Криминалист 12

Глава 1. Плотина

Телетайпный текст, набитый заглавными буквами, с сокращениями.

— Женщина, тридцать один год, — сказал Томпсон, не заглядывая в бумагу. — Сара Коул. Эколог, руководила независимой группой, изучала размыв берегов каньона ниже плотины. Ее нашли в техническом тоннеле в теле дамбы, на глубине около пятисот футов ниже уровня реки.

— Причина смерти?

— По версии администрации объекта удушье. Говорят, там скопление болотного газа в нижних потернах, обычное дело, сероводород. Также они считают, что покойная полезла туда без разрешения и сопровождающего, так что это несчастный случай по ее собственной глупости.

— А почему тогда привлекли нас?

— Потому что плотина федеральный объект, и кто-то в Бюро мелиорации оказался умнее собственного начальства. — Томпсон постучал ногтем по ленте. — Читай последний абзац.

Я прочел.

— Оборудование пропало, — сказал я.

— Совершенно верно, — подтвердил Томпсон. — Портативный ультразвуковой сканер, немецкий, дорогой, взят напрокат ее группой у геологов. Дюжина фунтов веса, стоит как автомобиль. Из палатки исчез в ту же ночь. Палатку перевернули.

— Кто нашел тело?

— Обходчик, на плановом обходе потерны, через сутки с лишним. — Томпсон закрыл папку. — Местный шериф закрывать дело не спешит, но и открывать не рвется. Администрация объекта давит, там подземные работы, гидроагрегаты, вода на Лас-Вегас и электричество на три штата. Огласки не хотят категорически.

— Знакомо.

— Тебе особенно, — сказал Томпсон. — Флорида, там тоже все мечтали закрыть тихо. Поэтому и посылают тебя, а не Морриса.

Он откинулся на спинку.

— Условия такие. Вылет завтра утром, до Лас-Вегаса с пересадкой, дальше машиной, тридцать миль. На месте представитель Бюро мелиорации, шериф округа Кларк по аризонской стороне договаривается отдельно, там юрисдикция рваная. Плотина стоит на границе двух штатов, и середина гребня уже Аризона. Учитывай это.

— Надолго я туда?

— Пока не закончишь. — Томпсон подвинул папку мне. — И еще. Объекту сорок лет, строили в тридцатые. Половина инженеров, закладывавших этот бетон, сейчас на пенсии, а вторая половина уже в земле. Люди там служат по тридцать лет и относятся к плотине не как к сооружению, а как к родному дому. Имей это ввиду, когда будешь разговаривать с ними.

— Понял.

— Опять он понял. — босс потер переносицу. — Митчелл, скажу прямо, без начальственных красот. Тебя отправляют за две тысячи миль отсюда сразу после того, как ты устроил облаву на юридическую контору в центре Вашингтона. Ты в состоянии сложить два и два?

— Конечно.

— И что получается?

— Получается, что меня убирают из города, пока разбирают бумаги Холта, — сказал я. — Чтобы под ногами не путался и чтобы не задавал вопросов, кому и что попадет на стол. Спасибо вам за это, сэр.

— Молодец. — Томпсон кивнул. — Не совсем безнадежен.

— Дело настоящее?

— Ну еще бы, — сказал он. — Труп настоящий, сканер тоже, а шериф так вообще. Одно другому не мешает. Тебя отправляют по настоящему делу которое надо расследовать как можно быстрее.

Он поднялся.

— Собирайся. Билет у Бетти, суточные оформишь по возвращении. Возьми лабораторный набор, там на месте ничего не будет. И, Митчелл…

— Да?

— Оттуда докладывай по телефону, — сказал Томпсон. — Раз в два дня, минимум. Не телеграммой и не рапортом по возвращении. Звони.

— Хорошо.

— И если что-то там повернется в сторону наших с тобой вашингтонских дел, — он посмотрел на меня, — ты снимаешь трубку в тот же час. Не через пару дней.

Я взял папку и вышел.

В отделе Дэйв поднял голову от письменного стола.

— Куда тебя на этот раз выкинули?

— Невада.

— Ого. — О’Коннор развернулся на стуле. — Лас-Вегас? Митчелл, ты везучий, как черт. Там теплынь, казино и девочки в перьях.

— Там плотина, — сказал я. — И тоннель на пятьсот футов ниже реки.

— Все равно теплее, чем здесь.

Я сел за стол и раскрыл папку.

Через стеклянную перегородку видно было, как Томпсон стоит у окна с сигарой в руке и смотрит на Пенсильвания-авеню, где под мартовским дождем ползли машины с включенными фарами.

Он поднес сигару ко рту, подержал и положил на подоконник.

К Ленцу я поднялся в четвертом часу.

Дождь к тому времени перешел в морось, в комнате на четвертом этаже горела настольная лампа, хотя за окном стоял день. На столе прибавилось материала.

К трем прежним стопкам добавились четыре новые, все выровнены по краю с той же точностью до четверти дюйма.

Ленц сидел без пиджака, в нарукавниках. Черные сатиновые нарукавники поверх рубашки, я такие видел последний раз у бухгалтера в Спрингфилде, старика лет семидесяти.

— Митчелл. — Он не поднял головы. — Сорок первый ящик со склада. Накладные за сентябрь семьдесят первого. Здесь еще на два эпизода, если поставщик окажется тот же.

— Я завтра улетаю в Неваду.

Тогда он поднял голову.

— Надолго?

— Не знаю. Дело на плотине Гувера, труп женщины найден в техническом тоннеле.

Ленц положил очки на бумаги.

— Значит, вас убирают из города.

— Томпсон говорит то же самое.

— Ваш Томпсон не дурак. — Он откинулся на стуле. — Хорошо, что вы зашли. Садитесь, у меня к вам как раз есть вопрос, и, кажется, он совпадает с вашим.

Я сел.

— Гейл, — сказал Ленц. — Как долго вы рассчитываете держать его в живых по нынешней схеме? — Он спросил это так же, как спрашивал про графы в описи, без нажима, деловито.

— Пока он проходит как источник под защитой. Имя знают трое, вы, Уиттакер и я.

— Трое сегодня, — сказал Ленц. — В суде их будет тридцать. Он подписал заверительные надписи на актах приемки. Его подпись стоит на изъятых документах. Защита получит копии материалов, и первое, что сделает адвокат Холта, сравнит почерки и спросит, где сейчас находится юрист, заверявший эти бумаги, почему он до сих пор не допрошен. Через месяц, максимум через два, ваш источник перестанет быть источником и станет свидетелем обвинения. Открыто, с фамилией в протоколе.

— Я это понимаю.

— Понимать мало. — Ленц придвинул к себе чистый лист. — Что вы предприняли?

— Пока ничего сверх обычного. Он живет дома, ходит на службу. Контора после обыска работает, Холт под подпиской о невыезде и залогом.

— Холт под залогом? — Ленц поднял брови. — Вот с этого и надо начинать. Пока он на свободе, ваш Гейл ночует в трех милях от человека, которого посадил.

Он написал на листе первую строку.

— Порядок такой, — сказал Ленц. — Официального механизма защиты свидетелей у нас с вами почти нет. Программа существует три года, начали ее по закону об организованной преступности, ведет маршальская служба. Работает она пока плохо и медленно. Людей мало, денег тоже, берут туда в основном тех, кто дает показания по делам мафии. Финансовый свидетель по налоговому делу под их критерии проходит с трудом.

— Значит, его не возьмут?

— Возьмут, если правильно все написать. — Ленц постучал карандашом. — Основание должно звучать не просто, что свидетель боится, а то, что имеется конкретная угроза жизни свидетеля, связанная с организованной преступной структурой. Слово организованная тут ключевое, без него бумага полетит в корзину.

— У меня есть человек, вылетевший из окна в Нью-Йорке за три недели до этого.

— Вот именно. — Ленц записал. — Как там его, Рурк, верно? Он никак не связан с Гейлом официально?

— Он был у Гейла в кабинете под легендой прикрытия. Об этом знаю только я и теперь вы.

— Плохо. — Ленц покачал головой. — В докладе это не напишешь, придется оформлять иначе. — Он подумал. — Пойдем от другого. Ваш Гейл сам сообщал вам о признаках слежки за собой?

Я вспомнил записку с бланка конторы.

— Сообщал. Писал, что Холт дважды за два дня спрашивал, все ли у него в порядке. И что из хранилища вывозили папки.

— Это уже годится, — сказал Ленц. — Изложите письменно, с датами. Ваш рапорт как агента, наблюдавшего источник, весит больше, чем его собственные жалобы. Дальше нужно заявление самого Гейла об угрозе. И еще ходатайство прокуратуры. Уиттакер подпишет, ему свидетель нужен целым и невредимым не меньше нашего.

Он писал быстро, четкими буквами, нумеруя пункты.

— Пока идет оформление, а это будет длиться недели три, — сказал Ленц, — его надо чем-то занять и куда-то убрать. Из конторы ему увольняться нельзя, это сигнал. Значит, длительная командировка или отпуск по болезни с документом от врача. У него есть надежный врач?

— Есть. Я велел ему вызвать врача в день облавы.

Ленц впервые посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.

— Предусмотрительно.

— Случайно вышло.

— Такое не бывает случайно, — сказал он и вернулся к листу. — Значит, продление больничного, выезд из города к родственникам, адрес известен только Уиттакеру и мне. Телефонная связь через нейтральный номер, не домашний. Деньги на первое время по статье расходов на свидетелей, я проведу.

Он поставил точку и придвинул лист ко мне.

— Прочтите и скажите, чего я не учел.

Я прочел. Семь пунктов, каждый с исполнителем и сроком.

— Одного не учли, — сказал я. — Он не поверит, что это всерьез, пока не увидит бумагу. После того, как я его завербовал, он жил только на моем честном слове, спал по три часа. Ему нужно что-то более надежное.

— Разумно. — Ленц пометил на полях. — Первое, что придет с маршальской службы, покажу ему лично. И вот еще что, Митчелл.

— Да?

— Вы уезжаете, это к лучшему. — Он снял нарукавники и положил рядом, один на другой. — Не потому, что от вас нет пользы, а потому, что вы для него сейчас как красная тряпка для быка. За вами давно следят, вы сами это говорили. Пока вы ездите к тайнику на Джорджия-авеню, вы его подсвечиваете. Пусть связь идет только через меня. Меня никто не пасет, я счетовод из казначейства.

— Ленц, вас теперь тоже будут пасти.

Он поправил рукава рубашки.

— Возможно, — сказал он. — Но я не хожу к тайникам и не встречаюсь с людьми на заброшенных заправках. Я закидываю банки письмами. Меня можно убить, но нельзя поймать на нарушении, это разные вещи, для таких, как Холт, вторая неудобнее первой.

Он взял верхнюю папку из четвертой стопки, показывая, что разговор окончен.

— Позвоните мне из Невады. Раз в неделю достаточно.

— Хорошо.

— Митчелл. Ваш Гейл дрянной человек, — сказал Ленц ровно. — Он практиковал без диплома, заверял подложные акты и предал тех, кто ему платил, как только его прижали. Ни одного смягчающего обстоятельства.

— Так и есть, человек слаб.

— Так вот, чтобы вы понимали, зачем я потрачу на него три недели работы. — Ленц раскрыл папку. — Не потому, что он этого стоит. А потому, что если кто-то другой увидит, чем кончил этот, следующего мы не завербуем никогда.

Дома пахло тушеным мясом.

Николь стояла у плиты в фартуке поверх домашней рубашки, с волосами, схваченными на затылке. На столе лежал мой раскрытый чемодан, старый, с потертым углом, вытащенный из кладовки.

— Слышала уже, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты звонил в четыре, я не успела снять трубку, потом позвонила в отдел, мне сообщил этот твой рыжий.

— О’Коннор.

— Он сказал, что тебя отправили в Лас-Вегас и что тебе везет, как никому другому. — Она сняла крышку, помешала и накрыла обратно. — Я объяснила ему, что такое плотина Гувера в марте. Он расстроился.

Брут лежал у двери и стучал хвостом по полу. Кассия сидела прямо у чемодана, она всегда садилась у чемодана, едва тот появлялся.

Я снял пальто.

— Ленц берется оформить Гейлу защиту.

— Он успеет?

— Три недели по его расчету.

— А по-твоему?

— Скорее всего, месяц. Но Ленц должен успеть, он толковый.

Николь поставила на стол две тарелки.

— Значит, целый месяц человек будет ходить и оглядываться по сторонам, — сказала она. — Ешь, пока горячее.

Мы поели молча. За окном шел дождь, редкий, по стеклу тянулись длинные полосы капель.

Потом она отодвинула тарелку.

— Сколько тебя не будет?

— Не знаю. Пока не закончу.

— Это может значить неделю, а может и все полтора месяца.

— Как получится. Я постараюсь закончить быстрее.

Николь посмотрела на чемодан.

— Ладно, — сказала она. — Тогда давай собирать вещи, потому что ты возьмешь только три рубашки и лабораторный ящик, а потом будешь стирать носки в раковине мотеля.

Мы собирали вещи вдвоем.

Она укладывала методично, как это делают люди, привыкшие к дежурствам, рубашки стопкой, брюки поверх, обувь завернула в бумагу.

— Днем там будет градусов семьдесят, — сказала она. — Ночью сорок. Там пустыня. Бери свитер и куртку, но не пальто, в пальто ты там сваришься.

— Откуда ты знаешь?

— Мы возили объект в Аризону в семидесятом. — Она сложила свитер. — Три дня стояли на охране в пустыне. Днем я думала, что умру от жары, ночью что от холода.

Лабораторный ящик я собирал сам, за столом в углу.

Пробирки в гнездах, обмотанные фланелью. Спиртовка, флакон с денатуратом отдельно, в жестянке. Реактивы в притертых пузырьках, каждый подписан пластырем. Пинцеты, скальпель, кисти из беличьего волоса. Пакеты полиэтиленовые и бумажные. Рулетка стальная и складной фут. «Никон» с двумя объективами и вспышкой, две пленки на тридцать шесть кадров и еще шесть в запас. Фонарь на пять батарей и восемь батарей отдельно.

— Тоннель на пятьсот футов ниже реки, — сказал я, укладывая батареи. — Там должно быть сыро и темно.

— Веревка есть?

Я посмотрел на нее.

— Нейлоновая, тридцать футов, в гараже, — сказала Николь. — Я ее привезла из ранчо и с тех пор не трогала. Возьми ее. В пещере она тебе пригодится.

Я сходил в гараж и принес веревку.

Часов в одиннадцать она села на край кровати и стала расплетать волосы.

— Итан.

— Что?

— Не в укор говорю, просто хочу сказать один раз и больше не возвращаться. — Она вынула шпильку. — Все это время ты ездил по тайникам, ходил ночью на заброшенные заправки к людям, которые могли привести за собой кого угодно, вел дело в одиночку, хотя тебя за это могли уволить. Я знала и молчала, потому что понимала, зачем ты это делаешь.

— Я так и думал.

— А теперь тебя отправили за две тысячи миль отсюда, я, как ни странно, рада. — Она положила шпильки на тумбочку. — Потому что там, на плотине, у тебя будет обычное дело. Труп, тоннель, сканер и подозреваемые. Ты это умеешь, там в тебя не станут стрелять из-за угла за то, что ты слишком много знаешь.

— Могут и там.

— Да, но это будут другие люди, не такие опасные. — Николь легла. — Но не за это.

Собаки устроились на своих местах: Брут у двери, Кассия у кровати.

Из дому мы вышли в половине шестого утра.

Небо стояло серое, до рассвета оставалось около часа. Дождь кончился ночью, на асфальте дороги лежала мокрая пленка, отражавшая фонари.

Николь отвезла меня, она заступала в дневную смену и все равно ехала в город.

Брут и Кассия проводили нас и потом долго лаяли, когда мы ушли. Они поняли что я уезжаю еще вечером, у чемодана, и с той минуты не отходила ни на шаг.

В Нэшнл приехали в четверть седьмого.

Зал вылета жил утренней суетой. Очередь к стойке, тележки, объявления из динамиков, запах кофе из буфета. За стеклом на поле разгружали почтовые мешки.

Я сдал чемодан. Лабораторный ящик оставил при себе, как всегда, в багаж такое не сдают.

— Позвонишь, когда доберешься? — спросила Николь.

— Позвоню вечером, по местному времени. У них там на три часа позже.

— Значит, у меня будет долгая ночь. — Она поправила мне воротник, коротким привычным движением. — Ничего, я не сплю.

— Николь.

— Что?

— Если позвонит Ленц, а меня не будет, запиши слово в слово. Он говорит короткими фразами и не повторяет.

— Записывать я умею. — Она чуть улыбнулась. — Езжай уже.

Объявили посадку.

Она не стала провожать до выхода, не любила этого. Постояла, кивнула и пошла к дверям, прямая, в темном жакете, не оглядываясь.

Я летел через Чикаго, с пересадкой.

Первый отрезок пути прошел в облаках, серых и плотных, внизу ничего не показывалось часа полтора. Потом облака разошлись, под крылом потянулись плоские квадраты полей Огайо и Индианы, все еще в снежных полосах вдоль лесополос.

В О’Харе мы стояли час десять. Я выпил кофе в буфете, посмотрел на табло и снова пошел на посадку.

Второй отрезок оказался длинным.

Вначале под крылом лежала равнина, прямые дороги, поля, реки в ивняке. Потом равнина стала суше и рыжее.

Вскоре пошли Скалистые горы, белые хребты, глубокие тени в ущельях, тонкие нитки дорог, серпантином забирающиеся вверх и обрывающиеся.

За горами открылась другая земля.

Плоская, бурая, разлинованная только руслами высохших рек. Ни лесов, ни зелени, ни городов, на сотни миль пустое пространство, рыжее с прожилками серого, с длинными тенями от столовых гор. Я сидел у окна и смотрел, не отрываясь, минут сорок.

В Лас-Вегасе мы сели в двадцать минут первого по местному времени.

Дверь самолета открыли, в салон ворвался воздух, каким я не дышал со времени поездки на мыс Канаверал, сухой, легкий, теплый, без единой капли влаги. Семьдесят два градуса по Фаренгейту. После вашингтонской мороси это было, как удар в грудь.

Аэропорт «Маккарран» стоял на краю пустыни, маленький, приземистый, с пальмами вдоль подъезда. У выхода из зала прилета в ряд стояли игровые автоматы.

Прямо в терминале, десятка полтора. Человек в ковбойской шляпе неторопливо кормил один из них монетами, дожидаясь багажа.

Меня встречал представитель Бюро мелиорации.

Сухой человек лет пятидесяти, в форменной рубашке цвета хаки с нашивкой на рукаве, в очках, с папкой под мышкой. Загорелый до кирпичного цвета, с белой полосой на лбу от шляпы.

— Специальный агент Митчелл? Реймонд Осгуд, Бюро мелиорации. — Рукопожатие сухое и крепкое. — Машина снаружи. До плотины тридцать миль, дорога хорошая, доедем меньше чем за час.

Машина оказалась пыльным «Фордом» с эмблемой Министерства внутренних дел на дверце и с раскаленной от солнца крышей.

Осгуд опустил стекла и вырулил на шоссе.

Город быстро закончился. За последними мотелями и заправками сразу пошла пустыня.

Бурый щебень, редкие креозотовые кусты, юкки с торчащими вверх сухими стеблями. Горы по горизонту стояли слоистые, полосатые, красно-серые, и воздух над асфальтом дрожал.

— Первый раз здесь? — спросил Осгуд.

— Да.

— Летом бы вам не понравилось. В июле сто пятнадцать в тени, а тени нет. — Он вел ровно, положив на руль обе руки. — Сейчас хорошее время. Две недели хорошего времени, потом наступит жара.

— Расскажите про объект.

Осгуд помолчал, будто прикидывая, с чего начать.

— Плотина бетонная арочно-гравитационная, — сказал он. — Высота от основания до гребня семьсот двадцать шесть футов. Толщина у подошвы шестьсот шестьдесят, у гребня сорок пять. Бетона в теле плотины три с четвертью миллиона кубических ярдов. Заливали с тридцать третьего по тридцать пятый годы, блоками, потому что монолитом такая масса остывала бы сто с лишним лет.

— Как остужали?

— Трубами. — Он покосился на меня, проверяя, интересно ли мне слушать. — В каждый блок при заливке закладывали решетку из однодюймовых стальных труб, по ним гнали холодную воду с холодильной станции. Пятьсот восемьдесят две мили труб, если считать все. Потом трубы заполнили раствором и оставили внутри. Они там до сих пор.

— То есть внутри тела плотины расположена сеть пустот и труб?

— Не пустот, — поправил Осгуд. — Заполненных труб. Но потерны есть, галереи. Смотровые, дренажные и кабельные. Мили ходов, на разных отметках. Часть по проекту, для наблюдения за состоянием бетона и за подошвой. Там датчики и дренаж, влага сочится через тело, это нормально, для того галереи и делали.

— В такой галерее ее и нашли?

— Да, так и есть. — Он сбавил ход перед поворотом. — Нижняя дренажная, аризонская сторона, отметка ниже уровня реки. Туда ходит обходчик по графику, два раза в неделю.

Дорога пошла под уклон, потом резко вильнула, огибая скальный выступ.

Перед нами открылся вид на плотину.

Каньон обрывался вниз футов на восемьсот. Черные вертикальные стены, слоистые, с осыпями. Внизу лежала река, узкая, ярко-зеленая, неподвижная с высоты.

А поперек каньона стояла плотина.

Огромный белый вогнутый щит, зажатый между двумя черными скалами. Сверху по гребню шло шоссе с фонарями и парапетом, по которому, крохотные с этой точки, ползли машины.

С другой стороны, выше, лежало водохранилище. гладкая синяя вода, уходящая между рыжими хребтами. Ниже, у подножия, торчали четыре круглые башни водозаборов и приземистые крыши машинных залов.

Осгуд сбросил скорость.

— Всегда притормаживаю здесь, — сказал он. — Сорок лет смотрю и все равно каждый раз, как первый.

Я смотрел молча.

От белого бетона било солнцем так, что резало глаза. По низу, у подножия, из отводящих труб выходила вода. Там, футов на сто, висела водяная пыль, в ней стояла радуга.

— Ниже уровня реки, говорите, — сказал я.

— На пятьсот с лишним футов. — Осгуд тронулся дальше. — Спускаться будем на служебном лифте, потом пешком. Возьмите с собой что-нибудь теплое, агент. Наверху сейчас семьдесят два, а там, внизу, круглый год пятьдесят пять и сырость. Люди в первый раз не верят и потом мерзнут.

Машина пошла вниз по серпантину, к гребню.

Гул стал слышен раньше, чем мы доехали, низкий, ровный, идущий не из воздуха, а откуда-то снизу, словно из-под камня. Он не менялся ни на секунду.

— Что это за шум?

— Агрегаты, — ответил Осгуд. — Семнадцать турбин. Они никогда не останавливаются.

Глава 2. Внутри бетонного гиганта

Административный корпус стоял на невадской стороне, выше гребня.

Приземистое здание из бетона, отделанное камнем, с медными дверями и полами из терраццо. Тридцатые годы, стиль тех лет. Строгие углы, ниши, орнамент индейских племен по фризу.

Внутри пахло пылью и нагретым линолеумом. Под потолком крутились вентиляторы, хотя на дворе уже март. Через открытые окна тянуло сухим воздухом пустыни.

Осгуд провел меня по коридору мимо застекленных шкафов с моделями турбин и постучал в двойную дверь. Там меня уже ждали.

Присутствующие собрались в комнате с длинным столом и картой водохранилища во всю стену.

— Специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований, — представил Осгуд. — Прибыл по запросу.

Поднялись не все.

— Уоллес Финдли, суперинтендант, — сказал грузный человек лет шестидесяти во главе стола. Рубашка с закатанными рукавами, руки в старых шрамах, лицо тяжелое. — Спасибо, что прилетели быстро. Хотя, скажу сразу, я не понимаю, зачем вы нам.

— Дуайт Барлоу, шериф округа Мохаве, — представился второй, поднявшись и подав руку. Аризонская сторона, форменная рубашка цвета хаки, шляпа на столе перед ним, лет сорока пяти, загорелый и спокойный. — Тоннель на моей территории, если вам интересно. Тридцать футов восточнее середины гребня.

— Еще как интересно.

— Так я и думал.

Дальше по столу сидели остальные.

Начальник службы эксплуатации Лестер Мид, сухой, лысеющий мужчина, лет пятидесяти, с логарифмической линейкой в нагрудном кармане, как другие носят ручку. Затем начальник охраны объекта Фрэнк Тэйт, отставной военный по выправке, немногословный.

Инженер по гидросооружениям Кэтрин Роум, единственная женщина за столом, лет тридцати пяти, коротко стриженная, в форменной рубашке Бюро мелиорации, с папкой чертежей перед собой. В углу, чуть в стороне от стола, сидел старик.

Лет семидесяти, крупный, с прямой спиной и белыми, коротко остриженными волосами. Костюм светлый, летний, дорогой, при галстуке, единственный в комнате при галстуке.

Руки лежали на трости с латунным набалдашником. Правая нога вытянута вперед, и на ноге тяжелый ортопедический ботинок со шнуровкой до середины голени и утолщенной подошвой.

— Гарри Ван Дорн, — сказал он, не вставая. Голос низкий, ровный, с той властностью, какую не приобретают, а вырабатывают за десятилетия. — Консультант объекта. Простите, что не поднимаюсь, агент. Нога.

— Мистер Ван Дорн работал здесь с тридцать второго года, — сказал Финдли, и в голосе появилось почтение, которого не было слышно при обращении ко мне. — Начинал старшим инженером по укладке бетона. Через него прошла половина этой плотины.

— Больше половины, — сказал Ван Дорн. — Но кто теперь считает.

Финдли раскрыл папку.

— Изложу коротко, чтобы вы понимали обстановку. — Он говорил как человек, привыкший докладывать комиссиям. — Погибшая Сара Коул, тридцать один год, доктор наук по геологии, руководила независимой группой из четырех человек. Работали по гранту частного фонда, изучали размыв берега ниже плотины и состояние скального примыкания. Разрешение на пребывание в нижнем бьефе у них имелось, оформлено через наше региональное управление.

— А на пребывание внутри тела плотины?

— Такого не имелось, — ответил Финдли. — И вот в этом вся суть, агент. В галереи допускают по служебной необходимости, с оформленным нарядом, с сопровождающим и с газоанализатором. Она прошла туда одна, без наряда, без сопровождения и ночью. Как прошла, выясняем.

— Ключ?

— Двери потерн запираются, — сказал Тэйт, начальник охраны. — Ключи по описи, на посту. Ни один не пропал, я проверил лично, дважды.

— Значит, кто-то открыл ей.

— Или она открыла сама, — сказал Финдли. — Эти люди, агент, лазили по каньону в любое время суток, спускались по скалам без страховки, ставили приборы там, где я бы не поставил и на веревке. Дисциплины ноль. Я трижды говорил им это в лицо.

— От чего она умерла?

— От газа, — ответил Финдли. — Нижние дренажные галереи сырое место, вода сочится через тело плотины и скалу, там стоячий воздух. Скопления сероводорода бывают, это известно, для того и полагается газоанализатор.

Шериф Барлоу слегка кашлянул.

— Скажу от себя, — произнес он. — Я спускался туда с обходчиком через два часа после находки. Запах стоял спаси господи. Тухлые яйца, ни с чем не спутаешь. Я в этой должности одиннадцать лет и много раз бывал в шахтах.

— Вскрытие проводили?

— Провели в субботу, в Боулдер-Сити, — сказал Барлоу. — Наш окружной патологоанатом плюс врач из больницы. Заключение предварительное: асфиксия. Причина вдыхание сероводорода. Тело до сих пор в холодильнике, я не разрешил выдавать родственникам, пока не приедет федеральный агент.

— Почему не разрешили?

Барлоу помолчал.

— Потому что ее палатку перевернули в ту же ночь, — сказал он. — И прибор пропал. Дорогой прибор, немецкий. А газ, агент, палаток не переворачивает.

За столом стало тихо.

— Спекуляции, — сказал наконец Финдли. — В лагере у них ничего не запиралось, а внизу ходят кто попало, рыбаки, туристы, бродяги с шоссе. Украли прибор, при чем тут ее смерть.

— Может, и ни при чем, — согласился Барлоу. — Мое дело доложить.

Ван Дорн в углу шевельнулся.

— Позвольте старику вставить слово, — сказал он.

Все повернулись.

— Мне жаль эту девушку, — сказал Ван Дорн. — Искренне жаль, у меня внучка ее возраста. Но скажу то, чего остальные не говорят из вежливости. — Он положил ладони на набалдашник. — Она искала трещины там, где стоит монолит, рассчитанный на тысячу лет. Три миллиона кубических ярдов бетона, агент. Мы клали его блоками по пятьдесят футов, охлаждали трубами, шов за швом инъектировали раствором под давлением. Каждый блок принимали по журналу, с подписью. Я эти подписи ставил своей рукой.

— Она находила трещины?

— Она пыталась найти, — сказал Ван Дорн. — Это разные вещи. Молодежь приезжает с новыми приборами и полагает, будто прибор заменяет человеческое чутье. Прибор показывает отражение волн. Что именно отразилось, надо еще оценивать и думать головой. В теле плотины пятьсот восемьдесят миль стальных труб, тысячи закладных деталей, температурные швы, дренажные колодцы. Любой сканер выдаст вам там столько аномалий, что хватит на диссертацию и на создание паники в газетах.

— Она говорила с вами о результатах?

— Приходила дважды. — Ван Дорн смотрел на меня прямо и спокойно. — В первый раз с вопросами по журналам укладки за тридцать пятый год. Во второй с распечатками и просьбой прокомментировать. Я сказал ей, молодая леди, вы приняли трубопровод охлаждения за пустоту. Она не согласилась. Мы расстались без ругани.

— Когда это произошло?

— Первый раз в январе. Второй недели три назад.

Я записал.

— Мне понадобится доступ в галерею, где нашли тело, — сказал я. — Сегодня же. И тело мне тоже понадобится для осмотра, до выдачи родственникам.

Финдли поморщился.

— Агент, спуск в нижние потерны это наряд, инструктаж, сопровождающее лицо и газоанализатор. Быстро не выйдет.

— Значит, оформляйте наряд, — сказал я. — Я подожду двадцать минут.

Кэтрин Роум впервые подала голос.

— Я могу провести, — сказала она. — У меня допуск во все галереи, я по ним хожу каждую неделю, снимаю показания с закладных приборов. И чертежи у меня с собой.

Финдли посмотрел на нее и махнул рукой.

Спуск начинался из галереи в теле плотины, куда попадали через тоннель, пробитый в скале со стороны невадского берега.

Роум выдала мне каску с фонарем, брезентовую куртку и прибор, коробку размером с полевую рацию, с ремнем через плечо и с индикаторной трубкой.

— Газоанализатор Драгера, — сказала она. — Насос ручной, качаете грушей, воздух идет через трубку, реактив меняет цвет. Трубки на сероводород вот эти, с оранжевой меткой. Меняем каждый раз перед спуском.

— Часто он показывает наличие серы?

— За два года у меня было три раза. — Она защелкнула застежку. — Но не в этой галерее. Ниже, в дренажных штольнях, у примыкания к скале.

Лифт стоял в шахте, пробитой в бетоне. Это была клеть с решетчатой дверью, кабель, лампа под потолком в проволочном плафоне. Кабина шла медленно, с легким покачиванием.

По мере спуска менялся звук.

Наверху гул турбин слышался как ровный низкий фон, идущий отовсюду. На середине он стал плотнее, к нему добавилась вибрация.

Не звук, а дрожание, ощущаемое ступнями и ладонями через поручень. Внизу гул превратился в нечто, заполняющее всю грудную клетку, разговаривать пришлось громче.

Изменилась температура.

Наверху, у портала, была жара в семьдесят с лишним градусов и сухость. На отметке ниже уровня реки уже пятьдесят пять и сырость такая, что воздух казался густым. Я надел куртку.

Клеть остановилась. Барлоу отодвинул решетку.

Галерея уходила в обе стороны. Коридор шириной около шести футов, высотой около семи, с полукруглым сводом.

Стены и свод из серого голого бетона тридцатых годов, с отпечатками дощатой опалубки. Доски шириной дюймов восемь, рисунок древесины виден до сих пор, как отпечаток пальца.

По стенам тянулись трубы и кабели на кронштейнах. Вдоль пола шел дренажный лоток, и в нем текла вода, тонкой струей, непрерывно.

Со свода капало. Не часто, но постоянно, на бетоне под каплями лежали белесые натеки. Это известь, вымываемая водой из бетона за сорок лет.

Такие же натеки я видел в пещерах Миссури, только там они появились из-за известняка, а здесь из-за цемента.

Лампы висели через каждые сорок футов, тусклые, в решетчатых плафонах, между ними стояла темнота.

— Сюда, — сказала Роум. — Двести сорок футов по галерее, потом ответвление направо.

Мы пошли по указанному направлению.

Шаги отдавались коротким эхом, гасли в сырости. Гул турбин сюда не проникал сквозь воздух, он слышался через бетон.

Приложив ладонь к стене, я ощутил ровную дрожь, как от работающего мотора под рукой.

— Она всегда так дрожит? — спросил я.

— Всегда, — сказала Роум. — Семнадцать агрегатов. Их останавливают по одному, на ремонт. Все вместе никогда.

Ответвление оказалось уже основной галереей. Около четырех футов в ширину, тупиковое, с дренажным колодцем в конце. Здесь висела только одна лампа, у входа, дальше свет не проникал.

Барлоу включил фонарь.

На полу белой краской обвели контур. Голова к тупику, ноги ко входу.

— Так она и лежала, — сказал Барлоу. — Обходчик обнаружил тело вчера, в половине седьмого утра. По его словам она лежала ничком, лицо повернуто вправо. Мы сфотографировали ее, потом подняли.

Я присел у контура и посветил вниз.

Бетон под ним был темнее, из-за сырости, обычной для этого места. Никаких следов волочения или борозд. Пыли на полу нет, тут слишком влажно.

— Запах, о котором вы говорили, — сказал я.

— Я почувствовал его вот тут, — Барлоу показал в глубь тупика, к колодцу. — Сейчас, честно скажу, я его не чувствую.

Роум сняла крышку с прибора, вставила трубку и качнула грушей десять раз.

Мы посмотрели на трубку.

Реактив внутри остался прежним, без изменения цвета.

— Ноль, — сказала она. — Ниже порога.

— Проветрилось за четыре дня, — сказал Барлоу. — Тут тяга есть, слабая, но есть.

— Возможно. — Я поднялся. — Мисс Роум, откуда сюда идет воздух?

— Из основной галереи, а туда от вентиляционной шахты на аризонской стороне. — Она развернула чертеж и присела на корточки, разложив его на колене. — Вот, синим цветом обозначены приточные каналы. Тупики проветриваются плохо, за счет разности температур.

— А люки? Служебные проемы?

Она провела пальцем.

— Вот здесь, за колодцем, лаз в нижнюю штольню. Круглый, диаметр тридцать дюймов, закрыт стальной крышкой на четырех болтах.

Я подошел к колодцу и посветил.

Крышка стояла на месте. Шестигранные болты четыре штуки, диаметром около трех четвертей дюйма.

Три из них покрывала ровная рыжая корка, наросшая годами и слившаяся с фланцем в единое целое.

Четвертый выглядел иначе. Ржавчина на головке содрана, грани блестели тускло-серым, а по краю фланца, вокруг гнезда, лежала свежая рыжая крошка.

— Барлоу, — позвал я. — Посветите сюда.

Он так и сделал.

— Ключом работали, — сказал он помолчав. — Недавно.

— Мисс Роум, когда сюда в последний раз спускалась ремонтная бригада?

Она пролистала блокнот.

— По журналу в октябре. Осмотр дренажа, крышку не вскрывали, запись есть.

Я достал «Никон», навинтил вспышку и отснял восемь кадров. Общий вид, крышка, каждый болт отдельно, с приложенной складной линейкой для масштаба.

Потом собрал крошку ржавчины кистью в бумажный пакет и надписал.

После плотины мы сразу отправились на осмотр тела. Оно находилось в Боулдер-Сити, в холодильной камере при окружной больнице.

Помещение маленькое, кафель до потолка, две каталки, лампа с рефлектором. Патологоанатом, усталый человек лет шестидесяти по фамилии Пирс, откинул простыню и остался стоять у стены, скрестив руки.

Я работал минут двадцать, с лупой.

Сначала осмотрел лицо. Отвернул веко и посветил.

Склеры чистые. Ни сосудистой инъекции, ни отека конъюнктивы. Роговица помутнела, как мутнеет у всех через несколько суток. По горизонтали лежала темная полоса подсыхания, обычное посмертное явление. Но раздражения никакого нет.

Дальше слизистая носа и рта. Тоже чисто.

Затем руки. Я поднял левую кисть и осмотрел ногтевые ложа под лупой. Потом проделал тоже самое с правой рукой.

— Доктор Пирс, — сказал я. — В заключении у вас указана асфиксия от вдыхания сероводорода.

— Предварительное заключение, — сказал Пирс. — Обстановка соответствовала. Мне так и доложили, там галерея, стоячий воздух и характерный запах.

— Брали кровь на анализ?

— Брали. Результат ждем из Лас-Вегаса, лаборатория загружена. — Он потер лицо. — Агент, я один патологоанатом на округ. У меня в этом месяце было девять вскрытий, из них четыре после дорожных катастроф.

— Понимаю. — Я опустил простыню до ключиц. — Тогда посмотрите вместе со мной, если не трудно.

Он подошел ближе.

— Сероводород сильный раздражитель, — сказал я. — При концентрации, убивающей за минуты, он мгновенно бьет по слизистым. Глаза краснеют, конъюнктива отекает, слизистая носоглотки воспаляется. Это описано во время исследований аварий у шахтеров и рабочих очистных сооружений. Те кто выжил первым делом жалуются на резь в глазах.

Я приподнял веко и подал ему лупу.

— Смотрите. Склера чистая. Отека нет. Инъекции сосудов тоже нет.

Пирс наклонился и долго смотрел.

— Чисто, — сказал он наконец.

— Теперь ногти. — Я поднял кисть. — При сероводородном отравлении кровь темнеет, ложа приобретают серо-синий цвет, иногда с зеленоватым оттенком. У нее ложа бледные, с розовым.

Пирс взял руку, посмотрел и положил обратно.

— Верно, — сказал он.

— И еще одно. Запах.

— Там в галерее стоял характерный запах, шериф это подтверждает.

— Запах стоял в галерее, — повторил я. — А от тела при вскрытии он шел?

Пирс замолчал.

— При вскрытии полостей у отравившихся сероводородом запах обычно ощутим, — сказал я. — Иногда сильно.

— Запаха не было, — медленно произнес Пирс. — Я помню. Еще отметил про себя и решил, что за сутки выветрилось.

— За сутки такой запах не выветривается из тканей.

Барлоу у двери переступил с ноги на ногу.

— То есть она погибла не от газа, — сказал он.

— Да, она погибла по другой причине, — поправил я. — Она умерла от нехватки кислорода, тут я с доктором не спорю, асфиксия налицо. Но без раздражения слизистых и изменения цвета крови. Значит, она дышала она чем-то, не раздражающим слизистую и не связанной с проникновением в кровь. Чем-то, просто вытесняющим кислород.

— А запах в тоннеле?

— Это местное явление либо он там попал случайно, — ответил я. — В дренажных колодцах гниет органика, сероводород сам образуется там. Достаточно вскрыть люк в нижнюю штольню и оставить открытым на пару часов.

Пирс сел на табурет.

— Я поторопился, — сказал он.

— Вы работали по обстановке, а обстановку вам подготовили, — сказал я. — Мне нужна одежда покойной. Вся, которая была на ней.

Глава 3. Сапог

Одежду держали в кладовой при морге. Два подписанных и заклеенных бумажных мешка.

Я попросил стол, лампу и полчаса свободного времени, чтобы меня не отвлекали.

Разложил на чистой бумаге все, что нашел. Фланелевая рубашка, свитер, брезентовая куртка, джинсы, носки, ботинки на шнуровке. Все рабочее, ношеное, с пятнами от полевой работы.

Начал с ботинок, потом перешел к джинсам.

Джинсы оказались с отворотами, широкие, дюйма по три, как сейчас носят. В отвороте всегда собирается все, где человек проходил за день, песок, семена, пыль и крошки.

Я вывернул правый отворот над листом бумаги и постучал.

Высыпался обычный мусор: песок каньона, мелкая щебенка, сухие обломки растений и шерстинки.

Вывернул левый.

Из него, вместе с песком, вышло кое-что другое. Тонкий белесый налет, приставший к ткани изнутри, с ним маслянистая пленка, из-за которой песчинки слиплись комочками.

Я взял лупу.

Ткань в отвороте выглядела странно. Волокна по краю сгиба переломанные, топорщатся, будто их ломали, а не терли.

Так рвется не изношенная ткань, а промороженная. На сильном холоде волокно теряет гибкость и крошится при первом же сгибе.

— Доктор, есть дистиллированная вода? И спирт?

— Есть и то и другое.

Дальше я работал еще полчаса, разложив на столе набор из ящика.

Сначала снял налет и пленку скальпелем на предметное стекло, потом сделал смыв спиртом с участка ткани площадью около квадратного дюйма и собрал в пробирку.

Достал из ящика медную проволоку в деревянной ручке и спиртовку.

— Что это? — спросил Барлоу.

— Проба Бейльштейна, — сказал я. — Старый метод, ему уже лет девяносто. Показывает галогены, хлор, фтор, бром в органическом веществе.

Зажег спиртовку и прокалил проволоку добела. Пламя над ней стояло ровное, чуть желтоватое от натрия.

Я держал проволоку, пока пламя не очистилось. Потом дал проволоке остыть до темного цвета, коснулся ею смыва и снова поднес к огню.

Пламя вспыхнуло ярко-зеленым цветом.

Не желтым или голубым, а насыщенным зеленым цветом, с изумрудным оттенком по краю. Такой цвет держался секунды три, потом сошел.

Пирс поднялся с табурета.

— Повторите-ка, — попросил он, не сводя глаз с проволоки.

Я повторил дважды, с новой проволокой и с чистого участка ткани. Оба раза появилось зеленое пламя.

Затем контрольный тест, прокалил проволоку, коснулся чистого спирта и поднес к огню. Пламя осталось обычным.

— Галогенированный углеводород, — сказал я. — В отвороте ее джинсов.

— Что это значит на нормальном языке? — спросил Барлоу.

— Это значит тут был хладагент. — Я погасил спиртовку. — Фреон. Дихлордифторметан, он же фреон-двенадцать. Основной хладагент промышленных холодильных установок. Сам по себе он испаряется без остатка, но уходит не весь. В компрессорных системах он растворен в машинном масле и переносится вместе с ним. Осевшая масляная пленка держит его долго.

Я показал на переломанные волокна.

— А вот это холод. Ткань заморожена, очень сильно. Фреон-двенадцать кипит при двадцати двух градусах ниже нуля. Струя из системы под давлением дает температуру, при которой хлопок делается ломким, как бумага.

Пирс медленно сел обратно.

— Значит, ее заперли там, где стоит холодильная установка, — сказал Барлоу.

— Туда, где она находилась, поступал фреон, — ответил я. — Он тяжелее воздуха примерно вчетверо. В закрытом помещении без вентиляции он ложится снизу и вытесняет воздух наверх. Человек внутри не чувствует ни запаха, ни удушья, потому что удушье мы ощущаем не от нехватки кислорода, а от избытка углекислого газа в крови. Тут углекислый газ выдыхается нормально. Сознание утекает незаметно.

Я вспомнил бункер под стартовым столом во Флориде и тусклеющий свет ламп, когда я и сам чуть не погиб от удушья.

— Ни раздражения слизистых, ни изменения цвета крови, — сказал я. — Только то, что мы видим.

Барлоу снял шляпу и провел рукой по волосам.

— Где на плотине есть холодильные установки?

— В машинном зале, — ответил я. — И везде, где есть кондиционирование и охлаждение агрегатов. Мисс Роум покажет по схеме. Нам нужно помещение с герметичной дверью, с холодильной системой и без вентиляции.

Вниз, в каньон мы спустились к четырем часам.

Дорога шла серпантином от аризонского берега. Узкая грунтовка, пробитая еще при строительстве, с осыпями по внешней кромке. Барлоу вел «Бронко» на второй передаче, не торопясь.

Внизу открылась река.

Колорадо ниже плотины течет узкой лентой между черными стенами, вода в ней зеленая и холодная. Она выходит из глубины водохранилища, снизу, где солнце не прогревает. Над водой висела прохлада, ощутимая после нагретой пустыни наверху.

Стены каньона поднимались на восемьсот футов, почти отвесно, слоистые, черно-бурые, на них лежали косые вечерние тени. От плотины по-прежнему шел ровный гул, отражаясь от стен и приходя с двух сторон сразу.

Лагерь стоял на береговой террасе, в четверти мили ниже, на площадке из речного галечника.

Четыре палатки, брезентовый навес на кольях, складной стол, ящики с образцами породы, аккуратно надписанные. Генератор под навесом. Два деревянных ящика для приборов, оба открыты и пусты.

Нас встретил молодой человек лет двадцати пяти, бородатый, в свитере, с покрасневшими глазами.

— Пит Хэнлон, — представился он. — Я работал с Сарой. Мы вчетвером тут, теперь втроем.

— Расскажите про ту ночь.

— Мы легли около одиннадцати. — Он говорил торопливо, глотая слова. — Сара сказала, что поработает еще с записями. У нее в палатке лампа от генератора. Утром палатка оказалась пустая, спальник не разобран, а прибора нет.

— Вы не искали ее?

— Искали. Полдня. Думали, она ушла ставить датчики. Она так делала, уходила на рассвете и не будила никого. — Он опустил голову. — Потом сверху сообщили, что нашли ее.

Палатка Сары Коул стояла крайней.

Внутри раскладушка, спальный мешок, ящик вместо стола, керосиновая лампа и полевые тетради, сложенные стопкой.

И беспорядок.

Не тот беспорядок, какой оставляет живущий в палатке человек, а другой. Тетради сброшены на пол веером, ящик отодвинут и стоит углом, спальный мешок стянут с раскладушки и лежит комом, раскладушка сдвинута фута на два и перекошена.

— Так и нашли все это?

— Да, все так и было, — сказал Хэнлон. — Мы ничего не трогали, шериф велел.

— Что пропало?

— Сканер. — Он показал на пустой ящик под навесом. — Ультразвуковой дефектоскоп, немецкий, «Краутькремер». Мы брали его напрокат у геологов из Лас-Вегаса, под расписку. Он стоит больше моей машины раза в четыре.

— Что он делает?

— Посылает в бетон ультразвуковой импульс и принимает отражение. — Хэнлон вытер лицо ладонью. — Если внутри есть пустота или другая плотность, импульс отражается и на экране виден всплеск. По времени прихода можно рассчитать глубину. Мы искали с его помощью расслоения в теле плотины и в скальном примыкании.

— Ее записи сохранились?

— Тетради вот здесь. Ленты и распечатки лежали в футляре вместе с прибором. — Он посмотрел на пустой ящик. — Их тоже нет.

Я вошел в палатку и присел у входа.

Пол представлял из себя брезентовый настил поверх галечника, местами протертый. Сквозь дыры виднелась земля, мелкий речной песок, слежавшийся и влажный от близости реки.

Я взял фонарь и повел лучом вдоль настила под острым углом, скользящим светом. При косом освещении каждая неровность отбрасывает тень и делается видна.

У левого края, там, где брезент задран и открывается голая земля площадью около двух квадратных футов, я обнаружил след.

Я подвинулся ближе и посветил на него.

След отпечатался глубоко, гораздо глубже, чем оставили бы ботинки Хэнлона на этом же грунте.

Рисунок подошвы простой. Поперечные грубые рубцы, широкий носок, без рифления по краю. Не туристская обувь и не рабочая с фабричным протектором.

А главное форма.

Подошва расширялась к носку сильнее обычного и заканчивалась почти прямым срезом. Отпечаток каблука отсутствовал, подошва отпечаталась ровно по всей длине, одной плоскостью, без обычного перепада между каблуком и носком.

Такой след оставляет обувь с цельной утолщенной подошвой. Ортопедическая.

По внешнему краю глубже, чем по внутреннему. Разница заметная, около четверти дюйма.

Я вынул рулетку.

Длина одиннадцать и три четверти дюйма. Ширина по подушечке четыре и семь восьмых.

Достал «Никон», поставил вспышку и отснял двенадцать кадров. Общий вид палатки, положение следа относительно входа, сам след с рулеткой, с двух углов и с двух высот.

Потом попросил у Барлоу воды и вынул из ящика пакет с зуботехническим гипсом.

— Что вы делаете? — спросил Хэнлон.

— Слепок, — сказал я, размешивая гипс в жестянке до густоты сметаны. — Фотография дает рисунок, но не дает глубину. А глубина здесь важнее рисунка.

Я обнес след барьером из полоски картона, залил гипс тонкой струей, не сверху, а с края, чтобы не разбить отпечаток, и стал ждать, пока схватится.

Барлоу присел рядом на корточки.

— Тяжелый мужик, — сказал он, глядя на след. — Вдавил как следует.

— Тяжелый и хромой, — сказал я. — Внешний край подошвы глубже внутреннего. Он переносит вес на наружную сторону стопы, потому что иначе не может.

Гипс схватывался минут двадцать.

За это время солнце ушло за кромку западной стены и в каньоне сразу похолодало. Над рекой потянуло сыростью. Стены из черных стали синими, а гул плотины в сумерках сделался слышнее.

Я поднял слепок, обмахнул кистью и завернул в газету. На обороте написал место, дату, время, длину и ширину.

Барлоу выпрямился и надел шляпу.

— Митчелл, — сказал он. — Я сегодня утром сидел за тем столом наверху и молчал, потому что мне нечего было сказать. — Он кивнул на сверток. — Теперь у нас что-то есть?

— Теперь есть след, — сказал я. — Чей пока не знаю.

Мы оба смотрели вверх, туда, где в семистах футах над нами по гребню плотины горела ровная цепочка фонарей.

Из каньона мы выбрались к семи, когда над западной стеной догорала последняя полоса света.

Барлоу довез меня до Боулдер-Сити, семь миль по шоссе от плотины, вверх, на плато.

Городок открылся неожиданно. После голой пустыни вдруг пошли газоны, политые из шлангов, ряды одинаковых беленых домиков с зелеными крышами, тополя вдоль улиц.

Все стояло правильными кварталами, будто вычерченное по линейке, и так оно и обстояло на деле.

— Казенный городишко, — сказал Барлоу, сбавляя ход у перекрестка. — Построило правительство в тридцать первом, для рабочих. Дома по типовому проекту, улицы по плану, все размечено заранее.

— И до сих пор казенный?

— Был до прошлого года. — Он свернул. — В шестьдесят втором отдали в самоуправление, дома продали жильцам. А порядки остались. Азартные игры запрещены до сих пор, единственный такой город в штате. В двадцати шести милях отсюда Вегас с неоном на полнеба, а тут в девять вечера все спят.

Гостевой домик Бюро мелиорации стоял на боковой улице, под старым тополем. Одноэтажное, побеленое здание, с крыльцом в две ступени и с зеленой крышей, как у всех.

На крыльце ждал человек с ключами.

— Эрни Крамп, — представился он. — Смотрю за хозяйством. Комната готова, белье свежее, кофе в шкафу над плитой.

Лет ему было под семьдесят. Невысокий, жилистый, в клетчатой рубашке и подтяжках, с руками, каких не бывает у конторских, широкими, с плоскими ногтями и с шершавой кожей поверх костяшек.

Обстановка внутри соответствовала городку. Железная кровать, комод, стол под лампой, плитка на две конфорки, ванная с чугунной ванной на львиных лапах.

Окно выходило на восток, в сторону плотины, в темноте оттуда виднелось слабое зарево над гребнем.

Я поставил чемодан и лабораторный ящик.

— Кофе сварю, если не против, — сказал Крамп. — Мне все равно тут прибираться.

— Составьте компанию.

Он поставил кофейник, достал две кружки и сел напротив, на табурет у стены. Держался он не как обслуга и не заискивал, просто зашел человек, у которого есть свободный вечер.

— Вы по девочке приехали, — сказал он.

— Да, из-за ней.

— Тут все знают. — Крамп покачал головой. — Городок маленький. Половина населения трудится на плотине сейчас, вторая половина когда-то там работала. Я вот сорок один год ей отдал.

— Так много?

— С тридцать второго. — Он усмехнулся. — Начинал на отвале, шестнадцати лет от роду, с приписанным возрастом. Отец меня привез из Оклахомы, у нас там все высохло и сдуло ветром.

Кофейник зашипел.

— Кем вы работали на плотине?

— Кем придется. Бетон возил. Потом на арматуре. Потом, с тридцать шестого, уже при эксплуатации, на генераторах. — Он налил кофе, крепкий и черный. — Вы, наверное, наслушаетесь тут всяких сказок за неделю, так лучше сразу послушайте меня, чтоб знали, где вранье.

— С удовольствием послушаю.

Крамп отхлебнул кофе.

— Главная сказка про замурованных людей в бетоне, — сказал он. — Слыхали?

— Вроде уловил что-то краем уха.

— Вам ее расскажут человек десять, каждый скажет, что знал того самого рабочего. — Он поставил кружку. — Так вот. Все врут. Я объясню почему, потому что вы человек дотошный, судя по всему.

— И что же там было на самом деле?

— Бетон сюда заливали не сплошняком, — сказал Крамп. — Лили блоками. Столбы такие, квадратные, футов по пятьдесят на пятьдесят, а слоями по пять футов за раз. Понимаете? Слой в пять футов, в нем еще ходят люди, разравнивают, вибрируют, а сверху бадья сыплет следующую порцию. — Он развел руками. — Куда там спрячешь человека? Он в пяти футах жидкого бетона стоит по пояс, его вытащат за шкирку через минуту. Такого просто так не спрячешь, вот и весь ответ.

— А погибшие были?

— Погибших хватало, — сказал Крамп, голос у него сел. — По официальному счету погибло девяносто шесть человек на самой стройке. Плюс те, кого записали иначе.

— Как это иначе?

Он помолчал, глядя в кружку.

— В отводных тоннелях, — сказал он. — В двадцать девятом и тридцатом, когда пробивали тоннели в скале, чтоб отвести реку. Работали там на грузовиках. Бензиновых. В тоннеле, понимаете, глухом, длиной под четверть мили, там вентиляции нет толком. Мотор молотит, выхлоп идет, а газу деваться некуда.

— Вы имеете ввиду угарный газ.

— Он самый. — Крамп кивнул. — Люди валились с ног. Кто оклемался, а кто нет. А в бумагах писали что это воспаление легких. Пневмония. — Он посмотрел на меня. — Подрядчик говорил, что воспаление легких это не производственная травма, компенсацию платить не за что. Судились потом годами. Кто выиграл, кто нет.

— Много таких?

— Никто не считал, — ответил он. — Вот в этом вся штука, агент. Никто не считал.

За окном проехала машина и снова стало тихо.

— Еще одна сказка есть, — сказал Крамп, повеселев. — Про первого и последнего.

— Про кого?

— В двадцать втором году, когда только искали место под плотину, в Колорадо утонул инженер-геодезист. Тирни, Джон Тирни. Двадцатое декабря. Его считают первым погибшим на этой стройке, хоть стройки тогда и не начинали. — Он поднял палец. — А в тридцать пятом, тоже двадцатого декабря, ровно через тринадцать лет, сорвался с башни водозабора и разбился насмерть парень по фамилии Тирни. Патрик. Сын.

— Совпадение дат точное?

— День в день, — ответил Крамп. — Это уже не слухи, в бумагах зафиксировано, можете проверить. Оттого и жутко. Слухи-то придумывают, а тут придумывать не надо.

Кофе остывал. Крамп налил себе вторую чашку.

— А про верхолазов слыхали?

— Нет.

— Была такая тут работа верхолаз. Скалолаз. — Он показал рукой вверх. — Стену каньона надо очистить от рыхлой породы, а стена отвесная, восемьсот футов. Так вот они висели на веревках, на манильском канате, обвязка вокруг бедер, сбивали породу отбойным молотком и ломом. Болтались над пустотой по восемь часов. Индейцы там работали, из племени апачей, цирковые акробаты, кто попало, лишь бы головы не терял.

— В касках работали?

— Касок не выдавали. — Крамп усмехнулся. — Придумали сами. Брали матерчатую шляпу, окунали в горячую смолу, потом еще раз и сушили на солнце. Получалась скорлупа. Один такой парень поймал скорлупой камень сверху, и ничего, отделался шишкой. С того и пошли твердые каски, говорят, отсюда и по всей стране.

Он допил кофе.

— И вот про них рассказывают, — добавил он, — будто в тихую ночь у восточной стены слышно, как молоток стучит. Там, где никого нет и быть не может.

— И вы верите в это?

— Я сорок лет тут, — сказал Крамп. — Слышал раз двадцать. Только это не молоток, а камешки со стены сыпятся, порода после дневной жары ночью остывает и трещит. — Он пожал плечами. — Но объяснять это никому не берусь. Людям приятнее слушать легенды про призраков с молотками.

— А про озеро что говорят?

Глава 4. Разговор на фоне озера

Крамп поставил кружку.

— Про озеро говорят правду, она хуже всяких легенд, — сказал он. — Там, под водой, город стоит.

— Как это?

— Сент-Томас. — Он показал рукой на север. — Мормонское поселение, старое, с прошлого века. Люди там жили, сады растили, школа стояла, почта. А когда плотину построили и вода стала подниматься, город затопили. Жителей выселили, заплатили за землю, дома кто разобрал, кто бросил. — Он помолчал. — Последний мужик уехал оттуда на лодке в тридцать восьмом. Ночью, при луне, а вода уже в дверях стояла. Он потом свой дом сам поджег, чтоб не смотреть, как тот тонет.

— И город до сих пор там?

— Под водой. Футов на пятьдесят, а то и глубже. — Крамп встал и понес кружки в раковину. — Когда уровень падает, в засушливые годы, показываются фундаменты. Я видел раз, в шестидесятых. Улицы, а там ступеньки. Ракушками покрыты и какой-то мутью подводной.

Он вымыл кружки и поставил на полотенце.

— Так что призраков тут хватает, агент, — сказал он от двери. — Только не по чердакам. Тут все под водой и под бетоном, все настоящее.

— Крамп.

— Да?

— Вы Ван Дорна знаете?

Он остановился в дверях. Лицо изменилось, не то чтобы он закрылся, но насторожился.

— Гарри знаю сорок лет, — сказал он.

— Что это за человек?

Крамп подумал.

— Строгий, — сказал он наконец. — Справедливый по-своему. Работу знал лучше всех, кто тут ходил. Его в тридцатые прозвали Стальным, это вам не шутки.

— За характер?

— И за это тоже. — Он взялся за ручку двери. — А больше за то, что он ногу под бетоном оставил и через три недели вышел на работу. Хромой, на костылях, но вышел. Тут такое хорошо помнят.

— Как это случилось?

— Опалубка сошла, — сказал Крамп. — В тридцать пятом, летом. Придавило ему ступню между щитом и балкой. Кости всмятку. Врачи хотели резать, он не дал. — Крамп открыл дверь, в комнату вошел прохладный ночной воздух пустыни. — С тех пор в особом ботинке. Ему их шьют на заказ, в Лос-Анджелесе, я знаю, потому что посылки приходили на почту, а почта у нас одна.

Он вышел на крыльцо.

— Кофе в шкафу над плитой, — сказал он. — Спокойной ночи, агент.

Я постоял на крыльце, пока не стихли его шаги.

Над городком стояло небо, какого не бывает над Вашингтоном. Черное, с такой плотностью звезд, что различались не отдельные точки, а полосы.

С востока, от плотины, слышался гул. Здесь, в семи милях, он делался почти неслышным. Но, если постоять и не двигаться, ощущался все равно, словно работающий мотор в соседней комнате.

Я вернулся в дом, достал слепок из газеты и поставил на комод под лампу.

Одиннадцать и три четверти дюйма. Внешний край глубже внутреннего на четверть дюйма.

Потом позвонил Николь. В Вашингтоне стояла половина второго ночи, она сняла трубку после первого гудка.

Утром я приехал на плотину к восьми.

Солнце уже поднялось над аризонской стеной, белый бетон бил в глаза так, что пришлось щуриться. Воздух стоял чистый и прохладный, градусов пятьдесят пять, но чувствовалось, как он греется с каждой минутой.

По гребню шло шоссе. По нему уже ползли машины.

Грузовики, легковые с калифорнийскими номерами, туристский автобус. Люди останавливались у парапета, фотографировали, перегибались через ограждение и смотрели вниз, на глубину в восемьсот футов.

У невадского портала стояли две бронзовые фигуры на постаменте, крылатые, футов тридцати высотой, с поднятыми вверх руками, черные от патины. Перед ними в мощении лежал бронзовый круг с картой звездного неба.

Я остановился и посмотрел, что это. Мимо шел Осгуд с папкой.

— Терраццо с картой неба, — сказал он, проследив мой взгляд. — Скульптор придумал. Положил на пол расположение звезд на день, когда плотину открывали, тридцатое сентября тридцать пятого. Говорил, что через тысячи лет, когда никаких записей не останется, по этой карте можно будет вычислить дату с точностью до дня.

— Он рассчитывал на тысячи лет?

— Тут все мыслили такими категориями, — ответил Осгуд. — Такое было время.

Кабинет Ван Дорна помещался в административном корпусе, на верхнем этаже, в торце.

Секретарши у него не было, все-таки он просто консультант, а не штатный начальник. Дверь стояла приоткрытой. Я постучал о косяк.

— Входите, — сказал голос изнутри.

Комната оказалась угловой, с двумя окнами, оба выходили на восток и на север, на водохранилище.

Вид открывался такой, что я задержался в дверях.

Озеро Мид лежало внизу и уходило вдаль между рыжими хребтами, синее, гладкое, огромное, с бухтами и заливами, вдающимися в пустыню. По берегам шла широкая белая полоса, футов в сто, известковый налет, оставленный водой раньше. За озером до горизонта тянулись слоистые горы, красные и серые, с плоскими вершинами.

Ван Дорн сидел за столом спиной к окнам. Тяжелый, дубовый стол тридцатых годов.

На нем стояли лампа с зеленым абажуром, письменный прибор, пепельница и стопка бумаг под пресс-папье.

По стенам висели фотографии в рамах. Я успел разглядеть их, пока шел к столу.

Котлован, черный и голый, с людьми-муравьями внизу. Бетонные блоки, стоящие столбами разной высоты, как срезанный город.

Эстакада с бадьей на тросах над пропастью. Групповой снимок инженеров в белых рубашках и шляпах, у всех рукава закатаны. Церемония открытия, трибуна, флаги, толпа.

— Садитесь, агент. — Ван Дорн указал на кресло. — Я так и думал, что вы придете сегодня. Вчера у вас был долгий день.

— Вы следите за моим расписанием?

— Я слежу за всем, что происходит на этом объекте, сорок один год подряд. — Он произнес это без вызова, просто констатировал факт. — Привычка. Кофе?

— Не откажусь.

Он поднялся.

Делал он это тяжело и не сразу. Сначала подтянул под себя левую ногу, оперся ладонями о подлокотники, потом взял трость и встал, перенося вес на левую. Правая нога пошла следом, прямая, почти не сгибаясь в голеностопе.

Пока он шел, я рассмотрел ботинок.

Черная кожа, шнуровка до середины голени, десять пар люверсов. Подошва цельная, литая, утолщенная примерно вдвое против обычной, без выраженного каблука.

Единая плоскость от пятки до носка. Носок широкий, почти прямо срезанный.

Работа дорогая и штучная. Такие не покупают в магазине.

Он прошел к столику с кофейником, сделав четыре шага. Шел, вынося правую ногу полукругом наружу и опираясь на трость в левой руке. При каждом шаге вес ложился на внешний край правой стопы.

Одиннадцать и три четверти дюйма.

Когда он обернулся, я уже смотрел на фотографии.

— Который тут вы? — спросил я, кивнув на групповой снимок.

Ван Дорн налил кофе в две чашки, поставил на поднос, взял поднос левой рукой и вернулся, опираясь на трость правой.

— Третий слева, — сказал он, ставя поднос. — Тридцать четвертый год, мне тридцать один. Волос побольше, ума поменьше.

Он сел, на лице у него на секунду проступило выражение внезапной боли, которую он давно научился скрывать.

— Спрашивайте, агент, — сказал Ван Дорн. — Только сперва позвольте старику сделать одно замечание.

— Слушаю.

— Вы вчера полтора часа провели в нижней потерне, потом ездили в Боулдер-Сити, в морг, затем спускались в каньон и что-то делали в палатке. — Он размешал сахар. — Из этого следует, что версия администрации вас не устроила. Иначе вы бы уже писали отчет.

— Из этого следует, что я работаю.

— Хорошо сказано. — Он отпил. — Я в вашем возрасте отвечал так же.

Мы помолчали.

— Расскажите про стройку, — попросил я.

Ван Дорн поднял бровь.

— Зачем вам это?

— Мне нужно понимать объект. Я осматриваю место происшествия внутри сооружения, устройства которого не знаю.

— Разумно. — Он поставил чашку. — Хорошо. Тогда слушайте.

И заговорил.

Причем делал это не как экскурсовод, а как человек, объясняющий чертеж.

— Первое, что надо понять про эту плотину, — сказал он, — это то, что она стоит не за счет прочности бетона, а из-за специфичной формы. У нее арочно-гравитационная форма. Дуга обращена выпуклостью к воде. Давление озера, а это шесть с половиной миллионов акро-футов, при полном заполнении, арка передает на скальные стены каньона. Не удерживает массой, а перекладывает на камень. Гравитационная часть в толщине у основания, шестьсот шестьдесят футов. Внизу плотина намного толще, чем посередине.

— Это три с четвертью миллиона кубических ярдов бетона.

— Именно. Вот здесь начинается настоящая инженерия, а не просто арифметика. — Ван Дорн подался вперед. — Когда бетон затвердевает, то выделяет тепло. Цемент вступает в экзотермическую реакцию с водой. В маленькой конструкции тепло уходит наружу, никто про него не думает. А в массивной плотине тепло никуда не уходит. Массив разогревается изнутри.

— Насколько сильно?

— Расчеты показали, что если залить эту плотину монолитом, температура внутри поднялась бы градусов на сорок по Фаренгейту сверх начальной, а остывала бы такая масса, по нашим прикидкам, сто двадцать пять лет. — Он поднял палец. — Остывая, бетон сжимается. Значит, снаружи он уже застыл и держит форму, а внутри еще горячий и потом усядется. Возникают напряжения. Возникают трещины. Плотина расползлась бы сама по себе, без всякой воды.

— И как вы решили эту проблему?

— Двумя способами сразу. — Ван Дорн отставил чашку и стал показывать руками. — Первое, лили не монолитом, а отдельными столбами. Блоками. Квадратными в плане, размером от двадцати пяти до шестидесяти футов по стороне, каждый заливали слоями по пять футов. Слой схватывается, набирает прочность, отдает тепло. Потом заливают следующий. Получается плотина из двухсот пятнадцати отдельных столбов разной высоты. Со стороны в тридцать четвертом это выглядело как разрушенный город.

— А между столбами?

— Швы. Вертикальные, с зубчатыми шпонками, чтоб блоки не могли сдвинуться относительно друг друга. — Он сложил пальцы обеих рук в замок. — Вот так, зубец в зубец.

— Значит, плотина состоит из отдельных кусков?

— Стояла бы, если б мы на этом остановились. — Ван Дорн усмехнулся. — Второе, это охлаждение. В каждый слой при укладке закладывали решетку из стальных труб диаметром в дюйм. Шаг между трубами примерно шесть футов. По трубам гнали воду. Сначала речную, потом, когда потребовалось быстрее, от холодильной станции, что стояла ниже по течению. Аммиачная установка, миллион фунтов льда в сутки по производительности. Вода шла в трубы при температуре около сорока градусов.

— Сколько всего труб получилось?

— Пятьсот восемьдесят две мили, — сказал Ван Дорн. — Внутри этого бетона проложено пятьсот восемьдесят две мили однодюймовой стальной трубы. Больше, чем отсюда до Сан-Франциско.

— Их потом вынули?

— Их нельзя вынуть. — Он покачал головой. — Когда блок остывал до расчетной температуры, трубы отсекали и заполняли цементным раствором под давлением. Они навсегда остались внутри, залитые цементом. Часть арматуры плотины, если угодно.

— А швы между блоками?

— То же самое. — Ван Дорн взял карандаш и нарисовал на промокашке сетку. — После остывания блоки чуть разошлись, между ними остались щели в сотые доли дюйма. В швы заранее заложили систему трубок, через них под давлением закачали цементный раствор. Инъекция. Раствор заполнил все щели и двести пятнадцать отдельных столбов стали одним телом.

Он положил карандаш.

— Вот тогда, и только тогда, это сделалось монолитом.

Я смотрел на его рисунок.

— То есть внутри плотины, — сказал я, — сеть заполненных труб, инъектированные швы, закладные детали, дренажные колодцы, галереи и кабельные каналы.

— И еще смотровые шахты, температурные датчики и деформационные марки. — Ван Дорн кивнул. — Больше сорока миль всякой всячины, если сложить.

— Значит, если пустить в бетон ультразвук, отражений будет много.

Ван Дорн внимательно посмотрел на меня.

Он понял, куда я веду, понял сразу, не стал притворяться, что не сообразил.

— Будет много, — сказал он. — И в этом вся беда с этими приборами.

— Расскажите про доктора Коул.

Он откинулся на спинку стула.

— Она приходила ко мне дважды, — сказал Ван Дорн. — Первый раз в январе. Умная девушка, подготовленная. Задавала правильные вопросы про журналы укладки, марки смесей и режим охлаждения. Я отвечал охотно, мне такое в радость, ко мне нечасто приходят с толковыми вопросами.

— А во второй раз?

— Второй раз недели три назад, с распечатками. — Лицо у него не изменилось, но голос сделался чуть ниже. — Она развернула передо мной ленты и сказала, что в теле блока номер четыре, в нижней трети, у аризонского примыкания, прибор показывает аномалии. Скопление отражений, не совпадающее ни с чертежом трубопроводов, ни со схемой швов.

— Что вы ответили?

— Я объяснил как надо, — сказал Ван Дорн. — Спокойно и подробно, как объяснял вам сейчас. Что ультразвук в массивном бетоне рассеивается на заполнителе, а он тут укрупненный, до девяти дюймов, мы брали местный гравий. Каждая заполненная труба дает границу двух сред, сталь-раствор-бетон, и, значит, отражение. Инъектированный шов тоже граница и далеко не идеальная. Прибор показывает не пустоту, а разницу акустического сопротивления, разбираться, откуда эта разница, надо путем расчетов, а не просто так.

— А она что?

— Она не согласилась. — Он положил ладони на стол. — Она сказала, что у нее есть основания предполагать в этих отражениях органическую составляющую.

— Что это значит?

— Это значит что она поверила дурацким байкам, о которых здесь шепчутся уже сорок лет, агент. — Ван Дорн произнес это спокойно, без всякого возмущения, поэтому это прозвучало тяжелее. — О том, что в бетон замуровали людей.

Я молчал.

— Вам уже рассказали эту байку? — спросил он.

— Вчера вечером.

— Кто?

— Не важно.

— Действительно, неважно, — согласился Ван Дорн. — Ее рассказывают все, кому не лень. — Он взял трость и переставил ее к другой стороне кресла. — Я объясню, почему это чушь, а вы решайте сами.

— Охотно послушаю.

— Слой заливки составляет пять футов, — сказал он. — Не пятьдесят и не двадцать. Пять. По этому слою ходят люди с вибраторами и с лопатами, человек десять на блок. Бадья опрокидывает восемь кубических ярдов за раз, и после этого бригада каждый раз выравнивает его вручную. Спрятать в пяти футах свежего бетона человеческое тело все равно что спрятать его на бильярдном столе при свете ламп. Через пятнадцать минут его уже найдут.

— А если ночью? Между сменами?

— Мы работали тут в три смены, — сказал Ван Дорн. — Круглосуточно, семь дней в неделю, три года подряд. Не было ни одной минуты, чтобы на блоке отсутствовали люди. Прожекторы горели так, что в Боулдер-Сити ночью читали газету. — Он посмотрел на меня. — Я не защищаю подрядчика, агент. Подрядчик выжимал из людей все соки и экономил на чем мог. Но факты не обойти. Трупы в этой плотине просто страшилка для школьников.

— Кто-нибудь погибал при укладке?

Ван Дорн ответил не сразу.

— Как же без этого, — сказал он. — Девяносто шесть человек за все время, по официальному счету. Падали с эстакад. Попадали под бадью. Срывались со стены. Умирали от жары, в тридцать первом, в июне, стояло сто двадцать в тени, людей выносили штабелями. — Он смотрел мимо меня, в окно, на озеро. — Каждого поднимали, хоронили, на каждого писали бумагу. Плохо писали, неохотно, с формулировками в пользу компании. Но писали.

— Всех?

— Да, всех, кого я знаю, — сказал Ван Дорн.

Формулировка вышла точная. Я ее записал.

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Доктор Коул погибла в галерее внутри плотины, куда ей ходить не полагалось. В ту же ночь из ее палатки в каньоне исчез прибор, которым она делала эти самые измерения. Вместе с лентами и распечатками.

Он молчал.

— Как вы это объясняете?

— Никак, — сказал Ван Дорн. — Объяснять ваша работа. Моя отвечать на вопросы, если спросят.

— Тогда я спрошу. Где вы находились в ночь когда она погибла?

Он не возмутился и не изобразил обиды.

— Дома, — сказал он. — В Боулдер-Сити, Юкка-стрит, дом двадцать девять. Один. Жена умерла в шестьдесят восьмом. Лег около десяти, встал в шесть. Подтвердить некому.

— Спускались ли вы в нижние галереи в последний месяц?

— Да, спускался. — Он опять не задумался. — Дважды. Первый раз в конце января, второй двадцатого февраля, с мисс Роум, осмотр дренажа у примыкания. Записи имеются в журнале нарядов, можете сверить.

— Спускались с вашей ногой?

— А что здесь такого? — спросил Ван Дорн, — я поднимался по опалубке на высоту в двести футов в тридцать шестом году, через полгода после того, как мне ее раздавило. Лифт и ровный пол галереи меня не затрудняют. Мешает только лестница, поэтому я хожу по ней медленно.

Он положил обе ладони на набалдашник трости.

— Что-нибудь еще, агент?

— Пока нет.

— Тогда позвольте мне сказать одну вещь напоследок, — произнес Ван Дорн. — Не для протокола, а чтоб вы понимали, с кем разговариваете.

— Хорошо.

Он повернул голову к окну.

За стеклом лежало синее, огромное, спокойное озеро, с белой известковой полосой по берегам и с рыжими хребтами за ним.

— Здесь до тридцать первого года ничего не было, — сказал Ван Дорн. — Каньон, река и жара. Река весной сносила фермы в Империал-Вэлли, а летом пересыхала до ручья. Ни воды, ни света на шестьсот миль вокруг. Лос-Анджелес сидел на привозной воде. Лас-Вегас представлял собой пять улиц у железнодорожной станции.

Он помолчал.

— Мы построили эту плотину за пять лет. В пустыне, при ста двадцати градусах, без единой готовой технологии, все, что тут применили, придумывали по ходу. Она стоит сорок лет, дает электричество на три штата и воду на двадцать миллионов человек. И простоит еще тысячу лет после того, как нас с вами забудут.

Он повернулся ко мне.

— А потом приезжает девочка с немецким прибором, — сказал он, и голос сделался холодным и очень четким, — и ищет трещины там, где стоит монолит, способный простоять тысячи лет.

В голосе его не звучало ни злобы, ни раздражения. Только уверенность человека, у которого за спиной три с четвертью миллиона кубических ярдов доказательств.

— Мне жаль ее, агент, — добавил Ван Дорн. — Искренне жаль. Но она искала не там, где надо.

Я поднялся.

— Спасибо за кофе.

— Заходите еще. — Он не встал. — Старики любят, когда их слушают. Меня тут слушают из вежливости, а вы даже записывали.

Я вышел в коридор и прикрыл дверь.

Глава 5. Закрытый архив плотины

После разговора с Ван Дорном я отправился копать дальше.

Архив помещался в цокольном этаже административного корпуса, в конце коридора за железной дверью с табличкой «Технический архив. Вход по разрешению».

Разрешение подписал Финдли, довольно неохотно, с оговоркой, что материалы строительного периода имеют историческую ценность и обращаться с ними следует бережно. Ключ выдал Осгуд.

Внутри пахло бумагой и пылью, тем сухим, чуть сладковатым запахом, который зачастую стоит в помещениях, где сорок лет лежат старые документы и никогда не бывает сырости.

Комната оказалась длинной, с низким потолком и без окон. Вдоль стен стояли стеллажи от пола до перекрытия, забитые папками в картонных переплетах.

Посередине помещались два стола под лампами с зелеными абажурами. В дальнем конце шкафы с чертежами: неглубокие широкие ящики, по двадцать в стопке.

Хозяйничала здесь женщина лет шестидесяти по имени Дороти Пейдж, сухая, в вязаной кофте поверх платья, в очках на цепочке.

— Журналы укладки, — сказала она, когда я объяснил, что мне нужно. — Тридцать пятый год. Какой месяц?

— Начнем с лета. Июнь, июль и август.

— Это стеллажи с четвертого по седьмой. — Она пошла вдоль стены, ведя пальцем по корешкам. — Журналы велись отдельно по каждому блоку и сводные по сменам. Вам какие?

— И те и другие.

— Тогда садитесь, это надолго.

Она носила папки по две, к половине одиннадцатого на столе выросла стопка высотой фута в полтора.

Устройство журналов я разобрал за час.

Каждая запись занимала разворот. Слева писали блок, слой, дата, смена, номер бадьи, объем в кубических ярдах, марка смеси, температура смеси при укладке, температура воздуха.

Справа велись примечания, отметки о вибрировании, заделке трубопроводов охлаждения и браке. Там же стояли подписи: производитель работ, приемщик, инженер.

Почерки менялись от смены к смене. Писали чернилами и химическим карандашом, который сейчас редко встретишь. Грифель с анилиновым красителем, при увлажнении дает густой фиолетовый след, оттого им и любили писать в поле и в сырости, где чернила расплывались.

Я шел подряд, от июня.

Работа нудная и медленная. Развороты, цифры, подписи, снова развороты.

Иногда попадались записи о происшествиях. Падение инструмента, обрыв троса на эстакаде, задержка бадьи, отказ насосной станции.

К двум часам я добрался до августа.

На записи от девятнадцатого числа остановился.

Не потому, что в ней стояло что-то особенное, а потому, что следующая запись была датирована двадцать третьим.

Я вернулся и просмотрел корешок.

Журнал сшит нитками, в шесть проколов. Между разворотом от девятнадцатого августа и разворотом от двадцать третьего в сшивке стояли остатки листов: узкие полоски бумаги шириной около одной восьмой дюйма, оставшиеся от вырезанных страниц.

Три двойных листа. Шесть страниц.

Я взял лупу.

Обрез шел ровно и близко к сшивке, на расстоянии около трех шестнадцатых дюйма от прокола. Ни разрыва, ни зазубрин.

Край гладкий, местами блестящий. Резали не ножницами, они дали бы волнистую линию и заломы. Резали лезвием по линейке, потому что край прямой на всю длину, без единого отклонения.

Бумага в месте разреза посерела и слегка смялась по краю. Так стареет любая бумага на срезе. Значит, резали не вчера.

— Миссис Пейдж.

Она подошла.

— Тут вырезаны страницы, — сказал я. — С двадцатого по двадцать второе августа тридцать пятого года.

Она наклонилась и долго смотрела.

— Господи, — произнесла она.

— Кто имеет доступ в архив?

— Я, — сказала она. — Мистер Финдли. Мистер Мид. Инженерная служба по заявке. И мистер Ван Дорн, у него постоянный ключ с сорок девятого года, он тут работает с историческими материалами.

— Журнал посещений ведется?

— Ведется с шестьдесят четвертого, когда я пришла. — Она поджала губы. — До этого велся как придется.

— А это когда отрезали?

— Не при мне. — Она провела пальцем по срезу. — Бумага потемнела. Это давно.

Я сфотографировал корешок с приложенной линейкой, восемь кадров, с двух сторон, при разном освещении.

Потом занялся тем разворотом, что шел следом за вырезанными.

Двадцать третье августа. Обыкновенная запись, блок, слои, объемы, температуры, подписи.

Я вынул из ящика лампу.

Ультрафиолетовая лампа у меня была небольшая, портативный источник в металлическом корпусе, с фильтром Вуда, от аккумулятора.

Вещь тяжелая и капризная, но незаменимая. Под ультрафиолетом бумага светится, а всякое инородное вещество на ней нет. И наоборот, некоторые красители дают собственное свечение.

— Можно погасить свет? — спросил я.

Миссис Пейдж щелкнула выключателем, в архиве стало темно, только из-под двери шла полоска света.

Я включил лампу.

Бумага под фиолетовым светом отозвалась мутноватым голубым свечением. Так светится старая бумага из-за отбеливателей и продуктов старения целлюлозы.

Написанное чернилами проступило черным. Записи химическим карандашом дали иной эффект.

Анилиновый краситель под ультрафиолетом гасит свечение и выходит темно-лиловым, почти черным, с фиолетовым ободком.

Я перевернул лист двадцать третьего августа обратной стороной. На чистой стороне, там, где никаких записей не полагалось, что-то проступило.

Не текст, а отпечаток текста.

Химический карандаш пишет с нажимом, грифель у него мягкий. Часть красителя переходит на нижележащий лист под давлением руки, особенно если писали на весу, положив журнал на колено или на доску.

Обычно этот перенос не виден вовсе, он слишком слабый. Но под ультрафиолетом проявляется, потому что даже ничтожное количество анилина гасит свечение бумаги.

Отпечаток шел зеркально, слабо, местами рвался.

Я подвел лампу ближе и повел под углом.

Разбирать пришлось долго, минут сорок. Я переписывал в блокнот по букве, сверяя, переворачивая мысленно каждое слово.

Первым проступило слева, столбцом, то, что в этих журналах всегда стояло в графе смеси.

MIX C

И ниже, повторенное трижды, с цифрами рядом.

Марка «C».

Я поднял голову.

— Миссис Пейдж, у вас есть спецификации бетонных смесей за тридцать пятый год?

— Есть.

— Что такое марка «C»?

Она принесла папку и раскрыла под лампой.

— Марки от «A» до «F», — сказала она, водя пальцем по таблице. — Различались по крупности заполнителя и по расходу цемента. Марка «A» самый крупный заполнитель, до девяти дюймов, для внутренней массы блоков. Дальше по убыванию. Марка «C» заполнитель до трех дюймов, повышенный расход цемента.

— Где ее применяли?

— По спецификации, — она перевернула страницу, — в местах со стесненной арматурой, у закладных деталей и в наружных гранях блоков, где нужна плотная структура.

— То есть в тех местах, где крупный камень не пролез бы.

— Да, именно так.

Я записал.

Дальше отпечаток шел неровно, буквы терялись. Я вел лампу медленно, дюйм за дюймом.

Проступила строка, читавшаяся как номер блока: цифра и буквенный индекс. Разобрать удалось цифру, это четыре.

Потом отметка о времени, ночная смена.

Ниже, в правой части, там, где полагались примечания, проступило три строки.

Каждая начиналась с фамилии.

Я переписал по буквам, сверив дважды.

KOVALIK J.

REYES M.

BARTH E.

После каждой шли цифры табельные номера, судя по разрядности. После номеров слово, повторенное трижды, короткое, разобравшееся не сразу.

Первую букву я прочел как D. Дальше шло что-то из пяти-шести знаков.

Через двадцать минут возни при разных углах наклона лампы слово сложилось.

DESERTED

Дезертировал.

Так в тридцатые писали в ведомостях про тех, кто ушел со стройки, не взяв расчета. Такое случалось часто.

Люди не выдерживали жары, сцеплялись с начальством или уходили на другую работу. Подрядчик отмечал это одним словом, после чего человек переставал существовать для бухгалтерии.

Я выключил лампу.

Миссис Пейдж включила свет, мы оба зажмурились.

— Что вы нашли? — спросила она.

— Мне нужны ведомости личного состава за август тридцать пятого, — сказал я. — И расчетные ведомости, если сохранились.

Ведомости искали еще два часа.

Они лежали в другом конце архива, в связках, перевязанных шпагатом, и часть в подвальной кладовой, откуда миссис Пейдж принесла три коробки, вытирая руки о кофту.

Я нашел всех троих.

Ковалик, Джозеф. Тридцать четыре года, монтажник, принят в апреле тридцать четвертого. В ведомости за август тридцать пятого расчет не получен, напротив фамилии отметка от руки: «оставил работу 21.08».

Рейес, Мануэль. Двадцать восемь лет, бетонщик, принят в июне тридцать третьего. Та же отметка, та же дата.

Барт, Эдвин. Сорок один год, старший монтажник, принят в феврале тридцать третьего. Та же дата.

Все трое числились монтажниками закладных деталей и трубопроводов охлаждения.

Все трое перестали существовать для ведомости двадцать первого августа тридцать пятого года.

Ни один не получил расчета.

— Миссис Пейдж, — сказал я. — Часто ли люди уходили, не забрав денег?

Она посмотрела на ведомость.

— Уходили часто, — сказала она медленно. — Но за деньгами возвращались всегда. — Она сняла очки. — Тут ведь как было, платили раз в две недели, человек, отработавший десять дней, оставлял в кассе половину заработка. Никто такого не бросал, агент. Пешком приходили за сорок миль.

— Трое сразу в один день.

— Такое я вижу впервые, — произнесла она.

Я собрал бумаги и попросил снять фотокопии со всех трех ведомостей, а журнал укладки изъять и приобщить, оформив расписку.

Миссис Пейдж заполняла расписку долго, писала аккуратно, у нее подрагивала рука.

— Мистер Ван Дорн подписывал приемку по блоку четыре, — сказала она вдруг, не поднимая головы.

— Откуда знаете?

— Я тут девять лет, — сказала она. — Я эти журналы перебирала при инвентаризации трижды. Он подписывал приемку по всем блокам аризонского примыкания. Это была его зона.

Выйдя из архива я отправился перекусить. Затем, подкрепившись в местной столовой для рабочих, я отправился дальше.

Геологов из Лас-Вегаса я нашел через Хэнлона.

Прибор Сара Коул брала напрокат в частной конторе, занимавшейся инженерными изысканиями, «Мохаве Джиофизикал Сервисиз», две комнаты в одноэтажном здании на Чарлстон-бульваре, между магазином запчастей и прачечной.

Хозяин, человек лет сорока по имени Дон Скарпетта, встретил меня без энтузиазма.

— Прибор пропал, — сказал он сразу. — Мне уже сообщили. У меня расписка на восемь тысяч четыреста долларов, а человека, который расписался, нет в живых. Я не знаю, с кого мне это спрашивать, и, честно скажу, мне неловко даже думать об этом сейчас.

— У вас есть второй такой же?

Он посмотрел на меня.

— Есть. Один. И я его никому больше не дам, тем более туда же.

— Мне нужно на две ночи. Под расписку Бюро, с приложением служебного удостоверения. Если прибор пропадет или повредится, вам оплатит правительство, я вам выдам гарантию на бумаге при свидетеле.

Скарпетта долго молчал.

— Вы понимаете, что вы будете делать? — спросил он наконец. — Это не фотоаппарат. Тут нужно понимать, что вы видите на экране, иначе вы замеряете чушь.

— Поэтому я прошу вас поехать со мной.

Он моргнул.

— Куда?

— На плотину. Ночью. — Я сел на стул у стола. — Я умею работать с оптикой и с микроскопом, но с ультразвуком по бетону никогда не работал никогда. Мне нужен человек, который умеет это делать.

— А почему ночью?

— Потому что днем администрация объекта не разрешит мне пронести туда прибор, — ответил я. — Мне просто вежливо откажут и с оформлением. И еще потому, что человека, который делал эти измерения до меня, нашли мертвым. Вам это известно. Это все делается в рамках официального расследования.

Скарпетта отодвинул стул и подошел к окну.

За стеклом лежал жаркий пыльный бульвар, ехали машины, у прачечной сидел человек в шляпе.

— Сара приезжала сюда четыре раза, — сказал он, не оборачиваясь. — Последний раз в феврале. Она сидела вот на этом стуле, где сидите вы и три часа выспрашивала у меня про режим затухания сигнала в бетоне с крупным заполнителем. Я ей нарисовал график.

Он повернулся.

— Какой люк вам нужен?

— Нижняя галерея аризонской стороны. Отметка ниже уровня реки на пятьсот с лишним футов. Сыро, пятьдесят пять градусов, гудит.

— Прибор ламповый, — сказал Скарпетта. — Влажность может повредить ему. Возьмем чехол и силикагель.

— Значит, поедете?

Он снял с гвоздя ключи от шкафа.

— Ладно, я поеду с вами, — сказал он. — Только договоримся сразу, я провожу измерения, а вы стоите и не трогаете ручки. Протокол пишу тоже я, собственноручно, с подписью. Если это пойдет на суд, я хочу отвечать за свои цифры, а не за ваши.

— Согласен.

Провести нас взялась Кэтрин Роум.

Я нашел ее в тот же вечер, в инженерном корпусе, за расчетами.

Разговор вышел короткий.

— Наряд вам Финдли не подпишет, — сказала она, выслушав меня. — Он подпишет наряд на осмотр дренажа, а не на инструментальное обследование тела плотины частным прибором в присутствии постороннего лица. Это надо согласовывать с региональным управлением, на это уйдет две недели.

— У меня нет двух недель.

Роум сняла очки и потерла глаза.

— У меня допуск во все галереи и ключи по описи, — сказала она. — Я могу спуститься ночью, потому что снимаю показания с закладных приборов, и половина отсчетов у меня как раз ночная — днем в галереях ходят люди и вибрация другая.

— А вы можете взять с собой двоих сопровождающих?

— Не могу, — сказала она. — Но возьму.

— Почему?

Она посмотрела на меня.

— Потому что я знала Сару, — сказала Роум. — Мы с ней разговаривали три раза, и последний раз она просила показать чертежи трубопроводов охлаждения по блоку четыре. Я показала и она уехала. — Она снова надела очки. — Через девять дней ее труп вынесли из потерны. Я с тех пор плохо сплю.

Спускались мы в четверть первого ночи.

Наверху к этому часу сильно похолодало, сорок два градуса, сухой воздух, звезды рассыпались по всему небу. Туристы разъехались, шоссе по гребню пустовало, фонари вдоль парапета горели ровной цепочкой.

Охрана на посту у портала знала Роум в лицо. Она расписалась в журнале, назвала отметку и время.

Про нас двоих сказала: «Они со мной». Дежурный посмотрел на ящик со сканером, на меня, потом на удостоверение, которое я показал, не раскрывая до конца, и записал: «Сопровождающие - 2».

Он не спросил больше ничего. Кто именно, зачем и с чем, о таком не спрашивают у инженера, который ходит тут каждую неделю.

Лифт шел вниз три с половиной минуты.

Скарпетта держал ящик на коленях и молчал. Ящик весил под шестьдесят фунтов, деревянный кофр, обитый металлом по углам, с ручками с двух сторон.

Мы тащили его от машины вдвоем. По узкой лестнице от портала тоже вдвоем, боком.

Когда клеть пошла вниз и гул стал плотнее, Скарпетта поднял голову.

— Слышите, как меняется звук? — сказал он. — Наверху одна нота, а тут накладываются несколько.

— От чего?

— Это из-за агрегатов. — Он приложил ладонь к стенке клети. — Каждая турбина дает свою частоту, а бетон их складывает вместе. Это будет мешать. Вибрация помеха для ультразвука, шум на входе усилителя.

— Сильно помешает?

— Посмотрим. У Сары же получилось.

Внизу нас встретил все тот же воздух, сырой и густой, температура пятьдесят пять градусов. Со свода капало. Дренажный лоток вдоль пола шумел водой.

Роум пошла первой, светя фонарем.

— Двести сорок футов по галерее, потом второй поворот направо, потом еще сто десять, — сказала она вполголоса. — Это уже блок четыре, аризонское примыкание. Обходчик тут бывает по вторникам и пятницам, сегодня среда.

Ящик мы несли за две ручки, меняясь через каждые полсотни футов.

Тупиковое ответвление, где нашли Сару Коул, осталось позади и в стороне. Место, куда вела Роум, лежало дальше и глубже.

Глава 6. Хромой призрак

Узкая галерея с низким сводом, где приходилось нагибать голову под кабельными кронштейнами.

Роум остановилась и посветила на стену.

— Это должно быть здесь, — сказала она. — Отметка по нивелиру четыреста двадцать четыре фута над уровнем моря, это низ блока четыре. За этой стеной тело блока, дальше скальное примыкание. Вот, смотрите.

Она развернула на колене чертеж и положила фонарь.

— Синим обозначены трубопроводы охлаждения. Шаг шесть футов по вертикали, пять футов девять дюймов по горизонтали. Красным нарисованы швы. Черным закладные детали. Все, что должно давать отражение, тут есть.

Скарпетта раскрыл кофр.

Прибор оказался серым металлическим ящиком размером с настольный радиоприемник, с круглым экраном осциллографа диаметром дюйма четыре, с рядом ручек и с двумя разъемами. Немецкая работа, шкалы гравированные, ручки с накаткой, надписи по-немецки и по-английски.

К прибору шли два датчика, цилиндры дюйма по два в диаметре, на толстых кабелях.

— Ультразвуковой дефектоскоп, — сказал Скарпетта, устанавливая ящик на кофр. — Работает так. Излучающий датчик посылает в бетон импульс упругих колебаний. Импульс идет через среду со скоростью около двенадцати тысяч футов в секунду, встречает границу двух сред и отражается. Приемный датчик ловит эхо. Экран показывает время прихода. Время умножаем на скорость, делим пополам и получаем глубину.

Он включил тумблер.

Прибор загудел, экран засветился зеленоватым, на нем побежала горизонтальная линия развертки, неровная и дрожащая.

— Вот вам вибрация, — сказал Скарпетта. — Шум. Придется усреднять по многим замерам.

Он достал банку с густой серой пастой.

— Контактная смазка. — Он мазнул на торец датчика. — Между датчиком и бетоном не должно быть воздуха, иначе весь сигнал отразится от поверхности и внутрь ничего не попадет.

Первый час ушел на тарировку.

Скарпетта работал методично, напоминая мне Чена. Он прикладывал датчики к стене в местах, где по чертежу заведомо ничего не было, снимал отсчет и записывал в блокнот.

Потом прикладывал там, где по чертежу шла труба охлаждения. Наконец на шве.

— Смотрите, — позвал он меня после сорока минут. — Вот эталон.

На экране, на бегущей линии, находился всплеск, острый, узкий и стабильный.

— Это труба, — сказал Скарпетта. — Однодюймовая, стальная, залитая раствором. Время прихода, вот отсчет. Считаем глубину, восемнадцать дюймов с небольшим. По чертежу труба на глубине полтора фута. Сходится.

— То есть прибор работает.

— Прибор работает, я знаю, что он показывает на известном объекте. Теперь можно смотреть неизвестноеДальше пошла разметка.

Мы натянули по стене шнур с узлами через фут и стали двигаться по горизонтали, точка за точкой, снимая отсчет в каждой. Роум записывала.

Скарпетта диктовал. Я держал фонарь и подавал контактную пасту.

Работа шла медленно. По три минуты на точку.

Через полтора часа у меня застыли пальцы, а рубашка под курткой промокла от здешней сырости и стала холодной.

Мы прошли двенадцать футов по горизонтали.

Отражения шли ровно и предсказуемо. Трубы на расчетных глубинах, шов на расчетном месте, слабое рассеяние на крупном заполнителе, тот самый шум, о котором говорил Ван Дорн.

На тринадцатом футе экран изменился.

Скарпетта, диктовавший отсчеты ровным голосом, замолчал на середине слова.

— Повторите, — сказал я.

Он снял датчики, вытер стену, наложил свежую пасту и приложил заново.

Всплеск стоял на прежнем месте.

Не такой, как от трубы. Труба давала узкий острый пик, отражение от гладкой цилиндрической поверхности с резкой границей. Этот сигнал шел широким, размытым, с несколькими вершинами внутри огибающей.

— Отсчет, — сказал Скарпетта хрипло. — Время прихода вдвое больше, чем от трубы. Глубина… — Он посчитал в блокноте карандашом. — Шестнадцать футов и три-четыре дюйма от поверхности.

Роум подняла голову от чертежа.

— На этой глубине по чертежу ничего нет, — сказала она. — Ближайшая труба на четырнадцати футах, следующая на двадцати. Между ними сплошной бетон.

— Двигаемся, — сказал я.

Мы прошли еще девять футов, снимая отсчеты через каждые шесть дюймов.

Аномалия имела границы.

Она началась на тринадцатом футе, шла до пятнадцати с половиной, потом оборвалась. Через фут началась снова и держалась два фута.

Потом опять пропала. Наконец появилась в третий раз и расстоянием в полтора фута.

Три области. С промежутками.

— Скарпетта, — сказал я. — Что это может быть по физике?

Он не ответил сразу. Стоял, глядя на экран, и жевал губу.

— Давайте по порядку, — сказал он наконец. — Отражение возникает на границе сред с разным акустическим сопротивлением. Сопротивление это плотность, умноженная на скорость звука в среде.

— Дальше.

— Сталь дает сильное отражение и узкий пик, потому что граница резкая и поверхность гладкая. Пустота, то есть воздух, дает почти полное отражение, весь сигнал возвращается, за ней ничего не видно. — Он показал на экран. — А тут что-то другое. Отражение частичное, сигнал за ним проходит дальше и приходит снова, вот, видите вторую группу. И огибающая размытая.

— Что это значит?

— Это значит, там среда с сопротивлением ближе к бетону, чем у стали и у воздуха, но все же отличным, — сказал Скарпетта. — С неровной, сложной границей. Поверхность не гладкая, отсюда несколько вершин.

— Это не вода?

— Вода дала бы другую картину и не держалась бы обособленными областями. — Он покачал головой. — Мешок с водой в бетоне за сорок лет не сохранится, вода уйдет по капиллярам.

— Дерево? Остатки опалубки?

— Может быть. — Он повел плечом. — Дерево по сопротивлению как раз в этом диапазоне. Забытый щит опалубки, забутовка… Но щит был бы плоским и дал бы прямую границу, а тут границы кривые и области замкнутые.

Роум сказала тихо:

— Три области.

Никто ей не ответил.

— Размеры можете посчитать? — спросил я.

Скарпетта склонился над блокнотом и считал минут десять, сверяя по своим отсчетам.

— Грубо, — сказал он. — Очень грубо, потому что я меряю с одной поверхности и не знаю формы. Но по протяженности вдоль стены и по разбросу глубин выходит так. Первая длиной около пяти с половиной футов, вторая около шести, третья примерно пять футов. Толщина у всех порядка полутора-двух футов.

Он поднял голову.

— Все три вытянуты в одном направлении и лежат примерно на одной глубине. Как будто их укладывали.

Мы стояли втроем в узкой галерее на глубине пятисот футов ниже реки, вокруг гудел бетон.

Со свода капала вода.

— Дублируем, — сказал я. — Все три области, полный цикл, заново, с чистой разметкой. Хочу, чтобы у нас было два независимых прохода.

— Это еще два часа, — сказал Скарпетта.

— У нас есть время до пяти утра, — сказала Роум. — В пять приходит первая смена.

Второй проход дал то же самое, с расхождением в отсчетах меньше пяти процентов.

К четырем утра Скарпетта дописал протокол, четыре страницы от руки, с таблицей отсчетов, расчетом глубин, описанием методики и с оговоркой о погрешности. Внизу он расписался и поставил дату.

— Что вы напишете в выводах? — спросил я.

Он подумал.

— Я напишу то, что имею право написать, — сказал Скарпетта. — Что в теле блока номер четыре на глубине шестнадцати футов от поверхности северной стены галереи зафиксированы три обособленные области с акустическим сопротивлением, отличным от окружающего бетона, не совпадающие с проектным расположением трубопроводов, швов и закладных деталей. Все.

— А что вы думаете по этому поводу?

Он закрыл блокнот.

— Митчелл, — сказал он. — Я двадцать лет свечу ультразвуком в бетон, грунт и в породу. Я видел карстовые пустоты, забытую арматуру, кабели, бочки, один раз автомобиль в насыпи. — Он застегнул кофр. — Я знаю, что я думаю. Но в протоколе этого не будет, потому что туда не заносятся мои догадки и гипотезы, а вам такая бумага в суде только повредит.

Наверх мы поднялись в половине пятого.

Когда клеть вышла к порталу и Роум отодвинула решетку, в лицо ударил воздух пустыни, сухой, ледяной, сорокаградусный. После сырых пятидесяти пяти внизу он показался обжигающим.

Небо на востоке, над аризонской стеной, уже серело от восходящего солнца.

Скарпетта поставил кофр на бетон и распрямил спину.

— Знаете, что мне не дает покоя? — сказал он.

— Что именно?

— Она нашла это все в одиночку, — сказал он. — С тем же прибором, в этой же галерее, ночью. Без меня, вашего фонаря и инженера с чертежами.

Он посмотрел вниз, на гребень, где горела цепочка фонарей.

— А потом ее нашли мертвой, — сказал Скарпетта.

***

Прямых улик не было, это следовало признать вслух, прежде чем что-то предпринимать.

Я разложил все на столе в гостевом домике днем, после трех часов сна. Все найденные доказательства , сложенные вместе, складывались в одну картину только у меня в голове, в суде все они рассыпятся за полчаса. Косвенные улики, все до последнего пункта. Ни отпечатка пальца, ни свидетеля.

Против семидесятилетнего человека, чье имя выбито на бронзовой доске в вестибюле административного корпуса.

Значит, нужно получить его самого. План я обдумал за час, записал по пунктам, как это сделал бы Ленц.

Блокнот я изготовил вечером, за столом в гостевом домике, за два часа.

Обыкновенный полевой блокнот на пружине, такой же, как мой рабочий. Первые двадцать страниц заполнил настоящими рабочими записями последних дней, осмотр галереи, замеры болта, опись изъятого в архиве. Пусть все выглядит как блокнот работающего человека.

А дальше, с двадцать первой страницы, шло то, ради чего затевалось.

Я переписал из протокола Скарпетты отсчеты, но переписал не подряд, а своей рукой, с сокращениями и помарками, как пишут на месте. Столбцы времени прихода, расчеты глубины на полях, зачеркивания.

Схема стены с разметкой по футам. Три области, обведенные и заштрихованные. Против каждой указаны размеры.

На отдельной странице, крупно, то, чего в протоколе Скарпетты не записано.

«Обл. 1 - дл. 5’6”, толщ. 1’9”, гл. 16’3” Обл. 2 - дл. 6’0”, толщ. 1’11”, гл. 16’1” Обл. 3 - дл. 5’0”, толщ. 1’8”, гл. 16’4” Все три вытянуты по горизонтали, оси параллельны, одна отметка. Ковалик Дж. - 6’1” по мед. карте? Рейес М.? Барт Э.? Запросить антропометрию по ведомостям л/с (мед. осмотр при приеме, 1933-34).»

Ниже, другим нажимом, будто дописанное позже:

«Скарп. привезет второй компл. датчиков в понед. Повторный проход вторник. До передачи в Вашингтон копий не делать, оригинал один.»

Последняя строка была главной. Ради нее писалось все остальное.

Слух я пустил в тот же день по официальным каналам, потому что неофициальные до Ван Дорна дошли бы медленнее.

Начал с Финдли.

Я зашел к нему в кабинет вечером с папкой, и попросил разрешения на дальнейшее пребывание в нижнем бьефе.

— Зачем вам туда? — Финдли поднял голову от бумаг.

— Я разбил палатку в лагере экологической группы, — сказал я. — С сегодняшнего вечера буду там ночевать.

Он отложил ручку.

— Агент, у вас есть казенный дом в Боулдер-Сити, с кроватью и с горячей водой. Зачем вам спать на галечнике?

— Затем, что мне неудобно ездить туда-сюда, — сказал я. — Оборудование тяжелое, спуск по серпантину занимает сорок минут, а работать я собираюсь и утром, и вечером.

— Какое оборудование?

Тут я сделал короткую паузу, такую делает человек, соображающий, много ли говорить постороннему лицу.

— Ультразвуковой дефектоскоп, — сказал я. — Взят напрокат в Лас-Вегасе, у той же конторы, что давала прибор доктору Коул.

Финдли откинулся на спинку.

— Вы что, исследуете плотину?

— Я делаю то же, что и погибшая, — сказал я. — Чтобы понять, из-за чего она погибла.

— Без согласования с региональным управлением?

— Прибор мой, за него отвечаю я, к сооружению он не крепится и на режим работы не влияет. — Я положил папку на колено. — Если региональное управление сочтет нужным оформить это иначе, я подчинюсь. Но сейчас у меня открытое дело о насильственной смерти, ждать две недели я не могу.

Финдли долго молчал.

— И что вы уже нашли? — спросил он.

— Пока кое-что предварительное. — Я похлопал по папке. — Есть отклонения от проектной картины. Три участка. Но это черновые данные, я их еще перепроверяю.

— Три участка чего?

— Не знаю, — сказал я. — Прибор показывает разницу в отражении. Что там на самом деле, ультразвуком не установишь. Мне обещали привезти второй комплект датчиков в понедельник, сделаю повторный проход во вторник, тогда будет о чем говорить.

— А до тех пор?

— До тех пор у меня один блокнот с цифрами. — Я сказал это буднично, глядя на папку, а не на него. — Копий не снимал, в Вашингтон ничего не передавал. Пока перепроверка не закончена, отправлять сырые данные нет смысла, только людей путать.

Финдли смотрел на меня, но я видел, что он думает не про блокнот, а про свою карьеру, региональное управление и то, что это попадет в газеты.

— Митчелл, — сказал он. — Вы отдаете себе отчет, что будет, если это попадет в прессу? Вам нужны заголовки в духе «ФБР ищет трещины в плотине Гувера»?

— Поэтому я пока и не отправляю непроверенную информацию.

Он потер лоб.

— Ночуйте где хотите, — сказал он. — Но покажите мне пожалуйста ваш отчет по исследованию прежде чем отправлять дальше.

Я сослался на тайну следствия и после недолгого спора согласился показать часть добытых сведений. Затем ушел.

С Осгудом я поговорил сразу после этого, в столовой. Построил разговор иначе, потому что Осгуд был человек любопытный и разговорчивый, любую новость разносил по объекту не из злого умысла, а потому что у него такая натура.

Ему я жаловался.

— Спускался ночью, — сказал я, ковыряя вилкой. — Внизу пятьдесят пять градусов и сырость. Промок насквозь, прибор пришлось в чехол с силикагелем прятать.

— И как? Нашли что-нибудь?

— Да, есть кое-что. — Я вздохнул. — Не пойми чего. Ни на трубы не похоже, ни на швы.

— И что теперь?

— Теперь сижу и жду понедельника, когда привезут датчики. — Я отодвинул тарелку. — Знаете, что хуже всего, Рей? Записи у меня в одном экземпляре. Копирки с собой не вожу, а отправлять в Вашингтон такие цифры я не стану, там их потеряют либо не поймут. Так и живу с блокнотом в кармане.

— Так и будете держать в номере?

— Я решил ночевать ближе к плотине. — Я пожал плечами. — В палатке. По крайней мере, все будет в одном месте.

Осгуд покачал головой.

— Внизу всякий народ ходит, — сказал он. — Рыбаки, бродяги. У экологов вон прибор увели.

— Вы так думаете? — спросил я. — Я оставил данные там, но уже послезавтра перевезу в город. Надеюсь, палатку никто не тронет.

Осгуд посмотрел на меня как на дурачка, усмехнулся, но ничего не сказал. Я был уверен, что он разнесет весть о наивном агенте ФБР по всему городку.

К ночи слухи о том, что федеральный агент разбил палатку у реки, держит там немецкий сканер и блокнот с цифрами в единственном экземпляре и ждет другие датчики, услышали все, кто сидел за длинным столом в первый день.

Я лично убедился в этом.

Кэтрин Роум остановила меня в коридоре инженерного корпуса.

— Правда, что вы ночуете внизу?

— Откуда вы знаете?

— И правда, что вы держите там прибор?

— Кто вам сказал?

— Мид сказал, — ответила она. — А ему Осгуд. — Она посмотрела на меня внимательно. — Митчелл, я не дура.

— Я и не считал вас дурой.

— Мне прийти?

— Нет, — сказал я. — Внизу будет шериф с людьми, этого достаточно. А вот что вы можете сделать по-настоящему полезного, так это находиться на объекте и отметить в журнале, кто когда покидал территорию через невадский портал. Зафиксируйте точное время.

— Это я могу.

Барлоу приехал по моей просьбе в девять вечера.

Он привез двоих молчаливых помощников, лет по тридцать, поставил машину в двух милях выше по дороге, за скальным выступом, откуда ее не было видно с грунтовки.

— Условия такие, — сказал я, когда мы разложили на капоте схему. — Никто ничего не предпринимает, пока он не окажется внутри палатки и не начнет искать. Не на подходе, не у входа. Только внутри.

— Почему? — спросил Барлоу.

— Потому что подойти к палатке в открытом каньоне может кто угодно и потом сказать, что просто шел мимо, — ответил я. — А человек, стоящий на коленях над чужим ящиком и перебирающий чужие бумаги, объяснить это прогулкой не сможет.

Барлоу кивнул.

— А Хэнлон и его люди?

— Уехали в Лас-Вегас, я их попросил, — ответил я. — В лагере пусто. Их палатки стоят, генератор работает, я его специально не выключаю, пусть будет как обычно.

— Где будут находиться мои люди?

— Один на террасе выше по течению, за валунами, оттуда видно всю площадку. Второй у поворота грунтовки, метрах в трехстах, чтобы отсечь машину. Вы со мной.

— Где?

Я показал.

— Палатка Хэнлона. Она в двадцати футах от моей, вход обращен в ту же сторону. Оттуда мы будем видеть вход в мою палатку и все слышать.

— А в вашей?

— В моей никого не будет.

Барлоу посмотрел на меня.

— Митчелл. А если он начнет стрелять?

— Тогда мы возьмем его за покушение, — сказал я. — Это будет проще, чем то, на что я рассчитываю.

Солнце давно ушло за западную стену, каньон разом поглотила тьма. Температура быстро падала.

Глава 7. Шорох и стук

Днем на галечнике стояло семьдесят восемь градусов по Фаренгейту. К семи вечера пятьдесят.

К девяти сорок два, от воды тянуло холодом. Колорадо ниже плотины выходит из глубины водохранилища и держит около пятидесяти пяти круглый год. Над рекой стоял тонкий пар, в темноте его не видно, он ощущался кожей.

Я лежал в палатке Хэнлона на его раскладушке, поверх спальника, одетый, в куртке и ботинках.

Барлоу сидел у входа, привалившись спиной к ящику, со своей шляпой на коленях. Мы не разговаривали с одиннадцати часов.

Звуков в каньоне оказалось больше, чем я думал.

Река шла в сорока футах ниже площадки, шум не ровный, а с перекатами. Где-то вода бурлила на камнях, иногда стихала, этот рисунок все время менялся, будто река дышала.

Генератор под навесом стучал с частотой около полутора тысяч оборотов. Время от времени на нем менялась нагрузка, тогда лампочка под тентом мигала.

От плотины исходил гул.

В четверти мили от нее, внизу, под стенами, он звучал иначе, чем наверху, не как звук, а как давление, исходящее сразу с двух сторон, от стен каньона, отражающих его. Гул не менялся ни на минуту за все шесть часов, что я его слышал. Через час я перестал его различать, а потом снова начал, он показался громче.

Со стен что-то посыпалось.

Порода за день нагрелась на солнце до ста с лишним градусов. Ночью температура упала до сорока. Камни трескались от перепада.

Раз в несколько минут где-то наверху срывался камешек и падал, стуча по уступам. Сначала часто и звонко, потом реже, наконец плюхался в воду или замолкал в осыпи.

Первые два раза я приподнимался на локте. Потом привык.

Крамп говорил, что в тихую ночь у восточной стены слышно, как стучат молотки верхолазов. Я лежал и слушал, понимая теперь, откуда взялась эта история.

Камешки падали неравномерно, с паузами. В это аремя слух сам достраивал ритм.

Особенно если знать, что когда-то здесь работали люди на веревках над восьмисотфутовой пустотой. И кто-то из них упал в эту пустоту.

Около двенадцати часов по шоссе на гребне прошел грузовик. Звук пришел сверху, издалека, мы его слышали минуты две.

В половине одиннадцатого выше по течению плеснуло, крупно и тяжело. Барлоу шевельнулся.

— Бобер, — сказал он тихо. — Их тут развелось целые толпы.

И снова замолчал.

Небо в каньоне виднелось узкой полосой. Стены сходились, осталась лента шириной градусов в сорок. В этой ленте стояли звезды, плотные и немигающие, медленно уходящие за западную кромку.

Луна поднялась после одиннадцати, но в каньон так и не заглянула. Она двигалась с юга, низко, отсвет ее сияния лег только на верхнюю треть восточной стены.

Стена от этого стала не черной, а серой. На ней проступили слои, темные и светлые полосы, я мог разглядеть осыпи внизу.

Площадка осталась в тени.

Через час я перестал чувствовать пальцы на левой руке и переложил ее под куртку.

Барлоу сидел неподвижно. За два с половиной часа он пошевелился четыре раза.

В час сорок наверху, на грунтовке, послышался звук мотора.

Он доносился не снизу и не сбоку, а сверху и справа, с серпантина, спускающегося с аризонского берега. Восьмицилиндровый, работающий на низких оборотах, на второй передаче, с торможением двигателем на спусках.

Он доносился до нас минут семь.

Потом смолк. Не у лагеря, гораздо выше и дальше, там, где грунтовка выходит на террасу, примерно в четверти мили от нас.

Барлоу медленно поднял голову.

Хлопнула дверца. Один раз.

Звук в каньоне разносится далеко и отражается от стен. Я не сразу определил направление. Потом понял, что источник находится там же, у террасы.

Дальше минут пять ничего не происходило.

Я лежал и слушал реку.

Потом на гальке зашуршало.

На этой террасе лежала окатанная речная галька размером с орех или кулак взрослого человека, слежавшаяся, но не сцементированная. По ней нельзя пройти беззвучно. Каждый шаг издает короткий скребущий звук, камни перекатываются под подошвой.

Человек двигался неровно.

Не похоже на человека, идущего осторожно и останавливающегося чтобы прислушаться. Нет, другой звук.

Один шаг звучал обыкновенно короткий шорох с перекатом. Второй иначе. Тяжелее, глуше, с одновременным сдвигом гальки в сторону, будто ногу не ставили, а проносили полукругом и опускали плоско, всей подошвой сразу.

Шорох - стук. Шорох - стук.

Между ними, вразнобой, слышался третий звук, точечный, твердый, металлический по краю. Так стучит по камню трость с латунным наконечником.

Барлоу повернул ко мне голову. В темноте я разглядел его движение.

Я поднял руку, мол, продолжаем ждать.

Шаги приближались медленно. Очень медленно.

От террасы до площадки лагеря около двухсот ярдов по неровному галечнику с двумя подъемами. Молодой человек проходит это за три минуты.

Этот шел минут десять.

Дважды останавливался надолго, на минуту - полторы. Шорох прекращался, слышно было только реку и звук работающего генератора. Потом снова раздался шорох и стук.

Он не крался. Он шел так, как мог идти, но получалось похоже на подкрадывание, так выходило само собой из-за медлительности.

На последних тридцати ярдах он остановился в третий раз. Стоял дольше всего, минуты две с половиной.

Смотрел на палатки. На горящую под навесом лампочку.

Потом двинулся снова. Шаги раздались у моей палатки и стихли у самого входа.

Затем послышался шорох брезента. Тихий и аккуратный шорох, он отвел полог в сторону, а не откинул.

Луч фонаря вспыхнул внутри и тут же потускнел, он прикрыл ладонью или тканью. Через брезент моей палатки он проступил слабым желтым пятном, двигающимся туда-сюда.

Я приподнялся с раскладушки.

Барлоу встал у входа палатки Хэнлона, бесшумно, вынул из кобуры револьвер, держа стволом вниз.

Пришелец возился внутри моей палатки.

Я узнал звук, два раза щелкнули замки деревянного кофра и откинулась крышка. Потом зашуршали бумаги. Потом что-то стукнуло, он сдвинул раскладушку.

Наконец раздалось то, чего я ждал, сухой треск переворачиваемых страниц. Быстро, торопливо, лист за листом.

Он нашел блокнот.

— Пора, — сказал я.

Мы вышли одновременно с двух сторон. В два счета очутились возле моей палатки.

Я откинул полог, Барлоу встал сбоку от входа. Помощник с террасы уже спускался по гальке, я слышал его шаги.

Внутри я включил фонарь на пять батарей и направил в потолок, чтобы свет разошелся по всей палатке и не бил в глаза.

Стало светло.

Гарри Ван Дорн стоял на коленях посреди палатки.

Стоял неудобно, боком, перенеся вес на левое колено, потому что правая нога в тяжелом ботинке не сгибалась, он вытянул ее назад. Трость лежала рядом на брезенте.

Кофр со сканером стоял открытым. Крышка откинута, датчики вынуты и брошены рядом, кассета с лентой вытащена из гнезда и лежала на кофре.

В левой руке Ван Дорн держал мой блокнот, В правой у него был маленький фонарь, прикрытый носовым платком.

Он поднял голову.

Несколько мгновений никто не двигался и не говорил.

Потом Ван Дорн медленно опустил фонарь.

— Не вставайте, мистер Ван Дорн, — сказал я. — Вам это трудно, а нам некуда спешить.

Он не ответил. Посмотрел не на меня и не на Барлоу с револьвером в опущенной руке, а на блокнот. На раскрытую страницу, где виднелись строки с размерами и фамилиями.

Барлоу шагнул вперед.

— Гарри, — сказал он, хотя голос у него сорвался. Одиннадцать лет шерифом в округе, всю жизнь в этих местах, он знал этого человека дольше, чем служил. — Гарри, что ты тут делаешь?

Ван Дорн наконец поднял глаза.

— Дуайт, — сказал он спокойно. — Помоги мне встать, будь любезен. Сам я с колена не поднимусь, а в таком положении разговаривать неприлично.

Барлоу посмотрел на меня. Я кивнул.

Он убрал револьвер, подошел и подал руку. Ван Дорн взялся крепко, обеими своими и Барлоу поднял его, придерживая под локоть.

Он выпрямился, оперся на поданную трость и одернул пиджак.

На нем был тот же светлый костюм и галстук. В час ночи, в каньоне, при сорока градусах холода.

— Блокнот отдайте, — сказал я.

Ван Дорн посмотрел на блокнот, потом протянул его мне.

— Там нет ничего, чего вы не знаете, — сказал я, забирая блокнот. — Цифры настоящие, а последние две страницы я написал специально для вас.

— Я понял, — сказал Ван Дорн. — Понял, как только увидел строку про антропометрию. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Слишком удобно. Настоящий человек так не пишет, он пишет отсчеты и ругается, когда данные не сходятся. А тут все построено слишком гладко.

— И все равно вы клюнули.

— Тут уж я дал маху, — согласился он.

Снаружи подошел помощник шерифа и остановился у входа. От поворота грунтовки подошел другой.

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Как вы объясните ваше присутствие здесь?

Он долго молчал.

— Никак, — сказал он.

Барлоу снял шляпу.

— Гарри, — сказал он. — Я должен зачитать тебе права. Ты понимаешь?

— Понимаю, Дуайт. Читай.

Барлоу прочел по памяти, глядя в сторону, сбился один раз.

Ван Дорн выслушал стоя, опираясь на трость.

— Я понял свои права, — сказал он, когда Барлоу закончил. — И от адвоката пока откажусь.

— Гарри, не дури.

— Дуайт. — Ван Дорн повернул к нему голову. — Мне семьдесят один год. Что мне даст адвокат? Выбьет для меня лишние четыре года вместо двух? Я это время могу и не прожить.

Он посмотрел на кофр, разбросанные датчики и сдвинутую раскладушку.

— Можно, я сяду?

Мы вышли из палатки и сели под навесом, где горела лампочка от генератора. Барлоу принес складные стулья. Один из помощников остался у входа, второй ушел к машине Ван Дорна, оформлять документы.

Ван Дорн сел, вытянув правую ногу вперед, положив обе руки на набалдашник трости.

Над каньоном стояла узкая полоса звездного неба. От плотины все также шел нескончаемый гул.

— Спрашивайте, агент, — сказал он.

— Двадцать первое августа тридцать пятого года, — сказал я.

Ван Дорн кивнул, будто ждал именно этого вопроса.

— Двадцать первое августа, — повторил он. — Ночная смена. Блок четыре, аризонское примыкание, отметка четыреста двадцать четыре.

Он помолчал.

— Знаете, чего вы не понимаете про ту стройку? — сказал он. — Вы думаете, мы так гнали ради денег подрядчика? Отчасти да. Но не только.

— А ради чего?

— Смотрите, каждый день простоя стоил штрафа по три тысячи долларов, — сказал Ван Дорн. — Тогда за воротами стояли пять тысяч человек, готовых на любую работу за четыре доллара в день. Тридцать пятый год, агент. Депрессия. Люди приезжали сюда из Оклахомы на телегах, с детьми, жили в палатках на берегу, в жаре при ста двадцати градусах, лишь бы их взяли на работу.

Он посмотрел на реку.

— Ковалик, Рейес и Барт монтировали закладные детали и трубопроводы охлаждения, — сказал он. — Работали в бадейном проеме блока, ставили решетку труб перед укладкой очередного слоя.

— Что произошло?

— Сорвалась подвесная площадка, — сказал Ван Дорн. — Лопнул хомут крепления. Их сбросило вниз, в шахту между опалубкой и уже уложенным массивом, футов на сорок. Насмерть всех троих, сразу.

Он произнес это спокойно, как произносил все технические подробности.

— Дальше, — сказал я.

— Затем пришел я, — сказал Ван Дорн. — Меня подняли с койки в час ночи. Я был инженером по укладке на этой зоне и мне полагалось принимать решение.

— И вы его приняли.

— Конечно. Слушайте внимательно, агент, потому что тут все важно.

Он поднял руку и стал загибать пальцы.

— Первое. Достать их оттуда это значит разбирать опалубку и вскрывать уложенный за смену слой. Двое суток работы минимум. Двое суток штрафа и остановки по всей аризонской зоне.

— Так, понятно, а еще что?

— Второе это расследование. — Он загнул второй палец. — Обрушение подвесной площадки с тремя погибшими это значит комиссия из Вашингтона, участие Управления шахт, то есть приостановка работ по всей высоте. В тридцать первом у нас уже был бунт и забастовка, компания еле выкрутилась. Вторая остановка означала бы пересмотр контракта.

— Понятно, было что-то еще?

— Да. — Он загнул третий палец и опустил руку. — Этих троих никто не ждал.

— Что это значит?

— Это значит то, что я сказал, — ответил Ван Дорн. — Ковалик приехал из Пенсильвании, семьи не имел, писем не получал. Рейес из Соноры, прибыл через границу, документы у него были не совсем в порядке, о нем никто бы не спросил. Барт вдовец, дети взрослые, в Айове, он им не писал два года. Я это знал, потому что изучил своих людей.

Он посмотрел мне в лицо.

— Вот что самое скверное во всей истории, агент. Не то, что я сделал. А то, что я тогда стоял ночью на бетоне и перебирал в уме, как лучше скрыть смерть погибших.

Барлоу отвернулся.

— Я велел бригадиру ночной смены подать марку «C», — сказал Ван Дорн. — Заполнитель до трех дюймов вместо девяти. Мелкий заполнитель лучше обтекает и плотнее ложится.

— Обтекает что?

— Тело разумеется, — чуть раздраженно ответил он. — Мы уложили слой поверх. Пять футов, как всегда. Работали своей бригадой, восемь человек. К шести утра, когда пришла дневная смена, поверх стоял готовый слой, принятый по журналу.

— Кто подписал приемку?

— Я и подписал, — сказал Ван Дорн. — Своей рукой. Химическим карандашом, если вам интересно, чернила в той сырости расплывались.

— А в ведомостях?

— В ведомостях против трех фамилий поставили «дезертировал». — Он положил ладони на трость. — Это стандартная отметка. За август тридцать пятого таких отметок в ведомостях больше сорока. Три лишних никого не заинтересовали.

— А деньги?

— Деньги остались в кассе, — сказал Ван Дорн. — Я об этом не подумал тогда. Подумал только через много лет.

— Когда вы вырезали страницы из журнала?

— В сорок девятом, — ответил он. — Когда получил постоянный ключ от архива и стал разбирать материалы строительного периода для исторической справки. — Он усмехнулся углом рта. — Знаете, что смешно? Я тогда лишний раз перечитал ту запись и убедился, что там нет ничего прямо изобличающего. Просто марка «C» на блоке, где полагалась «A» и три фамилии в примечаниях. Никто бы не заметил.

— Но на всякий случай вы все-таки вырезали их.

— Да, так уж получилось. — Ван Дорн смотрел на свои руки. — Лезвием, по линейке, чтоб ровно.

— Мистер Ван Дорн. Вы понимаете, что если бы вы не сделали этого, я бы, вероятнее всего, ничего не нашел?

Он молчал некоторое время.

— Понимаю, — сказал он. — Теперь понимаю. И про палатку этой девочки тоже понимаю.

— Расскажите про доктора Коул.

Ван Дорн выпрямился.

— Она пришла ко мне во второй раз с распечатками, — сказал он. — Я вам говорил правду, агент, в кабинете, до последнего слова. Я объяснял ей про рассеяние на заполнителе и про трубы. Я говорил ей это искренне, потому что я сорок лет объяснял себе то же самое.

— Что вы имеете ввиду?

— То есть я сам себе сорок лет доказывал, что там ничего нет. — Он поднял голову. — Что бетон схватился, что все стало монолитом, а три тела за сорок лет превратились в ничто, никакой прибор их не увидит, потому что видеть нечего. Я в это верил, агент. Не притворялся, а верил.

— А потом?

— А затем она разложила передо мной ленты, — сказал Ван Дорн. — И я увидел на них три пятна. Три, на одной отметке, вытянутые в ряд.

Он замолчал.

— И я понял, что они там, — сказал он тихо. — Что они никуда не делись. Все сорок лет так и лежали там.

Река шумела внизу.

— Она сказала, что подготовит отчет, — продолжал Ван Дорн. — Что запросит у Бюро мелиорации разрешение на контрольное бурение. И что если разрешения не дадут, она обратится в прессу, потому что вопрос касается безопасности сооружения. — Он посмотрел на меня. — Она была совершенно честна, агент. Она думала про безопасность. Ей и в голову не приходило то, о чем подумал я.

— Что было в ту ночь?

— Я попросил ее прийти, — сказал он. — Позвонил в лагерь около десяти вечера, сказал, что хочу показать ей оригиналы журналов укладки по блоку четыре и объяснить наконец, откуда взялись ее пятна. Она обрадовалась.

— Куда она пришла?

— Наверх, к невадскому порталу. Я провел ее сам, у меня есть ключи. — Ван Дорн говорил по-прежнему спокойно, но руки на набалдашнике сжались. — Повел якобы в архив, а завел в машинное отделение холодильной установки. Аммиачно-фреоновая, она обслуживает кондиционирование административных помещений и охлаждение подшипников. Там есть камера с герметичной дверью, где стоит ресиверная группа.

— Вы заперли ее там?

— Я показал ей на щит и сказал, посмотрите вот тут. — Он закрыл глаза. — Она вошла. Я закрыл дверь и стравил ресивер.

— Она понимала что происходит?

— Сначала не понимала, — ответил Ван Дорн. — Стучала. Кричала, чтоб я открыл, что дверь заклинило. Потом перестала стучать. — Он открыл глаза. — Фреон тяжелый, он ложится снизу. Она не задыхалась. Просто села на пол, а потом легла.

Барлоу поднялся и отошел к краю площадки, к реке и встал там спиной к нам.

— Что было дальше? — спросил я.

— Я долго ждал, — сказал Ван Дорн. — Час двадцать минут. Потом проветрил камеру, вынес ее и опустил на грузовом лифте до нижней отметки.

— Вы сделали это сами?

— Конечно. — Он посмотрел на меня. — Вы не верите?

— Вам семьдесят один год, у вас нерабочая нога, а женщина весила фунтов сто двадцать.

— На тележке для инструмента, — сказал Ван Дорн. — Она есть на каждой отметке, галереи для того и делались, чтоб по ним возить приборы. Я вез, а не нес. Медленно. Полтора часа.

— А сероводород?

— Открыл крышку лаза в нижнюю штольню, за колодцем, — сказал он. — Там гниет органика, газ сам идет оттуда. Оставил открытой на два часа, потом завернул обратно.

— Вы работали ключом над одним болтом, а три остались нетронутыми?

— Я поленился отворачивать все четыре, — сказал Ван Дорн. — Крышку можно отжать, ослабив один и сдвинув его. — Он покачал головой. — Вот на чем сыпется человек. Не на тонком расчете, а на том, что в четыре часа ночи ему тяжело крутить ключом все болты.

— А палатка?

— На рассвете я спустился в каньон. — Он показал тростью. — Прибор не самое главное. Мне нужны были ленты и тетради. Я забрал тетради и распечатки, а прибор унес заодно, в нем оставалась кассета, а я не знал, можно ли вынуть ленту, не испортив ее.

— Где они сейчас?

— Тетради и распечатки я сжег, — сказал Ван Дорн. — Прибор до сих пор в моем гараже на Юкка-стрит, под верстаком, накрыт брезентом. Кассету я не открывал, побоялся сломать.

Он повернулся ко мне.

— Мне казалось, что я делаю то же самое, что в тридцать пятом, — сказал он. — Убираю последствия, и события не станет. Все просто исчезнет

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Один вопрос. Вы сорок лет прожили, зная, что там, за этой стеной, лежат три человека. Вы ходили мимо каждый день.

Он посмотрел на плотину, на белую громаду в четверти мили выше по течению, подсвеченную снизу, с цепочкой фонарей по гребню.

— Ходил так же, как все, — сказал Ван Дорн. — Я решил однажды, что это была уплаченная цена за все и больше к этому не возвращался.

— Цена за что?

— За вот это. — Он показал тростью вверх. — Двадцать миллионов человек пьют воду, которую держит эта плотина. Три штата получают электричество. Империал-Вэлли кормит полстраны, потому что реку перестало сносить весной. Лас-Вегас вырос из пяти улочек в огромный город. Все это произошло потому, что мы ее построили в срок, а не встали на два года из-за решения комиссии.

— Но погибли трое человек.

— Девяносто шесть человек, агент, — сказал Ван Дорн. — Девяносто шесть погибло на этой стройке, всех их записали, хотя никому это не помогло. Я же не сам убил их, агент. Я действовал из благих намерений. Они такие же, как и эти девяносто шесть погибших, только на них не завели дело.

Он помолчал.

— Я так себе объяснял, — добавил он. — Все эти сорок лет. И знаете, что самое интересное? Это работало. Я спал спокойно.

— До недавнего времени.

— Да, пока не появилась эта девочка, — согласился Ван Дорн. — Пока она не разложила передо мной ленты с пятнами и не заставила меня заглянуть туда, куда я не смотрел с тридцать пятого года.

Он опустил голову.

— И тогда, агент, оказалось, что я не могу решить этот вопрос второй раз, — сказал он. — У меня было немного времени на размышление, я думал непрерывно и в конце концов сделал то же самое.

Он посмотрел на меня.

— А вот это я уже себе объяснить не могу.

Барлоу вернулся от реки, надел шляпу и достал наручники.

— Не надо, Дуайт, — сказал я. — Он никуда не денется.

Барлоу убрал наручники и подал старику руку. Ван Дорн поднялся с трудом, как в первый раз и оперся на трость.

Мы пошли к машинам, вверх по галечнику, медленно, приноравливаясь к его шагу.

Шорох - стук. И между ними твердый звук латунного наконечника по камню.

Глава 8. Бурение

На середине подъема он остановился передохнуть и обернулся.

Отсюда плотина была видна целиком, белая вогнутая стена между черными скалами, а над ней узкая полоса звезд.

— Агент, — сказал Ван Дорн. — Одна просьба.

— Слушаю.

— Когда будете их доставать, — он говорил, глядя на плотину, — бурите с галереи, а не снаружи. С наружной грани придется резать напорную грань, а этого делать нельзя, там гидростатика. С галереи безопасно, я вам покажу на чертеже, где надо именно.

Он повернулся ко мне.

— Я не шучу, — сказал Ван Дорн. — Плотина ни в чем не виновата.

Бурение разрешили через пять дней. Все это время ушло на то, что Ленц назвал бы процедурой, а Финдли называл согласованием.

Я получил заключение Скарпетты, протокол осмотра галереи, объяснения Ван Дорна, запись показаний под протокол в присутствии адвоката, которого он в конце концов взял по настоянию Барлоу, ходатайство прокуратуры округа Мохаве, санкцию окружного суда Аризоны и отдельное разрешение регионального управления Бюро мелиорации на нарушение целостности сооружения.

Последний документ дался труднее всех прочих вместе.

Управление прислало собственного человека, инженера по эксплуатации гидротехнических сооружений из Денвера по фамилии Прескотт и тот двое суток изучал чертежи, прежде чем поставить подпись. Он же настоял на условиях.

Бурение проводить только с внутренней поверхности галереи, диаметр не более четырех дюймов, глубина ограничена расчетной, с постоянным контролем давления в скважине и с немедленной тампонажной заделкой после отбора.

То, о чем просил Ван Дорн, стоя на галечнике под звездами, повторил слово в слово инженер из Денвера, никогда с ним не встречавшийся. Я это отметил для себя.

Независимого эксперта пригласили из Аризонского университета в Тусоне.

Доктор Хелен Маркус, судебный антрополог, лет пятидесяти, невысокая, седеющая, в очках на шнурке. Приехала на своей машине, с двумя ящиками инструмента и с ассистентом-аспирантом. Первое, что сделала на объекте, это попросила показать ей чертежи и протокол Скарпетты, сидела с ними полдня.

— Скажу заранее, чтобы потом не вышло недоразумения, — заявила она Финдли за длинным столом. — Я приглашена как независимый специалист. Мое заключение будет тем, что покажет материал. Если керн окажется пустым, я так и напишу, вы сможете этим пользоваться. Если будет иным, тоже напишу, только отчет пойдет уже не только вам и вашему начальству.

Финдли ничего не ответил.

Бурили в среду. Установку спускали в галерею два дня по частям.

Станок колонкового бурения, рама, насосная станция, бочки с водой, коронки. Собирали внизу, в узкой галерее, где двоим не разойтись, на сборку ушли еще сутки.

Коронку взяли алмазную, с внутренним диаметром три и семь восьмых дюйма. Такой инструмент режет бетон вместе с заполнителем, оставляя керн, то есть цилиндрический столбик породы внутри колонковой трубы. Промывка водой, подача принудительная, отбор посекционно, по три фута.

К восьми утра в галерее собралось десять человек.

Двое бурильщиков, из подрядной организации Лас-Вегаса. Прескотт из Денвера с манометром и журналом. Кэтрин Роум с чертежами. Доктор Маркус с ассистентом и с раскладным столом, накрытым чистой клеенкой. Барлоу. Помощник прокурора округа. Фотограф из полиции штата. И я.

Мы стояли впритирку. Со свода капало, теперь еще и на оборудование, так что над станком натянули брезент.

Гул турбин никуда не делся. К нему добавился гул насоса и когда пошла коронка, еще и низкий вой алмазного инструмента по бетону, отдававшийся эхом по стенам.

Разговаривать стало невозможно. Мы объяснялись знаками и криками в ухо.

Первые двенадцать футов прошли за четыре с половиной часа.

Керн выходил по секциям, серые цилиндры длиной по три фута, тяжелые, мокрые, с блестящим срезом. Их укладывали в деревянный лоток, размеченный по футам.

Прескотт надписывал каждый мелом: номер, глубина от начала до конца.

Бетон в керне выглядел так, как ему и полагалось. Плотная серая масса с включениями заполнителя, окатанной речной гальки разного размера, до двух-трех дюймов в поперечнике. Сцепление хорошее, раковин и расслоений нет.

На отметке четырнадцати футов прошли трубу охлаждения. Коронка взвыла на другой ноте, керн вышел с косым срезом стальной стенки и с сердцевиной из старого цементного раствора, которым эти трубы заполняли в тридцать пятом.

Прескотт показал ее доктору Маркус.

— Вот это, — прокричал он ей в ухо, — то, что дает отражение по проекту.

Она кивнула и записала.

На пятнадцати футах структура бетона изменилась.

Заметил это бурильщик, а не приборы. Он поднял руку, показывая, мол, смотрите.

Керн, вышедший из трубы, выглядел иначе. Заполнитель мельче, самый крупный камень не больше полутора дюймов. Цементного камня больше, тон светлее.

Прескотт наклонился, потрогал и посмотрел на меня.

Марка «C».

Я показал ему поднятый большой палец: понял.

По чертежу в этом месте полагалась марка «A», крупный заполнитель до девяти дюймов, внутренняя масса блока. Мелкая смесь применялась в наружных гранях и у закладных деталей, а здесь, в шестнадцати футах от поверхности, посреди тела блока, ей взяться было неоткуда.

Прескотт записал и это в журнал наблюдений. Маркус записала в свой.

На шестнадцати футах и двух дюймах коронка провалилась.

Провал я заметил по бурильщику. У него дернулись руки на подаче, он мгновенно сбросил обороты и остановил станок.

Наступила относительная тишина, остался только гул турбин.

— Там полость, — сказал бурильщик. — Мелкая, дюйма три-четыре, потом опять твердое.

Прескотт посмотрел на манометр.

— Промывочная вода уходит, — сказал он. — Значит, полость есть и она сообщается дальше.

Маркус подошла к станку.

— Сможете идти дальше?

— Могу.

— Давайте медленно, — сказала она. — И как только пойдет что-нибудь, кроме бетона, немедленно останавливайтесь.

Прошли еще фут.

Потом коронку подняли и извлекли керн.

Керн вышел коротким, тринадцать дюймов вместо трех футов, потому что остальное осталось в скважине крошкой.

Его положили в лоток и промыли из шланга.

Все десять человек сдвинулись вокруг лотка. Фотограф поднял камеру.

Верхняя часть цилиндра тот самый светлый бетон с мелким заполнителем. Ниже граница, резкая и неровная, будто срез шел по чему-то, что обтекал бетон.

А под границей, в теле керна, вмурованное в цементный камень и перерезанное коронкой пополам, лежало нечто плоское, темное и изогнутое.

Оно не было ни камнем, сталью или деревом.

Толщина доли дюйма. Ширина около двух с половиной. Изгиб плавный, дугой.

Цвет темно-бурый, почти черный, с более светлой сердцевиной по срезу. Эта сердцевина имела структуру, не сплошную, а мелкоячеистую, губчатую, как срез пемзы, только правильнее.

Доктор Маркус наклонилась над лотком.

Она смотрела секунд двадцать, не прикасаясь к нему.

Потом выпрямилась, сняла очки, протерла их платком и надела снова.

— Стол, — сказала она.

Ассистент подвинул раскладной стол с клеенкой ближе к лампе.

Керн перенесли вдвоем и уложили срезом вверх.

Маркус достала из ящика лупу с подсветкой, кисти, пинцет и линейку. Работала минут пятнадцать, ни разу не подняв головы. Обмела срез сухой кистью, измерила и осмотрела под лупой сбоку, потом с торца.

Попросила фотографа снять срез крупно, с масштабной линейкой, в четырех ракурсах, дожидаясь, пока он отснимет.

И только после этого заговорила.

— Слушайте внимательно, — сказала она, в галерее стало тихо настолько, насколько тут вообще возможно. — Я скажу то, что могу утверждать сейчас, на месте, но окончательный ответ дам только после осмотра в лаборатории.

Она указала кончиком пинцета, не касаясь.

— Это фрагмент кости, изогнутой в одной плоскости. Толщина, кривизна и, главное, внутреннее строение не оставляют сомнений.

— Строение? — переспросил Прескотт.

— Плоские кости человека и крупных млекопитающих имеют трехслойное строение, — сказала Маркус. — Две пластины плотного компактного вещества, наружная и внутренняя, а между ними губчатое вещество, диплоэ. Вот, посмотрите на срез, две темные полоски по краям и ячеистая прослойка между ними. Никакая порода, камень и строительный материал не дает такой структуры. Ее дает только кость.

— Человеческая? — спросил Барлоу.

— Вот здесь я обязана быть точной, — сказала Маркус. — По фрагменту такого размера видовую принадлежность на глаз не устанавливают. Толщина, степень изгиба и характер диплоэ соответствуют фрагменту свода черепа взрослого человека, я бы поставила на это все, что имею. Но сказать это и утверждать в заключении разные вещи. В лаборатории мы сделаем гистологический срез и посмотрим строение остеонов, а если понадобится получим иммунологическую реакцию на видоспецифичный белок.

— Сколько времени понадобится?

— Неделя минимум, — сказала она. — Может быть, месяц.

Она положила пинцет.

— А вот что я готова написать прямо сейчас и подписаться под этим. — Маркус обвела взглядом стоящих. — В теле бетонного массива на глубине шестнадцати футов от поверхности галереи обнаружен фрагмент костной ткани, вмурованный в бетон. Дальше, он находится в слое бетона с мелким заполнителем, не соответствующим проектной марке для данного участка. Третье, и это, господа, самое важное с технической стороны.

Она повернулась к Прескотту.

— Кость не лежит на поверхности слоя и не примыкает к границе укладки. Она заключена в тело бетона со всех сторон, цементный камень плотно обтекает ее по всей поверхности среза, без пустот и пленок. Это означает, что она попала внутрь до схватывания, в свежую смесь. Не провалилась в трещину позже, не осталась в опалубке и не занесена водой. Была уложена вместе с бетоном.

Прескотт медленно снял каску.

— Технологически объяснить это невозможно, — сказал он. — Никак. При любой нормальной укладке.

— Вот это, пожалуйста, тоже в протокол, — сказала Маркус.

Полость вскрывали еще двое суток, расширяя скважину и заводя туда осветитель и зеркало, а потом и жесткий эндоскоп, привезенный из Лос-Анджелеса.

Того, что мы увидели затем, я не стану описывать подробно, потому что все это указано в заключение доктора Маркус на девяноста четырех страницах, с этим работать уже предстояло суду.

Скажу коротко.

Их было трое.

Они лежали в ряд, головами в одну сторону, на расстоянии около трех футов друг от друга, на одной отметке. Сохранность оказалась много лучше ожидаемой.

Сухой герметичный бетон, отсутствие воздуха и микрофлоры, стабильная температура. Сохранилась обувь, металлические пуговицы, пряжки ремней и на двоих даже латунные жетоны табельных номеров, какие носили монтажники подрядчика на цепочке.

Номера читались. Они совпали с ведомостями личного состава за август тридцать пятого года.

Ковалик Джозеф. Рейес Мануэль. Барт Эдвин.

Прескотт лично рассчитал и проконтролировал заделку. Скважину и полость затампонировали цементным раствором под давлением, той же технологией, какой в тридцать пятом инъектировали межблочные швы. Как он заметил вслух, по инструкциям, написанным тогда же.

Извлечь останки целиком не позволила техника и требования безопасности сооружения. Взяли то, что смогли, фрагменты, вещи и жетоны.

Плотина осталась стоять.

Предварительное заключение доктора Маркус на шести страницах, с подписями и с приложением семидесяти двух фотографий легло на стол в пятницу вечером. В субботу оно перестало быть тайной.

Как именно оно просочилось наружу, я не знаю до сих пор. Может, кто-то из подрядчиков-бурильщиков рассказал дома. Может, через помощника прокурора.

В Боулдер-Сити восемь тысяч жителей, половина из них работала на плотине. К понедельнику у невадского портала стояли четыре телевизионных фургона.

Финдли выступил перед ними, читая текст на бумаге, написанной в региональном управлении, сказав про полное содействие следствию и про то, что безопасность сооружения не вызывает сомнений. Ему задали двадцать вопросов, и на восемнадцать из них он ответил «идет следствие».

Доктор Маркус говорить с прессой отказалась и уехала в Тусон в тот же день. Я тоже избегал журналистов, хотя они уже узнали про то, что расследование вел знаменитый детектив, участник перестрелки в Озарке. Мне пришлось изменить внешность и прятаться в гостевом домике, почти не выезжая за территорию.

А во вторник Крамп, принесший мне почту, положил на стол газету из Лас-Вегаса и сел на табурет.

Он долго молчал.

— Я эту сказку рассказывал приезжим сорок лет, — сказал он наконец. — И всегда прибавлял, что это вранье.

— Вы говорили верно, — сказал я. — Сплошняком в бетон людей никто не прячет, это невозможно сделать в пяти футах свежей смеси. Вы это правильно объясняли, физика на вашей стороне.

— А как же тогда это случилось?

— Их не прятали в слое, — сказал я. — Они упали в шахту между опалубкой и уложенным массивом, на дно проема, и остались лежать там, где их не видно сверху. А слой лег поверх. — Я налил ему кофе. — Разница в том, что никто никого не замуровал в бетоне. Просто не стали доставать тела.

Крамп взял кружку, но пить не стал.

— Я знал Эдди Барта, — сказал он. — Он мне в тридцать четвертом руку вправил, я ее вывихнул на арматуре. — Он поставил кружку. — Нам сказали, что они снялись и уехали, все трое, ночью. Мы ругались. Говорили, мол, струсили, бросили ребят, не доделав работу.

Он вытер лицо ладонью.

— Сорок лет, — сказал Крамп. — Сорок лет я думал, что Эдди Барт трус.

Николь позвонила в тот же день вечером.

Она никогда не звонила первой в Неваду, считала это лишним расходом на казенный счет и звонила в ответ, когда звонил я. За это время она набрала мой номер только один раз, и то потому, что перепутала расписание смен.

Я снял трубку на втором гудке.

— Итан.

По голосу я понял все сразу, прежде чем она сказала первое слово по существу.

— Слушаю.

— Гейл звонил днем, — сказала Николь. — На домашний.

Я сел на кровать.

— Откуда у него наш домашний номер?

— Не знаю. — Она говорила спокойно. — тот, каким она разговаривала на службе. — Записываю по порядку, как ты просил. Звонок в четырнадцать двадцать по нашему времени. Голос мужской, назвался Робертом Гейлом, спросил тебя. Я сказала, что тебя нет в городе. Он спросил, где ты. Я не ответила.

— Правильно.

— Дальше он замолчал секунд на пять, — сказала Николь. — Потом сказал буквально следующее, я записала дословно: «Передайте ему, что за мной ходят. Не один, их трое, посменно. Синий «Плимут» и коричневый фургон. Они стоят у дома с воскресенья».

— Так, понял.

— Дальше он говорил быстро и путано, — сказала она. — Документы от маршальской службы пришли неделю назад и он их подписал. Его должны были вывезти в понедельник и не вывезли, потому что бумага ушла куда-то на согласование. Он второй день не выходит из дома. Звонил Ленцу трижды и Ленц не отвечает.

— Не отвечает?

— По его словам, не отвечает с понедельника.

Я встал.

— Николь, ты звонила Ленцу?

— Звонила, — сказала она. — В четыре и в шесть. В казначействе сказали, что мистер Ленц с понедельника в отпуске по семейным обстоятельствам и будет через две недели.

Я стоял с трубкой у уха и смотрел в темное окно, за которым лежал казенный городок с зелеными крышами.

— Он не может быть в отпуске, — сказал я.

— Я тоже так подумала, — сказала Николь.

— Что еще сказал Гейл?

— Последнее, что он сказал, — она помолчала, — «Скажите ему, что я не выдержу. Я не герой. Если меня не заберут до конца недели, я не знаю, что будет». Потом он положил трубку.

Я посмотрел на часы. В Вашингтоне было половина двенадцатого ночи.

— Ты дома?

— Дома. Двери заперты, собаки на месте, — сказала Николь тем же ровным голосом. — Итан, я не боюсь за себя, и ты не бойся. Я работаю в ведомстве, где за такие вещи спрашивают строго и быстро. Я боюсь за твоего свидетеля.

— Я вылетаю завтра утром.

— Я так и думала. — Она помолчала. — Дело там закончил?

— Закончил, — сказал я. — Обвиняемый под стражей, показания записаны, экспертиза в работе. Отчет допишу в самолете.

— Тогда жду тебя.

Глава 9. Спасти свидетеля

Расписание я знал наизусть еще до того, как повесил трубку.

Прямых вечерних рейсов из Лас-Вегаса в Вашингтон сейчас нет. Ближайший коммерческий вариант утренний, с пересадкой в Чикаго или в Далласе, вылет в шесть пятьдесят, прибытие в Нэшнл около пяти вечера по восточному времени. То есть через восемнадцать часов.

За восемнадцать часов можно потерять четыре раза человека, у которого под окнами третьи сутки стоит синий «Плимут».

Часы в гостевом домике показывали без двадцати девять по местному времени.

Я снял трубку и попросил телефонистку соединить с междугородной.

Первый звонок в Вашингтон, домой к Томпсону.

Гудки шли долго, одиннадцать раз, я считал. Потом трубку взяли, и женский голос, сонный и раздраженный, сообщил, что мистер Томпсон в отъезде, у зятя в Балтиморе.

Вернется в пятницу, телефона у зятя нет, потому что зять только въехал в дом и линию ему пока не провели.

— Миссис Томпсон, это агент Митчелл. Мне нужно…

— Молодой человек, — сказала она, — я знаю, кто вы. Мой муж восемнадцатый день не курит и первый раз за четыре года куда-то поехал. Телефона там нет. Я ничем не могу помочь.

Она положила трубку.

Второй звонок дежурному по отделу.

Дежурил в ту ночь агент, которого я знал по фамилии и не знал в лицо, молодой, из ночной смены.

Я объяснил как мог, о том, что мой свидетель по федеральному делу находится под угрозой похищения и убийства, ведется наружное наблюдение, немедленно требуется охрана.

Дежурный записал.

Потом сказал то, что я ожидал заранее и все равно надеялся не услышать.

— Специальный агент Митчелл, по своей инициативе я наряд выставить не могу. Охрана свидетеля это распоряжение старшего должностного лица. Ваш начальник в отъезде, помощник специального агента по отделу будет в восемь утра.

— Свидетель может не дожить до восьми утра.

— Тогда отправьте телеграмму на имя помощника специального агента, я передам ее с утренним докладом.

— Соедините меня с оперативным дежурным по бюро.

Он так и сделал.

Оперативный дежурный оказался человеком постарше и разговаривал вежливее, но сказал то же самое.

— Ваше дело в производстве Министерства финансов, Митчелл — заметил он, выслушав. — Гейл проходит как свидетель по налоговому делу, ведомство не наше. Мы можем принять сообщение об угрозе и передать, но выставлять охрану по чужому делу без письменного запроса от прокуратуры я не имею права.

— Прокуратура запрос подавала. Две недели назад.

— В какую службу?

— В маршальскую. Программа защиты свидетелей.

— Тогда вам к маршалам, — сказал дежурный. — Записывайте номер.

Маршальская служба ответила с четвертого раза.

Ночной дежурный по Вашингтонскому округу выслушал фамилию, попросил подождать и ходил куда-то минут семь. Я стоял с трубкой, глядя, как на стену гостевого домика падает отсвет фонаря и колышется тень от тополя за окном.

— Гейл, Роберт Э., — сказал дежурный, вернувшись. — Есть такой. Заявление принято, документы подписаны.

— И? Почему он до сих пор не под охраной?

— Дело направлено в главное управление на утверждение, — сказал он. — Тут стоит отметка: «возвращено на доработку в связи с уточнением основания». Дата возврата вчера.

— Что это значит?

— Это значит, что кому-то в главном управлении не понравилась формулировка, — сказал дежурный. — Обычное дело. Перепишут, отправят снова, недели через две-три утвердят.

— Человек под неизвестным наблюдением с воскресенья. Там три машины, они дежурят посменно.

— Агент, я вам верю, — сказал дежурный, голос у него был усталый. — Но у меня на весь округ сегодня ночью четыре человека, трое из них на конвое. Я не могу снять их и поставить к дому гражданина, чье дело возвращено на доработку. За это я пойду под служебное расследование, а он все равно останется без охраны, потому что меня вскоре сменят и наряд снимут.

— Что же вы можете?

— Записать сообщение и передать утренней смене, — сказал он. — И вот что еще. Позвоните в городскую полицию. Они могут прислать патруль по вызову о подозрительных лицах у дома. Формально это не охрана, но машина будет стоять у подъезда.

Я позвонил в городскую полицию.

Дежурный второго участка выслушал и сказал, что при поступлении заявления от самого жильца патруль приедет и проверит его.

— Заявление от жильца обязательно?

— Конечно, — ответил он. — Иначе получается, что мы ставим машину у дома местного жителя по звонку постороннего лица из Невады. Так не делается.

Я положил трубку и посидел на кровати.

Часы показывали двадцать минут десятого. Значит, в Вашингтоне четверть первого ночи.

Тогда я снял трубку и попросил соединить с домом.

Николь ответила сразу.

— Никто не поставит охрану до утра, — сказал я. — Томпсон в Балтиморе, до него не дозвониться. Маршалы вернули дело на доработку. Полиция требует заявления от самого Гейла.

— Понятно, — сказала Николь.

— Я вылетаю ближайшим бортом. Не утренним. А сейчас же.

— Каким?

— Пока не знаю.

— И что же мне делать? — спросила она.

Вот за что я ей был благодарен, она не спросила, уверен ли я, что приеду и не стала уверять меня, что до утра ничего не случится.

— Первое, — сказал я. — Позвони Гейлу домой. Он переехал из своей квартиры в другой дом. Номер у меня в записной книжке, в верхнем ящике стола, страница на букву «Г», записано карандашом. Скажи ему не открывать дверь никому до моего приезда, свет не гасить, телефон держать рядом. Пусть сам позвонит во второй участок и заявит о подозрительных машинах у дома, тогда приедет патруль.

— Записала.

— Второе. Позвони Дэйву Паркеру домой. Разбуди его. Скажи, что я прошу его об одолжении личного свойства и что подробности передам при встрече. Пусть он до утра будет у телефона и подумает, где можно на два-три дня поселить человека так, чтобы об этом не знало Бюро.

Она помолчала.

— Ты уверен, что Паркер надежен?

— Уверен, — сказал я. — Он давно в этом городе, у него полно родни и знакомых, он единственный, кому я могу позвонить в час ночи и попросить о таком одолжении без объяснений.

— Хорошо. Что еще?

— А больше ничего. Спи.

— Не буду, — ответила Николь и положила трубку.

Барлоу я поднял с постели в половине десятого.

Он выслушал, не перебивая и не задавая ни одного лишнего вопроса.

— Военных бортов из Неллиса гражданскому агенту ФБР ночью не дадут, — сказал он сразу. — Даже мне не дадут, а я тут живу уже одиннадцать лет. Это сутки согласований.

— Почта?

— Вот почта это другое дело. — Я слышал, как он чиркает спичкой. — Из Маккаррана каждую ночь уходят почтовые борта. Еще есть чартерные грузовые, которые возят из Вегаса неизвестно что и неизвестно кому, но летают исправно.

— Как туда попасть?

— Через диспетчерскую грузового терминала, — сказал Барлоу. — Там сидит ночью человек по фамилии Дьюи, я его знаю с шестьдесят четвертого. Он вам скажет, что уходит и куда.

— Позвоните ему?

— Позвоню сейчас же. Выезжайте, к вашему приезду он будет готов.

От Боулдер-Сити до Маккаррана расстояние двадцать шесть миль.

Я собрал вещи за семь минут: чемодан, лабораторный ящик, папку с копиями материалов по Ван Дорну. Слепок следа, завернутый в газету, положил сверху и переложил тряпкой.

Крамп вышел на крыльцо в подтяжках поверх нижней рубахи.

— Уезжаете среди ночи?

— Да, срочное дело.

Он посмотрел на мой чемодан, потом на меня.

— Кофе в термос налить?

— Если можно, большое спасибо.

Он вернулся через две минуты с термосом и с бумажным свертком.

— Бутерброды, — сказал Крамп. — В самолетах ночью не кормят.

Машину мне еще раньше выделили по распоряжению Финдли. Ее потом заберет почтальон плотины и вернет обратно в офис.

Я вел по пустому шоссе на семидесяти пяти.

Дорога шла через пустыню, прямая, с редкими столбами по обочине. Фары выхватывали креозотовые кусты, отброшенные тени юкк, отражатели на столбиках. Дважды в свете фар пробежали кролики.

Вдалеке впереди, у горизонта, стояло зарево Лас-Вегаса, световое пятно над плоской землей, видимое за двадцать миль.

В зеркале не было ничего.

Термос лежал на соседнем сиденье, я его не открывал.

Грузовой терминал Маккаррана стоял в стороне от пассажирского здания, ангары, бетонная площадка, желтые фонари на мачтах и штабеля почтовых мешков под навесом.

Диспетчерская помещалась в вагончике. Внутри стол, два телефона, кофейник, приколотые к стене листы расписаний и человек лет шестидесяти в клетчатой рубашке.

— Дьюи?

— Он самый. — Он оглядел меня. — Дуайт звонил. Вам надо на восток и очень срочно.

— Да. Есть варианты?

Дьюи повернулся к листам на стене и повел по ним пальцем.

— Смотрите. Почтовый на Денвер уходит в двадцать три десять. Из Денвера утренним на Вашингтон, там пересадка, но выигрыш по времени часа три, не больше.

— Дальше.

— Чартер на Мемфис, ноль часов сорок. — Он постучал по листу. — Грузовой, «Дуглас DC-6», возит запчасти. Из Мемфиса в шесть утра идет почтовый на Вашингтон.

— Это будет раньше?

— Вы выиграете часов пять, если вовремя состыкуется. — Дьюи взял карандаш. — А может и не состыковаться, тогда просидите в Мемфисе полдня и опоздаете.

— Еще варианты?

Он подумал.

— Есть один, — сказал он. — Ноль часов ноль пять минут, чартер на Балтимор. Возит игровые автоматы на восток, «Кертисс C-46», старый как смертный грех. Идет с двумя дозаправками, в Уичито и в Луисвилле. В воздухе восемь с половиной часов, с посадками все одиннадцать.

— Прибытие?

— Часов в одиннадцать утра по-восточному, если ничего не сломается. — Дьюи посмотрел на меня поверх очков. — Только имейте в виду, это не самолет для пассажиров. Там холодно, шумно и сесть не на что. Одно кресло в грузовом отсеке для сопровождающего.

— Кто командир?

— Сейчас узнаю.

Он снял трубку и говорил минуты две. Потом положил.

— Вас возьмут, — сказал Дьюи. — Оформим вас сопровождающим груза. Стойка тринадцать, выход через ворота, борт номер сорок семь. Бегом, они выруливают в ноль ноль пять.

Часы над его столом показывали одиннадцать сорок.

«Кертисс C-46» оказался горбатым двухмоторным грузовиком тридцатых годов, окрашенным в серый цвет, с облезшими номерами на киле. Внутри гулкий железный отсек, ящики в четыре ряда, притянутые сетками и одно кресло у переборки, привинченное к полу, с ремнем поперек.

Второй пилот показал, куда сесть, дал брезентовую куртку и наушники и вернулся вперед к своему месту.

Мы взлетели в двенадцать ноль восемь.

Дальше одиннадцать часов кромешного ада.

Обшивка не держала ни шума, ни холода. Два поршневых двигателя по две тысячи лошадиных сил, работающих в трех футах за железом, дают такой звук, что через час перестаешь слышать отдельные ноты и чувствуешь только давление на барабанные перепонки. Наушники помогали мало.

Температура в отсеке к третьему часу упала так, что изо рта пошел пар. Я застегнул брезентовую куртку поверх своей и поднял воротник.

Ящики поскрипывали в сетках на каждой болтанке.

Я открыл папку и попробовал писать отчет по Ван Дорну.

Написал полторы страницы. Потом обнаружил, что во второй абзац дважды переписал одну и ту же фразу про марку смеси.

Убрал папку.

Термос Крампа стоял на полу между ботинок. Я налил кофе, подержал крышку в руках, пока не согрелись пальцы и выпил.

Через сорок минут налил снова. Крышка была теплая.

Часы у меня на руке шли по тихоокеанскому времени. Я перевел их на восточное сразу после взлета, чтобы видеть время в точке прибытия, а не в вылета.

Три часа сорок минут.

Половина пятого.

В Уичито мы сели в начале шестого по восточному. Дозаправка заняла пятьдесят минут.

Я вышел на бетон, походил вдоль крыла, посмотрел, как шланг тянут от бензовоза. Небо на востоке уже серело.

Спросил у второго пилота, где телефон.

Автомат стоял в углу диспетчерского домика. Я набрал домашний номер и высыпал мелочь.

— Николь.

— Дозвонилась до него в час двадцать, — сказала она без предисловий. — Голос испуганный, но живой. Инструкции твои передала слово в слово, он повторил за мной. Обещал позвонить во второй участок.

— Позвонил?

— Да. Я перезванивала в два ночи, он сказал, что патрульная машина проехала мимо дома и постояла минут десять.

— Дальше?

— Дальше я звонила в четыре. — Молчание. — Он не ответил.

Я смотрел на стену диспетчерского домика, на приколотую сводку погоды.

— Гудки шли?

— Да, было ровно восемнадцать, я считала.

— А что Дэйв?

— Разбудила в час сорок. Не спросил ничего, сказал только «сколько человек и на сколько дней». Я ответила, что один и на три-четыре. Он сказал, что вопрос решен, и велел передать, у его двоюродного брата дом в Фоллс-Черч, сам брат в отъезде до мая, ключи у Дэйва.

— Хорошо.

— Итан, — сказала Николь. — Ты где?

— В Уичито.

— Это где?

— Канзас, — сказал я. — Дозаправка. Буду в Балтиморе около одиннадцати.

Монеты кончились, телефонистка попросила доложить. Я доложил.

— Николь. Позвони ему еще раз в шесть.

— Я звоню каждый час, — ответила она.

Мы взлетели из Уичито в шесть десять.

Второй отрезок оказался хуже первого. Пошла отчаянная болтанка, ящики в сетках стали ездить по полу. Один раз крепление лязгнуло так, что я встал и проверил натяжку.

Рассвело.

В маленьком иллюминаторе у переборки, круглом, дюймов восемь я видел поля Канзаса и Миссури, разлинованные квадратами, в утреннем свете, с длинными тенями от лесополос. Внизу проплыла река, потом городок с водонапорной башней, потом снова поля.

Я допил термос в семь двадцать.

В Луисвилле мы сели в двадцать минут девятого. Дозаправка сорок минут.

Телефон нашелся в грузовом терминале.

— Не отвечает, — сказала Николь. — Ни в шесть, ни в семь, ни в восемь. Гудки идут.

— А полиция?

— Звонила во второй участок в семь. Дежурный сказал, что ночная смена сдала дежурство и никаких происшествий по этому адресу не зафиксировано.

Мимо провезли тележку с ящиками, и я не расслышал следующую фразу.

— Повтори.

— Я говорю, Дэйв заедет к дому сам, — сказала Николь. — Он предложил, я согласилась. Сказал, что проедет мимо в девять по дороге на службу, посмотрит и позвонит мне.

— Пусть не выходит из машины.

— Я ему это сказала. Он ответил, что не первый год замужем.

Мы взлетели из Луисвилла в девять ноль пять.

Последний отрезок на час двадцать минут.

Я сидел, привалившись затылком к холодному железу переборки и смотрел, как в круглом иллюминаторе проходят Аппалачи. Темные, поросшие лесом, еще без листвы, с полосами тумана в долинах.

Часы показывали девять сорок. В десять двадцать под крылом пошел Мэриленд.

Мы сели в Балтиморе в одиннадцать ноль восемь.

Дэйв ждал у ворот грузового терминала, стоя рядом со своим «Плимутом», не синим, а зеленым, в пиджаке и с ослабленным галстуком.

— Ну и видок у тебя, — сказал он вместо приветствия, забирая лабораторный ящик. — Ты в чем летел, в холодильнике?

— Почти. Что у дома?

Он захлопнул багажник и посмотрел на меня.

— Плохо, Итан.

— Говори.

— Проехал в девять пятнадцать. — Дэйв сел за руль и завел мотор. — Машина его на подъездной дорожке, «Олдсмобиль» шестьдесят девятого, стоит носом к улице. Дверь дома приоткрыта. Не распахнута, приоткрыта дюймов на шесть, так и стоит.

— Ты не заходил?

— Нет конечно, ты же велел. Проехал дважды с интервалом в двадцать минут. Второй раз дверь была в том же положении.

— Машины?

— Вот что интересно, — сказал Дэйв, выруливая на шоссе. — Никаких машин. Ни синего «Плимута», ни коричневого фургона. Улица пустая, как в воскресенье.

Мы ехали сорок минут.

Дом Гейла, куда он переехал после ареста Холта, стоял в тихом квартале в, кирпичный, с крыльцом в три ступени и с живой изгородью вдоль дорожки. Через улицу такие же дома, у одного из них на газоне стояла разбрызгивалка.

«Олдсмобиль» действительно стоял на дорожке, носом к улице.

Дверь дома была приоткрыта.

Дэйв остановился в полуквартале.

— Ждать здесь?

— Идем оба, — сказал я. — Ты по левой стороне.

Мы поднялись на крыльцо.

Глава 10. Маршалы

Я толкнул дверь стволом, не касаясь ручки. Она пошла легко, без скрипа.

— Гейл! — крикнул я в проем. — Это Митчелл. Федеральное бюро расследований.

Тишина.

Внутри пахло вчерашней едой и сигаретами.

Прихожая. Гостиная справа.

Диван сдвинут. Журнальный столик перевернут, на ковре лежат рассыпанные журналы. Настольная лампа на полу, абажур смят. Пепельница опрокинута, окурков штук двадцать, они рассыпались широким веером.

Старый, черный телефон с диском лежал на полу у стены, трубка рядом. Шнур вырван из розетки на плинтусе, на обоях под ней осталась содранная полоса.

Вот почему шли гудки и никто не отвечал.

— Итан, — позвал Дэйв от кухонной двери.

Кухня. Задняя дверь открыта настежь. На полу у порога опрокинутый стул. На столе чашка с холодным недопитым кофе, с пленкой сверху.

Крови не было. Ни в гостиной, ни в кухне, ни на ступенях крыльца.

Наверху пусто. В спальне раскрытый чемодан на кровати, наполовину собранный. Сложенные рубашки, бритвенный прибор, стопка бумаг. Собирался человек торопливо, но не в панике, рубашки сложены аккуратно.

— Значит, он собирался уезжать, — сказал Дэйв.

— Но не уехал.

Я спустился и осмотрел заднюю дверь.

Ни следов взлома, ни повреждений на косяке. Замок в порядке, задвижка отодвинута изнутри.

Я вышел на задний двор.

Небольшой, футов тридцать в глубину, с газоном и с кустами по периметру. В дальнем углу калитка в живой изгороди, выходящая в переулок между кварталами.

Калитка была приоткрыта. Так же, как передняя дверь.

Я присел возле нее.

Земля у калитки черная, мягкая после недавнего дождя. По ней шли следы, один комплект, размер небольшой, городская обувь с гладкой подошвой. Шаг длинный и неровный, носок вдавлен глубже пятки.

Это след бегущего человека.

— Дэйв. Смотри.

Он присел рядом.

— Один человек , — сказал я. — Он бежал. Никто за ним не гнался. — Я повел рукой. — Второго следа нет.

Мы стояли у калитки, в этот момент в доме зазвонил телефон.

Не тот, что лежал в гостиной с выдранным шнуром.

Второй, на кухне, на стене, я его видел и не подумал о нем.

Дэйв успел первым.

Он снял трубку, послушал секунду и молча протянул мне.

— Митчелл, — сказал я.

В трубке слышались звуки - уличный шум, машины, а еще пробивалось прерывистое дыхание.

— Митчелл. — Голос был сорванный, сиплый, я не сразу узнал его. — Митчелл, это вы? Это правда вы?

— Это я, Гейл. Где вы?

— Скажите что-нибудь, чего они не знают, — быстро сказал он. — Скажите, что вы мне сообщили в первый раз при нашей встрече

Я вспомнил.

— Мы встретились после облавы на заведение Сабатино. Я сказал, что вы одиннадцать лет практикуете без диплома и…

Он выдохнул.

И заплакал в трубку, некрасиво, взахлеб, как человек, который двое суток держался и вдруг перестал это делать.

— Гейл. Где вы?

— Телефон-автомат, — выговорил он через полминуты. — Угол… я не знаю угла. Возле аптеки. Тут вывеска «Ректор Драгс».

Дэйв поднял два пальца и показал направление, через два квартала.

— Оставайтесь на месте, — сказал я. — Мы будем через три минуты. Зеленый «Плимут», за рулем светловолосый в сером пиджаке, рядом я. Из будки не выходите, пока не увидите меня.

— Митчелл.

— Что?

— Я думал, вы не приедете, — сказал он.

Аптека «Ректор Драгс» стояла на углу, и телефонная будка рядом с ней, у входа, стеклянная, с складной дверью.

Гейл сидел на полу будки.

Не стоял, а сидел, поджав ноги, привалившись спиной к стеклу, так, что снаружи его почти не было видно за рекламной наклейкой. В руке он держал трубку на рычаге, чтобы будка выглядела занятой.

Я открыл дверь.

Он поднял голову.

Небритый и с темными пятнами под глазами. Пальто надето поверх пижамной рубашки, это было первое, что я заметил.

На ногах домашние туфли. Одна нога разута, носок порван, на пятке содрана кожа.

Его трясло. Не мелко, а крупно, волнами, от плеч до ног.

— Вставайте, — сказал я и подал руку.

Он взялся обеими руками и не смог подняться с первого раза.

Дэйв подхватил его с другой стороны, мы довели его до машины за двадцать шагов, за это время он дважды оглянулся.

На заднем сиденье он сел, вжавшись в угол и сказал:

— Поезжайте. Пожалуйста. Просто поезжайте.

Дэйв тронулся. Ехали молча минуты три. Потом Гейл начал говорить сам, без вопросов, торопливо, будто боялся, что не успеет.

— Они приехали ночью, — сказал он. — Около двух. Я не спал, я третьи сутки не сплю. Стоял у окна в темноте и смотрел.

— Сколько машин?

— Две. Синяя и фургон. Фургон встал прямо на дорожке, за моим «Олдсмобилем». Он мне перекрыл выезд, понимаете? Он специально встал так, чтобы я не мог выехать.

— Что было дальше?

— Из фургона вышли двое. — Голос у него сорвался. — Пошли не к передней двери. Они разошлись, один к передней, второй в обход, к задней.

— Что вы сделали?

— Я побежал. — Гейл вытер лицо ладонью. — Я схватил пальто и побежал через кухню, на задний двор, к калитке. Я эту калитку в воскресенье смазал, потому что она скрипела, и я подумал, если придется бежать, она заскрипит. — Он засмеялся коротко и страшно. — Я в воскресенье смазал калитку, Митчелл. Я знал.

— А дом?

— Я не понимаю, что там было. Я слышал, как что-то упало, уже из переулка. Я не оглядывался.

— Где вы были все это время?

— В подвале, — сказал он. — Через два дома, у Мерриттов. Они уехали во Флориду на месяц, я знаю, потому что забираю их почту. Дверь в подвал со двора, замок паршивый, я его открыл кухонным ножом, который взял с собой.

Он посмотрел на свои руки.

— Я просидел там девять часов, — сказал Гейл. — В темноте, на бетонном полу, среди банок с консервированными персиками. Слушал, как наверху ходят.

— Там ходили?

— Дважды. — Он поднял голову. — Может, это был почтальон. Может, ветер. Я не знаю. Я сидел и держал в руках нож и думал, что если дверь откроется, я…

Он не договорил.

— Почему вы вышли?

— Потому что вспомнил, что вы прилетаете утром, — сказал он. — Ваша подруга сказала мне вечером, что вы вылетели. Я считал часы. В одиннадцать я решил, что вы уже здесь, и пошел к телефону. — Он помолчал. — Я позвонил домой. К себе домой, понимаете? Я думал, если трубку снимет кто-то другой, я просто пропал.

Дэйв смотрел в зеркало.

— Куда едем? — спросил он.

— Фоллс-Черч, — сказал я.

Дом двоюродного брата Дэйва стоял в тихом переулке за церковью. Небольшой, одноэтажный, с закрытыми ставнями и с газоном, который кто-то стриг на прошлой неделе.

Дэйв открыл своим ключом. Внутри было прохладно. Мебель под чехлами, холодильник выключен, вода перекрыта.

Он прошел по комнатам, открыл воду, включил холодильник и вернулся.

— Есть нечего, — сказал он. — Съезжу, возьму что-нибудь.

— Дэйв, спасибо.

— Потом отблагодаришь. — Он взял ключи от машины. — И вот что, Итан. Я не спрашиваю, кто он и что за история. Не хочу знать, хотя подозреваю, что там.

— Ему нужно пожить тут неделю.

— Хорошо, — сказал Дэйв и вышел.

Гейл сидел на диване под чехлом, в пальто поверх пижамы, держал стакан воды обеими руками.

Трясти его перестало минут через двадцать.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь вы моетесь, едите и спите, — сказал я. — Тут вас никто не найдет, потому что об этом доме не знает ни Бюро, ни казначейство, ни прокуратура. Знаем только я и Паркер. Хозяин дома во Флориде и не в курсе.

— А потом?

Я сел напротив.

— Потом вопрос надо решать всерьез, — сказал я. — Слушайте внимательно, потому что я скажу вам правду.

Он поднял глаза.

— Ваше дело о защите свидетеля лежит в главном управлении маршальской службы, — сказал я. — Оно возвращено на доработку из-за формулировки основания. Его перепишут и утвердят через неделю, а может, через месяц. Это обычный ход в таком деле, никто в этом не виноват. Хотя, может, это подстроено специально.

— Может, месяц, — повторил Гейл.

— Ленца, который это вел, с понедельника нет, — сказал я. — Официально отпуск по семейным обстоятельствам. Я сегодня выясню, что это значит на самом деле.

— Он единственный, кто отвечал на мои звонки, — сказал Гейл тихо.

— Гейл, посмотрите на меня. Система устроена так, что человек, попавший между ведомствами, словно проваливается в щель.

— И что?

— Теперь я эту систему постараюсь сломать, — сказал я. — Не буду ждать бумаги. Мой начальник возвращается в пятницу, утром он получит от меня рапорт, после которого ему придется выставить охрану либо объяснять на бумаге, почему он этого не сделал. Прокуратуру я подниму на ноги сегодня же, через Уиттакера. И в маршальскую службу я поеду лично, с документами в руках, буду сидеть в приемной, пока не подпишут.

— Вас за это не уволят?

Я подумал.

— Могут, конечно, — ответил я. — Но с вами уже пробовали иначе, мы видели, чем это кончается.

Гейл поставил стакан на пол.

— Митчелл, — сказал он. — Я вам скажу одну вещь, и потом больше не буду. Я себя не оправдываю, я сделал много плохого. Я знаю. Я играл и воровал, одиннадцать лет практиковал без диплома, сдал вам всех сразу, как только меня прижали. Я про себя все понимаю.

Он поднял голову.

— Но я вчера девять часов просидел в чужом подвале, там было очень темно, — сказал он. — Я все это время думал только одно, приедете ли вы или нет.

Он замолчал.

— Я приехал, — сказал я. — Идите мыться и ни о чем не беспокойтесь.

Из дома я звонить не стал. Телефон тут есть, Дэйв его включил, но плата за исходящие с него шли бы на счет двоюродного брата. Счета за междугородные и местные разговоры приходят в конверте раз в месяц, по ним видно все: номера, время и продолжительность. Дом, о котором никто не знает, перестает быть таким домом с первого же звонка.

Я объяснил это Гейлу дважды.

— Ни одного звонка отсюда, — сказал я. — Ни матери, ни знакомым, ни в контору. Ни одного. Трубку не снимать, даже если зазвонит.

— А если это будете вы?

— Я не позвоню, — сказал я. — Я приеду.

Дэйв вернулся с продуктами в половине второго, разгрузил два бумажных пакета на кухне и уехал на службу, он и так опоздал на четыре часа, в отделе это надо было чем-то объяснять.

Гейл вымылся, поел яичницу с ветчиной и уснул на диване в половине третьего, сидя, не сняв пальто.

Я взял ключи от машины Дэйва, которую он оставил мне и поехал искать телефон.

Автомат нашелся у супермаркета в трех милях от дома, на стоянке, стеклянная будка на бетонной тумбе, рядом с тележками. Место открытое, просматриваемое, с двумя выездами.

Я разменял пять долларов мелочью в кассе и вернулся к будке.

Первый звонок в Балтимор, в справочную, чтобы узнать номер по фамилии зятя. Фамилию я вспомнил, Томпсон когда-то обмолвился, что дочь вышла за человека по фамилии Кроули и что фамилия ему не нравится.

В справочной ответили, что абонент по фамилии Кроули в Балтиморе есть, их семнадцать и спросили улицу.

Улицы я не знал.

Я положил трубку, постоял и набрал домашний номер Томпсона.

Миссис Томпсон сняла на четвертом гудке.

— Это опять агент Митчелл.

— Господи, — сказала она.

— Миссис Томпсон, я прошу прощения за ночной звонок и за этот тоже. Я не стал бы, если бы обстоятельства не сложились таким образом.

— Он вернется завтра утром.

— Мне он нужен сегодня.

Она помолчала.

— Что-то серьезное? — спросила она другим голосом.

— Очень.

Она молчала секунд пять.

— Проклятая служба, ладно, записывайте, — сказала миссис Томпсон. — У них нет телефона, я вам не соврала. Но напротив живет женщина, у которой телефон есть, он дал мне ее номер на всякий случай. Он просил не пользоваться им по пустякам.

Она продиктовала номер.

— Скажите ему, что вы звонили дважды, — сказала она. — Иначе он будет ворчать. — Она помолчала. — И, агент Митчелл. Он про вас говорит дома. Не всегда лестно, но говорит.

Соседка в Балтиморе оказалась женщиной пожилой и разговорчивой. Она сходила через дорогу, ждать пришлось шесть минут, я скормил автомату еще девяносто центов.

Потом в трубке загремело, что-то стукнуло, и раздался голос Томпсона.

— Митчелл?

— Это я, сэр.

— Какого черта ты звонишь из Невады?

— Я в Вирджинии.

Молчание.

— Вот как, — протянул Томпсон. — Этого следовало ожидать. Стой, я сяду. У них тут телефон в прихожей, и хозяйка стоит рядом. Секунду.

Я слышал, как он говорит кому-то что-то вежливое, потом послышались шаги и снова раздался его голос, уже тише.

— Докладывай.

Я уложился минуты в три. Когда я закончил, он помолчал.

— Где сейчас свидетель? — спросил Томпсон.

— В доме, о котором знают двое человек.

— Кто они?

— Я и Паркер. Хозяин дома, который во Флориде, еще не знает.

— Паркер знает, кого прячет?

— Не знает и не спрашивал, но догадывается.

— Умный человек Паркер, — сказал Томпсон. — Дальше. Кто из наших в курсе, что ты в городе?

— Никто, кроме Паркера. В отделе я не появлялся.

— И не появляйся до завтра. — В трубке чиркнула спичка. — Так, слушай меня внимательно, Митчелл, я скажу один раз.

— Слушаю.

— Дальше действуй не по протоколу, а исходя из обстоятельств. Я тебе это разрешаю пока устно. Завтра утром подпишу приказ, чтобы тебе было чем прикрыться.

— Что именно вы разрешаете, сэр? Я хочу, чтобы это прозвучало точно.

— Хочешь, чтобы прозвучало точно, — усмехнулся Томпсон. — Хорошо, пиши.

Я вынул блокнот и прижал его к стеклу будки.

— Первое, — сказал Томпсон. — Ты действуешь как агент, ответственный за источник, привлеченный по делу, находящемуся в производстве Министерства финансов. Основание реальная и непосредственная угроза жизни источника. Формулировка такая, получены сведения о попытке проникновения в жилище свидетеля неустановленными лицами.

Я записал.

— Второе. До формирования охраны маршальской службой ты обеспечиваешь его безопасность лично, используя доступные средства. Про дом двоюродного брата Паркера в рапорте не пиши, укажи находится во временном месте пребывания, известном ограниченному кругу лиц.

— Записал.

— Третье. — Он помолчал. — Ты идешь к Кроуфорду. Он сегодня на месте.

— Помощник специального агента?

— Он самый, — сказал Томпсон. — Не пиши ему записок, а иди и садись у него в кабинете. Скажи, что ты от меня, я подтвержу это завтра. Он мне должен с шестьдесят девятого года, этот должок я сейчас потрачу на тебя.

Я перевернул страницу.

— Сэр. Про Ленца.

— Да, — сказал Томпсон. — Вот тут интереснее. Министерство финансов направило его в длительную командировку, — продолжал Томпсон. — Рабочая группа по гармонизации методик расследования трансграничных финансовых нарушений. Совместно с канадским министерством национальных доходов. Срок четыре месяца.

— Это интересно.

— Приказ подписан в прошлую пятницу. Выехал в понедельник утром. Никого не предупредил, потому что ему велели выехать немедленно.

— Кто подписал приказ?

— Заместитель помощника министра, — сказал Томпсон. — По линии международного сотрудничества. То есть человек, вовсе не имеющий отношения к делу Холта. Это выглядит как обычное кадровое направление. Понадобился специалист по финансовым расследованиям, взяли лучшего и отправили. Формально ни к чему не придерешься.

— Дело он передал?

— Передал, — сказал Томпсон. — Тому, кому велели. Молодой человек по фамилии Дрисколл, тридцать один год, в казначействе четыре года. Уиттакер с ним разговаривал. Говорит, вежливый, аккуратный, ни черта не понимает в материалах и честно в этом признается.

— Сколько ему нужно, чтобы разобраться?

— В сорока коробках изъятого? — Томпсон хмыкнул. — Полгода, если он способный.

Я смотрел через стекло будки на стоянку, где женщина катила тележку с продуктами к машине.

— Значит, дело затормозят на полгода, — сказал я.

— Скорее всего, — подтвердил Томпсон. — Не закроют и не развалят. Не украдут материалы. Просто притормозят, аккуратно, законными средствами. А за полгода многое случается. Свидетели уезжают или меняют показания. Свидетели, Митчелл, иногда умирают.

— Я понял.

— Ты понял, — сказал он. — Теперь понимаешь, почему я тебе разрешаю сегодня действовать на основании устного приказа?

— Понимаю.

— Тогда иди работай. — Он помолчал. — И вот еще что. Митчелл.

— Да, сэр?

— Завтра утром ты придешь ко мне и расскажешь все, — сказал Томпсон. — Все, включая адрес дома в Фоллс-Черч, который ты сейчас не назвал вслух. Надеюсь ты привез из Невады что-нибудь приличное? Я читал в газете про плотину. Три скелета в бетоне, Митчелл. Ты в своем репертуаре.

Он положил трубку.

Глава 11. Полтора часа

Мелочи осталось на три доллара с небольшим.

Я набрал домашний номер.

Николь ответила после первого же гудка значит, сидела у телефона.

— Это я. Он у меня.

Она облегченно выдохнула.

— Живой?

— Небритый, в пижаме под пальто, с содранной пяткой, но живой. Спит.

— Где?

— Не по телефону, — сказал я. — В хорошем месте, о котором знаю только я и Паркер.

— Я так и подумала. — Она помолчала. — Он умнее, чем ты о нем думал. Но хватит о Гейле. Итан, ты когда спал?

— Позавчера.

— Это очень много. Приедешь домой?

— Не сегодня, — ответил я. — Мне нужно к маршалам, потом я останусь при нем до вечера. Если получится с маршалами, передам его им собственноручно.

— Понятно, — сказала Николь.

Она не стала уговаривать, я был ей за это благодарен.

— Я вчера вечером обошла участок с Брутом и ничего не заметила. Но я не эксперт по наружному наблюдению, я охраняю объекты, это другое.

— Если что-то заметишь, не подходи к ним. Просто позвони на службу и сообщи о слежке. У тебя ведомство, где такое воспринимают всерьез.

— Знаю, — сказала она. — Я так и сделаю.

Монеты падали. Оператор попросил доложить сорок центов, я так и сделал.

— Ленц в Канаде, — сказал я.

— Что?

— Оттава. Командировка на четыре месяца. Приказ подписан в прошлую пятницу, выехал в понедельник, дело передал тридцатилетнему мальчику, который в нем не разбирается.

— Господи, — сказала Николь. — Это же…

— Это законно, — сказал я. — В этом вся штука. Все, что с нами делают, законно.

Время закончилось и связь оборвалась.

Кроуфорда я застал в четверть пятого.

Помощник специального агента, руководящего вашингтонским отделением, сидел на шестом этаже, в кабинете с двумя окнами и с секретаршей в приемной. Лет ему было под пятьдесят, сухощавый, гладко выбритый, в жилете, с манерой смотреть на собеседника чуть дольше, чем нужно.

Секретарша сказала, что мистер Кроуфорд занят.

Я сел на стул у стены.

Через двадцать минут она сказала, что мистер Кроуфорд будет занят до конца дня.

— Я подожду.

— Агент, у него совещание в пять.

— Я подожду.

Она посмотрела на меня, потом на мой костюм, я летел в нем одиннадцать часов в неотапливаемом грузовом отсеке и сняла трубку.

Кроуфорд принял меня в двадцать минут шестого.

— Пять минут, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — У меня совещание.

— Мне хватит трех.

Он поднял голову.

— Специальный агент Митчелл, — сказал я. — Отдел Томпсона. Я говорил с боссом час назад по телефону, он в Балтиморе. Он просил передать, что подтвердит все лично завтра утром и что вы можете позвонить ему.

Я положил на стол листок с номером соседки.

Кроуфорд посмотрел на листок, потом на меня.

— Излагайте, что там у вас.

Я рассказал про Гейла. Про Реестр, разумеется, не упоминал. Кроуфорд слушал, сложив руки.

— Что вам нужно от меня? — спросил он.

— Один телефонный звонок, — сказал я. — В маршальскую службу, от вашего имени, а не от моего. Я туда звонил ночью, и мне объяснили, что дело возвращено на доработку и пока нельзя выставить охрану.

— Это верно.

— Конечно, — согласился я. — Но вчера его чуть не похитили в собственном доме, пока мы здесь отправляем дела на доработку. А это важный свидетель по делу о махинациях с налогами.

Кроуфорд поморщился.

— Митчелл, — сказал он. — Я слышал о вас. Самое разное.

— Догадываюсь.

— По этому делу вы устроили облаву на солидную юридическую контору в центре города, не поставив в известность собственного начальника, — сказал Кроуфорд. — Мне предоставили справку о вас и о ваших методах.

— И что в ней написано?

— В ней написано, что дисциплинарное разбирательство в отношении вас не стали открывать. — Он повертел головой. — Еще в ней написано, что по материалам, найденным вами, имеется около трехсот семидесяти тысяч долларов незадекларированного дохода. Вот из-за этого я вас и слушаю.

Он подвинул к себе листок с номером.

— Я позвоню Томпсону, — сказал Кроуфорд. — Не потому, что не верю вам, а потому, что мне нужно услышать это от человека, который за вас отвечает. Выйдите на пять минут.

Я вышел и сел на тот же стул.

Через восемь минут секретарша сказала, что мистер Кроуфорд просит меня зайти.

Он все также сидел на своем месте.

— Томпсон все подтвердил, — сказал Кроуфорд. — И сообщил кое-что, чего вы мне не сказали.

— Что именно?

— Что агент казначейства Ленц, который вел это дело, с понедельника в Оттаве, — сказал Кроуфорд. — И что дело передано человеку, который в нем не разбирается.

— Я не сказал, потому что это не относится к вопросу об охране.

— Это относится к охране больше всего на свете, — сказал Кроуфорд, — и вы это понимаете лучше меня.

Он вернулся за стол и снял трубку.

Разговор занял двадцать минут, за это время он сделал три звонка.

Первый дежурному по маршальской службе Вашингтонского округа. Кроуфорд говорил спокойно, короткими фразами, ни разу не повысив голоса, попросил соединить его с начальником отделения.

Затем он позвонил начальнику отделения домой, потому что рабочий день кончился. Тут он говорил дольше и один раз произнес фразу, которую я запомнил:

— Уилл, я не прошу тебя нарушать порядок. Я сообщаю тебе о фактах, которых не было в служебной записке, когда ее возвращали на доработку.

Затем Кроуфорд положил трубку и ждал минут семь, барабаня пальцами по столу. Когда телефон зазвонил, он сразу снял трубку и слушал две минуты.

— Понял, — сказал он. — Да. Согласовано. Он будет у вас на связи.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Решение принято, — сказал Кроуфорд. — Ваш свидетель принимается под защиту с сегодняшнего дня, до утверждения дела в главном управлении, на основании непосредственной угрозы. Формулировку они напишут сами, у них есть для этого механизм.

Я выдохнул.

— Не расслабляйтесь, — сказал Кроуфорд. — Дальше начинается то, что вам не понравится.

— Слушаю.

— Свидетеля надо доставить в переходный пункт, — сказал он. — Это временная база в Мэриленде, где с ним будут работать перед вывозом из округа. Оформление документов, новое имя, номер социального страхования, легенда и все прочее. Процедура занимает от трех дней до двух недель.

— Хорошо.

— Нет, это плохо, — сказал Кроуфорд. — Потому что надо доставить его туда сегодня, а конвоя нет.

— Почему?

— Потому что перевозками защищаемых свидетелей занимается специальная оперативная группа, — сказал он. — Кадровые люди, отдельная подготовка, бронированные машины, две машины сопровождения, маршрут прорабатывается заранее, составляется дублирующий маршрут и оговаривается связь. Полный протокол.

— И?

— Такая группа одна на всю страну, — сказал Кроуфорд. — Ее сформировали два года назад, в ней меньше сотни человек, половина сейчас на другом континенте, фигурально выражаясь. Ближайшая свободная бригада может выйти только завтра вечером. Раньше никак.

Я тяжело вздохнул.

— Значит, еще сутки в доме Паркера.

— Этот вариант еще хуже, — сказал Кроуфорд. — Дом временный, вы его выбрали случайно, охраны там нет, защищать свидетеля в случае чего вы будете один. Если похитители найдут этот адрес, а искать они умеют, судя по вашему описанию, у вас будет только один револьвер против неизвестного количества гостей. Я читал про вашу бойню в Миссури, но тут будет другое, поверьте мне.

— Что можно сделать?

Кроуфорд открыл блокнот.

— Второй вариант предложил дежурный по округу, — сказал он. — Это стандартная практика для срочных переводов между временными точками, когда полный протокол еще не соблюден. Свидетеля перевозят силами двух рядовых заместителей маршала, на обычной машине, без эскорта.

— Без сопровождения вообще?

— Да, без, — подтвердил Кроуфорд. — Одна машина, двое вооруженных людей, свидетель на заднем сиденье. Маршрут выбирают на месте, никому заранее не сообщают. Расчет на то, что о перевозке не знает никто, кроме нескольких людей и что обычный седан на шоссе не привлекает внимания.

— Расстояние?

— Порядка пятидесяти миль. Полтора часа с учетом окружной дороги.

Я думал.

Полтора часа на обычной машине против суток в доме, о котором знают двое, а вскоре могут узнать и люди Реестра. Полтора часа с двумя вооруженными маршалами вместо ночи, когда я буду один и мне надо выспаться.

— Кто эти двое? — спросил я.

— Заместители маршала Вашингтонского округа, — сказал Кроуфорд, глядя в блокнот. — Рядовые сотрудники. Это обычная работа для них, конвоирование заключенных, исполнение судебных решений и розыск. Не оперативная группа. Обученные люди, но не для этого.

— Возраст и стаж?

— Не спрашивал.

— А я хочу знать, — сказал я.

Кроуфорд поднял глаза.

— Митчелл, — сказал он. — Я скажу вам, что думаю, это не приказ, а мое личное мнение, — сказал Кроуфорд. — Я бы на вашем месте отвез его сразу. Потому что дом, о котором знают двое человек, это дом, о котором завтра узнают пятеро. А перевозка займет всего полтора часа, вскоре он окажется в переходном пункте, а там охраняемый периметр и специально обученные люди.

— Я поеду с ними.

— Это не предусмотрено протоколом.

— Я поеду с ними, — повторил я. — Как агент, отвечающий за источник. Если понадобится, оформите это как передачу свидетеля из рук в руки под расписку.

Кроуфорд подумал.

— Расписка хорошая мысль, — сказал он. — Это как раз предусмотрено. Свидетель передается по акту и передающая сторона имеет право сопровождать до момента подписания акта принимающей стороной. — Он усмехнулся углом рта. — Вы, Митчелл, соображаете в бумагах лучше, чем про вас говорят.

— Меня научили этому.

Он снял трубку.

— Тогда звоним и договариваемся о времени.

Мы договорились на девять вечера.

Двое заместителей маршала должны были подъехать к точке, которую назову я, не раньше и не позже, на служебном автомобиле без опознавательных знаков. Я передаю свидетеля по акту и еду следом на своей машине до переходного пункта, где акт подписывает старший смены.

Кроуфорд записал время и закрыл блокнот

— Митчелл, послушайте всего одно замечание напоследок, — сказал он. — Не как от начальника, а как человека, который варится в этой кастрюле двадцать два года.

— Слушаю.

— Вашего казначея отправили в Оттаву за три дня до того, как на вашего свидетеля поставили наблюдение, — сказал Кроуфорд, — Хотя это может быть совпадением. Они не напали сразу, потому что ждали команды сверху. Вы успели вовремя. Когда поступила команда, ваш свидетель сбежал.

— Вполне возможно.

— Если это не совпадение, — продолжал он, — то те, кто это устроил, знают о деле достаточно, чтобы понимать, что свидетеля рано или поздно возьмут под защиту и повезут на перевалочный пункт.

Он посмотрел на меня.

— И тогда самое узкое место всей вашей истории это сегодняшние полтора часа во время перевозки.

Машина маршалов подошла вечером в девять ноль четыре.

Я ждал у обочины в двух кварталах от дома в Фоллс-Черч, на углу, откуда просматривался переулок в обе стороны. Место назвал такое, чтобы не показывать сам дом до последней минуты. Пусть подъедут ко мне, а к дому я их проведу сам.

«Плимут Фьюри» четвертого года, темно-зеленый, с антенной на крыле и с обычными виргинскими номерами. Ни надписей, ни проблесковых огней. Внутри двое.

Я подошел к водительской двери и показал удостоверение.

— Митчелл, ФБР.

— Знаем. — Водитель посмотрел на карточку пару мгновений, не читая. — Заместитель маршала Донован. Это Штурм.

Донован был парнем лет двадцати восьми, крупный, с широкими плечами, в спортивной куртке и с галстуком, ослабленным на два дюйма. Держался он свободно, положив локоть на опущенное стекло.

Штурм на пассажирском месте оказался старше, лет тридцать три, худой, с редеющими волосами и в очках. Он жевал резинку и не поздоровался.

— Где груз? — спросил Донован.

— Не груз, а свидетель. Роберт Гейл, тридцать четыре года.

— Понял, свидетель. — Донован усмехнулся. — Где он?

— Здесь недалеко. Прежде чем поедем, я хочу обговорить маршрут.

Донован посмотрел на часы.

— Маршрут уже утвержден, — сказал он. — Диспетчерская предложила ехать по Ли-хайвей до окружной, дальше на север, через мост и по двести первому до точки прибытия. Час двадцать при нормальном движении.

— Я предлагаю другой маршрут.

Штурм перестал жевать и повернул голову.

— Вы кто такой? — спросил он.

— Агент, отвечающий за этого свидетеля, — сказал я. — Я вытащил его из телефонной будки, где он сидел на полу и спасался от преследования.

— Ну и молодец, — сказал Штурм. — А везем мы. Перевозка защищаемых свидетелей компетенция маршальской службы, вы у нас сопровождающий и то по особому разрешению.

— Штурм, — сказал Донован спокойно. — Не надо. — Он повернулся ко мне. — Что у вас за маршрут?

Я вынул карту округа, купленную на заправке и разложил на капоте. Донован вышел, Штурм остался в машине и опустил стекло.

— Слушайте, что известно, — сказал я. — С воскресенья за домом свидетеля велось наружное наблюдение. Три человека посменно, две машины, синий «Плимут» без особых примет и коричневый фургон, тип панельного, без окон в грузовом отсеке. Недпвно они пытались похитить его.

— И что?

— А то, что они умеют делать три вещи, — сказал я. — Вести долгое наблюдение посменно, блокировать транспорт и заходить на объект с двух сторон одновременно.

Донован смотрел на карту.

— Ну и?

— Ваш маршрут самый очевидный из возможных, — сказал я. — Ли-хайвей, окружная, мост и двести первое шоссе. Так поедет любой, кто везет человека отсюда. Особенно если торопится.

— Потому что это кратчайший путь.

— Именно поэтому я предлагаю изменить его.

Донован потер шею.

— И что вы предлагаете?

Я повел пальцем по карте.

— Вот. Выходим на юг, не на север. Через Аннандейл, потом второстепенными на восток, мост через реку берем не тот, что напрашивается, а южнее. Дальше по Мэриленду проселками до двести четырнадцатого и на север. Добавляется миль восемнадцать и тридцать пять минут хода.

— Тридцать пять минут, — сказал Штурм из машины. — У нас точка подготовлена к десяти тридцати. Там смена, дежурный, то есть человек, который принимает груз по акту. Мы приедем в одиннадцать с лишним.

— Позвоните и предупредите, что опоздаете.

— Откуда мы позвоним? — Штурм показал на пустую улицу. — Тут автомат за две мили. И потом, изменение маршрута согласуется через диспетчерскую. А это значит еще двадцать минут телефонных разговоров и объяснений, почему федеральный агент из другого ведомства учит нас сопровождать груз.

— Никто никого не собирается учить.

— Но получается именно так, — сказал Штурм.

Донован поднял руку.

— Тихо вы оба. — Он посмотрел на карту еще секунд десять. — Митчелл, вопрос по существу. У вас есть данные, что у нас будут проблемы сегодня? Конкретные. Кто-то видел наружное наблюдение, вы получили информацию от источника или оперативные сведения?

Я ответил честно.

— Нет, это просто мои предположения. О сегодняшней перевозке помимо нас знают четверо, — сказал я. — Кроуфорд, дежурный по вашему округу, начальник вашего отделения и диспетчер, который писал маршрут. Плюс те, кому они звонили. Плюс те, кто мог слушать эти звонки.

Донован покачал головой.

— Вот тут вы уже уходите в область фантазий, — сказал он. — Кто-то прослушает наши телефоны и ждет на шоссе? Вы что, простите, кино насмотрелись?

— Я исхожу из того, что вы пришли забирать человека, за которым велось наблюдение и пытались похитить.

— Вот именно, — сказал Донован. — Дома человек предсказуем, он один и без охраны. А тут его повезут двое вооруженных федеральных сотрудников. Это разные задачи, Митчелл. Эта публика на такое не пойдет.

Он сложил карту и отдал мне.

— Едем по маршруту, — сказал он. — Я вам объясню почему, чтоб вы не думали, будто я упрямый. Первое, это время. Нас ждут на точке, там люди на смене, если мы приедем на час позже, смена уйдет, а принимать будет некому. Ваш свидетель просидит в машине до утра. Дальше, связь. У нас в машине рация с ограниченной дальностью, работает в пределах округа. На ваших проселках в Мэриленде она не берет, я это знаю, потому что ездил там. Если что-то случится там, мы никого не сможем вызвать.

Довод был обоснованный, я это сразу признал про себя.

— Ну и затем, — сказал Донован. — Это не первая наша перевозка. У меня их за два года уже проведено около сорока раз. Знаете, сколько раз что-нибудь случалось?

— Я думаю, что ни разу.

— В точку, — подтвердил он. — Потому что никто не знает, что и когда мы везем. В этом весь фокус, а не в петлянии по проселкам.

Он сел за руль.

— Ведите нас к дому.

Я сложил карту и пошел к своей машине.

Спорить дальше значило потратить еще двадцать минут и все равно проиграть. За перевозку отвечали они, я присутствовал только по особому разрешению. В случае чего Донован имел полное право велеть мне ехать домой.

Гейл вышел из дома в девять двадцать.

Глава 12. Синдикат Такера

Дэйв разрешил Гейлу взять из запасов родственника рубашку, свитер и старые ботинки. Размер не подошел, и он шел, шаркая ногами. Пальто он надел свое, то самое, которое натянул поверх пижамы.

Он остановился на крыльце и посмотрел на «Плимут».

— Это они? А вы?

— Я поеду следом. По правилам я не могу быть в одной машине с вами.

Гейл повернулся ко мне.

— Далеко ехать?

— Пятьдесят миль. Полтора часа.

Он кивнул и не двинулся с места.

— Я иду, — сказал он. — Я сейчас иду. Дайте минуту.

Донован вышел из машины и открыл заднюю дверь.

— Мистер Гейл? Я заместитель маршала Донован. Садитесь, пожалуйста, за мной, слева. Пристегните ремень.

Гейл спустился с крыльца и сел.

Акт передачи мы подписали на капоте. Два экземпляра, время, фамилии, подписи, мои и Донована. Второй экземпляр должен был подписать старший смены на приемном пункте.

Я убрал свой в карман пиджака.

— Порядок движения, — сказал Донован. — Я иду первым, вы за мной на дистанции в две-три машины. На светофорах не отрывайтесь. Если я моргну аварийкой три раза, значит, вижу что-то нехорошее, прижимайтесь. Если что-то видите вы, обгоняйте меня и тоже моргните.

— Принято.

— Рация у вас есть?

— В машине Паркера нет.

— Плохо. — Донован пожал плечами. — Ну, значит, подавайте световые сигналы фарами и жесты руками.

Штурм, садясь, посмотрел на меня поверх крыши.

— Не отставайте, — сказал он. — А то заблудитесь на своих проселкам.

Тронулись мы в девять тридцать одну.

Вечер был теплый для апреля, около шестидесяти градусов, воздух полон сырости, приходящей в Вашингтон весной от реки.

Днем прошел дождь, асфальт держал влагу. Фары встречных машин давали длинные отражения.

Я держался в трех корпусах позади зеленого «Плимута».

Ли-хайвей шел через Фоллс-Черч и Арлингтон. Четыре полосы, светофоры через полмили, торговые ряды по сторонам, неоновые вывески закусочных и мотелей. Движение вечернее и редкое.

На заднем сиденье «Плимута» впереди я видел затылок Гейла. Он сидел прямо и напряженно, не откидываясь назад.

На окружную дорогу мы вышли в девять пятьдесят.

Тут стало проще. Это широкая дорога, разделительная полоса, ограничение шестьдесят миль в час. Донован держался на пятидесяти пяти, в правом ряду.

Я вел и смотрел в зеркала.

Через двенадцать минут после выхода на окружную в левом ряду меня обошел фургон.

Панельный, без окон в грузовом отсеке. Цвет в свете фонарей определялся плохо. Какой-то темный, коричневый или темно-бордовый.

Он прошел вперед, обогнал «Плимут» Донована и ушел, набирая скорость.

Я смотрел ему вслед, пока не потерял из виду за подъемом.

Таких фургонов по округу ездят тысячи. Это я сказал себе вслух.

Мост через Потомак прошли в десять пятнадцать.

Внизу лежала черная вода с отражениями городских огней. Справа, вдалеке, стоял подсвеченный обелиск. За мостом пошел Мэриленд, дорога сузилась.

Двести первое шоссе.

На первых милях застройки. Автомобильные стоянки, склады, бензоколонки и вывески. Потом застройка стала реже.

В десять двадцать восемь Донован свернул с двести первого шоссе направо.

Я сверился с картой на коленях, придерживая руль.

Съезд шел на местную дорогу через промышленную зону у притока. Район складов, железнодорожных подъездных путей и грузовых терминалов, тянущийся вдоль воды.

По карте эта дорога срезала угол и выходила снова на двести первое севернее, экономя мили четыре. Донован решил срезать путь, поехал к складам.

Я понял это, но ничего не мог сделать. Рации у меня не было, а обгонять и моргать пока не с чего.

Дорога пошла между складами.

Фонарей тут мало и половина не горела. По левую руку тянулись глухие кирпичные стены с рядами забитых окон и погрузочные рампы. По правую пустырь, заросший бурьяном, с грудами битого бетона и перевернутым на бок прицепом.

Дальше начиналась эстакада, дорога поднималась на путепровод над железнодорожными путями, а под ней, справа, темнела вода.

Пахло рекой, мазутом и мокрым железом.

Место в точности такое, как у Анакостии, те же склады, рампы и характер темноты.

Я подобрался ближе к машине Донована, до двух корпусов. На въезде на эстакаду фары «Плимута» осветили грузовик.

Он стоял поперек проезжей части, в самом узком месте, где ограждения путепровода не давали объехать ни справа, ни слева. Тягач с полуприцепом, развернутый так, что перекрывал обе полосы, с включенными габаритами и с поднятым капотом.

Классическая картина сломавшейся машины на дороге.

Донован сбросил скорость и включил аварийную сигнализацию.

Я тоже снизил скорость и увидел, как в машине Штурм повернулся вправо, к обочине.

Дальше все произошло очень быстро.

Сзади из съезда с грунтовой дороги, идущей от складов, вышла машина и встала поперек, большой седан, темный, без фар. Я увидел ее в зеркало и понял по звуку, она не подъехала, а выкатилась накатом и остановилась так, чтобы перекрыть дорогу назад.

Между грузовиком впереди и седаном позади оставалось около ста двадцати футов.

В этом промежутке остались две машины, «Плимут» Донована и моя.

Из-за полуприцепа, с той стороны, вышли трое. Не выбежали, а вышли быстрым, коротким шагом, разойдясь веером на ходу.

Я успел рассмотреть многое за те две секунды, что они шли.

Темная одежда без светлых пятен. Перчатки. Лица закрыты не масками, а чем-то вроде натянутых на подбородок и нос шейных платков, простое решение, работающее в темноте.

Оружие держали правильно, вот что бросилось в глаза. Стволы опущены вниз под сорок пять градусов, руки на оружии, локти прижаты. Так носят оружие люди, которых этому долго учили.

Двигались они не кучей, а с интервалами по пятнадцать футов. Первый, выйдя из-за прицепа, немедленно сместился вправо, к ограждению, освобождая сектор для второго.

Это не уличные громилы.

Двойка прикрытия и один для охвата, простейший, отработанный до автоматизма боевой порядок, вбитый в сознание пехоты за первый месяц учебы.

Двое из тех, что вышли, держали короткие карабины с складными прикладами. Я узнал силуэты, это армейское оружие, из тех, что во Вьетнаме выдавали десанту. У третьего дробовик.

Из седана позади вышли еще двое. Этих я видел в зеркало плохо.

Один сразу присел у переднего колеса, используя блок двигателя как укрытие. Не встал за дверцей, как встают в кино или люди без подготовки.

Все это заняло, я думаю, секунды четыре. За это время я успел выключить фары, выкрутить руль вправо и выкатиться на обочину. Асфальт тут закончился, шел откос к путям.

Донован поступил по-другому. Он попытался развернуться.

«Плимут» вильнул влево, встал поперек, я услышал, как визгнули шины на мокром асфальте. Разворота там не хватало, между ограждением и грузовиком расстояния мало, машина встала.

Тут я узнал их окончательно. Не по оружию и не по порядку движения.

По команде.

Человек у прицепа поднял левую руку и сделал два коротких движения. Сжатый кулак, потом два пальца, потом рука ушла вбок.

Никто не сказал ни слова. Двое немедленно сместились по показанной линии, не переспрашивая.

Полевые сигналы рукой. Так работают в поле, чтобы голос не выдавал.

Филадельфия.

Я мгновенно вспомнил ориентировку, которую читал за кофе, хотя она не касалась нашего отдела. Три эпизода за полгода в округе Колумбия и в Мэриленде.

Устранение свидетеля по делу о профсоюзных фондах, поджог склада и нападение на инкассаторов. Почерк один, приезжая группа, ни одного местного, работа за деньги и отход из округа в тот же вечер.

В ориентировке их называли по фамилии человека, который собирал эту публику и сдавал внаем, синдикат Такера. В основе ветераны, вернувшиеся с войны в шестьдесят девятом и семидесятом годах.

Их нанимали именно за то, что они не здешние. Никаких связей с вашингтонской полицией, знакомых или родственников. Приехали, сделали и уехали.

Наняли не бандитов, а солдат.

Я вынул «Смит-Вессон» и вышел из машины через правую дверь, низко, оставаясь за корпусом.

— Федеральные агенты! — крикнул Донован из своей машины. — Бросить оружие!

Ответа не последовало.

В тишине под эстакадой слышался только холостой ход тягача и откуда-то гудок маневрового локомотива на путях.

Человек у прицепа снова поднял руку.

Первая очередь из карабина прошла по «Плимуту» Донована.

Она ударила в переднее крыло и в лобовое стекло. Оно не разлетелось, а покрылось белыми трещинами, затем в нем образовались дыры.

Одновременно по колесам с правой стороны ударил дробовик.

Я увидел, как задняя дверь «Плимута» открылась изнутри, Гейл вывалился на асфальт. Он упал на четвереньки и пополз к ограждению.

— Гейл! — крикнул я. — Под машину! Под машину!

Он не услышал или не понял меня.

Штурм выкатился из передней двери и тут же открыл ответный огонь из-за колеса, три выстрела подряд.

Один из тех, что шли от прицепа, споткнулся и боком осел на асфальт. Тогда они начали работать по-настоящему.

Двое сзади, от седана, пошли по обочине с моей стороны, прикрывая друг друга. Первый двигался, второй стрелял, потом они менялись. Классическое перемещение под огнем, четко, по три-четыре шага за раз.

Двое спереди прижали Донована плотным огнем к машине.

Я лежал за задним колесом машины Дэйва, на мокром асфальте и вел счет.

Их было шестеро. Трое из грузовика, двое из седана, один за рулем седана. Минус тот, кого достал Штурм. Пять.

У меня шесть патронов в барабане и двенадцать в кармане пиджака.

Пуля прошла через заднее крыло в футе от моей головы. Короткий тупой удар в металл и визг рикошета, ушедшего в темноту над путями.

Гейл дополз до ограждения путепровода и вжался в бетон, закрыв голову руками. Он был на открытом месте, в двадцати футах от меня, и от людей с карабинами его ничего не закрывало.

Теперь время потекло иначе.

Не медленнее, как пишут в книгах, а по-другому. Пропали лишние мысли, осталось только то, что можно посчитать. Углы, расстояния до объектов. У кого сколько осталось патронов и кто где находится.

Я лежал на мокром асфальте за задним колесом, от бетонного парапета меня отделяло футов сорок, а от Гейла двадцать.

Мой свидетель лежал на открытом месте.

Штурм, отстрелявшись, откатился обратно за колесо «Плимута» и больше не стрелял.

Я это отметил сразу, потому что ждал других выстрелов, а их не последовало.

— Штурм! — крикнул я. — Прикройте правый сектор!

Ответа не было.

— Донован! Что там у вас?

— Он… — Голос Донована шел из-за машины, высокий и ломкий, совсем не тот, каким он полчаса назад говорил мне про сорок перевозок. — У него заклинило! Гильза встала!

Оружие у них было служебное, револьверы. Они не клинят.

Заклинить у Штурма могло только так, он не выщелкнул барабан, а дергал спуск на стреляных гильзах, потому что в панике перестал считать патроны.

Это бывает с людьми, в которых до сегодняшнего вечера ни разу не стреляли.

— Донован, слушайте меня, — сказал я, не поднимая голоса выше необходимого. — Не вставайте и не бегите. Достаньте оружие и держите на прицеле на правую обочину. Ничего не делайте, просто держите.

— Я и так держу!

— Хорошо. Что там Штурм?

Молчание.

— Донован, посмотрите на Штурма.

Прошло несколько секунд.

— Он… он сидит, — сказал Донован. — Он живой, не ранен, он просто…

— Понял, — сказал я.

Штурм сидел, привалившись к колесу, с револьвером в опущенной руке и не мог заставить себя высунуться. Такое случается, стыдиться этого потом будет он, а не я.

Значит, сектор справа держать некому.

А там, по обочине, как раз шли двое от седана. Короткими рывками, по три-четыре шага, прикрывая друг друга.

Я перекатился назад к багажнику, и посмотрел оттуда под днище.

Так можно увидеть ноги. Их видно лучше всего.

Человек может пригнуться, укрыться за капотом и держать голову ниже стекол, но ноги его остаются на земле.

Две пары ботинок двигались по обочине с интервалом футов пятнадцать.

Ближняя пара остановилась. Дальняя двинулась. Я ждал, пока она тоже остановится.

Она остановилась в двадцати восьми - тридцати футах от заднего бампера, за грудой битого бетона на краю пустыря.

Ближняя пошла дальше.

В те пару мгновений, пока он шел, а второй сидел за бетоном и смотрел не на меня, а на «Плимут», я поднялся на колено у левого заднего крыла и выстрелил в идущего.

Дистанция была около двадцати футов. Ночь, мокрый асфальт, свет от единственного горящего фонаря позади них. То есть моя мишень была подсвечена сзади, а я находился в темноте.

Пуля задела его корпус. Он остановился и присел, не выпуская карабина.

Второй раз я не стрелял. Объект больше не двигался вперед, а завалился набок и остался лежать, оружие лежало рядом.

Второй, за бетоном, немедленно открыл огонь по моей машине.

Очередь прошла по левой стороне, по заднему крылу, двери и стойке. Стекло задней двери осыпалось внутрь салона.

Я лежал ниже линии огня, на асфальте и слышал, как пули идут выше меня на фут-полтора. Для меня это был очень длинный отрезок времени, хотя длился он всего пару секунд.

Потом он перестал стрелять, чтобы сменить магазин.

Я поднялся и переместился к передней части машины, к правому колесу, за блок двигателя. Там же пригнулся и осмотрелся.

От прицепа шел третий, тот, с дробовиком, он этого перемещения не видел, потому что смотрел на «Плимут».

Спереди ситуация была хуже.

Двое у грузовика вели плотный огонь по машине маршалов. Донован не отвечал. Из-под «Плимута» я видел, как одна пара ботинок обходит машину слева, вдоль ограждения. Понятно, куда он идет.

Он шел не к Доновану, а к парапету, к тому месту, где лежал Гейл.

— Гейл! — крикнул я. — Ползите ко мне! По асфальту, на животе! Не вставайте!

Он поднял голову.

— Ползите, черт возьми!

Гейл пополз.

Полз он плохо, на локтях, высоко подняв зад, но полз, через шесть или семь футов уже был за передним колесом «Плимута».

Человек у ограждения потерял его из виду.

Он замешкался, я видел, что ботинки остановились, повернулись и снова повернулись. Этих полутора секунд, пока он осматривался, мне вполне хватило.

Я выстрелил из-за блока двигателя, с упора, положив ствол на крыло.

Расстояние около тридцати пяти футов. Он стоял между мной и парапетом, боком, силуэт четко выделялся на фоне светлого бетона.

Первый выстрел прошел мимо, я услышал, как пуля ударила в парапет и с визгом ушла вверх.

Он развернулся ко мне.

Я сразу же выстрелил во второй раз и попал.

Он выронил карабин и сел на асфальт, обеими руками держась за правое плечо и закричал. Впервые за всю перестрелку кто-то из них закричал.

Крик изменил все.

До этого они работали молча, обмениваясь сигналами. А теперь один из них орал не переставая. Это ломает согласованность быстрее, чем любые потери. Люди слышат крик и невольно начинают смотреть на кричащего.

В барабане у меня оставался один патрон.

Я откинул барабан, вытряхнул гильзы в ладонь, старая привычка, чтобы не зазвенели по асфальту и стал заряжать из кармана, на ощупь, по одному.

Шесть патронов. На перезарядку ушло восемь секунд.

За эти мгновения человек за бетонной грудой сзади снова начал стрелять. На этот раз он взял ниже.

Пули полетели в колеса, задели по асфальту. Одна ударила в бетон в двух футах от моей руки. В тыльную сторону моей ладони прилетела каменная крошка.

Я защелкнул барабан.

Нужно решать, что делать, причем быстро, потому что осталось четверо и трое из них вполне боеспособны.

Я посмотрел на грузовик.

Тягач стоял поперек дороги с работающим двигателем и поднятым капотом. Кабина освещалась изнутри слабой лампочкой, в ней сидел человек. Я видел его силуэт в заднем стекле кабины.

Водитель. Тот, кто должен был увести грузовик после нападения.

Я не стал стрелять в него. Я выстрелил в переднее колесо тягача с расстояния футов в тридцать, два раза подряд.

Шина просела с шипением, передок тягача опустился вперед и вправо.

Это ничего не решало тактически. Но человек в кабине почувствовал, как машина под ним оседает и сделал то, чего я ждал от него. Включил передачу и попытался тронуться.

Тягач косо пошел вперед на спущенном колесе. Полуприцеп развернулся поперек дороги еще круче, его хвост чуть не задел тех двоих, что стояли справа от прицепа.

Им пришлось отходить.

Один отскочил к ограждению, второй назад, за прицеп. На несколько секунд они оба вышли из своих секторов и потеряли из виду и меня, и «Плимут».

— Донован! — крикнул я. — Стреляйте по правой обочине! Не целясь! Просто стреляйте!

Он послушался и начал стрелять.

Толку в его выстрелах не было никакого, он бил вслепую, поверх капота. Думаю, все шесть ушли в пустырь.

Но звук выстрелов с другой стороны сообщил тем двоим, что стреляющих здесь двое, а не только один, это было единственное, чего я от него хотел добиться.

Человек за бетонной грудой сзади прекратил огонь.

Я слышал, как он что-то говорит, не кричит, а именно говорит, короткими фразами и как ему отвечают от прицепа.

Потом раненый в плечо перестал кричать, его подхватили под руки и потащили прочь.

Все закончилось очень быстро.

Седан позади завелся и подал назад, разворачиваясь на грунтовке. Двое под руки подтащили к нему раненого, он висел между ними мешком и волочил ноги.

От прицепа шел последний, отходя лицом ко мне и стреляя короткими очередями по машине, не прицельно, а чтобы прижать к земле.

Я не стал стрелять ему вслед.

Стрелять по отходящему человеку в темноте, когда за ним, дальше по дороге, стоит грузовик с человеком в кабине, а на пустыре справа лежат двое, из которых один, возможно, еще жив, не самая лучшая идея.

Он добежал до седана и упал в открытую дверь.

Тягач заглох, водитель бросил его и убежал вдоль ограждения, в темноту к откосу.

Седан пошел задом на грунтовку, развернулся с визгом и ушел между складами, не включая фары.

Стало тихо.