давайте прикинем, что у нас в сухом остатке.

Глава 10. На позиции у причала

Дельгроссо кивнул и перевернул салфетку с датами чистой стороной вверх.

— Пишите.

Я написал в две колонки, что нам известно и нет.

— Точное время, — сказал Дельгроссо, глядя на правую колонку. — Вот что меня убивает. Четырнадцатый причал работает круглосуточно. Я не могу двадцать четыре часа держать шестьдесят человек в готовности в трехстах ярдах от берега, их заметят через пару часов.

— Можем попробовать выяснить через судно, — заметил я. — Каждый подход судна осуществляется по бумагам. Заявка на постановку к причалу подается в портовое управление минимум за сутки, с указанием осадки, длины судна и транспортной компании. Плюс лоцманская проводка по Делавэру от буя Файв-Фэтом до города занимает восемь часов ходу. Лоцмана надо заказывать заранее. И еще таможенная декларация.

Дельгроссо посмотрел на меня.

— И вы предлагаете спросить в портовом управлении?

— Не в управлении, а у лоцманов, — сказал я. — Ассоциация лоцманов Делавэра это маленькая, закрытая контора, туда посторонних не берут вообще. Такер не узнает через них о нашем запросе.

Дельгроссо записал.

— Хорошо. И как мы выясним время?

— Можно провести простейшие расчеты, — сказал я. — Четырнадцатый причал стоит на реке. Приливная волна на Делавэре доходит до Филадельфии, размах шесть футов. Сухогруз с полной осадкой к стенке идет на полной воде, иначе он сядет на мель на подходном канале. Значит, час подхода мы узнаем через прилив, его время указано в газетах.

Дельгроссо положил карандаш.

— Митчелл, — сказал он. — Я родился в этих краях, но несмотря на это мне в голову не приходило, что расписание прилива есть в любой газете. — Он покачал головой. — Уиллок! Найдите мне «Инквайрер» за сегодня.

Уиллок принес газету от стойки. Дельгроссо нашел колонку с таблицей и провел пальцем.

— Двенадцатое августа. Прилив в четырнадцать двадцать одну и два пятьдесят восемь ночи на тринадцатое.

— Дневное время отбрасываем, — сказал я. — Это середина рабочего дня, там будут докеры, погрузчики, слишком много посторонних глаз. Они будут действовать ночью.

— Значит, ночь с двенадцатого на тринадцатое, около трех часов.

— Плюс-минус полтора часа, — сказал я. — Судно придет после прилива, максимально удобный уровень держится примерно час до и час после пика половодья. Окно с половины второго до половины пятого.

Дельгроссо посмотрел на цифру и потер лицо ладонями.

— Три часа вместо двадцати четырех. С этим уже можно работать.

— Есть еще кое-что, — сказал я. — Мы не можем ждать до двенадцатого.

Он опустил руки.

— Объясните.

— Он знает про прослушку с третьего августа. Девять дней он живет с этим знанием. Отменить он не отменил, кран заказан, площадка расчищена, прожекторы стоят. Значит, отменять ему не разрешают. Но человек в его положении делает одно из двух: стоит на своем и все идет как назначено или тихо сдвигает все на сутки раньше и никому ничего не говорит.

— Он не может сдвинуть, — возразил Дельгроссо. — Судно в море.

— Корабль можно попросить прибавить ход, — сказал я. — Сухогруз идет со скоростью двенадцать-четырнадцать узлов. На четырнадцать узлов вместо двенадцати это сутки выигрыша на трансатлантическом переходе. Всего одна радиограмма агенту.

— А прилив?

— Он приходит каждые сутки. Одиннадцатого прилив будет примерно в два ноль пять ночи, десятого около часа двадцати. Все ночи ему подходят.

Дельгроссо сидел, глядя на таблицу приливов.

— То есть мы можем опоздать на двое суток и приехать к пустому причалу.

— Верно, — согласился я. — А если он вместо этого решит все-таки отменить мы теряем оружие, консультанта и все дело. Он уйдет, а таинственный Д никогда больше не приедет ни в один порт.

Дельгроссо посмотрел на меня внимательно.

— Значит, — сказал он. — Мы разворачиваемся с девятого.

— Точно, — сказал я. — Три ночи вместо одной. Занимаем позицию каждую ночь в полночь, снимаемся в шесть утра. Начинаем при первом же признаке начала разгрузки, не дожидаясь ничего.

— У меня к девятому не будет ни бумаг, ни людей.

— Значит, будем работать тем, что есть.

Дельгроссо погасил сигарету и посмотрел на часы.

— Половина второго, — сказал он. — Поехали.

Совещание он провел в пять вечера, не на восьмом этаже, а в помещении, о котором я до того дня не знал. Комната без окон в подвале того же здания, куда обычно свозили вещественные доказательства по крупным делам. Ключ Дельгроссо забрал у завхоза лично и никому не отдавал.

Пришли восемь человек. Дельгроссо закрыл дверь и встал спиной к ней.

— Правила на сегодня, — сказал он. — Все, что прозвучит в этой комнате, остается в этой комнате. Ни рапортов, ни сводок, ни устных докладов начальству. Мне сегодня утром объяснили, что у нас утечка. Возможно не от нас, а сверху. Кто хочет уйти, может уйти сейчас, без последствий.

Никто не встал.

— Хорошо. — Он повернулся к схеме, приколотой к стене. — Четырнадцатый причал. Пирс на сваях, длина шестьсот сорок футов, транзитный, крытый склад и две галереи. С суши подъезд один, ворота с Делавэр-авеню, дальше проезд между складами номер три и номер пять, ширина двадцать два фута. С воды все открыто.

Он вел карандашом.

— Первое кольцо оцепления. Гвиди дает четыре машины городской полиции без опознавательных знаков и перекрывает Делавэр-авеню в двух точках на Уошингтон-авеню и на Тэскер. Не раньше, чем по команде. До этого они ждут в депо.

Гвиди кивнул.

— Дальше. Вода. — Дельгроссо посмотрел на Мэйхью. — Капитан-лейтенант?

Мэйхью встал.

— Катер восемьдесят два фута, «Пойнт Уэллс». Он держит позицию ниже по течению, у Гринвичского причала, в трех четвертях мили. По команде выходит и встает у борта судна. Дальше все просто, у нас право на осмотр любого судна в водах Соединенных Штатов без ордера. Судно с причала никуда не денется, оно у стенки, с концами и с трапом.

— Сколько идти?

— Четыре минуты полным ходом. Против течения пять.

— Теперь сам пирс. — Дельгроссо ткнул карандашом в схему. — Основная группа. Стедмен дает шестерых с дробовиками, я выделяю двенадцать. Заходим не с ворот, а вот отсюда, через склад номер пять. Он пустой с апреля, крыша течет, туда никто не ходит. Из склада на пирс есть дверь в торце.

Стедмен наклонился к схеме.

— Сколько от двери до крана?

— Восемьдесят ярдов открытого бетона.

— И это ночью, под прожекторами.

— Совершенно верно, — согласился Дельгроссо. — Поэтому идем в тот момент, когда все шестеро у борта и оба крана работают. Под краном человек смотрит вверх, а не по сторонам, и ничего не слышит.

— И последнее по порядку, но не по значению, — сказал я. — Консультант.

Все повернулись.

— Он не будет на пирсе, — сказал я. — Судя по тому, что мы о нем знаем, он не работает руками и не стоит там, где может попасть под случайную пулю или быть арестованным полицией. Он будет в точке, откуда видно весь фронт работ и откуда можно уехать за десять секунд. Скорее всего в машине. Возможно на возвышении или на удалении.

Данахер поднял руку.

— С крыши склада номер три видно весь причал.

— Туда не заедешь.

— Тогда проезд между третьим и пятым, — добавил Данахер. — Оттуда видно борт и оба крана и есть где развернуться.

— Значит, отдельная группа на проезд, — сказал Дельгроссо. — Данахер, пусть будет ваша. Двое человек. Никаких дробовиков, работаете тихо, берете машину, а не человека. Если он поймет и даст газ, вы его не догоните, поэтому перекрываете заранее, наглухо.

— Чем?

— Грузовиком. Возьмем в депо мусорную машину, поставим в проезд с вечера, будто он там сломался. Двадцать два фута ширины, грузовик мимо не объедешь.

Векслер, до этого молчавший, поднял голову от блокнота.

— Джентльмены, — сказал он. — Мне неприятно об этом говорить, но давайте поговорим о формальностях. Ордера на обыск склада и конторы я подготовлю к девятому. Ордера на арест только по факту, на месте, по наблюдаемому преступлению. И еще, если вы начнете раньше, чем груз окажется на американском берегу, у вас не будет ничего. Оружие на борту иностранного судна это не наша юрисдикция.

— То есть? — спросил Гвиди.

— Я имею ввиду что первый ящик должен коснуться пирса, — сказал Векслер. — До этого не начинайте.

Дельгроссо посмотрел на него.

— А если они начнут отдавать концы и убегать?

— Тогда попробуйте взять, я потом три года буду объяснять это в суде. — Векслер закрыл блокнот. — Но лучше не надо.

Мы обсудили хронометраж операции, на это ушло еще два часа.

Соренсен принес фотографии причала, снятые днем с воды, с борта прогулочного катера. Стедмен расписал сектора. Гвиди привез список машин и позывные. Мэйхью нанес на схему глубины у стенки.

К половине восьмого на стене висела полная картина операции, Дельгроссо обвел ее карандашом.

— Теперь даты, — сказал он. — Сейчас вы все будете мной недовольны.

Он посмотрел на людей.

— Мы разворачиваемся не двенадцатого. Мы разворачиваемся с ночи на десятое.

Стедмен поднял голову.

— Позвольте. Мои шесть человек прибудут из Балтимора только одиннадцатого.

— Значит, первые две ночи вы будете работать вчетвером.

— А у меня в депо машины расписаны до тринадцатого, — сказал Гвиди.

— Значит, перепишете.

— Фрэнк, — сказал Гвиди. — Три ночи по шесть часов. Это шестьдесят человек, которых надо кормить, прятать и держать без связи. К третьей ночи половина из них уснет на ходу.

— Знаю, — сказал Дельгроссо.

— И половина города увидит, как мы ставим сломанный мусоровоз в проезд на трое суток.

— Мусоровоз выдвинем только в ту ночь, когда придет судно, — сказал я. — До этого будем держать его в двух кварталах от места, с водителем, готовым выехать за пару минут.

Векслер потер переносицу.

— А как вы узнаете, что судно придет?

Тут встал Мэйхью.

— Это как раз просто, — сказал он. — Лоцман. Судно на Филадельфию берет лоцмана у буя Файв-Фэтом, в устье залива и идет вверх восемь часов. Ассоциация лоцманов ведет свой журнал заказов и по нашему запросу его покажет. Они ежедневно работают с береговой охраной, а с портовым управлением у них свои отношения. Я поеду к ним сам завтра утром.

— И что вы у них спросите?

— Ничего конкретного, — сказал Мэйхью. — Попрошу список всех проводок на Филадельфию с девятого по тринадцатое с указанием причала. У них таких проводок в сутки восемь-десять, вопрос никого не удивит.

Дельгроссо кивнул.

— Вот это и будет наш сигнал. Как только в списке появится четырнадцатый причал, мы узнаем судно, день и час постановки с точностью до получаса.

— А если не появится? — сказал Данахер.

— Тогда сидим все три ночи вслепую и ждем, — сказал Дельгроссо.

Он выпрямился и оглядел комнату.

— И наконец про то, чего у нас нет. У нас нет прослушки, ее сняли. У нас нет информатора в Синдикате, Мазурек сейчас маринуется в изоляторе и знает мало. Мы не знаем точного часа, судна и даты. У нас есть кран в аренде до тринадцатого, расчищенная площадка, таблица приливов и одна стенограмма от двадцать шестого июля.

Он положил карандаш.

— Поэтому команда такая. Ждем не подтверждения, а появления первого ящика на бетоне. Как только первый поддон коснется пирса, начинаем шоу. Кто ждет второго подтверждения, тот теряет все дело.

Векслер поднял руку.

— И еще одна просьба лично от меня, — сказал он. — Никаких телетайпов в Вашингтон об изменении дат. Вообще никаких. Сводку я напишу сам, тринадцатого числа, в ней будет указано четырнадцатое.

Стедмен посмотрел на него, потом на Дельгроссо.

— Мы что, теперь врем собственному управлению?

В комнате стало тихо.

— Мы пишем сводку через сутки после события, — сказал Дельгроссо. — Формально это задержка отчетности. За это мне объявят выговор.

— А по существу?

Дельгроссо взял со стола салфетку из закусочной, с двумя колонками и датами, и положил ее в нагрудный карман.

— По существу, — сказал он, — я двадцать лет работаю в Бюро и впервые в жизни отправляю не ту бумагу наверх. Запишите это на мой счет, а не на свой.

Он открыл дверь.

— Четверг, девятое, полночь. Все на позициях. Выспитесь до этого времени как следует, второй возможности не будет.

Мэйхью привез список во вторник, седьмого августа, к четырем часам дня.

Он положил на стол в подвальной комнате четыре листа, отпечатанных под копирку в конторе ассоциации лоцманов на Уолнат-стрит и провел пальцем по третьему.

— Вот. Заказ подан вчера утром агентом «Мерчант Шиппинг Сервисиз», Филадельфия. Судно «Марта Йоргенсен», сухогруз, флаг Панамы, длина четыреста двенадцать футов, осадка в грузу двадцать четыре фута шесть дюймов. Порт отправления Ливорно, с заходом в Лиссабон. Лоцман принимается у буя Файв-Фэтом в ночь на двенадцатое. В заявке указан четырнадцатый причал.

Дельгроссо взял лист.

— Постановка?

— Судя по расчету проводки между двумя тридцатью и тремя ночи с двенадцатого на тринадцатое.

— То есть все-таки двенадцатое.

— Так и есть, — подтвердил Мэйхью. — И еще. Панамский флаг, итальянский порт отправления, агент из Филадельфии. Груз в декларации станочное оборудование и запчасти, восемьсот тонн. Судно такого размера в Филадельфию всего на восемь сотен тонн ходить не станет, ему это вдвойне невыгодно.

— Значит, идет полупустой ради одной партии, — сказал Стедмен.

Дельгроссо положил лист.

— Ну все, три ночи мы будем все-таки сидеть в засаде, — сказал он. — Он мог сдвинуть дату, но не сделал этого. Но я все равно буду там с четверга, а не с воскресенья.

Финальное совещание мы провели в четверг, девятого августа, в четыре часа дня, в той же комнате без окон.

На этот раз пришло восемнадцать человек, все старшие групп. Дельгроссо развесил по стене четыре схемы и полтора часа говорил стоя без бумажки.

— Начинаем с судна. Мэйхью, вы первый.

— «Пойнт Уэллс» стоит у Гринвичского причала с полуночи. По команде «Ноль» выходит и швартуется к борту «Марты Йоргенсен» с речной стороны. С этого момента судно закрыто, не отдаст концов, ни трапа не поднимет. Со мной на борту будут два таможенных инспектора, груз в трюме вскрывают они, не мы, так будет чище по бумагам.

— Дальше, что насчет оцепления, Гвиди?

— Четыре машины городской полиции без опознавательных знаков. Две на пересечении Делавэр-авеню и Уошингтон-авеню, две на Тэскер. До команды стоят в депо на Второй улице, выход четыре минуты. По команде наглухо перекрывают проезжую часть в обе стороны.

— Хорошо. Что там с мусоровозом?

Данахер поднял руку.

— Стоит с вечера во дворе городского гаража в двух кварталах, водитель наш, из Бюро, в форме санитарной службы. По сигналу выезжает и глохнет в проезде между складами три и пять. Время от команды до подхода к месту четыре с половиной минуты, проверяли дважды с секундомером.

— Дальше основная группа. Я сам, Стедмен и еще восемнадцать человек. Заходим через склад номер пять с торца, собираемся у внутренней двери. Дверь выходит на пирс в восьмидесяти ярдах от места работ. Идем по команде, двумя цепочками вдоль стены склада, под прикрытием штабеля тары.

Он помолчал и посмотрел на карту операции.

— Теперь резерв. — Дельгроссо повернулся к пожилому агенту у стены. — Мурхед. Восемь человек, две машины, стоят на Кристиан-стрит. Выдвигаются только по прямому вызову, если на пирсе окажется больше людей, чем мы ждем или начнется стрельба.

Он положил карандаш и посмотрел на меня.

— Митчелл. Теперь вы.

Я вышел к схеме.

— Я скажу про одного человека, — начал я. — Того, кого в конторе Такера обозначают буквой Д. По моим сведениям, он отставной подполковник инженерных войск. Служил с сорок девятого в Корее, дальше инженерное обеспечение баз, последние годы перед отставкой оценка уязвимости режимных объектов. Его работа состояла в том, чтобы придумывать, как проникнуть на склад, завод и в тюрьму.

В комнате стало тише.

— Что это означает практически. Первое, он не импровизатор. Он планирует заранее, письменно, с чертежом и с линейкой, требует от исполнителей отчета по минутам. Значит, у него на сегодняшнюю ночь есть готовый план отхода. То есть не если что разбегаемся, а расписанный маршрут с временем.

Я показал на схему пирса.

— Он всю жизнь искал слабые места в чужих периметрах. Наш периметр он уже осмотрел. Я почти уверен, что он был на этом пирсе, причем не один раз и знает про склад номер пять и про торцевую дверь столько же, сколько знаем и мы.

Стедмен хмыкнул.

— То есть он будет знать, откуда именно ждать нас?

— Он будет держать это направление в голове, — сказал я. — Поэтому задача не в том, чтобы его обмануть. Его не обманешь. Наша цель в том, чтобы он не успел ничего сделать в то короткое время, когда поймет что происходит.

Я показал на карту.

— Смотрите сюда. Шестеро у борта не случайные люди. Он заранее утвердил их поименно, по списку. Судя по показаниям Мазурека, набор в контору с прошлого лета шел из числа приезжих со службой в армии за плечами, половина после Вьетнама. Это не портовая шпана с обрезами. Это люди, знающие, что такое сектор обстрела и что такое отход перекатами.

Гвиди мрачно посмотрел на схему.

— Они будут вооружены?

— На пирсе, у борта, при погрузке вряд ли все, — сказал я. — Работать с поддонами с пистолетом за поясом будет неудобно. Но в машинах у них наверняка есть оружие, рядом стоит открытый трюм с восемью тоннами стволов. Ящик вскрывается монтировкой за двадцать секунд.

— Значит, надо вклиниться и занять позицию между ними и трюмом, — сказал Дельгроссо.

— Все верно, надо встать между ними и трюмом, — сказал я. — И еще кое-что, последнее.

Я повернулся к схеме проезда между складами.

— Сам он в этой работе участвовать не станет. Он приедет посмотреть и потом уедет. Машина, скорее всего, стоит здесь, носом на выезд, двигатель на холостых. Он выйдет из нее в тот момент, когда пойдет первый поддон, посмотрит как все прошло и вернется обратно. Он не побежит и стрелять не будет, это не его дело и не в его привычках. Он попытается просто уехать, спокойно, как человек, оказавшийся не в том месте.

— И что нам это дает?

— То, что его надо взять не силой, а просто наглухо перекрытым проездом, — сказал я. — Мусоровоз важнее восемнадцати человек с дробовиками. Если мусоровоз опоздает на две минуты, мы возьмем шестерых грузчиков, судно, восемь тонн железа и никого больше.

Дельгроссо посмотрел на Данахера.

— Слышали?

— Так точно.

— Тогда так. Мусоровоз выезжает не по команде «Ноль», а на минуту раньше. Как только с причала доложат, что судно подало первый конец на кнехты, вы сразу выезжаете. Не ждете поддона.

Данахер записал.

— И наконец вот что я скажу вам от меня, — сказал Дельгроссо, обводя комнату взглядом. — Никто не стреляет первым. Тем более в сторону трюма или крана. У нас там канаты под нагрузкой и восемь тонн груза на весу. Если кто-нибудь перебьет стропу, поддон в две тонны упадет вниз, мы недосчитаемся многих своих.

Он посмотрел на часы.

— Половина шестого. Разъезжайтесь, поешьте и поспите. Сбор здесь в двадцать три ноль-ноль.