Криминалист 11

Глава 1. Возвращение

Сперва пришел звук.

Ровное электрическое гудение где-то над головой, шорох накрахмаленной ткани, далекий перезвон катящейся тележки по кафелю.

Потом свет, белый и плоский, режущий даже сквозь сомкнутые веки. Я не сразу открыл глаза.

Потолок надо мной оказался в квадратных плитах с дырочками, из тех, что заклеивают в казенных зданиях по всей стране. По одной этой плите я понял, что нахожусь не дома и не в холмах, а в больнице.

Левое плечо стягивала тугая повязка, рука лежала поверх одеяла на привязи. Во рту сухость и привкус чего-то металлического.

В сгибе правого локтя торчала игла капельницы, от нее тянулась прозрачная трубка к бутыли на стойке. Я скосил глаза и разглядел палату: две пустые койки, окно с опущенными жалюзи, стул у стены. На стуле сидел человек.

Он подался вперед, когда заметил, что я открыл глаза.

— Ну наконец-то, — сказал Томпсон. — А то я тут вторые сутки караулю.

Я не сразу поверил, что это он. Томпсон, мой прежний начальник из вашингтонского отдела, за две тысячи миль от своего кабинета, сидел у моей койки в окружной больнице Спрингфилда, вид имел до странности домашний.

Без пиджака и галстука, ворот рубашки расстегнут, рукава закатаны. Таким я его не видел ни разу. В Вашингтоне он и кофе, кажется, пил застегнутым на все пуговицы.

— Где я? — Голос по-прежнему прозвучал хрипло.

— Окружная больница, Спрингфилд. — Он налил из графина воды в бумажный стакан и поднес мне к губам, придержав за затылок. — Пуля прошла по касательной, вспахала плечо и задела мышцу. Кость цела. Крови ты потерял изрядно, тебе перелили две пинты. Врачи говорят, с неделю поваляешься, потом будешь как новый.

Я отпил воды. Она показалась мне слаще всего, что я пробовал в жизни.

— Сколько я тут?

— Двое суток без малого. — Томпсон отставил стакан. — То приходил в себя, то опять уплывал. Тебе кололи морфин, так что если чего не помнишь, это нормально.

Он помолчал, разглядывая меня, потом наклонился, поднял с пола рядом со стулом что-то плоское и тяжелое и вывалил мне на одеяло, поверх ног.

Газеты. Целая кипа, десяток, если не больше. Он развернул верхнюю и поднял так, чтобы я видел первую полосу.

Через всю ширину страницы шел крупный черно-белый снимок. Та самая сторожка в холмах, выбитые окна, истоптанный двор, темные фигуры на снегу. Зернистый, контрастный снимок, снятый ночью издали и вытянутый в проявке, но узнаваемый до последней доски.

Над снимком жирный заголовок в две строки. Я не разобрал всех слов, но и без слов все понятно.

— Это ведь Рурк снимал, — сказал я.

— Рурк. — Томпсон невесело усмехнулся. — Твой газетчик оказался малый не промах. В ту же ночь, пока ты тут валялся под капельницей, он проявил пленку у себя в ванной, отпечатал карточки и наутро повез не в свою районную газетенку, а прямиком к однокашнику, редактору в Сент-Луисе. А тот, не будь дурак, разослал по телеграфной ленте дальше. — Он перекладывал газеты одну за другой мне на колени. — К вечеру снимки стояли на первых полосах в Сент-Луисе, в Канзас-Сити и Чикаго. К утру вышли в в Нью-Йорке и Вашингтоне. Два клана Озарка, с оружием, ночью, штурмуют дом федерального агента. Такое, знаешь ли, не каждый день происходит. Телефоны в Бюро раскалились докрасна.

Я лежал и смотрел на кипу газет у себя на ногах. Заголовки, снимки, колонки текста. Мое имя, набранное типографским шрифтом, на десятке первых полос разом.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь? — Томпсон выпрямился обратно на стуле. — Теперь Вашингтон не смог спустить дело на тормозах, вот что. Когда такое вышло на первой полосе «Нью-Йорк Таймс», отмолчаться уже не получится, конгрессмены задают вопросы, а на вопросы конгрессменов положено отвечать. — Он потер подбородок. — Сюда прислали инспекцию из головного управления, не из Канзас-Сити, а прямо из столицы. Они перетрясли тут все. И знаешь, стоило дернуть за одну нитку, все посыпалось разом.

Он принялся загибать пальцы.

— Лаборатории Дилларда в холмах, накрыли сразу три штуки. Твоя схема Харлоу с ворованным дизелем всплыла вся, от списанных цистерн до перевалочной базы. Перфокарты нашлись, кстати, там, где ты и думал. — Он загнул третий палец. — И еще Мерфи.

— Что с Мерфи? — переспросил я.

— Клинт Мерфи. — кивнул Томпсон. — Оказалось, адвокат обеих семей не просто так представлял их интересы. Он и есть та ниточка, что тянулась от кланов наверх, в Канзас-Сити и дальше. Посредник. Через него шли и деньги, и приказы, включая заказ на тебя. — Он прямо посмотрел на меня. — Мерфи взяли сразу. Руководителей обеих банд тоже, из тех кого ты не подстрелил в ту ночь у своей сторожки. Рой Харлоу под арестом. Старик Диллард уже сидел по твоему делу об убийстве в пещере, теперь на нем висит и это. Все, Митчелл. Клубок, который ты разматывал в одиночку, они взяли целиком. Твоими руками, по сути, на всем готовом.

Я закрыл глаза. Еще недавно я сидел один в темной сторожке, слушал, как рычат моторы и понимал, что меня оставили умирать. А теперь бывший босс из Вашингтона рассказывал мне, что все кончено, так буднично, будто зачитывал список покупок из бакалейной лавки.

Томпсон замолчал. Долго молчал, я слышал, как он ерзает на стуле, шуршит газетами, складывая их. Потом заговорил снова, голос его переменился, стал осторожнее.

— Есть еще одно, Митчелл. Я, собственно, за этим и прилетел, а не газеты тебе показывать. — Он выждал пару мгновений. — Насчет твоего перевода сюда, в Спрингфилд.

Я открыл глаза.

— В Вашингтоне это теперь называют иначе, — сказал Томпсон, глядя куда-то в сторону окна, на опущенные жалюзи. — Не переводом. Операцией под прикрытием. Спецзаданием. Официальная формулировка такая. Агент Митчелл направлен в Спрингфилд для внедрения и вскрытия преступной сети кланов Озарка, каковая задача успешно выполнена. — Он чуть развел руками. — Опала снята. Задним числом. Дело против тебя в столице закрыто, все обвинения сняты, личное дело вычищено. Ты снова на хорошем счету. Более того, ты теперь герой, тебя показывают по телевизору. Поздравляю.

Я смотрел в потолок, на дырчатые плиты.

Мы оба знали, чего стоит эта формулировка. Никто меня не внедрял и не засылал. Меня запихнули сюда, в глушь, без звания и без поддержки, люди, которым я в Вашингтоне перешел дорогу.

Закинули, рассчитывая, что меня тихо сожрут в здешних холмах. А когда их расчеты не сошлись, газеты подняли шум, те же самые люди задним числом переписали ссылку на подвиг, чтобы не отвечать за нее самим. Победителей не судят, а из проигранной подставы легче всего выйти, объявив ее задуманной такой с самого начала.

— Понятно, — сказал я.

Томпсон глянул на меня искоса. Он человек неглупый и понимал, что я все вижу насквозь. Но спорить я не стал. Не было сил, а главное не было желания.

Я слишком устал, потерял много крови и хотел, чтобы вся эта история наконец осталась позади. Пусть называют как хотят. Мне важно одно, что дело закрыто, а я живой.

— Понятно, — повторил я. — Спасибо, что сказали.

— Я хотел предупредить тебя, — согласился Томпсон и поднялся. Собрал газеты со стула и замялся. — Ты отдыхай. Я еще загляну перед вылетом. — Он взялся за шляпу. — И вот что, Митчелл. Скажу от себя, между нами. Ты за пару недель тут сделал то, что их отдел не сделал бы и за год. Что бы там ни говорили, я работал с тобой и знаю, на что ты способен. И кое-кто повыше меня тоже знает.

Он надел шляпу и пошел к двери.

У самой двери он посторонился, пропуская кого-то в палату, коротко кивнул вошедшей и вышел в коридор.

В дверях стояла Николь.

Она замерла на пороге, увидев меня с открытыми глазами. Я увидел, как за одно мгновение на ее лице сменилась целая палитра чувств.

Страх, что копился двое суток, облегчение оттого, что я жив. Усилие, сделанное, чтобы скрыть это облегчение. Она тут же взяла себя в руки.

Не бросилась к койке и не всхлипнула. Она перевела дух, поправила ремень сумки на плече и вошла спокойно, будто заглянула в палату по обходу.

За ней, натянув поводки, протиснулись в дверь две собаки. Кассия поджарая и черная, рванулась к койке первой, ткнулась мордой в свесившуюся руку, обнюхала и тихонько заскулила. Следом, деловито цокая когтями по кафелю, ввалился Брут, здоровенный и добродушный, первым делом обнюхал стойку с капельницей на предмет съестного.

Позади, в дверях, возникла медсестра, немолодая, крепкая, с папкой под мышкой. Она уставилась на собак с непередаваемым выражением.

— Мисс, — сказала она с нажимом. — Мисс, я вам третий раз говорю, в палату с животными нельзя. Это больница, а не собачий приют. Тут надо соблюдать стерильность.

— Это служебные собаки федерального агента, — ответила Николь, не оборачиваясь. — Терапевтическое присутствие. Способствует восстановлению. — Она наконец обернулась к сестре и добавила чуть мягче: — Всего пять минут. Я присмотрю, чтобы они тут ничего не испачкали.

Сестра открыла рот, закрыла и посмотрела на Брута, который как раз с блаженным видом укладывался на чистый кафель у батареи. Затем махнула рукой и вышла, бормоча что-то про порядки, которых теперь никто не соблюдает.

Николь придвинула стул к самой койке и села. Взяла мою здоровую руку в обе свои. Ладони у нее оказались холодные, она их сцепила, чтобы не дрожали, я это чувствовал.

— Ты, — сказала она тихо, — редкостный дурак, Итан Митчелл.

— Знаю.

— Один в доме, против двух банд. — Она говорила негромко и отрывисто, будто зачитывала диагноз. — Я навидалась таких героев. Их обычно привозят вперед ногами. Тебе повезло, что мимо ехал мальчишка с фотоаппаратом и армейской аптечкой, иначе я бы сейчас не с тобой разговаривала, а опознавала твой труп.

— Николь…

— Помолчи. — Она сжала мою руку крепче. — Я не для того сорвалась из Вашингтона и летела сюда через полстраны с собакой в багажном отсеке, чтобы слушать твои оправдания. — Она перевела дыхание, и голос ее чуть дрогнул, один раз, но тут же выправился. — Я просто хотела своими глазами увидеть, что ты жив. Все, увидела. Теперь дыши дальше и не смей больше так делать.

Я хотел сказать ей что-то, но слова может, и не нужны. Кассия положила морду на край одеяла у самого моего плеча, вздохнула по-собачьи глубоко и замерла, поводя одним ухом. Брут сопел у батареи. За окном, сквозь щели жалюзи, пробивался серый спрингфилдский день.

Николь так и сидела, держа мою руку в своих и молчала. Это молчание сказало мне больше, чем сказали бы любые слова.

Вслух она ничего не говорила. Да и не надо было.

Из больницы меня должны были выписать через неделю, но я не собирался ждать так долго.

Рука еще на перевязи, плечо болело при каждом резком движении, но швы держались. Врач в приемном покое, поглядев на повязку поверх очков, сказал, что до свадьбы заживет, стандартная шутка, от которой Николь только повела бровью.

Я выписался на следующий день, заручившись поддержкой Томпсона. Николь расписалась, что обеспечит мне должный уход.

Мы выбрались через черный ход, потому что у главного день и ночь дежурили журналисты. Я заехал к миссис Гарднер, чтобы забрать оставшиеся вещи и попрощаться.

Старушка не смогла сдержать слез, когда увидела меня живым. Я собрал вещи и уехал. Мы могли улететь в тот же день.

Перед отъездом из Спрингфилда оставалось еще одно дело, его не переложишь на других. Я попросил Николь подождать в машине с собаками и поднялся в офис на Сент-Луис-стрит попрощаться.

Знакомая дверь с матовым стеклом. Внутри все как всегда, шипела чугунная батарея, пахло табаком и остывшим кофе, у окна стоял стол Хоббса, в углу вешалка, где дремала Кассия.

Только настроение в комнате не такое как всегда. Бетти при виде меня привстала из-за машинки, хотела что-то сказать, но лишь молча кивнула и снова села. Дакетт сидел за своим столом, вертел в пальцах пустую крышку от термоса.

Хоббс поднялся мне навстречу, но руки не подал. Постоял, оглядывая мою перевязь.

— Живой, — сказал он наконец. — А я, признаться, уже готовился писать тот самый рапорт, который зарекался писать.

— Не пришлось, слава богу, — заметил я.

— Да, так случилось. — Он опустился обратно в кресло, кивнул мне на стул. — Садись, Митчелл. Разговор есть, хоть и невеселый.

Я сел. Дакетт отложил крышку термоса и посмотрел на меня прямо, без обычной своей усмешки.

— Ты ведь думаешь, мы тебя бросили, — сказал он. — В ту ночь.

— Я так не думаю, — ответил я. — Я думаю, вас не пустили.

Хоббс и Дакетт переглянулись.

— Верно думаешь, — сказал Хоббс. — Тебе стоит знать, как оно вышло, раз уж ты из-за этого чуть не погиб в холмах. — Он подвинул к себе трубку, но набивать не стал, просто держал в руке. — Мы с Дакеттом собирались выехать к тебе засветло, еще до приезда федералов из Канзас-Сити. Как и договаривались. А часа за два до выезда позвонили из диспетчерской округа. Сказали, что произошла большая авария на шоссе шестьдесят, у Рипаблика, лобовое столкновение, две машины, есть пострадавшие, нужен агент Бюро на месте, потому что одна из машин будто бы федеральная, находится в розыске. — Он помолчал. — Мы с Дакеттом и поехали. Все честь по чести, вызов по форме, через диспетчера.

— И никакой аварии, — сказал я.

— Никакой, — подтвердил Дакетт. — Мы битый час мотались по шоссе у Рипаблика взад-вперед, искали то, чего нет. Диспетчер потом клялся, что вызов пришел не от него, а с внешней линии. — Он усмехнулся коротко и невесело. — Простенько и чисто. Пока мы искали призрачную аварию за двадцать миль, у тебя в холмах шла пальба.

Я молчал. Все складывалось вроде бы в один пазл.

— Ловко, — сказал я наконец.

— Конечно, — согласился Хоббс. — Слишком ловко для здешних. Такое придумали не Дилларды с Харлоу, у них фантазии не хватит так развести Бюро. Тут работал кто-то посерьезнее. — Он положил трубку на стол. — Да только вот беда, Митчелл. Доказать это мы не можем. По бумагам все выходит иначе.

— Как это?

Дакетт ответил вместо него, тем же ровным сухим голосом:

— По бумагам выходит, что два опытных агента бросили пост, сорвались по непроверенному вызову, полночи катались невесть где, а в это время на подопечного, которого им поручили прикрывать, напали и едва не убили. — Он развел руками. — Халатность. Оставление агента без поддержки. Как ни назови, а звучит скверно. На нас с Хоббсом открыли внутреннее разбирательство. Служебное расследование Бюро, по всей форме.

В комнате повисла тишина. Бетти за машинкой замерла, опустив руки на колени.

— Это подстава, — сказал я. — Вас нарочно увели с поста. Я напишу рапорт, изложу все как есть. Я вас вытащу.

Хоббс поднял ладонь, останавливая меня.

— Не спеши, сынок. — Он смотрел на меня спокойно и устало. — Я двадцать лет пишу и читаю такие рапорты. Твой рапорт подошьют к делу и положат под сукно. Фальшивый вызов ты не докажешь, диспетчер разводит руками, записи нет. Обрезанную линию спишут на ветер и старые провода. А что до Вашингтона… — Он чуть качнул головой. — Столица штука такая. Туда легко попасть и трудно остаться. Ты только-только вернул свое положение, кровью вернул. Тратить его на то, чтобы спасти двух провинциальных агентов от служебной проверки, не самый разумный расход. Тем более что одним рапортом тут, боюсь, не обойдешься, а копать глубже значит снова наживать тех самых врагов, от которых ты едва унес ноги.

— Мне все равно, разумно это или нет, — сказал я. — Вы из-за меня под ударом.

— Мы сами виноваты, — ответил Хоббс. — Такая у нас работа. — Он помолчал. — Побереги себя, Митчелл. А мы тут сами разберемся, не впервой. Бумажная война она долгая и тихая, в ней не стреляют. Как-нибудь выстоим.

Дакетт хмыкнул.

— Выстоим, — сказал он. — Столько лет держались, и это переживем. — Он глянул на меня и в углах глаз мелькнула прежняя ирония, только теперь за ней ясно проступало другое, усталость человека, у которого после стольких лет службы под ногами вдруг закачалась земля. — Ты за нас не переживай, парень. У тебя своя дорога, у нас своя. Поезжай домой, лечи руку.

Я понимал, что спорить бесполезно. Хоббс уперся, а я успел усвоить, что если он упрется по-настоящему, то намертво.

Прощание вышло скомканным, без красивых слов. Я поднялся. Хоббс встал следом, и вот теперь протянул руку. Я пожал ее здоровой рукой.

— Спасибо, Рэй, — сказал я. — За все.

— Не за что, — ответил он. — Ты свое дело сделал. Чисто сделал, как я и говорил. — Он помолчал, подбирая слова. — Ну… бывай, Митчелл. Береги там себя.

Дакетт пожал руку молча, глядя в сторону. Потом все же буркнул:

— Собаку свою держи при себе. В следующий раз, глядишь, пригодится.

Бетти вышла из-за машинки, сунула мне в здоровую руку бумажный пакет, теплый, пахнущий выпечкой.

— В дорогу, — сказала она и быстро отвернулась к окну.

Больше говорить оказалось нечего. Ни один из нас не нашел подходящих слов, да их, наверное, и не бывает для таких минут.

Я надел шляпу, кивнул всем разом и вышел за дверь с матовым стеклом. В коридоре меня нагнал стук машинки Бетти, она снова села за работу. Это, пожалуй, прозвучало лучше любого прощания.

Аэропорт Спрингфилда за прошедший месяц ничуть не переменился. Все тот же приземистый терминал региональной линии на северной окраине, обдутые ветром летные поля и вывеска над входом.

В январе я прилетел сюда один, без погон, в тихую ссылку, везя с собой одну Кассию в дорожной клетке. Теперь я уезжал не один и не в опалу.

Николь припарковала машину, выпустила собак на поводках размяться на пятачке газона у стоянки. Кассия и Брут обнюхали мерзлую траву, задрали лапы у бетонной урны и побежали обратно к теплу.

Внутри терминала у стойки региональной авиалинии стояла девушка в форменной блузке и синем жилете. Она сверилась с билетами, глянула на двух собак у наших ног и достала из-под стойки бланк на перевозку животных.

— Обеих в багажный отсек? — спросила она.

— Обеих, — сказала Николь и добавила деловито, тоном человека, привыкшего к спорам на этот счет: — Клетки утепленные, вода в поилках, обе привиты, справки при мне. Отсек отапливается, я узнавала. Собаки крупные, не поклажа, попрошу грузить в последнюю очередь и выгружать в первую.

Девушка, слегка опешив от такого напора, кивнула и принялась заполнять бланк.

Пока оформляли собак, я стоял у большого окна и смотрел на летное поле. Николь подошла, встала рядом и тронула меня за здоровый локоть.

— Оформили, — сказала она. — Через полчаса посадка. — Она проследила за моим взглядом на поле. — О чем думаешь?

— О том, что в январе я прилетел сюда с пустыми руками, — сказал я. — А улетаю с полными. Только не уверен, что в них все то, что хотелось бы увезти.

Она посмотрела на меня, поняла, о ком я, и не стала утешать пустыми словами — не в ее это привычках.

— Ты сделал, что мог, — сказала она просто. — Иногда это все, что дано человеку.

Самолет подали к небольшому двухмоторному «Конвэйру» местной линии. Мы поднялись по трапу под резким ветром, я придерживал перевязь здоровой рукой.

В иллюминатор я успел разглядеть, как по бетону катят тележку с двумя утепленными клетками, в передней темнеет знакомый поджарый силуэт Кассии. Моторы прогрелись, самолет вырулил на полосу, разбежался и оторвался от заснеженного поля.

Внизу поплыли, уходя назад и вниз, окраины Спрингфилда, шоссе шестьдесят шесть серой ниткой, а дальше, до самого горизонта, холмы Озарка под январским снегом, складка за складкой, темные от голого леса, с редкими белыми проплешинами полей и ниточками грунтовок, теряющимися на расстоянии.

Самолет лег на крыло, развернулся на восток и холмы ушли под облако. Николь на соседнем кресле нашла мою руку и сжала ладонь. Впереди лежала дорога домой, в Вашингтон, а что ждало в конце, не знал пока никто из нас.

Глава 2. Столица

Дом в Фэрфакс-каунти стоял, как я его и оставил, на отшибе, в конце гравийного проезда, за стеной старых дубов, куда с шоссе не доносилось ни звука. Но стоило Николь притормозить у крыльца, и я понял, что оставил-то я его одним, а вернулся к совсем другому.

За время моего отсутствия она превратила дом в крепость. Я заметил это сразу, профессиональным глазом, а Николь и работала по этой части, в Секретной службе, где охрана периметра не пустой звук, а ежедневное ремесло.

Собрала она тут не то, что продается в скобяной лавке за углом. Такого в лавке не продавали вовсе.

Каждую железку она добывала по служебным каналам, поштучно, у знакомых техников из тех отделов, где подобным оборудованием оснащают режимные объекты, а не частные дома. До этого она уже установила по периметру прожекторы. Теперь добавила еще.

У ворот на столбе торчала камера, тяжелая, в клепаном металлическом кожухе, с черно-белой видиконовой трубкой внутри, из тех, что тогда ставили в банках да в вестибюлях правительственных зданий. От нее толстый кабель уходил в дом, к монитору на кухне и к катушечному видеомагнитофону в подвале, писавшему на широкую ленту.

Эту ленту раз в сутки полагалось перематывать и ставить заново. Вторая такая же камера смотрела с-под козырька крыльца на дверь.

Я знал цену подобной технике и знал, что в наше время ни у одного соседа на много миль вокруг такого и в помине нет. Хлопотно, дорого, почти нет в широком доступе, но вот она стояла у нас во дворе, добытая упрямством Николь.

У двери, там, где раньше был обычный звонок, она врезала переговорное устройство с кнопкой и решеткой микрофона, можно спросить гостя, кто он, не отпирая, и разглядеть его на кухонном мониторе.

— Свету, правда, маловато, — сказала Николь, поймав мой взгляд на камере у ворот. — Трубка старая, в потемках дает одно зерно да смазанные тени. Ночью толку немного. Потому я не только на картинку понадеялась.

Она была права. Главное скрывалось не в камерах.

По всему периметру она поставила охранную сигнализацию, тонкий проводок-шлейф по оконным рамам и дверным косякам первого этажа, замкнутый в единую цепь. Разорви провод, где угодно откроют раму, выставят стекло и цепь размыкается.

По проезду, там, где раньше темнел голый газон, залегли, притворяясь клумбами, датчики. Все это сходилось на пульте у кровати, плоской коробке с рядком лампочек и тумблеров и сиреной, выведенной под крышу.

Входная дверь тоже сменилась, вместо прежней стояла стальная, обшитая для приличия деревом, с двумя врезными замками.

— Ты тут развернулась от души, — сказал я, выбираясь из машины и придерживая перевязь.

— Пока ты изображал героя в Миссури, я изображала подрядчика, — ответила Николь, выпуская собак. Кассия и Брут вылетели на знакомый двор и понеслись кругами по газону, разминая лапы после самолета и дороги. — Половину пришлось выпрашивать через службу, у ребят из технического отдела, по одной железке. В магазине такого не найдешь, а если и нашла бы, за это запросили бы как за автомобиль. Раз уж кто-то в Вашингтоне решил, что тебя удобнее видеть мертвым, я решила усложнить им задачу. Камеры передают данные на ленту в подвале, шлейф на окнах, датчики по двору, сирена под крышей. Если кто-то сунется ночью, мы узнаем о нем раньше, чем он дойдет до крыльца.

— А собаки на что?

— А они, — сказала она, глядя, как Брут валит Кассию в мерзлую траву, — это последний рубеж обороны. Хотя, глядя на них сейчас, я бы на них не поставила.

Вечер вышел тихий. Мы поужинали на кухне, при одной лампе.

Говорили мало, да и не нужно было много слов. За время разлуки накопилось столько, что проще молчать, чем пытаться уложить это в разговор.

Николь то и дело поглядывала на меня поверх бокала, будто заново сверяла, тот ли я вернулся, что уезжал. За окном сгущалась темнота, где-то во дворе датчик поймал движение пробежавшей кошки и передал звонок на пульт.

Потом она отставила бокал, поднялась и протянула мне руку.

Наверху, в спальне, мы не стали гасить свет. Оставили ночник у пульта, его слабое сияние легло ей на плечи, на ключицы, на волосы, которые Николь распустила одним движением, тряхнув головой.

Загар после осенних тренировок еще держался на ней, в теплом свете кожа ее казалась темнее простыней. Я потянулся к ней и тут же поморщился, плечо отозвалось резкой болью, повязка натянулась.

— Лежи тут, — сказала она тихо, с той спокойной властностью, с какой, должно быть, командовала на стрельбище. — Двигаться буду я. Ты только не геройствуй и швы не порви, зашивать заново не повезу.

Она склонилась надо мной, золотистая прядь скользнула мне по лицу. От нее пахло чистым и прохладным, не духами, а просто ее телом.

Ладони у нее сильные, привыкшие к пистолету и к турнику, но касались меня осторожно, обходя перевязь, будто она и тут держала цель на прицеле и знала точно, куда нельзя лезть.

Я ощущал под руками знакомую сухую крепость ее тела, ни унции лишнего веса, каждая мышца на месте. Все же под этой собранностью, под мускулистой кожей сейчас одно только тепло и та жадная, почти испуганная нежность.

— Я думала, ты не вернешься, — призналась она шепотом, у самого моего уха, и голос ее впервые за весь день дрогнул. — Я увидела газеты, начала звонить и целый час не знала, живой ты или нет. Целый час, Итан.

— Я вернулся, — сказал я. — Вот он я.

— Вот он, — повторила она и прижалась лбом к моему лбу, замерла так на секунду, будто убедилась еще раз, что я и вправду рядом.

Раненая рука мешала, что там скрывать. Приходилось замирать, приноравливаться, беречь плечо, и придавало процессу всему медленную, почти мучительную нежность.

Мы оба следили за движениями и каждый раз тихо смеялись, когда я в очередной раз шипел сквозь зубы, а она замирала и ждала пока боль пройдет. Несмотря на это ночь получилась страстной и живой.

Под утро мы наконец затихли, переплетясь под одеялом. Голова Николь лежала у меня на здоровом плече, ровное теплое дыхание касалось шеи. А Кассия, пробравшись в спальню, улеглась поперек порога, будто тоже встала на оборону периметра.

Наутро я поехал в город. Штаб-квартира ФБР в здании Минюста на Пенсильвания-авеню встретила меня знакомыми стенами. Мраморный холл, рамка металлоискателя и тот же лифтер в бордовой униформе, что повез меня на третий этаж, будто и не прошло почти месяца разлуки.

Комната триста двенадцать, отдел расследований под началом специального агента Ричарда Томпсона. Я толкнул дверь, и попал прямо в засаду, только дружескую.

Меня ждали. Кто-то снизу, видно, дал знать, что я поднимаюсь. Почти весь отдел собрался в общей комнате между рядами столов.

Едва я вошел, раздались хлопки, не громкие овации, а то теплое, чуть смущенное хлопанье, каким привечают своего коллегу, вернувшегося целым оттуда, откуда возвращаются не все. На моем столе, рядом с пишущей машинкой стоял криво нарезанный э торт из кулинарии и картонная табличка с корявой надписью «Добро пожаловать, звезда экрана».

Первым, как и полагается, подошел Дэйв Паркер, высокий, за шесть футов, светлоглазый, с русыми волосами и той же дружелюбной улыбкой, с какой встретил меня когда-то у больничного крыльца в самый первый день моего попадания в это время. Он стиснул мне здоровую руку и хлопнул по спине, аккуратно обойдя перевязь.

— Живой, — сказал он. — А то мы уж тут гадали, женился ты на самогонщице и осел в холмах или тебя все-таки пристрелили. Ставки делали, между прочим.

— И на что ставил ты?

— На самогонщицу, ясное дело. — Дэйв ухмыльнулся. — Проиграл доллар. Ты вернулся без самогона, зато знаменитостью.

Из-за его спины вынырнул Тим О’Коннор, все такой же рыжий, конопатый и коренастый. Галстук по обыкновению набок, рубаха наполовину вылезла из-под ремня. Он тряхнул мне руку обеими своими и расплылся в веснушчатой улыбке.

— Звезда экрана, — объявил он на всю комнату, кивая на табличку. — Митчелл, ты теперь скажи честно, в холмах и вправду по тебе палили из десяти стволов или это газетчик приукрасил для тиража? А то я поспорил с Коллинзом на обед.

— Палили из двадцати, — сказал я. — Так что обед за тобой.

— Вот же везение, — вздохнул О’Коннор без всякого огорчения и отступил, освобождая место.

За соседним столом, не поднимаясь, восседал Харви Бэкстер, грузный, краснолицый, в вечно мятом костюме с пятнами то ли от кофе, то ли от чернил и мирно перебирал бумаги по какому-то делу о подложных векселях. Он оторвался от них, глянул на меня поверх съехавших очков и добродушно кивнул.

— С возвращением, сынок, — сказал он, не вставая, тоном человека, повидавшего в Бюро столько возвращений и проводов, что одним больше, одним меньше уже не повод подниматься из-за стола. — Рад, что остался цел. Заходи как-нибудь, расскажешь, как там у них в Миссори мошенничают с горючим. Занятная, говорят, схема. По моей части.

За другим столом стучал по клавишам Джерри Коллинз, щуплый, в толстых очках, молчаливый, быстрее любой машинистки в здании, не глядя на клавиши. Он на секунду поднял голову, коротко кивнул мне, не сказав ни слова и снова застучал по клавишам. Это у Коллинза было почти многословным приветствием, я кивнул в ответ.

А вот у окна, при своей кружке и неизменной сигаре, сидел Фрэнк Моррис, лысеющий, с пышными бакенбардами по моде десятилетней давности, грузный.

Ветеран еще времен Маккарти, он смотрел на весь этот балаган с тортом так, будто у него с утра болел зуб. К столу он не подошел. Дождался, пока я взгляну в его сторону, и уронил, не вынимая сигары изо рта:

— Митчелл.

— Фрэнк.

— Начитался я про тебя в газетах. — Он затянулся и выпустил дым в сторону окна. — Профили, картотеки, теперь еще и перестрелки. — Он пожал плечами. — В мое время агент делал дело тихо и не лез в газеты. Ну да ладно. Живой вернулся и на том спасибо.

Он сказал это сухо и без тепла, но и без враждебности. Моррис не признавал моих методов, моей затеи с электронными картотеками, что глотали бюджет и место в подвале.

Газетная слава в его глазах это наоборот недостаток. Однако он не отвернулся и по-своему, ворчливо, дал понять, что рад тому, что я вернулся целым.

За время работы здесь я привык, что за человека говорят его дела, а не то, что о нем пишут. Так что старику Моррису я многое прощал. Он знал, что нельзя потерять голову от славы, и имел на это полное право.

Из дальней двери показался Чен, заведующий криминалистической лабораторией, невысокий, худощавый. В неизменном белом халате поверх рубашки и галстука, с той же складкой между бровей человека.

Он вылез из подвала на свет лишь ради важного случая. Он не хлопал и не шутил. Подошел, оглядел меня с ног до головы, задержал взгляд на плече.

— По касательной прошла, — сказал он утвердительно, будто читал заключение. — По углу повязки видно. Мышца задета, кость цела. Повезло тебе.

— Конечно, — согласился я. — Здравствуй, Чен.

— Здравствуй. — Он чуть заметно смягчился, что у него означало бурю чувств. — Ты, между прочим, оставил мне кучу улик по делам, когда так эффектно уезжал. Мне их пришлось разгребать.

— Я тебе помогу, как только рука заживет.

— Конечно, — сказал он тоном, не оставляющим выбора.

Дэйв тем временем уже резал торт пластиковым ножом, раздавая куски на бумажных салфетках. О’Коннор клянчил себе кусок побольше, Бэкстер принял свою порцию, не вставая, а Коллинз не отрываясь от машинки.

Даже Моррис у окна, поворчав, взял салфетку и молча съел свой кусок. Все вернулось в привычную колею.

Гул голосов, стук машинки Коллинза, запах кофе из кофейника в углу и сигарного дыма от Морриса. Совсем недавно я уходил отсюда в ссылку, под тихие переглядывания. Теперь я стоял посреди этой комнаты с куском торта в здоровой руке, и это, пожалуй, было ближе всего к тому, что называют возвращением домой.

Полдня ушло чтобы разгрести бумаги. Восстановление в звании оказалось делом на удивление быстрым.

Там, где полтора месяца назад крутились бесконечные шестеренки, теперь все провернулось за час. Кадровик, пряча глаза, выдал мне новое удостоверение взамен старого, вернул прежний ранг и выслугу без единого разрыва, будто никакой опалы и не было.

Задним числом все выходило гладко, специальный агент Митчелл отбыл на секретное задание и вернулся, выполнив его с блеском. Я расписался, где велели и не стал портить людям настроение вопросами, на которые они все равно не ответили бы.

К обеду в отдел явились журналисты. Двое аккредитованных, под присмотром человека из пресс-службы Бюро.

История с кланами Озарка не сходила с первых полос, начальство рассудило, что уж лучше дать управляемое интервью, чем позволить прессе домысливать самой. Меня усадили за стол, поправили свет и репортер помоложе, с диктофоном, начал расспросы про ту ночь в холмах.

Я отвечал осторожно, держась в рамках, какие мне заранее очертил пресс-офицер. Да, было нападение. Да, оборонялся в одиночку, до подхода помощи.

Нет, подробности следствия комментировать не могу, дело в суде. О роли Рурка сказал тепло и по существу, без его снимков и хладнокровия история могла кончиться иначе. Упомянул, что настоящий герой той ночи ходит с фотоаппаратом, а не с револьвером.

Репортеры записали мои слова, пощелкали камерами, попросили встать у окна «для портрета» и наконец отбыли, довольные. Пресс-офицер выдохнул с облегчением.

Я не сболтнул ничего лишнего, чего не следовало. В первую очередь ни слова про Реестр, про Вашингтон и про то, что там на самом деле все затевалось.

А ближе к вечеру меня позвал Томпсон.

Кабинет его не изменился. Те же жалюзи, тот же портрет на стене и тот же стол, заваленный папками.

Только сам Томпсон снова застегнулся на все пуговицы и повязал галстук, в Миссури у моей больничной койки, он выглядел человечнее. Здесь, на своем месте, он опять стал начальником.

— Садись, Митчелл. — Он кивнул на стул, дождался, пока я устроюсь и подвинул через стол тонкую папку. — Как рука?

— Заживает.

— Хорошо. Потому что сидеть без дела тебе не придется. — Он сложил руки на столе. — Я тебя вызвал не поздравлять с возвращением, поздравили тебя уже без меня, я слышал, с тортом. Я тебя отправляю в командировку. Завтра же.

— Куда?

— Флорида. Мыс Канаверал. Космический центр Кеннеди. — Он выждал, наблюдая за моим лицом. — Слыхал, что там сейчас творится?

— В общих чертах. Собирают станцию «Скайлэб».

— Да, верно. — Томпсон кивнул. — Первая американская орбитальная станция. Выводить ее будут на последнем «Сатурне-5», в мае. Сейчас, в феврале, идет финальная сборка в этом их гигантском ангаре, где ракеты ставят стоймя. — Он раскрыл папку. — А теперь неприятная часть. Неделю назад, во время закрытых испытаний на герметичность, датчики зафиксировали падение давления в приборном отсеке станции. А через час на техническом ярусе нашли тело ведущего инженера. Некий Фрэнк Дрейк, отвечал за телеметрию и бортовые вычислители. Сорвался с обслуживающего мостика на бетон стартового основания. Упал с высоты сорока метров.

— Несчастный случай, наверное, — сказал я.

— НАСА очень хочет, чтобы это был несчастный случай. — Томпсон постучал пальцем по папке. — Ночью шел дождь, решетки скользкие, инженер был вымотан работой по четырнадцать часов. Поскользнулся и упал. Так это подписано в предварительном заключении, и это всех устроило бы. — Он поднял на меня взгляд. — Только есть загвоздки. Во-первых, тот же Дрейк за пару дней до гибели собирался официально заявить о пропаже чертежей бортового компьютера. Во-вторых, после его смерти из сейфа исчезли магнитные ленты с полетными кодами. А без этих кодов, как мне объяснили умные люди, станция на орбите превращается в бесполезный кусок железа за сто миллионов долларов. Программе конец, а конкуренты из оборонного сектора, что давно грызутся с НАСА за бюджет, только и будут рады.

— То есть либо саботаж и шпионаж, либо и то и другое, — сказал я. — И еще убийство впридачу.

— Либо переутомленный инженер просто поскользнулся на мокрой решетке, а ленты завалились за сейф, — возразил Томпсон. — Вот ты поедешь и разберешься, что там случилось на самом деле. Формально это рутинная проверка режима безопасности на федеральном объекте по запросу НАСА. Космический маршрут, секретные технологии, возможная утечка за рубеж, все это наша юрисдикция. Ты летишь сейчас как самый знаменитый агент ФБР в стране, они хотят видеть именно тебя. Посмотришь, успокоишь всех и напишешь нужную бумагу. — Он чуть помолчал. — Надеюсь ты обойдешься без своих вечных фокусов.

Я посмотрел на него. Мы оба знали, что я не могу без фокусов.

А еще я понял подоплеку. Совсем недавно меня лишили звания спецагента, отправили меня в Озарк в ссылку и едва не похоронили там. Теперь, когда газеты сделали из меня знаменитость, тронуть меня в Вашингтоне открыто стало неудобно.

А держать в столице, под боком, где я в любой день могу начать копать под Реестр, еще неудобнее. И вот меня, едва вернувшегося, снова спешно выпроваживают подальше.

На этот раз во Флориду, под благовидным предлогом рутинной проверки. Формулировка изменилась, а суть осталась. Меня опять убирали с глаз долой, только теперь обставляли это не опалой, а почетным заданием.

— Понятно, — сказал я.

— Что тебе понятно? — Томпсон остро глянул на меня.

— Что мне полезно проветриться, — ответил я ровно. — Флоридский воздух, говорят, целебный для нервов. Особенно вдали от Вашингтона.

Томпсон выдержал мой взгляд и первым отвел глаза. Он был неглуп и понимал, что я вижу игру насквозь. Но подыграл ей, а может, и сам предпочитал видеть меня подальше от столицы, живым и при деле, чем рядом и под ударом.

— Проветришься, — сказал он и закрыл папку, подвинув ее мне. — Тут вводные, контакты на объекте и билет. Рейс утренний. Собаку надеюсь, не будешь брать, там, я слышал, к служебным животным относятся спокойно, но все равно, ей там не место. А теперь иди отдыхать, герой. Завтра начинается работа.

Я взял папку, поднялся и пошел к двери. У порога Томпсон окликнул меня, почти как в тот раз, в больнице:

— Митчелл. Там, во Флориде, это должна быть просто проверка, слышишь? Посмотрел, отписался и вернулся. Не ищи неприятностей.

— Я никогда не ищу неприятностей, — ответил я. — Они сами меня находят.

И вышел.

Глава 3. Мыс Канаверал

Из Вашингтона я вылетел утренним рейсом, еще затемно оставив дом в Фэрфаксе. Николь отвезла меня в аэропорт, поцеловала на прощание сухо и деловито, как человек, привыкший к чужим отъездам и велела беречь плечо.

Кассию я оставил, брать добермана на режимный космический объект казалось не лучшей идеей, а Николь и без того устроила дома крепость, где собаке нашлось бы чем заняться.

Перелет занял часа три с небольшим. За окном сперва тянулась серая, промерзшая земля Вирджинии и обеих Каролин, исчерченная голыми лесами и бурыми полями.

Потом, южнее, все зазеленело, разбежалось болотами и протоками, вода внизу заблестела под утренним солнцем. Стюардесса в форменной пилотке компании «Истерн» разносила кофе и мелкие пакетики арахиса. Я пил кофе, придерживая перевязь и смотрел, как зима остается позади.

Когда мы приземлились, дверь самолета открылась, Флорида ударила в лицо, как мокрое полотенце.

После промозглого Вашингтона и снежных холмов Озарка, где еще неделю назад ветер выдувал тепло сквозь бревенчатые стены, тут стояла душная, влажная жара под восемьдесят градусов. Это в феврале месяце.

Воздух пах солью, керосином и чем-то зеленым, гниловатым, болотным. Я сошел по трапу, щурясь на белое небо.

На полпути к терминалу меня обогнала пара пеликанов, тяжелых, доисторических. Они пролетели низко над бетоном и свернули к серебристой полосе лагуны за оградой аэродрома.

Табло над входом в приземистый терминал сообщало, что это Мельбурнский региональный аэропорт. Кто-то совсем недавно переклеил буквы. Под свежей надписью проступала тень прежнего названия, «Кейп-Кеннеди».

У выхода меня ждал человек с картонной табличкой «МИТЧЕЛЛ», выведенной от руки. Сухой, лет сорока пяти, в короткой стрижке ежиком, в светлой рубашке с коротким рукавом и узком черном галстуке.

На нагрудном кармане овальный бейдж с эмблемой НАСА и надписью «Служба безопасности». Пиджака он не надел. В такую жару пиджак носили только приезжие вроде меня, уже взмокшего под своим.

— Специальный агент Митчелл? — Он не протянул руки, только коротко кивнул. — Пол Верекер, служба безопасности центра. Машина снаружи.

— Далеко ехать?

— С час пути. — Он уже разворачивался к выходу. — Багаж только этот?

— Только этот.

— Хорошо. — Он мельком глянул на мою перевязь, но расспрашивать не стал, из вежливости, а может ему попросту было неинтересно.

Снаружи, на посыпанной ракушкой стоянке, ждал бежевый «Форд-Гэлакси» с эмблемой НАСА на дверце, синий круг, красная «птичка», орбита. Рядом стояли еще три такие же казенные машины, все запыленные, с одинаковыми эмблемами.

Верекер отпер дверцу, сел за руль, включил кондиционер на полную и мы выехали на шоссе.

Дорога шла на север вдоль лагуны, по узкой полосе суши между океаном и материком. Слева тянулись мангровые заросли и плоская серебристая вода, над ней стояли цапли на одной ноге.

Справа мелькали мотели с неоновыми ракетами на вывесках, закусочные, лавки с гамбургерами и сувенирами, магазин под названием «Спутник-моторс». Все тут кормилось космосом. На бампере встречного пикапа я разглядел наклейку «Я работал на «Аполлоне».

Верекер вел молча, обеими руками, глядя строго вперед. Разговорчивостью он не отличался.

— Тихо у вас, — сказал я, чтобы прощупать почву. — Я думал, тут не протолкнуться.

— Было не протолкнуться. — Он не отрывал глаз от дороги. — При «Аполлоне». Восемнадцать тысяч человек на площадке. — Снова короткое молчание. — Теперь программу свернули. Народ разъезжается. Половина мотелей, что вы видели, к лету закроется.

— А «Скайлэб»?

— «Скайлэб» последнее, что у нас осталось. — Он произнес это вроде спокойно, но что-то в его голосе выдавало напряжение. — Последний «Сатурн». После него неизвестно что. Так что сами понимаете, агент Митчелл, шум нам сейчас нужен меньше всего.

Он не уточнил, о каком шуме идет речь. Ему и не требовалось.

Дорога свернула, мангры расступились. Впереди, за плоской равниной, поросшей жесткой травой, поднялись высоты космодрома.

Сборочный корпус вырос на горизонте задолго до того, как мы подъехали. Исполинский белый параллелепипед, одиноко торчащий над болотистой низиной, без единого соседа, способного дать ему масштаб.

Только по мере приближения, когда рядом с ним появились краны, дороги, вагончики и людские фигурки, я начал понимать, насколько он огромен. Здание росло и росло, заслоняя небо, не желая становиться ближе.

Глаз отказывался верить, что нечто настолько большое можно построить человеческими руками. На боку его, во всю стену, был намалеван американский флаг размером с футбольное поле, звезды на нем выглядели как настоящие.

— Триста шестьдесят с лишним футов, — обронил Верекер, поймав мой взгляд. — Один из самых больших объемов под крышей на всей планете. Внутри собственная погода. Бывает, под потолком облака собираются, если двери долго держать открытыми.

— Надо же, — сказал я.

— Привыкнете. — Он позволил себе тень усмешки, первую за всю дорогу. — Тут все чересчур. Люди, которые к этому привыкают, потом не могут жить как обычные люди.

Мы миновали контрольно-пропускной пункт, ограда под током, вооруженная охрана в форме цвета хаки, шлагбаум. Верекер показал пропуск, назвал меня.

Охранник сверился со списком на планшете, обошел машину кругом, заглянул под днище с зеркалом на длинной ручке и махнул, мол, проезжайте. За оградой мир сразу сделался строже, ни закусочных, ни неона, только серые дороги, кабельные эстакады, приземистые корпуса без окон и всюду те же синие эмблемы с орбитой.

Над всем этим, вдалеке, на самом краю суши у океана, поднималась стартовая площадка комплекса номер тридцать девять. Стальная башня обслуживания, ажурная и ржаво-серая, рядом с ней покатый бетонный склон, по которому когда-то вывозили ракеты к небу.

Сейчас площадка стояла пустой. От этой пустоты по спине пробежал холодок, какого не нагнала бы никакая жара.

После тихих холмов Озарка, бревенчатой сторожки и мерзлого оврага у моста все это давило, размахом, гулом невидимых машин, ощущением чего-то нечеловечески большого, затеянного людьми, которым однажды стало тесно на планете.

— Приехали, — сказал Верекер, тормозя у двухэтажного административного корпуса в тени водонапорной башни. — Вас ждут. И вот что, агент. — Он заглушил мотор, повернулся ко мне, усмешки на лице уже не осталось. — Люди тут напуганы. Не тем, что человек погиб, а тем, что об этом напишут. Держите это в голове, когда будете задавать вопросы.

Он вышел из машины, не дожидаясь ответа и зашагал к дверям. Я последовал за ним.

Внутри административного корпуса работал кондиционер, от порога меня обдало сухим холодом, будто я шагнул из бани в погреб. Линолеум, лампы дневного света, стены цвета остывшего чая.

По коридору сновали люди в белых рубашках с короткими рукавами и узкими галстуками. У всех на карманах те же овальные бейджи, на поясе логарифмические линейки в чехлах.

Верекер провел меня в угловой кабинет на втором этаже. За дверью ждали двое.

Первый поднялся из-за стола, грузный, лысеющий, лет пятидесяти пяти, в рубашке, взмокшей под мышками даже при работающем кондиционере. Лицо серое, под глазами мешки человека, который последнюю неделю спал часа по четыре. Он протянул влажную руку.

— Харлан Крест, начальник службы безопасности центра. — Пожатие вышло крепким, но торопливым. — Спасибо, что прилетели так быстро, специальный агент Митчелл. Присаживайтесь. Кофе? Воды?

— Воды.

Второй остался сидеть, сухопарый человек лет за сорок, в очках в тонкой оправе, с зачесанными назад седеющими волосами. Держался он прямо, руки сложил на коленях, и на общем взвинченном фоне выделялся неестественным, каким-то стеклянным спокойствием.

— Доктор Леонард Восс, — представил его Крест, наливая мне воды из графина. — Ведущий инженер программы. Фрэнк Дрейк работал под его началом.

— Соболезную, — сказал я.

Восс наклонил голову, ровно на дюйм.

— Благодарю. Фрэнк был лучшим специалистом по бортовым системам, из всех, что у меня служили. — Голос ровный, отработанный. — Потерять его накануне пуска это тяжелый удар, от которого программа будет долго отходить.

Крест грузно опустился в кресло, вытер лоб платком и придвинул ко мне через стол картонную папку с грифом.

— Вот. Предварительное заключение, снимки, показания. — Он говорил быстро, будто торопился закрыть тему прежде, чем я ее исследую. — Все указывает на несчастный случай, агент Митчелл. Все до последней запятой. Мне, честно говоря, неловко, что вас гоняли в такую даль ради формальности.

Я раскрыл папку.

Сверху лежали фотографии, глянцевые, черно-белые. Тело мужчины на бетоне стартового основания, в белом рабочем комбинезоне, неловко подвернутая нога, темная лужа под головой.

Крупный план лица, немолодое, с бакенбардами, глаза приоткрыты. Общий план - обслуживающий мостик высоко наверху, стальные решетки, ограждение, и вертикальная стрела расстояния, прочерченная кем-то от руки поверх снимка. Цифра рядом - 130 футов.

— Он упал со ста тридцати футов, — сказал я.

— С технического яруса, — кивнул Крест. — Ночью шел дождь. Решетки на мостках делаются рифлеными, но в дождь все равно скользко, тут никуда не денешься. Дрейк работал восемнадцать часов кряду, вымотался из сил. Оступился, потерял равновесие и перевалился через ограждение. — Он развел руками. — Конечно, это трагедия. Но обычная трагедия, такие случаются на стройках по всей стране каждую неделю.

Я перелистнул страницу. Заключение медэксперта округа Бревард, отпечатанное через синюю копирку.

Множественные травмы, перелом основания черепа, мгновенная смерть, предположительное время между полуночью и двумя ночи.

— А это что? — Я показал на строчку в описи изъятого. — «Опечатан сейф лаборатории телеметрии, в связи с недостачей».

В кабинете сразу стало тихо. Крест глянул на Восса, тот поправил очки.

— Тут есть одно осложнение, — сказал Восс после паузы. Спокойствие его чуть поубавилось. — После гибели Фрэнка при инвентаризации обнаружилась пропажа. Из сейфа в его лаборатории исчезли две катушки магнитной ленты и комплект чертежей бортового вычислителя станции.

— Что это за ленты?

— Полетные коды. — Восс произнес это тихо, словно слова весили несколько фунтов. — Программы наведения и управления «Скайлэба». Без них бортовой компьютер это просто пустая коробка. Станцию мы вывести сможем, а вот управлять ею на орбите нет.

— И они пропали в ту же ночь, что погиб Дрейк?

— В ту же ночь либо накануне. — Восс не отвел взгляда. — Точнее сказать нельзя. Сейф вскрывали по описи только после его гибели.

Я закрыл папку и посмотрел на обоих.

— Дрейк, насколько я понял из вводных, за пару дней до гибели собирался официально заявить о пропаже чертежей. То есть о пропаже он знал еще живым.

Крест снова вытер лоб.

— Собирался, да. Подал служебную записку. — Он заерзал. — Но, агент Митчелл, одно с другим необязательно связано. Чертежи могли затеряться. Тут ходят тысячи документов, случается путаница. А Дрейк мог просто устать и оступиться. Складывать это в… в теорию заговора, значит раздувать из мухи слона.

— Пропавшие полетные коды за сто миллионов долларов это крупная муха.

— Именно поэтому, — вмешался Восс, — нам и нужно, чтобы разобрался человек со стороны. Тихо. Без прессы.

Вот оно и прозвучало, то, что им надо.

Крест подхватил с явным облегчением, будто Восс сказал за него то, чего он сам не решался произнести:

— Поймите наше положение, агент. — Он подался вперед, голос сделался почти умоляющим. — Программа висит на волоске. Бюджет режут, конгресс готов забрать у нас все деньги, конкуренты из оборонки только и ждут, когда мы споткнемся, чтобы забрать наши деньги себе. Стоит газетам напечатать всего одну статью «Убийство на мысе Канаверал», «Саботаж на «Скайлэбе», то все, нас конец. Пуск отложат, сюда повалят комиссия за комиссией, программу похоронят. Тысячи безработных людей окажутся на улице. — Он перевел дух. — Конечно же, нам не нужен виновный любой ценой. Нам нужна ясность. Если это несчастный случай, а все говорит, что несчастный случай, то нам нужна бумага от ФБР, что это действительно так. Понимаете?

— Понимаю, — медленно сказал я. — Вам нужно, чтобы я подтвердил то, что вы уже написали.

— Мне нужно, чтобы вы установили правду, — поправил Крест, но глаза его говорили об обратном. — А правда, я уверен, окажется простой.

Восс поднялся и застегнул пиджак.

— Уверенность это роскошь, которую мы в инженерии себе не позволяем, мистер Крест, — сказал он суховато. — На то и делается проверка. — Он повернулся ко мне. — Хотите взглянуть на место, агент Митчелл? Пока еще есть дневной свет.

— Конечно, хочу.

— Тогда переобуйтесь. — Он кивнул на мои городские ботинки. — На мостках высоко и ветрено. И возьмите каску, иначе охрана вас не пропустит.

Мостик обслуживания на комплексе номер тридцать девять поднимался вдоль стартовой башни на головокружительную высоту. Лифт полз наверх мучительно долго, лязгая и вздрагивая в стальной клети.

Восс стоял рядом, глядя сквозь решетку, как уходит вниз бетон, а вдалеке разворачивается плоская зеленая Флорида, лагуна, океан с белой каймой прибоя и весь простор мыса Канаверал под белесым небом. Ветер здесь дул сильнее, соленый и ровный на вкус, он гудел в стальных фермах.

Лифт остановился с легким толчком. Мы вышли на технический ярус, узкую площадку из рифленых стальных решеток, огороженную трубчатыми перилами в два ряда.

Сквозь решетки под ногами просматривалась бездна до самого низа, от этого зрелища у меня свело живот, хоть я и не боюсь высоты.

— Вот здесь это произошло, — сказал Восс, останавливаясь и показывая на участок ограждения. — Его нашли внизу, вот под этой секцией. Работал он тут, у распределительного шкафа. — Он кивнул на серый металлический ящик с открытой дверцей и путаницей кабелей внутри. — Проверял разводку телеметрии. Делал это один, ночью.

Я присел на корточки и провел ладонью по решетке настила. Рифление ромбами, острое и довольно цепкое.

Достал из кармана фляжку с водой, плеснул на металл, снова провел ладонью. Скользко, но не настолько, чтобы взрослый мужчина, стоящий на ногах, вдруг заскользил тут и перелетел через перила в полтора ярда высотой.

Чтобы перевалиться через такое ограждение, надо очень постараться. Или очень неудачно упасть с большой силой.

Я выпрямился и осмотрел перила. Верхняя труба крашеная, серая, местами обшарпанная до металла руками монтажников.

Обычные потертости, ровные и старые. Кроме одного места.

Прямо над той секцией, откуда упал Дрейк, на верхней перекладине краска была содрана. Свежим, ярким, незачерненным металлом, полосой в четыре дюйма шириной.

Не размазанный след ладони и не старая царапина. Резкая, глубокая борозда поперек трубы, будто по ней с силой проволокли что-то твердое. Металл в борозде еще не успел потускнеть, блестел на солнце.

Я наклонился ближе. У нижнего края борозды, там, где труба уходила к стойке, за шершавый заусенец краски зацепился обрывок нити, короткий и синтетический на вид.

Не белый, как рабочий комбинезон Дрейка на фотографиях, а темно-синий.

Ветер трепал его, но нить держалась крепко, вжатая в свежую царапину.

— Доктор Восс, — сказал я, не оборачиваясь и доставая из кармана блокнот. — В чем был одет Дрейк в ту ночь?

— В стандартном рабочем комбинезоне. Белом. — Восс подошел ближе. — А что такое?

Я не ответил сразу. Достал конверт для вещдоков, пинцет и заслоняя от ветра спиной, снял с заусенца темно-синюю нить.

— Интересно, тогда откуда взялось вот это? — спросил я.

Глава 4. Высота сто тридцать футов

Темно-синяя нить легла в конверт для вещдоков, я подписал уголок карандашом: дата, место и высота. Восс наблюдал за мной с тем же стеклянным спокойствием, только теперь в нем проступило что-то еще, снисходительное внимание.

— Это так важно? — спросил он.

— Возможно. — Я убрал конверт во внутренний карман. — Дрейк был в белом комбинезоне. Верно?

— Так и есть. Стандартный рабочий костюм.

— А это, — я кивнул на перила, где еще блестела свежая борозда, — синий цвет. Синтетика. С белого хлопкового комбинезона такое волокно не сойдет. Оно чужое.

Восс молчал, глядя на перекладину.

— Смотрите сами. — Я присел, показывая рукой и не касаясь металла. — По вашей версии Дрейк шел по мостику, оступился на мокрой решетке и перевалился через ограждение. Человек, падающий так, хватается за перила изнутри, вот отсюда, где стоял. И оставляет след своей одежды и ладони изнутри. — Я перевел палец на внешнюю грань трубы, ту, что смотрела в бездну. — А ткань зацепилась снаружи. С той стороны, куда он упал, а не с внутренней. Волокно вдавлено в свежую царапину на внешней кромке. Это значит, что его кто-то перетащил через перила, причем сделал это силой. Тут не он сам упал, ему помогли это сделать.

— Вы считаете, он был без сознания, — тихо сказал Восс.

— Возможно, он еще мог сопротивляться. — Я выпрямился. — Но тот, кто это сделал был одет в темно-синюю одежду, а не белый комбинезон. То есть здесь той ночью находился кто-то еще, а не только Дрейк.

Ветер гудел в стальных фермах. Внизу, в ста тридцати футах под решетчатым настилом, лежал серый бетон стартового основания, тот самый, куда упал Дрейк. Восс смотрел на борозду, его спокойствие дало первую трещину.

— Вы понимаете, что говорите, агент Митчелл.

— Еще бы. — Я достал фотоаппарат из чехла, навел на перекладину, щелкнул затвором раз, другой, с линейкой, приложенной для масштаба. — Говорю же вам, что оступился это версия для газет, которая вам так нужна. А осмотр места происшествия рассказывают другое.

Восс отвернулся к океану и помолчал.

— Что вам еще нужно?

— Тишина и полчаса. — Я убрал камеру. — И чтобы вы отошли вон туда, к лифту, дали мне возможность поработать. Ходить по мосткам за спиной у меня не надо, вы мне следы затопчете.

Он не стал спорить, отступил к лифтовой клети и застыл там, сложив руки, темный силуэт на белом небе.

Я медленно пошел вдоль яруса, глядя под ноги. Открытая часть настила меня не занимала.

В ту ночь заливал дождь, все тут вымокло насквозь, любой отпечаток давно смыло. Мокрая рифленая решетка задержала на себе только воду и ржавые потеки. Искать надо там, куда дождь не достал.

Технический ярус огибал башню и в одном месте уходил под навес, под верхнюю площадку, накрывающую участок настила от неба, как козырек. Там, в закутке у распределительного шкафа, что осматривал Дрейк, настил поменялся.

Вместо решетки шел сплошной резиновый лист, черный, рифленый мелкими квадратами, антистатическое покрытие для работы с электроникой. Сюда дождь не попадал, резина оставалась сухой.

Я присел на корточки и повел лучом фонарика вдоль покрытия, под низким углом, почти касаясь поверхности. При косом свете на матовой резине проступило то, чего не видно сверху, отпечаток.

Всего один, но четкий. Подошва, впечатанная в тонкий слой смазки, размазанной по резине.

Кто-то наступил в масляное пятно у шкафа, а потом поставил ногу здесь, под навесом, где ни дождь, ни ветер не тронули след. Рисунок протектора я разглядел ясно.

Не грубые елочки рабочего ботинка, какие носит вся площадка. Мелкая частая насечка, ровные поперечные полосы, гладкая пятка.

Подошва без гвоздей и глубокого рельефа. Такую делают у обуви для чистых помещений, мягкую, нерабочую, не для пыли.

Я достал блокнот и зарисовал протектор: насечку, ширину полос, форму носка и пятки. Приложил стальную линейку, длина следа одиннадцать с половиной дюймов, ширина в подъеме четыре и одна четверть.

Сфотографировал с линейкой, потом без. Отметил направление носка, след смотрел не вдоль мостика, как шел бы идущий мимо человек, а поперек, к перилам. К тому самому месту, где блестела борозда и цеплялась синяя нить.

Тот, кто оставил след, стоял лицом к ограждению. Спиной к шкафу. В позе человека, который что-то делает у перил, а не проходит вдоль них.

— Доктор Восс. — Я поднялся, пряча блокнот. — Еще вопрос. Какая рабочая обувь на площадке?

— Ботинки. — Он подошел, не переступая условную черту, которую я провел ногой по настилу. — Кожаные, на толстой подошве, со стальным носком. Техника безопасности. У всех одинаковые, склад выдает.

— У всех? А в сборочных цехах, где электроника?

Восс глянул на меня и я увидел, что он понял, к чему я клоню, раньше, чем я договорил.

— В чистых комнатах другая обувь, — сказал он медленно. — Специальная. Мягкая подошва, антистатик. Чтобы не искрила рядом с приборами и не несла пыль. — Он помолчал. — Такую выдают не всем, только допущенным к сборке.

— А сколько таких допущенных на весь центр?

— Немного. — Он поправил очки. — Несколько десятков человек. Список закрытый.

— Вот этот список мне и нужен, — сказал я. — Поименно.

Мы спустились вниз в той же лязгающей клети. Восс молчал всю дорогу, глядя сквозь решетку, как поднимается навстречу бетон.

Начальник службы допуска сидел в отдельном корпусе за двойной дверью с кодовым замком, сухой служака по фамилии Прайс, из бывших военных, с седым ежиком и планками на стене за спиной. Он выслушал меня, поджав губы и мрачнел все больше с каждым моим словом.

— Список допущенных к чистым зонам это закрытый документ, агент Митчелл, — сказал он, когда я закончил. — Уровень доступа, фамилии и участки. Это не телефонная книга.

— А убитый инженер вовсе не опечатка в отчете, — ответил я. — Там наверху я обнаружил след обуви, которую носят только ваши допущенные люди, в том самом месте, откуда упал Дрейк. Либо вы даете мне список либо я запрашиваю его через Вашингтон официальной бумагой. Тогда об этом узнает вдвое больше народу, чем вам хотелось бы. Вам решать, нужно ли столько шума.

Прайс посмотрел на меня, потом на Восса. Тот едва заметно кивнул.

— К утру, — процедил Прайс. — Подготовлю к утру. Под роспись, с возвратом и без выноса из здания.

— К утру, — согласился я. — Договорились.

За окном административного корпуса белое флоридское небо наливалось к вечеру желтизной. Над плоской равниной, мангровыми зарослями и серебристой лагуной сборочный корпус отбрасывал длинную синюю тень до самого горизонта.

Ночевать мне пришлось на объекте. Гнать час до Мельбурна ради номера в мотеле и час обратно на рассвете не имело смысла. Крест, узнав, что я остаюсь, распорядился выделить мне ночлег без особой радости, но и без возражений.

Меня определили в гостевой блок при административном корпусе, узкую комнату для командированных инженеров, каких за годы «Аполлона» на мысе перебывали тысячи. Металлическая койка, тумбочка, лампа под жестяным колпаком, кондиционер под потолком, гудящий на одной ноте.

На стене выцветшая литография с «Сатурном» на старте и пожелтевший от табачного дыма плакат с правилами противопожарной безопасности. Пахло пылью, казенным мылом и застарелым сигаретным дымом того, кто жил тут до меня.

Ужин я взял в круглосуточной столовой для ночной смены. Поднос с курицей, водянистым пюре и переслащенным чаем со льдом, какой во Флориде пьют вместо воды.

За соседними столами сидели техники в форменных рубашках, усталые, немногословные, переговаривались вполголоса о разводке, графике и о том, что после «Скайлэба» половину из них сократят. Никто на меня не глядел, но я чувствовал, что о приезжем федерале тут уже знают все.

Уснуть сразу не вышло. Я разложил на тумбочке содержимое дневной добычи.

Конверт с тeмно-синей нитью, блокнот с зарисовкой протектора и замерами, пленку с отснятыми перилами. Перебрал, сверил цифры и подписал недостающие уголки конвертов.

За окном, за противомоскитной сеткой, стрекотали цикады и квакали лягушки в мангровых протоках. Звук густой, тропический, чужой после вашингтонской зимы.

Далеко над плоской равниной торчал подсвеченный прожекторами сборочный корпус, белый в черноте ночи, и не гас ни на минуту, там работали круглые сутки.

Ближе к полуночи я вышел размяться на галерею перед блоком. Воздух остыл ненамного, все та же влажная духота, соленый ветер с океана.

Где-то за оградой лязгал маневровый тепловоз, подавая платформы. Над водой у горизонта погромыхивало, там собиралась дальняя гроза, беззвучно перемигиваясь зарницами. Я постоял, глядя на зарево над корпусом и вернулся в комнату.

Спал урывками, вполуха, как привык за месяц в холмах. К шести был на ногах, побрился холодной водой над жестяной раковиной и пошел к Прайсу.

Тот, как условились, должен держать список наготове. Слово свое он выполнил, как и обещал.

Отдал под роспись, с возвратом и с таким лицом, будто отрывал от сердца. Сорок семь фамилий на весь центр, допущенных к чистым зонам сборки.

Напротив каждой фамилии участок, уровень доступа и размер выданной обуви. Я пробежал колонку размеров глазом и задержался на одиннадцати с половиной дюймах.

Таких набралось шестеро. А из этих шестерых только один совмещал допуск с прямым знанием бортовых систем.

Томас Вэнс. Заместитель Дрейка. Уволен по сокращению неделю назад, оставлен консультантом до конца месяца.

Прежде чем идти знакомиться с ним, я захотел своими глазами увидеть место, где рождались те самые коды, вокруг которых закрутилось дело. К тому же мне нужно было свериться с обувью.

Отпечаток наверху я держал в блокноте, а рисунок той подошвы полагалось увидеть вживую. Убедиться, что антистатический ботинок из чистой зоны и вправду оставляет такую насечку. Понять, у скольких людей на участке она на ногах.

Выдают ее только внутри цеха, при входе. Заодно я хотел спросить у тамошних обитателей, что за ленты пропали у Дрейка и стоят ли они того, чтобы ради них сталкивать человека с мостика. Восс опять вызвался меня проводить.

Сборочный цех бортовой электроники прятался в глубине здания без окон, за чередой дверей с кодовыми замками. Перед входом стоял шлюз-тамбур, тесная камера с решетчатым полом и рядами форсунок по стенам.

— Костюм, — сказал Восс, протягивая мне сложенный белый комплект. — Халат, шапочка, бахилы и перчатки. Бороды у вас нет, маску можно не надевать, но волосы уберите целиком. Одна ресница на плате и блок пойдет в брак.

Я оделся. Восс придирчиво оглядел меня, заправил выбившуюся у меня прядь под шапочку и нажал кнопку.

Двери шлюза сомкнулись, из форсунок ударил воздух, сильными, хлесткими струями со всех сторон, сдувая пыль. Гул стоял такой, что говорить стало невозможно. Секунд через двадцать поток стих, вторая дверь отошла и мы шагнули внутрь.

За порогом воздух изменился. Сухой, прохладный, без единого запаха, отфильтрованный до стерильной пустоты.

Под потолком гудели кондиционеры и фильтры, поддерживая давление чуть выше уличного, чтобы пыль не затягивало извне. Свет лился ровный, белый, без теней.

Вдоль длинных столов, склонившись над микроскопами, рядами сидели женщины в белом, одинаковые, как сестры, только руки двигались.

— Тут собирают память, — сказал Восс вполголоса. — Ту, что понесет коды на орбиту.

Я подошел к ближнему столу. Монтажница, немолодая женщина с усталыми глазами над маской, отодвинулась, давая мне взглянуть в окуляр.

Под микроскопом лежало то, что глазом виделось серым квадратиком в ноготь величиной, а в увеличении обернулось решеткой из тончайших проволочек. На каждом пересечении сидело крохотное ферритовое кольцо, чуть больше макового зерна, темное и блестящее.

— Магнитная память на ферритовых сердечниках, — пояснил Восс. — Каждое кольцо один бит. Ноль или единица, смотря куда намагничено. Сквозь каждое продето по нескольку проводов, тоньше человеческого волоса. Их продевают вручную, под микроскопом, иглой. Машина такое не умеет.

— Вручную? — Я оторвался от окуляра. — Всю память?

— Всю. — Он кивнул на ряды склоненных спин. — Тысячи колец в блоке, десятки тысяч продеваний. Одна женщина шьет один блок неделями. Ошиблась в одном кольце, продела не туда — и весь блок насмарку, начинай сначала. Их так и зовут между собой, вязальщицы. — В его сухом голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. — На этих пальцах, агент Митчелл, держится вся американская космонавтика. О них не пишут в газетах, а зря.

Я смотрел, как игла в руке монтажницы ныряет сквозь очередное кольцо. Точное, выверенное движение, повторенное, должно быть, миллион раз.

— А коды? — спросил я. — Как сюда попадают полетные коды?

— Программу пишут и отлаживают на большой машине, — сказал Восс. — Потом переносят сюда, в эту память, прошивают, кольцо за кольцом, вот этими руками. То, что вшито в сердечники, стереть уже нельзя, память постоянная. Но параллельно коды держат и на магнитной ленте, для правки, дублей и загрузки в наземные стенды. — Он помолчал. — Вот эти ленты и пропали из сейфа Дрейка. Оригиналы. С них шьют память и гоняют испытания. Без них мы не то что летать, проверить ничего не сможем перед пуском.

— То есть тот, кто взял ленты, взял ключ ко всей системе.

— К самой сердцевине, — сказал Восс.

Мы отошли от стола.

— Покажите обувь, — сказал я. — Ту, что тут выдают.

Восс подвел меня к стеллажу у шлюза, где рядами стояли белые ботинки на мягкой подошве. Я перевернул один, поднес к свету.

Мелкая частая насечка, ровные поперечные полосы, гладкая пятка, рисунок в точности лег на зарисовку в моем блокноте. Та самая подошва, чей отпечаток остался наверху, под навесом, в ста тридцати футах над бетоном.

Я сверил, кивнул и вернул ботинок на полку.

— Совпадает? — тихо спросил Восс.

— Полностью.

Мы отошли к торцу цеха, где за стеклянной перегородкой располагался стол начальника участка. Тот поднялся навстречу, сухощавый, дерганый человек по фамилии Оделл, с воспаленными от недосыпа глазами.

Восс представил меня, и Оделл сразу занервничал, будто я пришел за ним.

— Мне нужно узнать про Дрейка, — сказал я. — Каким он был на работе.

— Это Дрейк?— Оделл потер переносицу. — Дотошным. До занудства. Проверял за всеми по три раза, никому не верил на слово. С ним было тяжело работать, врать не стану. Наживал врагов на ровном месте. — Он спохватился. — Но специалист от бога, этого не отнять. Систему знал до последнего провода.

— С кем-нибудь конфликтовал в последнее время?

Оделл замялся, глянул на Восса. Тот кивнул, мол, говори.

— С Вэнсом, — сказал Оделл тихо. — С заместителем своим. Крепко сцепились под конец. Вэнса же сократили, бюджет режут, кого-то надо было уволить. А Дрейк, вместо того чтоб за него вступиться, будто и рад оказался. Вэнс ему это высказал прямо в цеху, при людях. Кричал, что Дрейк его подсидел, чтоб самому остаться. — Оделл поежился. — За неделю до того, как Дрейк упал.

— А Вэнс сейчас где?

— Дела передает. Его оставили консультантом до конца месяца, некому кроме него систему новому человеку показать. — Оделл понизил голос. — Ходит по объекту как ни в чем не бывало. Допуск при нем до первого числа.

Я поблагодарил и вышел через тот же ревущий шлюз, стянул белый костюм в тамбуре. По дороге к корпусу допуска зашел к Прайсу еще раз, свериться с двумя журналами.

Первый журнал выдачи инструмента из лаборатории микроэлектроники. Я листал его, пока не нашел нужную ночь.

Комплект прецизионных бокорезов с твердосплавными губками, тех, какими режут монтажные провода вровень с платой, той ночью значился выданным на руки. Получатель Т. Вэнс. Возврат отмечен утром.

Второй журнал прохода через шлюз чистой комнаты. Электронная отметка пропуска на входе и выходе, время до минуты.

Я вел пальцем по колонке дат. В ночь гибели Дрейка, в час двенадцать, отметка о проходе. Пропуск Т. Вэнса.

Хотя по графику смен, что висел тут же на стене, Вэнс в ту ночь не работал.

Я закрыл журнал и посмотрел на Прайса.

— Мне нужен Томас Вэнс, — сказал я. — Где его найти?

Глава 5. Бункер

Вэнса я нашел ближе к полудню в лаборатории телеметрии, той самой, где стоял опечатанный после инвентаризации сейф. Он сидел за столом, разложив перед собой стопки папок, и надписывал корешки размашистым почерком человека, привыкшего работать быстро.

Лет сорока пяти, поджарый, с длинными пальцами и внимательными светлыми глазами за стеклами очков. Темно-синяя рубашка с закатанными рукавами. При виде меня он не вздрогнул, не отложил торопливо ручку, спокойно дописал строчку, закрыл папку и только тогда поднял голову.

— Агент Митчелл. — Он произнес мою фамилию так, будто знал ее заранее. — Наслышан. Тот самый, из Вашингтона. — Он кивнул на стул. — Присаживайтесь. Передаю дела, как видите. Двадцать лет коту под хвост, и все в картонные коробки.

— Соболезную насчет увольнения.

— Сокращение, — поправил он ровно. — Не увольнение. Есть разница. Уволенный виноват, а сокращенный просто лишний. — Он усмехнулся сухо. — После «Аполлона» тут все лишние, агент. Просто до кого-то очередь дошла раньше.

Я сел.

— Вы работали с Дрейком.

— Под Дрейком, — снова поправил он. — Пятнадцать лет под Дрейком. — Ручка легла на стол. — И раз уж вы все равно спросите, а вам наверняка уже напели про наш скандал в цеху, скажу сам. Да, мы поругались. Да, при людях. За неделю до того, как он свалился с башни. Я считал и считаю, что он мог за меня вступиться перед начальством и не вступился. Обидно. Но, агент Митчелл, — он развел ладони, — от обиды до того, чтоб сбросить человека со ста тридцати футов, дорога неблизкая. Я инженер, а не убийца.

— Я про убийство ни слова не сказал, — заметил я. — Официальная версия, что это просто несчастный случай.

Что-то мелькнуло в его лице и тут же исчезло.

— Официальная, — повторил он. — Вы бы не прилетели из Вашингтона ради несчастного случая, агент. И не ходили бы выпрашивая журналы допуска. Тут все на виду, слухи распространяются быстрее лифта. — Он снова взял ручку и повертел ее. — Спрашивайте прямо, что хотите спросить. Не люблю, когда ходят вокруг да около.

— Хорошо, спрошу прямо. Что вы делали на объекте в ночь гибели Дрейка? По графику вы не работали.

— Передавал дела. — Он ответил без запинки. — Мне оставили допуск до конца месяца только из-за этого. Систему, кроме меня, никто хорошо не знает. Дрейк знал, конечно, но теперь Дрейка нет. Я прихожу когда придется, часто по ночам. Днем в цеху не протолкнуться, а ночью тихо, можно работать. В ту ночь я тоже сидел с бумагами. — Он пожал плечами. — Один. Свидетелей, увы, при себе не держал.

— А в чистую комнату зачем заходили в час ночи?

Тут он на мгновение запнулся, едва заметно, на долю секунды.

— Сверял комплектацию блоков памяти по описи. Это тоже часть передачи дел. — Он выдержал мой взгляд. — Проверьте, если угодно. Я делал работу, за которую мне, кстати, до сих пор недоплатили.

Я не давил дальше. Расспросил по мелочи, про порядок хранения документов, кто еще имел доступ к сейфу и испытательные стенды.

Вэнс отвечал охотно, обстоятельно, как человек, которому нечего скрывать, которому даже приятно лишний раз показать, что систему он знает лучше всех. Держался он собранно, спокойно, без единой лишней ноты.

Уже поднимаясь, я обронил между делом, будто ставя галочку в блокноте:

— И последнее. Из сейфа Дрейка, кроме чертежей, ничего не пропадало? Меня интересуют чертежи бортового компьютера.

— Еще пропали ленты, — сказал Вэнс.

Он сказал это спокойно, почти небрежно, тем же тоном, каким отвечал весь разговор. И тут же осекся.

Поймал себя на полуслове, я увидел, как это до него дошло. Про ленты в нашем разговоре не упоминал никто, ни я, ни, судя по описи, кто-либо еще из посвященных сотрудников.

Инвентаризация сейфа проводилась закрыто, список пропавшего имущества Восс держал при себе. Официально Вэнс знать про пропавшие ленты не мог.

Он это понял на секунду позже, чем следовало. Пальцы на ручке чуть сжались и тут же раскрылись.

— Так говорят, — добавил он поспешно, правда слишком поспешно. — Слухи. Тут же все на виду, я вам говорил. Кто-то обронил про это, а я запомнил.

— Конечно, — согласился я, закрывая блокнот. — Тут все на виду.

Я поблагодарил его за откровенность и вышел. Он смотрел мне вслед, я чувствовал его взгляд спиной до самой двери.

За вещдоком я пошел к Прайсу. Поврежденный жгут проводов бортового компьютера сняли со стенда еще при первой проверке и упаковали как улику.

Тот самый жгут, что в официальном заключении числился «оборванным вибрацией». Прайс выдал его под роспись, в опечатанном пакете, с той же кислой миной.

Местная лаборатория НАСА оказалась под стать всему тут. Просторная, светлая, набитая аппаратурой, о какой в вашингтонском отделе только мечтали.

Я попросил стереомикроскоп и оптический компаратор и молодой лаборант, польщенный участием в деле федерального агента, расставил все на столе, притушил лишний свет и отошел в сторону.

Жгут представлял собой толстую косу из десятков цветных проводов, стянутых лаковыми нитями. Часть разводки, идущей от бортового компьютера к диагностическому разъему испытательного стенда.

Один провод в косе был перебит. Я закрепил конец под объективом стереомикроскопа, навел резкость и склонился к окулярам.

Медная жила прыгнула в поле зрения крупно, как канат.

Официальное заключение говорило, что это обрыв от вибрации. Но провод, перетертый или лопнувший от тряски, дает рваный край, растянутую шейку, где металл истончается и рвется волокнами, с неровным, лохматым торцом. Такой обрыв ни с чем не спутаешь, я видел их десятки.

Здесь ничего похожего не было.

Торец жилы уходил ровным зеркальным срезом, гладким, чистым, под углом. Не рваным, не растянутым.

Металл срезали одним движением, как срезают стебель острым ножом. Причем срез шел не поперек, а наискось, под сорок пять градусов.

Так провод не рвется. Так его режут.

Я подложил под объектив компаратора линейку с сеткой, замерил ширину среза и угол, отснял торец на пленку для протокола. Кадр за кадром, с масштабной шкалой в поле.

Потом попросил лаборанта принести из микроэлектронной лаборатории комплект прецизионных бокорезов с твердосплавными губками. Тех самых, которыми той ночью, если верить журналу, орудовал Вэнс.

Я свел под компаратором две картинки, срез на проводе и кромку губок бокореза. Ширина реза совпадала.

Характер скола давал след, какой оставляет твердосплавная режущая грань, сходясь на медной жиле, он тоже совпадал.

Оставалось понять, зачем перерезали именно этот провод. Я проследил косу по схеме, что дал лаборант.

Перебитая жила шла к диагностическому разъему, к той линии, по которой стенд при включении запрашивает бортовую память и загружает в нее коды с ленты. Перережь ее, и стенд, запнувшись на опросе, выдаст ошибку.

Обрыв связи, сбой загрузки, данные не читаются. Аппаратный отказ.

Никто не полезет искать пропавшую ленту, все спишут на технику, на дурной контакт, на ту самую вибрацию.

Провод перерезали не для того, чтобы сломать компьютер, а чтобы скрыть кражу.

Как только я понял это, то составил протокол осмотра провода в лаборатории. Ассистент подписался как свидетель.

Однако у меня по-прежнему не хватало прямых улик. Срез на проводе, отпечаток подошвы, оговорка про ленты.

Всего этого доставало, чтобы держать Вэнса под подозрением, но недостаточно, чтобы предъявить обвинение. Не хватало главного, самих лент и чертежей.

Их спрятали, и, пока они не всплыли, Вэнс мог сколько угодно резать провода под углом и оговариваться про ленты, любой судья все равно пожал бы только плечами и не дал ордер на его арест.

Значит, оставалось искать тайник. На это я потратил остаток дня.

Начал я с очевидного, с рабочих мест. Обошел лабораторию телеметрии еще раз, пока Вэнс обедал, простучал стеллажи, заглянул за опечатанный сейф, перебрал коробки с бумагами, куда он складывал дела.

Ничего.

Тогда я прошел по кладовым при цеху, где под потолок громоздились ящики с запчастями, кабельные катушки и списанные приборы. Открывал шкафы, светил фонариком за стеллажи, поднимал крышки распределительных коробок.

Пусто. Тайник, если он на объекте, спрятан лучше, чем в первом попавшемся шкафу. Вэнс не дурак, чтоб держать краденое под рукой.

К полудню жара и голод выгнали меня из здания. Верекер, приставленный ко мне на день, повез меня в столовую для инженерного состава, но по дороге, увидев, что я озираюсь по сторонам, сжалился и сделал крюк.

— Раз уж вы тут, — сказал он без выражения, — гляньте на площадку. Второго такого места на земле нет. Потом внукам расскажете, что здесь были.

Мы проехали вдоль комплекса тридцать девять по служебной дороге. Верекер притормозил у обочины, откуда открывался вид на стартовый стол.

На исполинскую бетонную платформу на насыпи, стальную башню обслуживания, ажурную и ржаво-серую и рядом с ней пусковую башню с длинной поворотной фермой. От площадки к сборочному корпусу тянулась широченная гравийная дорога, каких я нигде не видел.

По ней, как объяснил Верекер, вывозят собранную ракету на гусеничном транспортере, медленно, как ползет ледник, милю в час, чтобы не растрясти.

— Дорога выдерживает вес, с каким не справится ни одно обычное шоссе, — сказал он. — Речная галька, специально возят из Алабамы. Под гусеницами она хрустит и проседает, но держит.

Дальше, за площадкой, начинались болота и дюны. Плоский, дикий берег, каким он был до всякого космоса.

В протоках у дороги стояли цапли, а на теплом бетоне водостока грелся аллигатор, длинный, темный, неподвижный, как бревно.

Над водой кружили скопы. Мыс Канаверал жил двойной жизнью. С одной стороны титан, сталь и ракеты выше небоскреба. С другой стороны все та же первобытная Флорида, болото, гады и птицы, безразличные к тому, что человек тут собрался на Луну.

Обедали мы в столовой, жареная зубатка, кукурузные оладьи, тот же чай со льдом. За столом ко мне подсел пожилой техник, из старожилов и, узнав, что я приезжий, охотно, с гордостью рассказывал про прежние времена, про запуски «Аполлонов».

Про то, как гудела земля за три мили от старта и в окнах домов в Титусвилле лопались стекла. Говорил, а под конец сник, теперь-то все, «Скайлэб» последний, а дальше тут останутся только пустые ангары да чайки.

После обеда я вернулся к поискам. Верекер выбил мне доступ в архив службы допуска. Я до вечера сидел над схемами объекта, прикидывая, где инженер уровня Вэнса мог бы спрятать две катушки ленты и папку чертежей так, чтобы найти их удалось лишь тому, кто знает объект наизусть.

Мест таких набралось слишком много. Кабельные тоннели, технические подвалы, отсеки под площадкой. Я отмечал их карандашом, один за другим.

Один отсек тянул к себе сильнее прочих. Газоотводный бункер под стартовым столом.

По схеме туда сходились каналы, отводящие при пуске раскаленную струю двигателей. В обычное время бункер стоял пустой, темный, запертый, редко посещаемый.

Идеальное место спрятать то, что не должны найти. Я решил осмотреть его сам.

К бункеру меня повел техник по фамилии Долан, молодой парень с фонарем и связкой ключей, приставленный Крестом в проводники. Солнце к тому времени уже клонилось к болотам, длинные тени башен легли через всю площадку.

Спускались мы долго. Лестница уходила вниз, под бетонное тело стартового стола, в толщу насыпи.

С каждым пролетом воздух густел. Становилось холоднее, все вокруг наливалось запахом сырого бетона, ржавчины и застарелой гари, того, что осталось от прежних пусков, впиталось в стены и не выветрилось за годы.

Долан щелкал выключателями, тусклые лампы в защитных решетках загорались одна за другой, выхватывая из темноты изогнутые своды газоотводного канала, исполинскую бетонную трубу, уходящую вбок и вверх, всю в подпалинах и оплавленных наростах, будто нутро вулкана.

— Сюда бьет пламя при старте, — сказал Долан вполголоса, голос его гулко раскатился под сводами. — Отводит струю в сторону, чтоб не разнесло площадку. Сейчас-то здесь тихо, а на пуске тут ад. Все выгорает. — Он поежился. — Не люблю я это место, если честно. Пусто, а ощущение такое будто кто-то стоит за спиной.

Мы прошли вглубь. Я светил фонарем по стенам, по нишам, по служебным закуткам, где под наросшей копотью виднелись задвижки, трубы, короба.

Искал свежие следы, потревоженную пыль, снятую крышку, что-нибудь, не вязавшееся с общим запустением. Долан держался рядом, подсвечивая фонариком.

— Мистер Митчелл, — сказал он вдруг, — я на минуту наверх, ладно? Рацию в машине забыл, а без связи мне тут торчать не положено, влетит. Я мигом, туда и обратно.

— Идите, — сказал я, не отрываясь от ниши, которую как раз осматривал. — Я пока побуду тут.

Его шаги застучали вверх по лестнице и стихли.

Я остался один в глубине бункера, под сводами, в кругу света от фонаря. Тихо было так, что я слышал, как капает где-то вода и гудит под потолком лампа.

Я перешел к следующей нише, присел, провел лучом по бетону у основания трубы.

И тут звук переменился.

Сначала послышался далекий тяжелый лязг где-то в стенах, будто отошла большая задвижка. Потом раздалось ровное, нарастающее шипение, пошедшее отовсюду разом, из решеток в стенах, из отдушин под сводом.

Воздух дрогнул, тронул лицо струей, сухой, без запаха. Я поднял голову.

Лампы под потолком чуть потускнели, словно на них не хватило тока, свет из белого сделался желтоватым и вялым.

Я выпрямился. Шипение не смолкало.

Наоборот, ровное, настойчивое, оно заполняло бункер, с каждой секундой в груди становилось непонятно тесно. Я вдохнул глубже.

Воздуха будто не хватало, хотя грудь работала как надо. В ушах поднялся тонкий звон.

Лампы уплыли еще на тон, к тусклому янтарю, углы бункера потонули в сумраке.

Азот. Продувка. Система, которая перед пуском вытесняет из отсеков все горючее, весь кислород, заполняя их мертвым инертным газом.

Без запаха, дыма, без единого предупреждения. Человек в такой продувке не задыхается и не хрипит.

Он просто делает вдох за вдохом, дышит полной грудью, а кислорода в легких становится все меньше, в какой-то миг он тихо оседает на пол и задыхается, так и не поняв, что произошло.

Ноги отозвались слабостью, будто чужие. Звон в ушах нарастал.

Я двинулся к лестнице, туда, откуда ушел Долан и понял, что не успею. Путь наверх длинный, а с каждым шагом голова тяжелела, свет мерк.

Меня тянуло сесть, просто сесть и передохнуть на минуту, но в такой ситуации это означает не встать уже никогда.

Я развернулся к ближней гермодвери, низкой, овальной, задраенной штурвальным запором, такой же, через какой мы вошли в отсек с каналом. Дошел до нее, держась за стену.

Штурвал не поддался с ходу, он туго прикипел к двери. Рядом, на кронштейне у косяка, темнел аварийный лом, тяжелый, с крюком на конце, повешенный тут как раз на такой случай, о котором в инструкциях пишут «маловероятно».

Я сорвал лом с кронштейна, завел крюк в спицу штурвала и собрав все силы, навалился на него всем весом, упираясь здоровым плечом. Рана отозвалось резкой болью, повязка натянулась.

Штурвал скрипнул, дрогнул и пошел, сначала на пол-оборота, затем на полный оборот.

Свет за спиной уже почти погас, звон в ушах перешел в сплошной гул, пальцы начали неметь. Я налег снова, до искр перед глазами.

Запор лязгнул, задрайка отошла и дверь качнулась внутрь. Из соседнего отсека, куда продувка еще не добралась, потянуло обычным воздухом.

Я перевалился через комингс, рухнул на четвереньки по ту сторону и задышал, жадно, глубоко, взахлеб, как дышат люди, вынырнувшие из-под воды. Мир медленно возвращался, свет наливался обратно белым цветом, звон отступал, вата в голове редела.

Сколько я так простоял на четвереньках, глотая воздух, не знаю. Потом наверху застучали торопливые шаги, замелькал луч фонаря и испуганный голос Долана позвал меня по имени.

Глава 6. Ленты

Долан скатился по лестнице бледный, с фонарем в трясущейся руке. Увидев меня на четвереньках у распахнутой гермодвери, он замер.

— Мистер Митчелл! Господи… Продувка пошла, я наверху услышал, как компрессоры взвыли, я бегом… Вы как?

— Живой. — Голос получился сиплый. Я поднялся, держась за комингс. Плечо горело, повязка под рубашкой промокла от выступившей крови. — Наверх. Быстро.

Наверху, на свежем воздухе, уже собирался народ. Прибежала охрана, приехал на пикапе кто-то из дежурной смены. Через двадцать минут прикатил Крест, без пиджака, с мокрым воротником, с ним Верекер.

Крест выслушал меня, глядя то на распахнутый люк бункера, то на мою руку, из-под перевязи которой натекло на рукав.

— Сбой, — сказал он наконец, голос у него дрогнул. — Наверняка сбой автоматики. Тут система старая, бывает…

— Мистер Крест. — Я вытер лицо ладонью. — Объясните мне, как инженер. Как запускается продувка отсеков?

Он замялся. Ответил Долан, стоявший рядом:

— С пульта, сэр. Из пультовой у площадки. Там панель управления вспомогательными системами, продувка, дренаж, пожаротушение. Тумблер под предохранительным колпачком, колпачок откидывается и фиксируется. Сама она не откинется.

— То есть кто-то должен подойти к панели, откинуть колпачок, щелкнуть тумблером и выждать, пока пойдет газ?

Долан кивнул, глядя в землю.

— И вход в пультовую по коду, — добавил Верекер сухо. — Не по пропуску даже. По коду, который знают человек двадцать на весь комплекс. Инженерный состав, дежурные смены и те, у кого допуск к пусковым системам.

Крест молчал. Он смотрел на бункер, лицо у него сделалось серое.

— Тут нет сбоя, — сказал я. — Продувку включили вручную. Пока я сидел внизу, а Долан ушел за рацией, кто-то поднялся в пультовую, откинул колпачок и пустил азот в отсек, где я находился. Так убивают наверняка. Ни выстрела, ни крови, ни следа. Списали бы на халатность, приезжий федерал полез, куда не следовало, попал под плановую продувку и задохнулся. Печальная неосторожность. Даже дела бы не завели.

— Вы обвиняете моих людей, — глухо сказал Крест.

— Я обвиняю одного человека. — Я застегнул пиджак поверх мокрой повязки. — И, если позволите, скажу вам, отчего он это сделал именно сегодня. Сегодня утром я забрал жгут проводов и весь день просидел с ним под микроскопом. Еще я рылся в журналах допуска и выдачи инструмента. Сегодня же я говорил с ним самим и он, отвечая мне, оговорился про пропавшие ленты, о которых не должен был знать. Он это заметил. Я видел, как он заметил. — Я посмотрел Кресту в глаза. — Он весь день находился на объекте и складывал два плюс два. Понял, что я на него вышел, что круг сомкнулся и что до конца месяца, пока при нем допуск, ему остались считанные дни. К вечеру, когда я полез под стартовый стол, а полез я туда открыто, с вашим же техником и с вашего ведома, о чем знала половина смены, он решил, что другого такого удобного случая не будет. Это не холодный расчет, мистер Крест. Это отчаяние человека, загнанного в угол.

Крест долго молчал.

— Вэнс, — сказал он наконец.

— У Вэнса допуск к пусковым системам, — заметил Верекер. — Код от пультовой он знает пятнадцать лет.

— Проверьте, где он находился в последний час, — сказал я. — Только тихо. Никаких задержаний. Если он поймет, что мы знаем наверняка, он бросит все и уйдет, а вместе с ним уйдут ленты, чертежи и ваши полетные коды. У нас на него по-прежнему ничего нет. Срез на проводе, отпечаток подошвы, оговорка, все это косвенные улики. Хороший адвокат разорвет их в клочья.

— Так что вы предлагаете? — спросил Крест.

Я поглядел на башню, чернеющую на закатном небе и сборочный корпус вдали, подсвеченный прожекторами.

— Предлагаю дать ему то, за чем он придет сам, — сказал я. — Улику, которую он не сможет оставить просто так.

Замысел я изложил Кресту и Верекеру в кабинете, за закрытой дверью, тем же вечером.

— Вэнс держит ленты и чертежи где-то на объекте, — начал я. — Вынести их он не мог, на выходе досмотр, а после гибели Дрейка вы усилили проверку, я смотрел журналы. Значит, украденное тут, где-то спрятано. Вынести он должен до первого числа, потом у него аннулируют пропуск, путь на площадку будет закрыт. У него осталось три ночи.

— Допустим, это так, — сказал Крест.

— Теперь главное. Дрейк, как известно, за два дня до гибели подал служебную записку о пропаже чертежей. То есть он знал, что вокруг него что-то нечисто и вел себя как человек, который должен на это реагировать. — Я развернул на столе схему ракеты. — А теперь представьте, что Дрейк, зная про пропажу, оставил себе страховку. Не копию лент, они объемные, их не спрячешь в карман. А перфокарту, одну-единственную. Не с кодами, они не влезут на восемьдесят колонок, любой инженер это знает и на такую чушь не купится. А карту-загрузчик, адрес тайника, куда Дрейк упрятал резервную кассету с оригиналами. Вэнс инженер, он в такое поверит, потому что сам бы так и сделал.

Верекер прищурился.

— И где, по легенде, находится эта перфокарта?

— В макете станции под головным обтекателем. — Я показал на схеме верхние отметки. — Наверху, куда лезть неудобно, страшно и куда почти никто не поднимается. Место, куда Дрейк имел доступ и где мог спрятать что угодно среди приборной обвязки.

— А как Вэнс об этом узнает? — спросил Крест.

— Так же, как тут узнают обо всем, — сказал я. — Он мне сам сказал, тут все на виду, слухи распространяются быстрее ветра. — Я повернулся к Верекеру. — Я приду в лабораторию телеметрии и в присутствии сотрудников, при Оделле и его людях, при секретаре, при ком угодно, буду вслух, скучным казенным голосом, диктовать в блокнот версию для отчета. Мол, покойный Дрейк, судя по записке, готовил себе страховку, по нашим сведениям, где-то в макете под обтекателем лежит его перфокарта, надо бы на будущей неделе, когда придет предписание из Вашингтона, слазить туда и проверить.

— На будущей неделе, — медленно повторил Крест.

— Именно так. — Я сложил схему. — А у него до первого числа осталось совсем немного. Он услышит, что федерал знает про тайник, но полезет туда лишь через неделю. Поймет, что у него в запасе только три ночи. Он не сможет позволить себе гадать и полезет наверх проверять.

Верекер и Крест переглянулись.

— Пустить постороннего ночью на башню, — проговорил Крест. — Вы понимаете, о чем просите? Если он там сорвется, если что-то заденет…

— Он не турист, — сказал Верекер. — Он пятнадцать лет по этой башне лазает.

— А наблюдение? — Крест уперся ладонями в стол.

— Скрытое, — сказал я. — Ваш человек у нижнего лифта, будет докладывать по рации о каждом, кто поднимается. Второй у пульта лифта, чтоб перекрыть спуск, когда я скажу. Верекер на площадке внизу с группой. А я наверху, внутри обтекателя, среди обвязки макета, с фонарем и рацией. Буду ждать. Никаких людей на мостиках, он заметит и уйдет.

Крест вытер лоб платком.

— А если он не придет?

— Тогда я три ночи посижу в темноте, простужусь на ветру и напишу отчет, что версия не подтвердилась, — сказал я. — Вы ничего не теряете, кроме моего времени. А если придет, мы возьмем его на месте, с крадеными лентами в кармане, никаких адвокатов не хватит, чтоб это объяснить.

Крест долго молчал, глядя на схему. Потом медленно кивнул.

— Под мою ответственность, — сказал он тяжело. — Господи помилуй. Под мою ответственность.

На следующее утро я пришел в лабораторию телеметрии.

Народу там хватало, Оделл сверял описи, двое лаборантов возились с осциллографом, секретарь стучала на машинке.

Я сел за свободный стол, разложил бумаги и достав блокнот, принялся вслух, размеренно, диктовать себе для памяти. Тем самым скучным казенным тоном, каким агенты по всей стране заполняют формуляры, хотя и ненавидят каждую минуту этого занятия.

— Пункт четвертый, — говорил я, записывая. — По записке покойного Дрейка от шестого числа. Установлено, что покойный, обнаружив пропажу чертежей, предположительно принял меры к сохранению резервного экземпляра. По имеющимся сведениям, резервная кассета укрыта на объекте, а указание на место хранения оставлено в виде перфокарты-загрузчика. Предположительное место закладки перфокарты макет станции в объеме головного обтекателя, верхние отметки стартовой башни. — Я перевернул страницу и зевнул, не скрывая скуки. — Проверку означенного места произвести по получении предписания. Ориентировочно на следующей неделе, по прибытии группы из Вашингтона. Раньше не имеет смысла, там без специалистов не разобраться.

Машинка секретаря на секунду сбилась с ритма и застучала снова. Оделл поднял голову от описей. Лаборанты у осциллографа переглянулись.

Я закрыл блокнот, поднялся, поблагодарил Оделла за помощь и вышел, не оглянувшись.

К обеду об этом знал весь корпус. К вечеру, надо думать, знал весь мыс.

Первую ночь я просидел в ловушке впустую.

Поднялся на верхние отметки затемно, залез внутрь обтекателя, устроился среди приборной обвязки макета и просидел до серого рассвета, слушая, как ветер воет в стальных фермах и как далеко внизу лязгает что-то на площадке. Вэнс не пришел.

К шести утра я, окоченевший и злой, спустился вниз на лифте и я отсыпался до полудня в гостевом блоке.

Вторую ночь случилось то же самое. Ветер, темнота, гул и комары, сумевшие подняться даже на такую высоту. Больше никого.

Третья ночь была последней. С первого числа пропуск Вэнса аннулировали, на объект он бы уже не смог попасть просто так.

К вечеру над океаном собралась гроза.

Она шла с востока, с воды, сплошной черный вал от горизонта до неба, подсвеченный изнутри беззвучными вспышками. Флоридские грозы начинаются быстро.

Еще в семь стояла духота, а к девяти ветер переменился, потянул холодом и солью, пальмы у корпусов вывернуло изнанкой листьев. Первые капли ударили по бетону крупно, как галька.

Верекер нашел меня у подножия башни, придерживая шляпу.

— Работы на верхних отметках сворачивают, — крикнул он сквозь ветер. — Гроза. Всех гонят вниз, на башне остаются дежурные внизу и все. По инструкции при грозе наверх нельзя, молнии бьют в мачту, хотя там есть громоотвод, но рисковать никто не станет.

— Значит, наверху никого не будет, — сказал я.

Верекер посмотрел на меня и понял.

— Да, не будет, — мрачно согласился он. — Ему это тоже понятно. Пустая башня, ни души, охрана попряталась под навесы. Если он вообще собирается, то сегодня. Другого такого случая ему не выпадет.

Наверх меня поднял скоростной лифт, узкая клеть, ползущая по наружной ферме башни. Он лязгал и вздрагивал, а по сетке хлестал дождь.

Внизу уплывали огни площадки, размытые в водяной пыли. Весь мыс, ангары, дороги, лагуна, тонул в мокрой тьме.

Молния распорола небо над океаном, при этой белой вспышке я на секунду увидел всю громаду ракеты рядом с собой, от основания до самого верха, залитую светом, как днем. Потом опять чернота и гром покатился через площадку с таким грохотом, что дрогнула стальная клеть.

На верхней отметке я вышел на мостик. Ветер здесь бил в полную силу, не порывами, а сплошным напором.

Стальной настил под ногами ощутимо покачивался, отзываясь на удары. Дождь шел горизонтально. Я, придерживаясь за поручень здоровой рукой, добрался до платформы у головного обтекателя и через технический люк протиснулся внутрь.

Внутри обтекателя стало тише. Ветер остался снаружи, только гудел по обшивке, и дождь барабанил по титановой скорлупе над головой, как по крыше.

В темноте, ощупью, я пробрался между приборной обвязкой макета, кабельными жгутами, стойками, коробами и устроился за угловым шпангоутом, там, откуда просматривался люк.

Проверил рацию, короткий щелчок вызова, Верекер отозвался снизу, с площадки. Все на местах, человек у нижнего лифта, второй у пульта, группа внизу под навесом.

Я стал ждать.

Гроза грохотала над мысом, вспышки пробивались сквозь щели люка и на долю секунды выхватывали из темноты нутро обтекателя, блеск металла, паутину кабелей и снова гасли. Вода где-то капала на настил.

Время шло медленно, как оно всегда идет в засаде. Сначала считаешь минуты, потом часы, затем и вовсе бросаешь считать.

В четверть первого рация щелкнула.

— Митчелл. — Голос Верекера еле слышался, придавленный ветром. — Скоростной пошел вверх. Один человек. Пропуск на входе взял Вэнс.

Я нажал тангенту дважды, мол, принято. Перестал двигаться совсем.

Лифт поднимался долго. Сквозь гул грозы я различил, как он лязгнул, останавливаясь на верхней отметке, как отошла решетка.

Потом послышались шаги по мостику. Осторожные, но уверенные.

Пришелец шел по качающемуся настилу на высоте трехсот футов в грозу так, как ходят по собственному коридору в доме. Все-таки он провел пятнадцать лет на этой башне.

Шаги стихли у платформы. Скрипнул люк.

Луч фонаря скользнул внутрь обтекателя, прошелся по обвязке и уперся в стойку макета. Следом, пригнувшись, протиснулся человек. Выпрямился и отряхнул воду с плеч.

Темно-синяя куртка, та самая. Мокрая, потемневшая на плечах от дождя.

Вэнс повел фонарем по сторонам, огляделся и двинулся к макету. Действовал он быстро и без суеты.

Поставил фонарь на короб, направив свет в нужную сторону, откинул крышку одной панели, посветил внутрь и ощупал. Закрыл. Перешел к следующей.

Он искал перфокарту, там, где инженер прячет плоские вещи, за приборными панелями, среди плат.

Я дал ему поработать минуты три. Пусть покопается, руки будут заняты и встанет спиной к люку.

Потом щелкнул тумблером своего фонаря.

Луч ударил ему в спину. Вэнс замер, не дернулся, не вскрикнул, просто застыл, руки остались погружены в приборный отсек.

— Не ищите, — сказал я. — Перфокарты там нет. И никогда не было.

Он медленно повернулся. Свет моего фонаря бил ему в лицо, он щурился, но не заслонялся. Лицо у него оставалось спокойным, только челюсть закаменела.

— Митчелл, — сказал он.

— Ага, он самый. — Я поднялся из-за шпангоута, держа фонарь так, чтобы свет слепил его, а меня оставлял в тени. — Три ночи я тут сижу. Комаров кормлю. Думал уже, что вы оказались умнее.

— Что вам надо?

— Мне надо, чтобы вы вынули руки из отсека и держали их на виду, — сказал я. — А потом мы с вами поговорим, как оно все было.

Он вынул руки и опустил вдоль тела. Стоял, чуть покачиваясь вместе с башней, и дождь барабанил по обтекателю над нами.

Молния вспыхнула где-то совсем близко, и на секунду обтекатель залило белым. Я увидел его лицо целиком.

Я шагнул ближе.

— Вы ничего не докажете, — сказал он спокойно.

— Может, и не докажу, — согласился я. — Все это косвенные улики, хороший адвокат сможет это использовать. — Я опустил фонарь чуть ниже, свет лег ему на грудь. — Вот только вы сейчас стоите в трехстах футах над землей, ночью, в грозу, на закрытой площадке, внутри головного обтекателя, куда полезли искать чужую перфокарту. Это, Вэнс, уже никакой адвокат не объяснит.

Он дернулся к внутреннему карману.

Я ждал этого и все равно едва успел. Рука его нырнула под мокрую куртку и вышла с монтажным пистолетом, тяжелой пневматической штукой для забивки крепежа, какой на сборке загоняют штифты в металл. С трех шагов такая пробьет человеку грудь навылет.

Он вскинул руку, но я уже бросился на него.

Здоровым плечом я принял его в корпус, отбив ствол вбок. Пистолет ударил, коротко и глухо, штифт с визгом ушел в титановую обшивку над нами и высек искру.

Я перехватил запястье обеими руками, вывернул наружу, раненое плечо взорвалось болью. Левая рука почти не держала, но вес и рывок сделали свое. Вэнс потерял равновесие, монтажный пистолет вылетел из пальцев, лязгнул о настил и улетел в темноту под стойки.

Он рванулся, пытаясь достать меня локтем и попал прямо в перевязь. В глазах у меня потемнело от боли.

Но я не отпустил его. Развернул, заламывая руку за спину и всей тяжестью припечатал грудью к титановому шпангоуту макета. Металл гулко отозвался.

Вэнс захрипел, дернулся раз, другой и обмяк, тяжело дыша щекой в холодную обшивку.

— Не дергайтесь, — выговорил я сквозь зубы, нашаривая рацию. — Верекер. Он здесь. Наверх, живо.

Рация отозвалась коротким подтверждением.

Я держал его коленом и здоровой рукой, пока внизу лязгал поднимающийся лифт. Дождь барабанил по обтекателю. Вэнс молчал, уткнувшись лбом в титан.

Когда Верекер с двумя охранниками протиснулись в люк, я ослабил захват и, придерживая его за вывернутую руку, похлопал по карманам куртки.

Во внутреннем кармане, во влажном полиэтиленовом пакете, плотно перетянутом резинкой, лежала кассета с двумя катушками магнитной ленты. Рядом, сложенные вчетверо, находились светокопии чертежей бортового вычислителя.

Он принес их с собой, придя за перфокартой. Ленты держал при себе, потому что этой ночью, последней перед аннулированием пропуска, собирался вынести их с объекта.

И вынес бы, не окажись наверху человека, три ночи кормившего комаров в темноте.

Я передал пакет Верекеру. Тот посветил фонариком, посмотрел на маркировку на катушках и поднял глаза.

— Оригиналы, — сказал он. — Полетные коды. Боже мой, Митчелл, вы сделали это.

Молния ударила еще раз, вспышкой залив обтекатель, в этом свете лицо Вэнса, прижатое к титану, выглядело очень старым и усталым.

Глава 7. Чужие руки

Вэнса увезли в наручниках на рассвете, когда гроза уже отходила к океану, оставив над мысом низкое серое небо и лужи на бетоне. К полудню я сдавал дело.

Разбор шел в конференц-зале административного корпуса, при всем начальстве центра. Крест сидел бледный, но с таким облегчением на сером лице, будто с плеч у него сняли ракету целиком.

Восс прямой, сухой, при своем стеклянном спокойствии, но и у него в этот раз спокойствие держалось на честном месте, а не на нервах. Я выложил все по порядку. Мотив обида и деньги.

Заказчик, покупавший коды, вопрос открытый, не флоридский я его оставил для будущего следствия.

— Значит, все-таки не несчастный случай, — сказал Крест тихо, когда я закончил. — А я, грешным делом, до последнего надеялся.

— Несчастный случай был бы удобнее, — согласился я. — Но перила врать не умеют.

Он не нашелся, что ответить, только вытер лоб платком по привычке, хотя кондиционер работал исправно.

К вечеру пришли бумаги. Официальная благодарность на бланке с синей орбитой, подписи, печати.

Пуск «Скайлэба» центр подтвердил на май, коды вернулись в сейф, программу спасли. Верекер отвез меня в аэропорт молча, как и в первый день, лишь у стойки, пожимая руку, обронил, что таких проверок, когда проверяющего пытаются задуть азотом, у них на мысе еще не бывало.

Чтобы я больше не прилетал, а то он привыкнет к острым ощущениям. Для Верекера это сходило за теплое прощание.

В Вашингтон я вернулся на другой день, в самом начале февраля. Столица встретила тем, чем Флорида давно забыла, мокрым снегом, серым небом, лужами со льдом по краям тротуаров. После духоты мыса Канаверал холод показался почти чистым.

Отдел встретил тепло и шумно. О’Коннор, едва я вошел, потребовал немедленно и во всех подробностях рассказать, правда ли, что я лазил на ракету в грозу.

Услышав, что правда, объявил на всю комнату, что проиграл Коллинзу второй обед за месяц, поскольку ставил на то, что федерал в жизни не полезет на триста футов в молнию. Бэкстер, не вставая, выспрашивал про флоридскую рыбалку и сокрушался, что зубатку я ел, а его не позвал.

Даже Моррис из-за своей сигары буркнул что-то, отдаленно похожее на «неплохо, Митчелл». Дэйв хлопнул меня по спине и заявил, что при таких темпах меня скоро начнут крутить в кинохронике перед сеансами, а он будет продавать мои автографы в буфете и жить безбедно.

Дороти приколола благодарность НАСА к доске, рядом с газетой про Озарк, отступила на шаг, оценила композицию и сказала, что скоро придется вешать вторую доску.

Радость, впрочем, вышла короткой.

Томпсон вызвал меня под вечер, когда отдел разъехался. Я застал его в кабинете за старнным занятием.

Он держал в зубах незажженную сигару и с ненавистью смотрел на нее, скосив глаза, будто она была живая и виноватая лично перед ним. На столе лежала початая пачка жевательной резинки.

— Садись, — сказал он, не вынимая сигары. — И не смотри так. Не курю. Держу для формы. — Он вздохнул, вынул сигару, положил на край пепельницы, где та лежала целая и нетронутая, как экспонат. — Жена объявила, что если учует дым еще раз, заберет детей и уедет к матери в Ричмонд. А ее мать, Митчелл, я не переношу сильнее, чем бросать курить. Так что вот. — Он сунул в рот пластинку жвачки и поморщился, как от лекарства. — Жую эту дрянь. Мятную. Взрослый человек, старший агент, а жую резинку, как школьник на задней парте.

— Держитесь, — сказал я. — Говорят, помогает.

— Это говорят только те, кто не курил тридцать лет. — Он покатал жвачку за щекой с отвращением. — Ладно. Ты не за этим пришел. — Он откинулся в кресле. — Хорошо сработал во Флориде. Чисто. НАСА в восторге, наверху в тоже, я, черт возьми, тоже почти в восторге, если бы не эта резинка, из-за которой у меня во рту вкус зубной пасты с утра до ночи. — Он посерьезнел, и тон переменился. — Пока тебя не было, кое-что решилось. По другому делу.

— По какому?

— По твоему старому. — Он подвинул на столе бумаги, не глядя на них. — Холт, Форрест. Склад у Анакостии. Вся эта история с ритуалами.

Я ждал.

— Дело передали, — сказал Томпсон. — Официально. Другому агенту, из другого отдела. Ведет теперь он. — Он поднял на меня взгляд, и в нем не осталось ни капли прежней иронии. — Тебя от темы отводят, Митчелл. Совсем.

— Совсем, — повторил я. — И кому отдали?

— Кирни. — Томпсон катал жвачку за щекой, глядя мимо меня. — Спецотдел внутренних расследований. Не знаешь его? И не узнаешь. Такие фамилии не гремят. — Он помолчал. — Аккуратный работник. Осторожный. Пишет протоколы, от которых у прокуроров слезы умиления. Ни разу за двенадцать лет не превысил полномочий, не поругался с начальством и не пришел на службу с простреленным плечом. Наверху решили, что теме нужен именно такой.

— Тихий.

— Методичный, — поправил Томпсон, и по тому, как он это сказал, ясно стало, что он думает то же, что и я, только вслух не скажет.

— То есть меня отводят, а дело отдают человеку, который его похоронит по всем правилам делопроизводства. С описью и подшивкой.

Томпсон вынул жвачку, брезгливо завернул в бумажку, отправил в корзину и потянулся к нетронутой сигаре, просто подержать, не зажигая.

— Я этого не говорил.

— Вам и не надо.

— Митчелл. — Он покрутил сигару в пальцах, положил обратно. — Тебе и правда стоит отдохнуть от этой темы. Озарк, Флорида. Тебя дважды пытались убить, оба раза, замечу, не бандиты с большой дороги, а люди, знавшие расписание твоего дня. Отойди. Займись обычной работой. Ограбления банков. Угоны. Что-нибудь скучное, от чего не стреляют. — Он глянул на меня, и в глазах мелькнуло то, чего в словах не оказалось. — Это не мое решение. И слышу я его не первым. Понимаешь?

Конечно я понял. Фраза про отдых шла не от него, он это передавал, он это знал не хуже меня.

— Материалы, — сказал я. — Дайте хоть посмотреть. Не вести, а посмотреть. Я это дело вел с первого дня, у меня в голове детали, каких в папках нет и не будет. Кирни без меня год будет входить в курс.

— Нет.

— Почему?

— Конфликт интересов. — Слово он произнес отчетливо, как чужую цитату. — После слушания по Харрису тема считается для тебя личной. Ты сторона, а не следователь. Дадим тебе доступ, защита развалит все за час, если до суда вообще дойдет. — Он развел руками. — Так это выглядит на бумаге.

— А не на бумаге?

Томпсон посмотрел на сигару, потом на меня.

— А не на бумаге, — сказал он тихо, — иди домой, Митчелл. Ты за это время дважды пережил покушение. Не проверяй, сработает ли в третий.

Дэйва я поймал на другой день у лифтов, где он изучал доску объявлений с таким сосредоточенным видом, будто там висели тайны мироздания, а не расписание дежурств и объявление о продаже подержанного «Бьюика».

— Ага, — сказал он, не оборачиваясь. — Флоридский герой. Загорел, между прочим. Возмутительно.

— Дэйв.

— Знаю. — Он оторвался от доски, оглядел коридор, быстро, привычно, и мотнул головой в сторону окна в конце коридора. — Пошли, тут душно.

Мы встали у подоконника, подальше от чужих ушей. Дэйв прислонился плечом к раме, засунул руки в карманы и минуту молча смотрел, как внизу по мокрой Пенсильвания-авеню ползут автобусы.

— Тебя сняли с Реестра, — сказал я.

— Совершенно верно, — согласился он весело, и веселья в этом было ровно столько, сколько в улыбке дантиста. — В январе. Пока ты в холмах отстреливался от двух кланов сразу, я тут героически перекладывал бумажки. Пришла резолюция: дело о складе у Анакостии передается профильному подразделению в интересах следствия. Красиво звучит, а? «В интересах следствия». Я эту формулировку теперь на надгробии просить буду. — Он усмехнулся. — Меня к нему больше на пушечный выстрел не подпускают. Даже кофе мимо той двери носить не разрешают.

— Копал?

— Начал копать. — Улыбка сошла. Он глянул на меня искоса. — И знаешь, что скажу, приятель? Радуйся, что отвели.

— Дэйв…

— Нет, ты послушай. — Он выпрямился. — Считай сам. Ты заварил эту кашу, потом тебя отправили в Спрингфилд, в самую глушь, и там тебя чуть не пришили. Это не невезение, Итан. Это прополка. Кто-то наверху аккуратно, по одному, выдергивает из грядки всех, кто способен довести дело до конца, и сажает вместо них удобных.

— Кирни очень удобный.

— Он полгода будет собирать материалы, потом еще полгода систематизировать, а потом закроет за недостатком улик, и все вздохнут с облегчением. — Дэйв помолчал. — Не лезь. У тебя Николь. Дом. Имя вернули, звание вернули, тебя в газетах печатают. Тебе есть что терять, впервые за год. Не лезь.

Он сказал это не как трус. Он сказал это как человек, который уже обжегся и не хотел смотреть, как обжигаюсь я.

Брэдшоу я звонил в тот же вечер. Не из офиса, а из автомата у аптеки на углу, где пахло мокрым асфальтом и вывеска с зеленым крестом мигала через раз.

Набрал Майами, скормил автомату горсть монет и слушал длинные гудки, глядя, как за стеклом будки идет мокрый снег.

Когда-то Брэдшоу помог мне размотать банк, через который шли платежи реестра. Тихий человек, дотошный, из тех, кто читает колонки проводок, как другие читают спортивную страницу. За эту помощь его и задвинули, когда меня отправили в Спрингфилд.

Трубку он снял на восьмом гудке.

— Брэдшоу.

— Это Митчелл.

Молчание длилось секунды три, ровно столько, сколько надо человеку, чтобы узнать голос и все понять.

— Митчелл, — сказал он ровно, без тепла. — Слышал, ты теперь знаменитость. Видел карточку в газете. Поздравляю.

— Мне нужна помощь. По старому делу. По банку.

— Нет.

— Я даже не сказал, что…

— И не говори. — Голос стал тише и тверже. — Я знаю, о чем ты. Ответ нет.

— Брэдшоу, послушай…

— Меня восстановили недавно. — Он говорил быстро, будто торопился выговорить, пока не передумал. — Вернули должность, выслугу, вычистили личное дело, будто ничего и не случилось. Знаешь, чего мне это стоило? Я ходил по краю. Жена не спала. Дети спрашивали, почему папа перестал ездить в командировки.

— Я понимаю.

— Не понимаешь. — В трубке щелкнуло, автомат сожрал очередную монету. — Ты холостяк с собакой, а я со всей этой конторой на шее. Я тебе помог пару раз. По совести, потому что ты был прав. И потом за это расплачивался. — Молчание. — Второй раз я не потяну. Не потому, что струсил. Потому что не имею права.

Я молчал.

— Не звони мне больше по этой теме, — сказал Брэдшоу устало. — Ни с этого автомата, ни с какого другого. Мне жаль, что так вышло. Ты хороший агент, дело ты вел верно. Но я выхожу из игры. Совсем. — Короткая тишина. — Береги себя.

Он положил трубку. Я постоял, слушая гудки, потом повесил свою и вышел на снег.

Дома Николь заметила все с порога, но, как всегда, не сказала ни слова сразу.

За ужином я гонял вилкой еду по тарелке, отвечал невпопад и дважды переспросил про то, что она уже говорила. Кассия, чуя настроение, легла у моих ног и не отходила.

Брут, которому на настроения хозяев было решительно наплевать, деловито дежурил под столом на случай, если что-нибудь упадет.

После ужина я ушел в кабинет. Достал из шкафа картонную коробку, из-под ботинок, выложил на стол то, что в ней хранил.

Не служебные папки, которые я сдал по описи, когда меня отстраняли, а мои документы. Выписки, наброски схем, копии банковских проводок, столбцы имен, обведенные и перечеркнутые.

Все, что я успел собрать до того, как меня выставили из дела и отправили в Миссури. Я не сдал их. Никому про них не говорил.

Николь встала в дверях, прислонившись к косяку, и молча смотрела, как я раскладываю бумаги.

— Тебе велели уйти в сторону, — сказала она наконец.

— Да, а еще дело отдали другому. Какому-то Кирни. — Я не поднял головы. — Который похоронит его по всем правилам, с описью и подшивкой.

Она вошла, подвинула стул и села напротив , не над душой, а рядом. Так она умела, не давить, а просто быть рядом когда надо.

— Ты не остановишься, — сказала она.

Я собрал листы в ровную стопку, но убирать не стал.

— За это дело поплатились многие, — сказал я. — Меня загнали в холмы, где два раза пытались убить. Брэдшоу ходил под увольнением и сегодня отказался со мной разговаривать, и он прав, что отказался. Дэйва сняли. — Я посмотрел на нее. — Каждый раз, когда я почти довожу дело до конца, платит кто-то другой. А те, ради кого все это, сидят наверху, разливают виски и решают, кого куда услать. Меня и во Флориду услали затем же, я почти уверен, чтоб оставался подальше от темы, неважно, что там едва не прикончили азотом.

— И ты хочешь снова заняться этим.

— Я не хочу, — сказал я. — Не могу иначе. Это разные вещи.

Николь долго молчала, глядя на бумаги. Потом протянула руку и накрыла ладонью мою, ту, что лежала на несданной стопке.

— Официально ты в это не полезешь, — сказала она спокойно. — Тебя отстранили, доступа нет. Полезешь в открытую, тебя сотрут, как стерли остальных, на этот раз без всяких холмов, просто уволят, и все.

— Знаю.

— Значит, действуй не в открытую. — Она смотрела прямо, без страха. — В свободные часы. Тихо. Не заявляя никому, ни Томпсону, ни отделу, ни Дэйву, чтоб его не подставить. Ни одной живой душе.

Я поднял на нее глаза.

За окном шел мокрый снег, оседал на стеклах и таял, стекая полосами. Кассия у ног подняла морду, поглядела на нас обоих и снова опустила на лапы.

Я накрыл ее руку своей, мы долго сидели так над бумагами, которых по всем правилам у меня быть не должно.

Вслух я ничего не сказал. Но решение принял в ту самую минуту.

Дело Реестра поведу сам. В свободное от службы время, без санкции, доступа и единого рапорта, так, чтобы не знал никто, кроме девушки сидящей рядом.

Наутро я проснулся раньше будильника и в шестом часу уже сидел на кухне с кофе. Николь спала. Собаки дремали у батареи.

За окном темнело, мокрый снег к рассвету перешел в морось.

Газету в Фэрфакс-каунти привозят с опозданием. До нашего гравийного проезда, в конец дороги, за дубы, мальчишка на велосипеде добирается последним, и то не всегда.

При такой погоде, случается, вовсе не доедет. Вчерашний выпуск лежал на крыльце, отсыревший по краям, придавленный камнем, чтоб не сдуло. Я поднял его, стряхнул воду и развернул за столом.

Первую полосу занимал Вьетнам. Военнопленные, первая партия, возвращение домой.

Снимки исхудалых людей на трапе транспортного самолета, статья про то, как их встречают семьи. Ниже про Уотергейт. Сенатский комитет объявил, что начнет слушания весной, в Белом доме это называют политической охотой. В углу переговоры о ценах на нефть и про то, что бензин к лету подорожает.

Вторая страница: погода, снегопад на Среднем Западе, авария на шоссе в Мэриленде, некрологи, объявления о найме.

На третьей, в нижней трети, между заметкой о забастовке водителей автобусов и рекламой мебельного склада, крикливый заголовок.

«ВТОРАЯ ЖЕРТВА НАЙДЕНА В РОК-КРИК. ВАМПИР СНОВА НАНЕС УДАР. ПОЛИЦИЯ НЕ ИСКЛЮЧАЕТ КУЛЬТОВОГО УБИЙСТВА».

Полторы колонки, без фотографии. Тело молодой женщины обнаружено в парке у ручья позавчера вечером.

Кожа необычайно бледная. На шее две ровные ранки.

По словам источника в столичной полиции, крови в теле почти не осталось. Полиция от официальных комментариев воздерживается, но следствие не исключает связи с январской находкой в том же парке, где вокруг тела нашли черные свечи.

Далее четыре строчки комментариев от какого-то профессора о всплеске интереса к оккультизму среди молодежи и напоминание читателям запирать двери на ночь.

Я прочитал заметку дважды, допил кофе и сложил газету.

В отделе на Пенсильвания-авеню про это утром говорили мало. О’Коннор зачитал вслух пару строк из третьей полосы замогильным голосом, изобразил, как вампир крадется по Рок-Крик.

Бэкстер посмеялся, но без энтузиазма. История уже находилась на третьей странице, а на третью страницу в Вашингтоне мало кто смотрит. Моррис из-за сигары буркнул, что в его время про такое писали в дешевых журнальчиках, а не в приличной газете, и вернулся к своим бумагам.

Веселья хватило до половины десятого.

Потом зазвонил телефон на столе у Дороти. Она сняла трубку, послушала с полминуты, лицо у нее переменилось. Молча положила трубку и пошла к кабинету Томпсона. Через минуту дверь распахнулась.

— Митчелл. К боссу.

Томпсон стоял у окна, спиной к двери. На столе лежала вчерашняя газета, развернутая на третьей странице, а поверх нее сигара.

Не незажженная, как накануне. Раскуренная. Он курил, глядя на мокрую улицу, и в кабинете висел сизый дым, которого тут не должно быть.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь.

Я так и сделал.

— Ваша жена, сэр, — заметил я.

— Она переживет. — Он затянулся и выпустил дым в окно. — Сегодня я курю. Имею право.

Он повернулся. Лицо серое, глаза красные.

— Полчаса назад в парке Рок-Крик нашли третью жертву, — сказал он и ткнул сигарой в газету на столе. — Не вот эту, про которую тут написано на третьей полосе. А третью. Сегодня утром, в тумане, у самого ручья.

Он помолчал.

— Молодая женщина. Стенографистка из Капитолия. Убита в том же духе. Те же две ранки на шее. Крови в теле нет.

В кабинете стало очень тихо. Внизу по авеню прошел автобус.

— Столичная полиция уже там, — продолжал Томпсон. — Топчется в тумане, разводит руками, судя по голосу их дежурного, тихо сходит с ума. Вокруг тела свечи, перевернутые распятия, весь набор. — Он раздавил сигару в пепельнице. — К полудню про это будут знать все редакции города. И вот тогда, Митчелл, эта история переедет с третьей страницы на первую и вытеснит оттуда пленных, Уотергейт и бензин. Потому что девушка работала на Капитолийском холме. У нее начальник конгрессмен от Огайо, у которого через год выборы и который уже звонил директору. Дважды.

— И дело отдают нам.

— Дело отдают тебе. — Он сел, придвинул тонкую папку и подтолкнул через стол. — Персонально. Формулировка сверху, дать это тому, кто умеет считать и не верит в чертей. Ты у нас теперь знаменитость, вот и разбирайся с газетами.

Я взял папку.

— Мне нужно выехать на место. Сейчас, пока не затоптали.

— Машина внизу. — Томпсон откинулся в кресле и потер лицо ладонями. — И вот что. Наверху хотят, чтоб к завтрашнему выпуску город перестал говорить про вампиров. Сделать все быстро и тихо. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — сказал я, застегивая пальто. — От меня ждут, чтоб я прекратил истерию.

— От тебя ждут, чтоб ты нашел того, кто выкачивает из девушек кровь, — сказал Томпсон. — А истерия пройдет сама.

Он посмотрел на раздавленную сигару, поморщился и отодвинул пепельницу к краю стола.

— Езжай быстрее.

Глава 8. Туман над Рок-Крик

Парк Рок-Крик в то февральское утро затянуло, плотным, сырым туманом, поднявшимся от незамерзшей воды и повисшим между голых деревьев. Машину пришлось оставить на дороге у моста и дальше идти пешком, по раскисшей тропе вниз, к ручью.

Туман глушил звуки. Голоса впереди доносились так, будто говорили под водой.

Оцепление стояло на прогалине у самой воды. Патрульные машины столичной полиции с погашенными мигалками, дюжина людей в форме, фотограф со вспышкой, кто-то курил, переминаясь с ноги на ногу.

Все держались поодаль от тела, словно старались не запачкаться.

Ко мне шагнул детектив, немолодой, в мокром плаще, с лицом человека, который не спал всю ночь и явно не надеялся выспаться в ближайшее время.

— Кроули, столичная полиция, — представился он. — Вы из бюро?

— Митчелл. — Я показал жетон. — Что тут?

— Тут, — сказал Кроули и повел рукой в туман, — тут чертовщина, специальный агент Митчелл. Простите за выражение.

Тело лежало у кромки ручья, где лед у берега сходился с черной водой. Молодая женщина, лет двадцати пяти, в темном пальто, аккуратно застегнутом до горла.

Голова запрокинута, лицо обращено к небу. Кожа той бледности, какую видишь у гипсовой статуи, а не у человека. Белая до синевы, восковая, без единого пятна.

На шее, слева, чуть выше воротника, две круглые ранки. Ровные, парные, в дюйме друг от друга.

Вокруг тела свечи. Черные, толстые, штук восемь, расставленные полукругом и оплывшие, все догоревшие.

Между ними на земле лежали два деревянных распятия, оба перевернутые вверх ногами. Кто-то посыпал землю солью и на палой листве белели неровные дорожки.

Фотограф щелкнул вспышкой, туман на миг вспыхнул белым.

— Культ, — сказал Кроули у меня за плечом, понизив голос. — Сатанисты. Я в этом городе двадцать два года, мистер Митчелл и такого не видал. Третья девушка за полтора месяца. Все одинаковые. Кровь выпита, свечи, кресты вверх ногами. Ребята уже боятся сюда ходить в ночную смену. Говорят, оно нечистое, это место.

Я присел на корточки у тела, не касаясь его, достал из кармана лупу и фонарь.

— Посветите мне сюда, — сказал я. — Ближе.

Кроули присел рядом и направил луч на шею. Я поднес лупу к ранкам.

Под увеличением они перестали походить на след укуса.

— Детектив, — сказал я, не отрываясь. — Что оставляют зубы человека или зверя? Рваный край. Ткань мнется, кожа надрывается, вокруг остается кровоподтек от сжатия челюстей. Если бы кто-то вцепился ей в шею, тут была бы разорванная кожа и синяк на пол-ладони.

— Ну… наверное.

— А теперь смотрите. — Я подвинул лупу так, чтобы он увидел. — Что вы видите?

Кроули прищурился, наклонился.

— Дырки. Ровные.

— Идеально круглые, — сказал я. — Диаметр одинаковый, миллиметра полтора, я замерю точнее. Края не рваные, а гладкие. И вот что самое важное. — Я подсветил под углом. — Видите этот ободок вокруг каждого отверстия? Кожа примята кольцом, ровно, как печатью. Это отпечаток фланца.

— Чего?

— Ободка на основании иглы. — Я выпрямился. — Зубы не оставляют цилиндрический прокол с фланцевым отпечатком, детектив. Зубы вообще так не работают. Это след от толстой, стальной иглы, из тех, какими работают в больницах. Причем от двухканальной, одна игла, два просвета. Одним каналом качают, другим подают. Такие ставят при переливании и при заборе крови в больших объемах.

Кроули смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Стало быть, ее…

— Стало быть, ее не кусали. Ее пунктировали. — Я убрал лупу. — Аккуратно, в вену, с одного захода. Тот, кто это делал, умеет попадать в вену с первого раза, в темноте не промахивается. Медик или человек с медицинской подготовкой.

Я поднялся и осмотрелся кругом.

Свечи стояли полукругом, распятия лежали симметрично, соль сыпали дорожками. Все аккуратно, эффектно, как раскладывают реквизит на витрине. Я обошел тело по дуге, приглядываясь к земле.

У самого края полукруга, там, где кончались свечи, увидел то, что искал.

Через прогалину, от служебной дороги к воде, шел след. Широкая полоса примятой листвы и грязи, и в грязи отчетливо отпечатался протектор.

Автомобильный след. Свежий, земля в бороздах еще не подсохла, дождевая вода стояла в рисунке.

Поверх этого следа, прямо на отпечатке протектора, лежала черная свеча.

— Кроули. — Я поманил его. — Идите сюда. Смотрите под ноги.

Он подошел, глянул и сначала не понял.

— Свеча, — сказал он.

— Она лежит поверх следа шины. — Я присел, показал пальцем, не касаясь. — А это значит, что сперва тут проехала машина, а потом кто-то разложил свечи. Не наоборот. Если бы тут собирался культ, если бы эти люди водили хороводы и жгли свечи ночь напролет, а машина приехала после них, колесо раздавило бы свечу или отбросило. А тут свеча аккуратно уложена на протектор, будто ее положили, уже глядя, куда ставить ногу.

Кроули медленно распрямился.

— То есть свечи поставили потом?

— Свечи поставили потом. И распятия тоже. И соль. — Я обвел рукой прогалину. — Все эти декорации расставили после того, как сюда подъехала машина и выгрузила тело. Это не место преступления, детектив. Это витрина. Кто-то привез сюда труп и обставил его так, чтобы вы искали сумасшедших подростков с черными свечами, а не профессионала с медицинским образованием.

Я вернулся к телу и присел снова.

— Есть еще кое-что, — сказал я. — Дайте руку, только не трогайте, просто смотрите.

Я подцепил кончиками пальцев, в перчатке, край пальто, приподнял на полдюйма, ровно чтобы стал виден подбой и ткань под ним.

— Сухое, — сказал я. — Пальто сухое изнутри. Платье под ним сухое. А трава тут мокрая, туман стоит третьи сутки, землю развезло. Пролежи она здесь ночь, промокла бы насквозь, ткань набрала бы влагу, подол потяжелел. — Я отпустил ткань. — Ее убили не здесь. Ее убили в помещении, в сухом и, полагаю, теплом, а сюда привезли уже мертвой. Незадолго до того, как нашли, иначе одежда успела бы отсыреть.

Кроули достал блокнот и начал писать, но рука у него дрожала и он бросил.

— И последнее. — Я обошел тело, присел с другой стороны и осмотрел кисти рук, потом наклонился к тем участкам, где касался земли затылок и спина. — Смотрите. Ничего не замечаете?

— А что я должен увидеть?

— Трупные пятна, — сказал я. — Когда сердце останавливается, кровь по законам физики стекает вниз, к тому, что ближе к земле. В нижних участках тела она скапливается и просвечивает через кожу багрово-фиолетовыми разводами. Их видно всегда. Через несколько часов после смерти это первое, что бросается в глаза. — Я показал на бледную кожу шеи, плеч, тыльной стороны запястья. — А тут их нет. Ни одного. Кожа ровно белая, как воск, везде, сверху и снизу.

— И что это значит?

— Это значит, что стекать было нечему, — сказал я. — Пятен не видно, потому что крови вообще нет. Ее выкачали почти всю, до последних объемов, какие вообще можно взять из человеческого тела.

Я поднялся, стянул перчатку и посмотрел на туман, стоявший между черных деревьев.

— Вот теперь думайте, детектив, — сказал я. — В человеке крови около десяти пинт. Чтобы вынуть из тела такое количество крови, нужен не клык и не ритуальный нож. Нужна игла в вену, нужен антикоагулянт, чтоб кровь не свернулась в трубках, стерильные емкости и насос. Вакуумный медицинский насос или центрифуга. Это тяжелая громоздкая техника, ее не сунешь под плащ и не унесешь в кармане. Такая техника стоит в больницах, в лабораториях переливания крови. Единичные аппараты на весь город и все на учете.

Кроули смотрел на меня, на лице у него медленно проступало понимание и вместе с ним что-то похожее на облегчение. Человека, гоняющегося за нечистой силой, всегда успокаивает мысль, что охотиться придется всего лишь за человеком.

— Так это не вампир, — сказал он тупо.

— Это хуже вампира, — сказал я. — Вампир хотя бы пьет чтобы утолить голод. А тут кто-то выкачивает из молодых женщин кровь по всем правилам медицины, аккуратно, стерильно, с расчетом. Кровь эта ему для чего-то нужна. Такое количество не выливают в раковину, детектив. Такое количество крови куда-то девают.

Внизу, у самой воды, санитары раскладывали носилки. Туман над ручьем начинал редеть, сквозь него проступили верхушки деревьев и серое небо.

— Свечи и распятия соберите в пакеты, каждую отдельно, — сказал я. — Гипсовый слепок с протектора снимите обязательно, пока не размыло, как можно скорее, у нас погода портится. И вот еще что. — Я застегнул пальто. — Мне нужно присутствовать на вскрытии. И мне нужен химический анализ тканей вокруг прокола. Не общий, а прицельный.

— Что искать-то? — спросил Кроули.

— Гепарин, — сказал я. — Ищите гепарин.

***

Морг окружной больницы Вашингтона располагался в подвале, куда вел служебный лифт с решетчатой дверью. Пахло там тем, чем пахнет во всех моргах страны, формалином, хлоркой и холодом.

Патологоанатом, доктор Сеймур, немолодой человек с кустистыми бровями и в резиновом фартуке поверх халата, встретил меня без всякого восторга.

— Из бюро, — сказал он, натягивая перчатки. — Хорошо. Может, вы мне объясните, что я, черт побери, тут делаю.

Тело девушки уже лежало на стальном столе под лампой в жестяном колпаке. Сеймур работал споро, диктуя ассистенту в блокнот, вес, рост, отметины и с каждой минутой мрачнел все сильнее.

— Ну, вот, — сказал он наконец, отступив от стола и стягивая перчатку. — Смотрите сами, раз уж пришли.

Он показал скальпелем внутрь вскрытой грудной клетки, туда, где под ребрами лежало сердце.

— Пусто, — сказал он. — Камеры пустые. Крупные сосуды спавшиеся, как пустые кишки. Печень вот тут, — он тронул тускло-серый ком, — печень должна быть темно-бордовая, набухшая, тяжелая. А эта серая и легкая, как пемза. Селезенка то же самое. Ткани обескровлены полностью, до капилляров. — Он положил скальпель. — Я тридцать лет режу мертвецов, агент Митчелл. Я видел людей, истекающих кровью в подворотне, видел вытащенных из-под грузовика или вообще расстрелянных из дробовика. Там всегда что-то остается. Пинта, полторы, кровь стоит в сосудах, пропитывает ткани. А тут ее нет совсем. Из этой девочки выбрали все до капли.

— И на глазок сколько выкачали?

— На глазок? — Сеймур невесело усмехнулся. — Судя по весу, объему и состоянию тканей от девяти до десяти пинт. То есть все. Полный объем взрослого человека. — Он посмотрел на меня. — И это, знаете ли, интересная арифметика.

— Почему?

— Потому что так не должно быть. — Он оперся о край стола. — Когда сердце останавливается, давление падает, то кровь дальше сама не пойдет. Пассивным сливом из трупа много не вытянешь, пинты три, ну четыре, остальное останется в тканях и капиллярах. Чтоб взять десять пинт, надо качать. Активно, под разрежением, пока сердце еще работает или сразу после, пока сосуды не спались. — Он помолчал. — А чтоб при этом кровь не свернулась в трубках и не забила все за первые две минуты, надо…

— Надо ввести антикоагулянт, — сказал я.

Сеймур поднял бровь.

— Вы не такой уж бесполезный, как я думал.

— Мне нужен химический анализ тканей вокруг прокола, — сказал я. — Прицельный. Не общая токсикология, ее вы будете делать месяц, а уже послезавтра. Возьмите пробу из вены и из мышцы вокруг места пункции и гоняйте на гепарин.

— На гепарин, — повторил Сеймур. Он снял вторую перчатку, бросил в лоток и посмотрел на меня уже иначе. — Знаете, агент, за все годы мне никто никогда не заказывал искать гепарин в трупе. Обычно ищут цианид, барбитураты или спирт. Гепарин никто не ищет, потому что он не яд. От него не умирают.

— Вот именно, — сказал я. — От него не умирают. Его вводят, чтобы кровь оставалась жидкой и текла по трубкам. Его ставят при переливании, гемодиализе и заборе больших объемов. — Я кивнул на стол. — Наш человек не травил ее, доктор. Он готовил ее к перекачке, как готовят донора.

Сеймур долго молчал.

— Если я его найду, — сказал он медленно, — то это будет означать…

— Что тот, кто это делал, работал по инструкции, — сказал я. — По медицинской инструкции, шаг за шагом. Гепарин, игла, насос, стерильные емкости. Он не убивал ее в припадке ярости или возбуждения. Он ее потрошил.

Анализ Сеймур обещал к утру. Он позвонил в четверть девятого, по его голосу я понял все как только он начал говорить.

— Нашли, — сказал он. — Гепарин натрия. В тканях вокруг пункции концентрация высокая, локально. Значит, вводили прямо в вену, перед забором.

— Дозировка?

— Профессиональная. — Он говорил спокойно, но я слышал, как он подбирает слова. — Рассчитанная, по весу. Столько ставят в клинике, когда готовят пациента к аппаратной процедуре. — Он помолчал. — Митчелл, я тридцать лет тут работаю. Я вам вот что скажу, и не для протокола, тот, кто это делал, не просто медик. Он делал это не впервые раз и не в подвале на коленке. У него очень поставленная рука.

Он опять помолчал.

— И еще одно. — Голос стал тише. — Я поднял бумаги по двум прежним жертвам. По той, что в январе, и по второй, недавней. Их вскрывал не я, но читал заключения. Знаете, что там написано в графе о причине смерти?

— Что?

— Ничего, — сказал Сеймур. — Прочерк. «Причина не установлена». По обеим.

Теперь я знал, что делать и куда ехать дальше. Я выехал прямо из офиса, отмахнувшись от назойливых расспросов Дэйва.

Медицинский архив Вашингтона занимал два этажа казенного здания на Индепенденс-авеню, заведовала им женщина по фамилии Мэйсон. Сухая, лет пятидесяти, в очках на цепочке, с выражением лица человека, который за двадцать лет службы видел все что только можно и перестал удивляться.

— Аппараты для афереза, — повторила она, выслушав меня. — Вы понимаете, о чем просите?

— Понимаю. Оборудование для разделения и перекачки крови. Насосы, центрифуги, все, что идет под учет.

— Молодой человек. — Она сняла очки и дала им повиснуть на цепочке. — В нашем городе таких аппаратов меньше, чем «Роллс-Ройсов». Это не аспирин и не бинты. Каждый записан под уникальным номером, инвентарной карточкой, с отчетом в министерство. Их закупают штучно, по разнарядке, за валюту, половина из них импортные, немецкие или шведские, потому что у нас таких пока не делают в нужном количестве.

— Тем лучше, — сказал я. — Значит, список короткий.

Это действительно оказалось так. Мы просидели над ним весь день.

Мэйсон, ворча, притащила из хранилища картонные короба с карточками. Учет закупок и списаний медицинского оборудования по округу Колумбия за последние три года.

Карточки, отпечатанные под копирку. Наименование, изготовитель, серийный номер, дата поставки, учреждение-получатель, дата и причина выбытия.

Я разложил их на длинном столе под лампами и пошел перебирать одной.

Больница Джорджтаунского университета - два аппарата, оба на балансе, рабочие, инвентаризация в декабре, все на месте. Военно-морской госпиталь в Бетесде - три штуки, все учтены, режимный объект, посторонним не подступиться.

Больница Провиденс - один аппарат, старый, шведский, на консервации, о чем есть акт. Красный Крест, станция переливания, четыре шутки, все в работе, все под ежемесячным отчетом. Госпиталь ветеранов, два аппарата, на месте.

Я вел карандашом по колонке причин выбытия. «Выработан ресурс». «Передан по разнарядке». «Списан по акту, утилизирован». Скучные, аккуратные, ничем не примечательные строчки.

На четвертом часу мне попалась наконец карточка, на которой я остановился.

Частная клиника пластической хирургии «Аркадия», Джорджтаун. Три месяца назад, в ноябре семьдесят второго, списаны два аппарата.

Немецкие. Изготовитель «Б. Браун», Мельзунген. Насосы для перекачки и фракционирования крови.

Причина выбытия: «Повреждены при транспортировке».

Я перечитал строчку трижды и подошел к столу Мэйсон с карточкой в руке.

— Объясните мне одну вещь, — сказал я. — Вот тут клиника списывает два аппарата разом. Причина повреждены при транспортировке.

Мэйсон надела очки, взяла карточку и прочитала. Брови у нее поползли вверх.

— Занятно, — сказала она.

— Почему?

— Занятно то, что клиника пластической хирургии вообще имела такие аппараты. — Она постучала ногтем по карточке. — Это оборудование для трансфузиологии. Для отделения плазмы и обмена крови. Пластическому хирургу, который подтягивает подбородки женам сенаторов, оно нужно примерно так же, как мне на службе трактор. Но допустим, купили под какую-то программу, оправдание найти можно. — Она подняла глаза. — Смущает другое.

— Что?

— Причина. — Мэйсон отложила карточку. — Когда списывают такую дорогую технику, министерство требует акт. Много бумаг. Заключение технической экспертизы, фотографии повреждений, подпись инженера. Ремонтопригодность оценивается отдельно. Я эти акты вижу годами. — Она развела руками. — А тут два аппарата разом, по одной формулировке, в один день. Одинаково повреждены при транспортировке. Оба. Как будто их уронили вместе, с одной высоты.

— Акт есть?

Она пошла к шкафу, порылась в папке и вернулась с одним листом.

Без экспертизы, фотографий и без подписи инженера. Формальная бумага, подписанная главным врачом клиники.

— Вот такой акт, — сказала Мэйсон сухо. — Знаете, если бы вы не пришли и не ткнули меня в него носом, он бы так и лежал тут до второго пришествия.

Я посмотрел на подпись внизу листа. Разборчивая, уверенная, с росчерком.

Доктор Чарльз Элиот.

— А сами аппараты? — спросил я. — Куда их дели? Если списали как поврежденные, их утилизируют, режут на металл, сдают. Должна остаться запись.

Мэйсон вернулась к шкафу, порылась дольше. Потом закрыла ящик и повернулась ко мне и лицо у нее стало каменным.

— Записи нет, — сказала она. — Ни акта об утилизации, ни отметки о передаче, ни справки со свалки. Ничего.

Она сняла очки.

— Аппараты списали три месяца назад, агент Митчелл. И с тех пор о них никто ничего не слышал. Официально их не существует.

Глава 9. Визит к вампиру

Вечер и часть ночи после архива ушли на то, чтобы разгрести бумаги. Я вернулся в отдел, вытащил из закрытых источников все, что нашлось на клинику «Аркадия» и на доктора Чарльза Элиота.

Разложил перед собой под настольной лампой. Дороти давно ушла домой, а в общей комнате гудела одна дежурная лампа.

«Аркадия» оказалась тихим и дорогим заведением. Ни вывесок в газетах, ни рекламы, из тех мест, куда попадают по рекомендации, а не с улицы.

Пластическая хирургия, «эстетическая медицина», процедуры омоложения. В списке учредителей фамилии, которые в Вашингтоне произносят вполголоса.

Жены, вдовы и дочери людей с холма и из посольского квартала. Сам Элиот сорока восьми лет, хирург с безупречным дипломом, стажировка в Европе, ни единого взыскания, ни одной жалобы в медицинскую коллегию. Чистый, как операционная простыня.

Слишком чистый, для человека, подписавшего липовый акт на два исчезнувших аппарата.

Утром я договорился о визите, не как агент ФБР, а как инспектор по технике безопасности медицинских учреждений. Легенду обеспечили за час.

Удостоверение, бланк предписания, скучная формулировка про плановую проверку противопожарного и санитарного состояния. К такой проверке не придерешься и напугать ею никого нельзя, а мне и не надо было пугать. Мне надо было пойти и посмотреть.

Клиника занимала трехэтажный и кирпичный особняк в Джорджтауне, с чугунной оградой и медной табличкой у входа, до того скромной, что мимо пройдешь и не заметишь. Внутри пахло не больницей, а деньгами.

Дорогим парфюмом, свежими цветами и воском для полов. Ковры глушили шаг.

В приемной, обставленной как гостиная, сидела в кресле немолодая дама в мехах и листала журнал, не поднимая глаз. Где-то за стеной, едва слышно, играла тихая музыка.

Над всем этим, за парфюмом и цветами, я поймал слабую, знакомую ноту эфира. Тот сладковатый химический запах, который не выветривается там, где режут и усыпляют людей.

Меня принял сам Элиот, вышел навстречу в приемную, в белом халате поверх сорочки и шелкового галстука. Гладко выбритый, загорелый даже в феврале, с той уверенной, отработанной улыбкой, какой встречают выгодного клиента.

— Инспектор. — Рукопожатие сухое и крепкое. — Чарльз Элиот. Признаться, не ждал проверки в это время года, но всегда рад. У нас все в порядке, сами увидите. Идемте, покажу хозяйство.

Он повел меня по клинике, не умолкая рассказывая о пустяках, легко и приятно. Показал приемную, процедурные, палаты для послеоперационного восстановления, обставленные как номера хорошего отеля.

Все сияло чистотой и дышало достатком. Он рассказывал о клиентуре обиняками, не называя имен, но давая понять, что имена эти я знаю.

Упомянул про то, как важна для его пациенток конфиденциальность, про то, что человек его положения зарабатывает не столько операциями, сколько молчанием.

— Люди приходят ко мне не чтобы лечь под скальпель, инспектор, — говорил он, ведя меня по коридору. — Скальпель есть у всех. Ко мне приходят за тем, чтобы никто не узнал, что они были на операции. — Он широко улыбнулся. — Тайна составляет половину цены.

— Красиво живете, — сказал я, оглядывая коридор. — И тихо.

— Тишина дорого стоит, — согласился он. — Но клиенты за это платят.

Мы дошли до его кабинета. Просторный, с книжными полками, кожаным диваном, дипломами в рамках на стене и большим столом красного дерева.

Он усадил меня в кресло, сам сел напротив и предложил кофе. Я отказался и сделал вид, что заполняю бланк, а сам смотрел.

Смотрел на него.

Элиот держался безупречно. Ни напряжения, лишнего слова, ни того чрезмерного радушия, каким выдают себя нервные люди.

Он отвечал на дежурные вопросы про огнетушители и запасные выходы легко и точно, чуть иронично, как человек, которому эта формальность скучна ровно настолько, насколько положено.

Все в нем было гладко.

Кроме одного.

Когда он потянулся через стол за пепельницей, простое и короткое движение, накрахмаленная манжета его сорочки с запонкой, чуть сползла к локтю. На тыльной стороне кисти, у самого запястья, там, где кожа обычно скрыта рукавом, я на секунду увидел пятно.

Желтовато-коричневое. Въевшееся в кожу, не смытое до конца, с размытыми краями.

Йод. След от йодного раствора, того самого, каким обрабатывают руки и кожу при экстренной, поспешной стерилизации, когда нет времени на всю процедуру и мажут наскоро, широко и второпях.

Пятно держалось на коже день или два, видно, что свежее. Осталось оно не на пальцах или ладони, где хирург касается инструмента, а выше, на запястье и предплечье, там, куда йод попадает, когда обрабатывают руки до локтя перед тем, как обработать что-то стерильное. Или когда работают в спешке, забрызгав рукав.

Элиот поставил пепельницу, манжета вернулась на место, скрыв пятно.

— Что-то не так, инспектор? — спросил он любезно. Улыбка не дрогнула, но взгляд на долю секунды стал внимательнее.

— Нет, — сказал я, опуская взгляд к бланку. — Пепельница красивая. Мрамор?

— Оникс, — сказал он. — Подарок благодарной пациентки.

— У вас, я смотрю, все от благодарных пациенток, — заметил я. — И пепельница, и аппараты.

Пауза. Короткая, почти незаметная.

— Аппараты? — переспросил Элиот, все так же любезно.

— Оборудование. — Я улыбнулся, не поднимая головы от бумаги. — Дорогая клиника, роскошная техника. Люблю, знаете, когда у людей все по высшему разряду. — Я поставил галочку в бланке. — Ну, у вас и вправду все в порядке, доктор. Огнетушители на месте, выходы свободны. Все формальности выполнены. Загляну на неделе, оформлю до конца и больше вас не побеспокою.

— Всегда рад, — сказал Элиот, поднимаясь и снова протягивая руку. — Заходите. Двери «Аркадии» для властей всегда открыты.

Рукопожатие вышло таким же сухим и крепким, как в начале. Он проводил меня до дверей сам, любезно, до последнего шага.

Уже на крыльце, застегивая пальто на февральском ветру, я оглянулся на медную табличку и на темные окна третьего этажа.

Он что-то стерилизовал наспех. Совсем недавно. Я готов был поставить месячное жалованье, что делал он это вовсе не для подтяжки чьего-нибудь подбородка.

Остаток дня после «Аркадии» я потратил на то, из чего расследование и состоит на девять десятых, на скучную бумажную работу, о которой не пишут в газетах.

Вернувшись в отдел, я первым делом сел за телефон. Позвонил в столичную полицию к Кроули и попросил заключения по двум прежним жертвам, целиком, не выжимки.

Кроули поворчал, но обещал прислать курьером. Пока я ждал, взялся за то, что мог сделать сам, разложил на столе то немногое, что знал о трех девушках и стал искать паттерны, которые могли их связать.

Первая, январская жертва, продавщица из универмага на Ф-стрит. Вторая секретарша из страховой конторы.

Третья стенографистка с Капитолийского холма. Разные районы, занятия и круг общения.

На первый взгляд ничего общего, кроме возраста, всем от двадцати трех до двадцати шести и того, что все три были молоды, здоровы и хороши собой.

Я позвонил по местам их работы, представляясь то одним, то другим и вытягивал информацию по крохам. Где жили, бывали, чем болели, к каким врачам ходили.

Записывал в столбик. К обеду проступила первая тонкая ниточка. Две жертвы за последние полгода сдавали кровь.

Не в одном месте, одна на выездной станции Красного Креста у своей конторы, другая в донорском пункте при больнице.

Про третью я пока не знал. Я обвел это карандашом и приписал сбоку: «донор?» со знаком вопроса, потому что связь пока висела в воздухе.

Вскоре пришли заключения от Кроули. Я прочитал оба и убедился в том, что сказал Сеймур.

В графе о причине смерти прочерк. Причина не установлена.

Ни один из патологоанатомов не заказал анализ на гепарин, потому что искать его никому не пришло в голову. Обе обескровлены, с парными проколами на шее и списаны в глухую папку с формулировкой, с которой хоронят то, чего не понимают.

Ближе к вечеру я съездил в лабораторию, отдать на анализ гипсовый слепок протектора, снятый в Рок-Крик и заодно забрать его описание. Молодой лаборант, тот же, что помогал мне по флоридскому делу, обмерил рисунок и сверился со справочником шин.

Протектор оказался не легковой. Широкий, грубый, с крупным зацепом, от фургона или тяжелого универсала.

Вовсе не та машина, на какой хирург из Джорджтауна возит себя на работу. Такая нужна, чтобы возить груз. Я записал и это.

К шести вечера у меня на столе лежала картина, еще неполная, но уже достаточно ясная. Не хватало одного вещественного доказательства, того, что кладут на стол прокурору.

Косвенные я собрал, а вот прямого не было.

Обыск с ордером ничего бы не дал. Пока я буду бегать за ордером, Элиот вычистит подпольный блок дочиста, как вычистили когда-то бункер в холмах, я это уже проходил.

А без прямой улики ордер мне и не подпишут. Подозрение, построенное на пятне йода и странном акте, любой судья развернет за минуту.

Оставалось идти самому. Туда, где профессионал, при всей своей аккуратности, поневоле оставляет след, то есть копаться в мусоре.

Клиника закрывалась в восемь. Я подождал в машине на соседней улице, пока погаснут окна, разъедутся последние автомобили с холеными пассажирами и запрется парадная дверь.

К полуночи Джорджтаун затих, лег туман, такой же сырой, что стоял над Рок-Крик. Фонари расплылись в нем мутными шарами.

Черный ход «Аркадии» выходил в узкий служебный проулок за оградой, куда я перелез, придерживая раненое плечо. Там, у задней стены, под навесом, стояли баки.

Обычные мусорные баки, рядом отдельный ящик, помеченный красным, с надписью «Медицинские отходы». Профессионал, аккуратный до мелочей, выбрасывал опасное отдельно от бытового, как предписано.

Именно этот бак меня и занимал.

Я натянул толстые резиновые перчатки из полевого набора, надел поверх пальто фартук, засветил фонарь, зажав его в зубах и открыл крышку.

Внутри, в двойных полиэтиленовых мешках, лежало то, что остается за день в любой клинике: окровавленные тампоны, обрезки бинта, использованные шприцы в отдельной жесткой коробке, битые ампулы, испачканные простыни и пара халатов. Я работал методично, вынимая по слою, раскладывая на расстеленной клеенке и осматривая каждую вещь при свете фонаря.

Ампулы я отбирал в первую очередь, читал этикетки и откладывал. Обычная анестезия, физраствор, антибиотики, то, что положено косметической клинике.

Вдруг среди них попалась пустая ампула из-под гепарина. Одна, вторая. Больше, чем нужно для пары операций. Я ссыпал их в пакет для улик.

Потом дошел до перчаток. Использованные хирургические перчатки, тонкие, латексные, скомканные и брошенные, их набралось с десяток.

Я осматривал каждую при фонаре, выворачивая, ища следы. На большинстве обычные пятна, смазанные, бурые.

Но одна пара, лежавшая глубже, была иной. Латекс изнутри и снаружи измазан в засохшей крови, густо, не мазками, а так, будто в них работали в крови по-настоящему, а не только промокнули.

Я разложил полевой набор прямо на клеенке. Достал реагенты для определения группы крови, сыворотки, предметные стекла и пипетки.

Соскоблил засохшую корку с перчатки, развел в физрастворе, капнул на стекла и добавил тестовые сыворотки, глядя, где пойдет реакция склеивания.

Результат проступил через минуту, при свете фонаря, зажатого в зубах.

Четвертая группа. Резус отрицательный.

Я сидел на корточках в тумане, в холодном переулке, с фонарем в зубах и смотрел на предметное стекло.

Четвертая отрицательная - редчайшая группа. Меньше одного человека из сотни.

Точно такая же, как я помнил из заключения Сеймура, текла в венах третьей девушки, стенографистки, которую нашли утром у ручья в Рок-Крик.

В мусоре косметической клиники, где подтягивают лица женам политиков, лежала перчатка, пропитанная кровью убитой женщины редчайшей группы.

Это последний пазл. Зачем хирургу перекачивать кровь из молодых здоровых женщин, до последней капли, аккуратно, стерильно, с гепарином и насосами?

Конечно не для ритуала, а для процедуры. Молодая, богатая кислородом кровь подойдет тем, кто платит золотом за то, чтобы оттянуть старость. Подпольное «омоложение» переливанием, безумно дорогое, тайное, для клиентуры, которая не спрашивает, откуда товар, а спрашивает лишь, свежий ли он.

Я собрал улики в пакеты, подписал каждый, сложил инструмент, вернул мешки в бак и перемахнул через ограду обратно в проулок.

Наверху, в темном особняке, на третьем этаже, за одним из окон едва заметно теплился свет, там, где по документам «Аркадии» не значилось никаких помещений.

К рассвету, когда над Джорджтауном еще держался туман, я уже сидел в отделе, мокрый, продрогший, с пакетами улик, разложенными на столе. Отдал перчатку и ампулы в лабораторию под роспись, надиктовал Дороти черновик рапорта по «Аркадии» и договорился с Кроули о наблюдении за клиникой на день, пока я готовлю следующий ход против Элиота.

Дело о «вампире» подходило к той стадии, когда остается лишь захлопнуть ловушку, а для этого требовалось выждать сутки. Поэтому у меня появилось немного времени.

Я решил потратить его не на сон.

Отдел медленно заполнялся коллегами. Пришел О’Коннор, зевая и поставил кофейник. Бэкстер разложил свои вексельные бумаги. Моррис закурил первую сигару.

Все шло привычным чередом, и в этом обыденной рутине легко сделать то, чего никто не заметит, то есть заняться делом, которым мне запретили заниматься.

Я спустился к автомату в вестибюле, скормил ему монеты и набрал номер, которого не было ни в одной моей папке.

За минувшие дни я урывками, по ночам, дома, при задернутых шторах, разбирал ту самую коробку с моими записями и копиями документов. Днем, между звонками по другим делам, наводил осторожные справки, не в лоб, а вкруговую, спрашивая одно, чтобы услышать другое.

Начал я с малого, с того единственного, что оставалось у меня на руках от дела реестра и чего не забрал Кирни. С копий банковских проводок, которые когда-то помог мне достать Брэдшоу.

Сам Брэдшоу вышел из игры, но цифры на бумаге остались. Я разложил проводки заново, просмотрел свежим глазом, стал искать то, на что не хватило времени раньше.

Искал не суммы, а адреса. Куда уходили платежи, через какие конторы и кто числился получателем.

Большинство следов вело в тупик, пустые фирмы, почтовые ящики, конторы-однодневки, растворившиеся, едва я к ним подступался. Реестр умел заметать за собой следы.

Но кое-что сохранилось.

Небольшая транспортная контора в Мэриленде, за рекой, она всплывала в проводках трижды, была получателем мелких, ничем не примечательных сумм. Слишком мелких, чтобы на них смотреть и слишком регулярных, чтобы быть случайностью.

Складские услуги, перевозки и аренда. Название ничего не говорило.

Я пробил его по открытым справочникам. Обычная фирма, ничего особенного, зарегистрирована три года назад.

А потом сверил ее адрес с тем, что помнил наизусть.

Склад у Анакостии. Тот самый, где в декабре нашли тела на решетчатом помосте, с латынью на бетоне и вбитыми по кругу дюбелями. Место, которое у меня отобрали вместе с делом.

Транспортная контора, тихо получавшая деньги реестра, арендовала складские площади в двух кварталах от него.

Я записал адрес в блокнот, не служебный, а свой, тот, что носил во внутреннем кармане, повесил трубку и постоял в вестибюле, глядя, как за стеклянными дверьми оседает на асфальт мокрый снег.

Дело о вампире ждало своего часа до завтрашней ночи. А до тех пор у меня оставался целый день. Я знал теперь, как его провести.

Глава 10. Блеф

За реку я поехал под вечер, когда день пошел на убыль, а туман, висевший над городом с утра, начал снова густеть.

Район у Анакостии в семьдесят третьем стоял глухой и полузаброшенный. Старая промышленная окраина, где кирпичные склады вперемежку с пустырями, битые фонари, ржавые рельсы заводской ветки, поросшие бурьяном.

Днем тут еще шевелилась какая-то жизнь, ездили грузовики и ходили редкие рабочие. К вечеру все вымирало, улицы отдавались туману и крысам.

Машину я оставил за квартал, у заколоченной бензоколонки, дальше пошел пешком, подняв воротник. Шел не спеша, будто человек, у которого тут есть дело, держась ближе к стенам, где тень гуще.

Транспортную контору я нашел по адресу из блокнота. Приземистое строение с конторской пристройкой и глухими воротами склада, за сетчатым забором.

Над воротами табличка с названием, тем самым, что всплывало в проводках. Окна конторы темные.

Во дворе, за забором, стояли два фургона. Проходя мимо, я замедлил шаг ровно настолько, чтоб разглядеть протектор на ближнем.

Широкий, грубый и с крупным зацепом. Точь-в-точь как отпечаток, снятый в Рок-Крик.

Я прошел мимо, не останавливаясь, свернул за угол и обошел квартал кругом, разглядывая местность так, как разглядывают перед делом. Смотрел где въезд и выезд, откуда просматривается двор и куда падает свет единственного горящего фонаря.

За конторой начинался проулок, а дальше, в двух кварталах, глухой торцовой стеной к пустырю стоял тот самый склад. Место, которое от меня скрыли пару месяцев назад.

Издали склад выглядел мертвым. Ни огня, ни движения.

Но по мере того, как я подходил ближе проулком, держась стены, разглядел то, чего не видно с улицы. У бокового входа стояла машина.

Темная, дорогая, чужая в этом районе битых грузовиков и ржавчины. А над боковой дверью, в узком зарешеченном окне под самой крышей, теплился свет, слабый, желтый, еле видный за плотной шторой.

Я остановился в тени, за штабелем пустых поддонов и стоял тихо, прислушиваясь, что там происходит.

Из склада приглушенно, сквозь стену, доносился звук. Не голоса.

Ровный низкий гул, механический, ритмичный, будто где-то внутри работал мотор или насос. Он то поднимался, то оседал, размеренно, как дыхание великана.

Я стоял в тумане, за поддонами, в двух шагах от места, куда мне было запрещено соваться и слушал этот гул. Рука сама потянулась к блокноту. Номер чужой машины у входа я записал в темноте, на ощупь, не глядя.

А потом за спиной, в дальнем конце проулка, хрустнул под чьей-то подошвой битый кирпич.

Я застыл за поддонами, не дыша.

Шаги приблизились, неспешные, тяжелые и шаркающие. В тумане показалась фигура: человек в долгополом брезентовом плаще, с электрическим фонарем в руке и связкой ключей на поясе.

Сторож. Он шел вдоль забора обходным маршрутом, светя лучом по стенам, воротам и темным окнам. Размеренно, скучающе, как ходят по десятому кругу за смену.

Луч скользнул по штабелю поддонов, за которым я стоял и на секунду замер. Я вжался в тень, прижав к боку блокнот.

Свет прошел по краю досок, по мокрому бетону у моих ног и двинулся дальше. Сторож зевнул, поддернул плащ и побрел к углу склада, гремя ключами.

У боковой двери, той, где стояла чужая машина и теплился свет, он остановился. Постучал не как обходчик, а условно.

Два удара, пауза, один. Дверь приоткрылась изнутри, образовалась узкая щель, желтый свет лег на туман.

Кто-то тихо перекинулся со сторожем парой слов, я не разобрал каких, хотя понял самое важное. Сторож тут больше не для охраны, а чтобы смотреть, не забрались ли чужие.

Дверь закрылась. Сторож двинулся дальше по кругу. Дождавшись, пока луч фонаря уйдет за угол, я тихо отступил проулком назад, тем же путем, каким пришел.

Не выпрямился, пока не оказался за квартал от забора, у заколоченной бензоколонки, где ждала машина.

Больше в ту ночь я туда не пошел. Один, без ордера и прикрытия, внутрь охраняемого склада.

Идти внутрь означало повторить ошибку, из-за которой меня уже однажды чуть не закопали в холмах. Я записал, что видел, чужую машину, номер, фургон с нужным протектором, условный стук, гул за стеной.

Оставил эту информацию в блокноте, рядом со сведениями о банковских проводках. Реестр никуда не денется. А вот завтрашняя ночь принадлежала другому делу.

Домой я вернулся заполночь. Николь не спала, сидела на кухне при одной лампе.

По лицу ее я понял, что она догадалась, где я был, еще до того, как я снял пальто. Спрашивать ничего не стала, такая уж она.

Только налила мне кофе и села напротив, это молчаливое соучастие оказалось сильнее и важнее любых слов.

За кофе я разложил перед собой на столе другое, папку по «Аркадии». Если Реестр мог подождать, то доктор Элиот ждать не станет.

Перчатка с кровью убитой уже в лаборатории, наблюдение за клиникой установлено. Чем дольше я тяну, тем выше риск, что он почует неладное и вычистит подпольный блок, как чистят за собой все аккуратные люди.

Обыск бесполезен, я это уже вычислил. Когда я приду с ордером на арест и обыск, Элиот успеет вылить кровь в раковину, разобрать аппараты и оставить мне пустой стерильный подвал, о существовании которого по бумагам никто и не знает.

Взять его на месте, с уликами в руках, можно лишь одним способом. Заставить самого спуститься в этот подвал и потянуться к тому, что он прячет.

А для этого мне не нужно проникать внутрь тайком. Мне нужно только, чтобы Элиот сам меня туда привел.

Я отхлебнул кофе и придвинул блокнот ближе. План складывался простой и оттого надежный.

Тщеславный, уверенный в себе человек боится не улик, это он привык чистить и прятать. Он боится потерять то, ради чего все затеял.

А у доктора Элиота слабое место это его клиентура. Те самые люди, кто готов платить золотом за чужую молодую кровь. И что важнее всего, те, кто случись что, утопит его первым, спасая себя.

Вот на этом слабом звене я и собирался его поймать.

К Элиоту я пришел на другой день, уже под вечер, но уже не инспектором. На этот раз я показал в приемной настоящий жетон.

Он принял меня в кабинете, за тем же столом красного дерева, и увидев жетон, ничуть не дрогнул. Только улыбка сделалась чуть внимательнее.

— Федеральное бюро расследования, — произнес он, откидываясь в кресле. — А третьего дня, помнится, был инспектор по технике безопасности. Растете в должности, мистер Митчелл. Или как вас там теперь величать?

— Все также Митчелл, — сказал я. — Извините за маскарад. Тогда я не хотел поднимать шум раньше времени.

— А теперь, стало быть, время пришло. — Он сложил холеные руки на столе. Руку с йодным пятном держал так, что рукав скрывал запястье. — Слушаю, агент. Хотя, признаться, теряюсь в догадках. Что бюро могло понадобиться от клиники, где подтягивают лица?

— Я обхожу медицинские учреждения. — Я достал блокнот и сел, не дожидаясь приглашения. — Не только ваше, доктор, не обольщайтесь. Больницы, лаборатории, донорские пункты, частные клиники, всех, у кого есть операционная и холодильник. «Аркадия» в списке всего лишь одна из многих компаний. Это формальность, но сделать ее я обязан в любом случае.

— По какому поводу?

— По неприятному. — Я перелистнул страницу. — Вы, полагаю, читали про девушек из Рок-Крик? Газеты пишут про вампира и сатанистов.

— Читал. — Элиот чуть повел плечом. — Дикость. Средневековье в столице.

— Дикости там совсем нет, доктор. Есть медицина. — Я пристально посмотрел на него. — Из этих женщин выкачивали кровь. Профессионально, с помощью иглы, антикоагулянтов и специальных аппаратов. Вовсе не клыками. Мы ищем того, у кого есть оборудование для афереза и немалый опыт, чтобы на нем работать. Оттого я и обхожу всех, у кого такое оборудование числилось или числится. — Я сделал вид, что сверяюсь с записью. — Последняя жертва Кэтрин Дойл, стенографистка из аппарата Палаты. Двадцать четыре года. Нашли позавчера у ручья.

Имя я произнес медленно и внятно, глядя на него. Элиот выдержал взгляд, не моргнув.

— Соболезную ее родным, — сказал он. — Но я, боюсь, ничем не помогу. Аферезом я не занимаюсь. Это трансфузиология, не моя специальность.

— Разумеется. — Я закрыл блокнот наполовину. — Но раз уж я перед специалистом, доктор, проконсультируйте меня, пожалуйста. У нас всплыл один интересный вопрос, а ответить никто не может. Чтобы не было огласки, вы же понимаете.

— Спрашивайте.

Я подался вперед и заговорил, понизив голос, так делают, когда доверяют личное.

— Когда вскрывали Кэтрин Дойл и гоняли ее кровь по лаборатории, обнаружилась редкая штука. — Я держал его взгляд. — Скрытая гемолитическая сенсибилизация. Латентная. При жизни ничем себя не выдает, ни симптомов, ни отклонений в обычных анализах. Донор ходит, работает, с виду здоров. А в плазме уже сидят атипичные антитела, которые при обычном перекрестном тесте не всплывают, если специально их не искать.

Элиот сидел неподвижно. Улыбка держалась, но взгляд неуловимо изменился.

— И вот что мне объяснили гематологи, — продолжал я. — Если такую плазму или цельную кровь перелить реципиенту, здоровому, ничего не подозревающему, вскоре пойдет острая гемолитическая реакция. Неизбежная. Массированный распад эритроцитов, спазм, падение давления, острая почечная недостаточность в считанные часы. Судя по симптомам, вылитый анафилактический шок, только интенсивнее. Человек сгорает за сутки, спасти его почти нельзя, потому что причину распознают не сразу, а к тому времени уже поздно.

Я помолчал.

— И вот что тут скверно для нашей банды. Такой реципиент, когда умрет, ляжет на стол к патологоанатому. А гемолиз подобного рода виден на вскрытии сразу, почки, селезенка, характерная картина. Первый же вопрос возникнет, откуда появилась кровь. Откуда взяли и кто переливал. Дорожка от трупа реципиента к источнику прямая. Сутки, доктор. От переливания до трупа от силы сутки. А от трупа до того, кто перелил, один вскрытый почечный срез.

В кабинете стало очень тихо. За стеной играла все та же музыка.

— Крайне редкая патология, — сказал Элиот наконец. Голос вышел спокойным, только пронзительнее. — Я о подобной сенсибилизации читал, а встречать не доводилось.

— Оттого она и опасна, — сказал я, поднимаясь. — Скрытая, при жизни не разглядишь. — Я положил на край стола карточку. — Не буду вас задерживать. Если услышите про эту банду, сразу звоните. А главное, доктор, если к вам или к вашим коллегам попадет кровь из непроверенных рук, сразу избавьтесь от нее.

Он проводил меня до дверей, с любезной улыбкой и расшаркался. Но у самого порога, пожимая руку, на долю секунды задержал взгляд не на мне, а поверх плеча.

Так смотрит человек, который в мыслях уже не здесь, а внизу, в подвале, у холодильника, где на полке стоит то, что я только что назвал смертельным.

Я вышел на крыльцо, в туман и застегнул пальто.

Наживка легла куда надо. Кровь Кэтрин Дойл он держал у себя, я знал это по добытой перчатке из бака, по результату анализа, давшему четвертую отрицательную группу.

Теперь он знал, что эта кровь убьет всякого, кому он ее перельет. То есть богатым клиентам.

Перельет он ее клиентам, тем, кто при первой беде утопит его первым. Ждать он не сможет. Он спустится этой же ночью вылить малиновый раствор, прежде чем тот прикончит человека, способного его выдать.

Оставалось спуститься туда раньше него.

Кроули ждал в машине за углом.

— Ну? — спросил он.

— Клюнул, — сказал я. — Сегодня, после закрытия, он пойдет вниз. Наблюдение не снимать. Как погаснет свет и разъедутся сотрудники, надо проникнуть туда, только тихо. Дальше я буду действовать сам.

— А если он будет не один?

— Тогда, детектив, — сказал я, садясь в машину, — вечер перестанет быть томным.

За остаток дня я собрал то, чего мне не хватало, но не для ареста доктора, а для ордера на обыск.

Кровь на перчатке из бака совпала по группе с кровью Кэтрин Дойл, как я и знал. Четвертая, резус отрицательный, реже одной на сотню.

Пустые ампулы из-под гепарина тоже из этого списка. Липовый акт на два списанных аппарата за подписью Элиота, без техэкспертизы и без следов утилизации. Заключение Сеймура про обескровливание и гепарин в тканях.

По отдельности все это косвенные улики. Вместе, на одном столе перед судьей, основание для ордера.

Ордер на обыск клиники «Аркадия» я получил к семи вечера, у дежурного федерального судьи, вместе с санкцией на доступ в ночное время. С ним же право доступа в помещение.

Никаких черных ходов и перелезаний через ограду. Управляющий зданием, поднятый с ужина и напуганный федеральной бумагой, сам отпер нам замки и отдал ключи, после чего его вежливо попросили ехать домой и молчать до утра.

Мы подошли к «Аркадии» вскоре после закрытия, когда последняя машина с холеной пассажиркой отъехала от крыльца, погас свет в приемной и заперли парадный вход. Кроули со своими людьми занял позицию снаружи, незаметно перекрыв выходы.

Я вошел внутрь один. Тактика держалась на простом расчете.

Элиот не знал про ордер и о том, что я уже в здании. Он думал, что клиника пуста и заперта. Чтобы не избавиться от лишних свидетелей, доктор даже отпустил охрану.

До утра сюда никто не сунется, так что у него впереди целая ночь, чтобы обделать свои делишки. Спуститься и вылить смертельную, как я ему внушил, кровь Кэтрин Дойл, прежде чем та убьет клиента и приведет следствие прямо к нему.

Мне оставалось только найти подпольный блок и ждать там, в темноте, пока он придет сам.

Клиника ночью была совсем другой, не сияющей витриной, а гулкой пустой коробкой. Ковры глушили шаг, в темноте фосфоресцировали таблички «выход», пахло парфюмом, эфиром и остывшим воском.

Я спустился вниз с фонарем, прикрытым ладонью, по этажам, ища не то, что выставлено напоказ, а то, что прячут.

Подпольный блок выдал себя не дверью, а воздухом. На нижнем этаже, за прачечной, в стене, обшитой теми же дубовыми панелями, что и коридор, тянуло холодом и слабым химическим духом, тем же, что стоял вокруг тела в Рок-Крик.

Я прошел вдоль стены, простукивая ее, вскоре нашел стык. Панель слегка ходила. За ней обнаружилась обитая, звуконепроницаемая дверь и лестница вниз, в подвал, которого не было ни на одном плане здания.

Внизу оказалась операционная. Настоящая, стерильная и дорогая.

Кафель по стенам, бестеневая лампа над столом, стойки для капельниц. У дальней стены два немецких аппарата на колесных станинах, с маркировкой «Б. Браун».

Те самые, списанные три месяца назад как «поврежденные при транспортировке» и с тех пор не существующие по бумагам. Трубки, стеклянные емкости, стойка с гнездами под флаконы. А в углу, встроенный в стену и замаскированный под шкаф холодильник с тяжелой дверью.

Я осмотрел все быстро, ничего не трогая, отснял на пленку, где мог. Потом выключил фонарь, отошел в дальний угол за аппаратной стойкой, где тень гуще и спрятался в темноте.

Ждать пришлось долго. Наверху скрипела остывающая клиника, где-то капала вода. Я слышал собственное дыхание и тихий гул холодильника у стены.

Заполночь наверху хлопнула дверь. Потом послышались шаги на лестнице, уверенные, тот, кто их производил, хорошо знал дорогу.

Панель сдвинулась. Вспыхнул свет, не бестеневая лампа, а тусклое боковое дежурное освещение.

По лестнице спустился Элиот.

Без халата, в темном пальто поверх сорочки, с той же холеной собранностью, только теперь в движениях сквозила спешка. Он прошел прямо к встроенному холодильнику, не оглядываясь, отпер тяжелую дверь.

Изнутри пыхнуло холодным паром. Он наклонился, порылся на полке и достал стеклянный флакон. Большой, с малиновым раствором, темным под тусклой лампой.

Секунду он держал его в руке, глядя на этикетку. Потом шагнул к раковине у стены и отвернул кран.

— Не стоит, доктор, — сказал я из темноты.

Он замер с флаконом над раковиной.

Я вышел из-за стойки на свет, держа руку возле кобуры.

— Кровь Кэтрин Дойл ничем не заражена, — сказал я. — Она чиста. Я вам солгал, от первого слова до последнего. Нет никакой сенсибилизации, банды и заболеваний. Есть только вы, этот подвал и флакон в вашей руке. — Я шагнул ближе. — А вот это уже вовсе не ложь. Поставьте его на стол. Только осторожно.

Элиот не двигался. Лицо у него сделалось очень спокойным, слишком уж хладнокровным, видно, что человек просчитывает варианты действий.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали, — сказал он тихо, не опуская флакон. — Вы понимаете, что я мог бы вылить кровь в эту раковину и спас этим многих людей от очень неприятных вопросов. Людей, чьи имена вам, агент, лучше бы не знать никогда.

— Имена меня как раз интересуют, — сказал я. — Но сперва флакон. Повторяю, на стол.

Он посмотрел на меня, потом на раковину и на дверь наверху лестницы.

Вместо того чтобы поставить флакон, отвел руку назад и размахнулся.

Глава 11. Один номер

Элиот отвел руку с флаконом назад, хотел размахнуться или прижать к себе, к груди, обхватив стекло обеими ладонями, словно ребенок не желающий расстаться с любимой игрушкой. Шагнул назад, к раковине, спиной, не сводя с меня глаз.

— Не подходите, — сказал он тихо. — Одно движение и я разобью его о край. И тогда у вас не останется ничего, агент. Мокрое пятно на кафеле и слово федерала против слова врача. Суд посмеется над вами.

— Может, и посмеется, — сказал я, не двигаясь. — Только вы забыли одну мелочь, доктор. Разбить флакон вы можете. А отмыть от крови этот подвал уже нет. — Я повел взглядом по стене, не поворачивая головы. — Два аппарата «Б. Браун» с серийными номерами, которые вы три месяца назад якобы списали как разбитые. Холодильник, которого нет ни на одном плане здания. Ваш журнал вон он, на полке, ваш почерк. Гепарин в тканях убитой. Ваша подпись на липовом акте. Флакон приятное дополнение, доктор, но и без него на вас хватит материала, чтобы посадить вас надолго за решетку.

Элиот стоял, прижимая флакон к груди, я видел, как быстро он просчитывает ходы, но не находит выхода. Уверенность, с какой он вошел, вытекала из него на глазах.

— Поставьте, — сказал я спокойно. — Поставьте на стол. Незачем добавлять к делу еще и разбитую улику, вам же будет хуже. Вы умный человек, доктор. Ведите себя умно хотя бы сейчас.

Секунду он не двигался. Потом что-то в нем сломалось, плечи опустились и он медленно, осторожно поставил флакон на стальной стол, придержав, чтобы не качнулся. Отступил на шаг и поднял руки, показывая пустые ладони.

— Он не заражен, — сказал Элиот глухо, глядя на флакон. — Ведь правда? Никакой сенсибилизации. Вы солгали.

— От первого слова до последнего, — подтвердил я. — Кровь Кэтрин Дойл чиста. А вот вы нет.

Я подошел, не опуская правой руки от кобуры, левой достал наручники. Развернул его лицом к кафельной стене, завел руки за спину, он не сопротивлялся, стоял покорно, будто разом обессилев и защелкнул браслеты. Флакон с кровью я отдельно, осторожно, обложил ватой из полевого набора и убрал в жесткий футляр.

Потом взял доктора под локоть и повел наверх.

Кроули со своими людьми ждал снаружи, за оградой, по периметру, как и условились. Мы поднялись по потайной лестнице, через сдвинутую панель, прошли темной клиникой мимо приемной, обставленной как гостиная, цветов и дорогих ковров. Наконец я вывел Элиота через парадную дверь на крыльцо, в туман.

Здесь его и приняли. Кроули шагнул навстречу от ворот, глянул на наручники, футляр с флаконом у меня в руке и серое лицо доктора.

— Стало быть, взяли, — сказал он тихо.

— Конечно, — сказал я. — Там, внизу, есть на что посмотреть. Зовите своих, там работы до утра.

Двое полицейских увели Элиота к машине. Он шел прямо, глядя в одну точку перед собой, вся его лощеная уверенность исчезла, оставив немолодого усталого человека в дорогом пальто, которого вели по мокрому крыльцу на глазах у просыпающегося Джорджтауна.

Криминалисты Кроули спустились в подвал и работали до рассвета. Аппараты «Б. Браун» с серийными номерами, совпадающими с теми, что якобы повредили при транспортировке.

Холодильник с флаконами, журнал, который Элиот вел аккуратным врачебным почерком, там даты, объемы, зашифрованные инициалы клиентов, тех, кто платил золотом за чужую молодую кровь. Имена еще предстояло отработать, но я догадывался, что часть из них окажется очень известными в нашей стране.

Наверх я поднялся, когда за окнами «Аркадии» уже серело.

Туман над Джорджтауном редел, таял, вокруг проступали мокрые крыши, чугунные ограды, голые деревья. Город просыпался.

Где-то хлопнула дверь, проехала первая машина, разносчик швырнул на крыльцо соседнего дома газету. Ту самую, где сегодня еще напишут про вампира, сатанистов и черные свечи, а завтра, когда просочится правда, напишут иначе.

Я стоял на крыльце клиники, вдыхал сырой рассветный воздух и смотрел, как из тумана проступает Вашингтон. Затем застегнул пальто и пошел к машине. Туман исчезал, и день обещал быть ясным.

Дело о «вампире» я сдал за трое суток.

Отчет вышел на двадцать страниц. Механика обескровливания, гепарин, списанные аппараты, кровь Кэтрин Дойл на перчатке из бака, журнал клиентов.

Пресса, уже месяц писавшая про сатанистов, разом повернула на сто восемьдесят градусов. Вампир с первых полос переехал в раздел уголовной хроники, оттуда быстро сошел на нет, вытесненный Уотергейтом, слушаниями и именами из Белого дома.

Томпсон был доволен. Наверху тоже были довольны. Истерия улеглась именно так, как от меня и хотели.

А у меня осталось то, чего никто не заказывал.

Все дни, пока я гонялся за Элиотом, по вечерам, дома, при задернутых шторах, я занимался другим делом, тем самым, что мне вести запретили. Теперь я решил потратить освободившееся время на тот единственный номер фургона, который я нашел на складе в Анакостии.

Пробить его официально я не мог. Этого дела у меня не было, санкции тоже, а запрос через базу оставляет широкий след, который могут обнаружить не те люди, для которых он предназначен. Пришлось идти в обход.

В отделе регистрации транспорта штата Вирджиния служил человек по фамилии Дулиттл, которому я однажды помог с сыном, влипшим по молодости в скверную историю. Долги такого рода в Вашингтоне помнят.

Я зашел к нему под предлогом рутинной проверки угнанных машин по старому списку и между делом, в общей пачке из дюжины номеров, подсунул тот единственный, что меня занимал.

Дулиттл прогнал всю пачку через картотеку, не вглядываясь, какой номер мне нужен, что очень меня устраивало. К вечеру он выдал распечатку.

«Кадиллак Континенталь», темно-синий, зарегистрирован не на человека, а на фирму. «Меридиан Проперти Менеджмент», адрес офисное здание на Кей-стрит. Я пробил фирму по открытым справочникам.

Конечно же, пустышка. Управление недвижимостью, ни одного объекта в собственности, три года как зарегистрирована, штат всего лишь секретарь на телефоне. Из тех контор, что существуют лишь на бумаге и дверной табличке.

Но у пустышки есть адрес, а у адреса должен быть договор аренды. Я потянул за эту нить.

Она привела к юридической конторе, ведущей бумаги «Меридиан». «Холт энд Дэвис». А конкретно к младшему партнеру, чья подпись стояла на договоре и на регистрационных бумагах. Роберт Гейл.

Имя «Холт энд Дэвис» я уже видел. Теперь к нему привел регистрационный номер машины, что торчала ночью у бокового входа склада на Анакостии.

Гейлом я и занялся.

Архив компаний округа Колумбия помещался в подвале здания на Джон-Маршалл-плейс. Ряды картотечных шкафов, запах старой бумаги и мышей, единственный служитель, глухой на одно ухо.

Я запросил регистрационные дела на все фирмы, где всплывала подпись Гейла. Просидел там полдня, выписывая в блокнот адреса, даты учреждения и номинальных директоров.

Картина складывалась вполне понятная. Гейл из тех, кого держат для черной бумажной работы.

Подписать, зарегистрировать, оформить аренду на пустую контору. Его подпись стояла под доброй дюжиной фирм-однодневок, все они, если проследить нити дальше, сходились выше.

К старшим партнерам, к самому Холту. Гейл ничего не решал. Он ставил подпись там, где велели.

Я выписал частоту его визитов в контору на Кей-стрит, по журналам аренды и по датам на документах, когда служитель принес мне не ту папку и, извиняясь, оставил на столе подшивку старых газет, которую я не заказывал. Пока он ходил менять ее на нужную, я от нечего делать пролистнул верхний номер.

И зацепился взглядом.

Заметка на внутренней полосе, короткая, деловая. Про предстоящие слушания в Сенате по утверждению Л. Патрика Грея на должность директора ФБР, назначенные на конец месяца.

Обычная политическая хроника, я пробежал бы ее и забыл, если бы не одна строчка ближе к концу. Заметка мимоходом упоминала, что в ходе уотергейтского расследования Грей, по имеющимся сведениям, передавал внутренние материалы Бюро в Белый дом через помощника советника президента. Имя помощника не называлось.

Я перечитал строчку дважды.

Эта должность и обстоятельства цеплялись за что-то в памяти. А, точно.

За документы, которые я сфотографировал в кабинете Форреста еще осенью, в том, прежнем деле. Тогда среди бумаг мелькнула переписка, где фигурировал человек с той же должностью при советнике президента, я тогда не придал этому значения, потому что искал другое. Но фамилия осела в памяти.

Я не стал доставать блокнот при служителе. Просто запомнил и, когда тот вернулся с нужной папкой, попросил заодно снять мне копию с газетной заметки, сказал, что для другого дела. Он снял, не спрашивая.

Внутренние материалы Бюро, уходящие в Белый дом через помощника советника. Слушания по Грею в конце месяца. И та же фамилия в бумагах убитого впоследствии Форреста.

Я сложил копию вчетверо и убрал во внутренний карман, к блокноту. За Гейлом стоял Холт. За Холтом была контора, чьи нити вели и к складу на Анакостии и к деньгам из Майами.

А теперь еще и тонкая ниточка тянулась туда, куда я и вовсе не собирался лезть, в самую сердцевину уотергейтского клубка, за которым следила вся страна.

В архив Бюро я пошел на следующий день. Под предлогом сверки по одному старому, давно закрытому делу, к которому у меня был законный доступ.

Мне нужно было поднять те осенние материалы, сверить фамилию помощника, убедиться, что память меня не подвела.

В коридоре пятого этажа, у запертой комнаты с картотекой по особым делам, я столкнулся с Финчем.

Гордон Финч, заместитель главы контрразведки. Пятьдесят семь лет, серый костюм, серебряные волосы зачесаны назад, лицо гладкое и спокойное, как у человека, которого ничем не удивишь.

Я видел его на снимке, сделанном мною через лобовое стекло у Космос клуба, в компании Холта. Он меня, надо полагать, видел чаще.

— Митчелл. — Он остановился, будто рад встрече. — А я слышал, вас теперь на медицинское дело отправили. Та бедолага в Рок-Крик. Скверная история, хорошо, что вы справились с ней с обычным блеском.

— Я старался, — согласился я.

— Как продвигается ваше возвращение?

— Все хорошо. — Я держал в руке требование на архивную папку, повернув его надписью к себе. — Расследования быстро не идут.

— Верно, — кивнул Финч. Он смотрел на меня приветливо, хотя от этой приветливости веяло холодом. — Знаете, что я замечал за годы службы, Митчелл? Иные агенты застревают в прошлом. Тянутся к старым делам, к тому, что уже закрыто и подшито. — Он чуть склонил голову. — Это редко доводит до добра. Старые дела на то и закрыты, чтобы их не тревожили просто так.

— Я по текущему делу, — сказал я хладнокровно. — Сверка по одному висяку. Рутина.

— Разумеется. — Он улыбнулся уголками губ. — Рутина. — Помолчал секунду. — В Бюро сейчас и без старых висяков неспокойно, вы же понимаете. Слушания на носу, все на ушах, смотрят, кто куда ходит и что поднимает из архива. Не лучшее время ворошить пыль, Митчелл. Наверху нервничают. А когда наверху нервничают, вниз летит всякое.

Он смотрел мне в глаза, спокойно и прямо, в словах его не было ни угрозы, ни нажима. Одна только доброжелательная забота, за которой ясно читалось.

Я помню, кто ты и как глубоко ты однажды копнул. Но сейчас не время сводить счеты.

— Учту, — сказал я.

— Это хорошо. — Финч похлопал меня по плечу, по здоровому, будто знал, какое ранено. — Берегите себя. Такая у нас работа, понимаете?

Он пошел дальше по коридору, ровной неторопливой походкой, ни разу не обернувшись. Я постоял, глядя ему вслед, потом повернулся к служителю архива и подал требование на папку.

Служитель выдал ее под роспись. Я просидел час за столом в углу, под лампой в жестяном колпаке, делая вид, что сверяю какие-то давние показания.

На самом деле я искал среди осенних материалов ту переписку из кабинета Форреста, копию, снятую еще тогда, когда Форрест был жив, а я вел совсем другое дело.

Нашел. Фамилия помощника советника, что мелькнула в газетной заметке про Грея, стояла и здесь, в переписке полугодовой давности. Та же должность, тот же человек.

Остаток дня ушел на бумажную рутину, которая заодно служила мне прикрытием. Я дописал и сдал Бетти остатки отчета по делу Элиота, ответил на два запроса окружной прокуратуры, отсидел получасовое совещание, где Моррис нудно жаловался на сокращение командировочных и подписал полдюжины бумаг, ни одна из которых не стоила чернил.

Обычный день агента, каких сотни. Никто, глядя на меня, не сказал бы, что в голове у меня крутятся мысли о Гейле, Холте, складе на Анакостии и фамилии помощника советника президента.

К пяти отдел начал пустеть. О’Коннор ушел первым, за ним потянулись остальные. Я задержался, разбирая на столе бумаги, пока не остался почти один, а потом надел пальто, спустился и вышел на улицу.

Февральский вечер стоял сырой и холодный, с низким небом и мокрым снегом, что таял, едва коснувшись асфальта. Я не пошел к своей машине сразу.

Прошел два квартала пешком, до аптеки на углу М-стрит, где под козырьком, в стороне от витрины, стоял телефонный автомат. Из офиса такие звонки я больше не делал, наука, обошедшаяся мне слишком дорого.

Порывшись в кармане, я набрал горсть мелочи, зашел в будку, притворил за собой складную дверцу и набрал номер. Междугородный, до Нью-Йорка.

Дэнни Рурк снял трубку на третьем гудке.

После той истории в холмах Озарка, когда его ночные снимки перестрелки обошли первые полосы всей страны, Рурк не задержался в своей провинциальной газетенке. Его переманили в Нью-Йорк, в «Таймс».

Теперь он писал уже не про окружные ярмарки и выставки тыкв, а про большую политику. Как всякий, кто раз хлебнул настоящей сенсации, он теперь ходил вечно голодный до новостей.

По голосу я сразу услышал, что он рад мне.

— Митчелл. — В трубке щелкнуло, автомат проглотил монету. — Тот самый Митчелл, которому я обязан переездом в город, где за квартиру дерут как за небольшой самолет. Зачем вы звоните?

— Есть вопрос, только между нами

— У тебя других не бывает. — Он хмыкнул. — Валяй.

— Слушания по Грею, конец месяца, — сказал я. — Ходят разговоры, что во время уотергейтского дела Бюро сливало внутренние материалы в Белый дом. Через помощника советника президента. Что твои коллеги про это знают?

Пауза на том конце вышла долгой, не растерянная, а осторожная, из тех, когда человек прикидывает, сколько можно сказать по незащищенной линии.

— По телефону, Митчелл? — проговорил он наконец, понизив голос. — Ты стал слишком неосторожен на старости лет.

— Я в автомате.

— Я тоже теперь на них перешел, спасибо тебе за науку. — Он помолчал. — Ладно. Скажу, что могу. Про Грея и материалы для Белого дома это уже не слух, к слушаниям всплывет само, готовься. Тут все чисто, про политику, об этом вся редакция гудит.

— А что не про политику?

Снова наступила короткая тишина.

— А вот тут интереснее. — Голос его сделался суше и еще тише. — У нас несколько человек копают соседнюю грядку. Не про Грея и Белый дом, а про само Бюро. У них складывается картинка, что кто-то из руководства ФБР сливает не наверх, в Белый дом, а вбок. Систематически. Информацию о ходе расследований, не уотергейтских, а вообще, любых. Кто что ведет, кто к чему подобрался, кого вот-вот тронут. — Он выдохнул в трубку. — Не разовый слив под большую политику. Постоянный канал. Будто внутри дома сидит человек и приторговывает тем, что видит.

Я стоял в будке, глядя сквозь запотевшее стекло на мокрую улицу и молчал.

— Доказательств, ясное дело, ноль, — продолжал Рурк. — Одни догадки да совпадения. Слишком часто нужные люди узнают о расследовании раньше, чем следовало бы. Слишком гладко у кого-то стелется дорожка. Ребята чуют, что тут есть большая история, но ухватить не за что, все на уровне разговоров, мол, странно, не находишь? — Он выдержал паузу. — А ты, Митчелл, просто так такое не будешь спрашивать. Раз позвонил, значит, у тебя есть что-то.

— У меня есть вопрос, — сказал я. — И только.

— Ну да, ну да. — Я почти видел, как он усмехается на том конце провода. — У тебя всегда просто вопрос, а через неделю мы видим ночные снимки перестрелки на первой полосе. — Он помолчал, его тон переменился, стал деловым и жадным. — Слушай. Давай начистоту. У тебя, похоже, есть кусок того, что мои коллеги ищут вслепую. А у меня редакция, ресурсы и люди, которые умеют копать легально там, куда тебе с жетоном хода нет. Если это то, о чем я думаю, а я думаю, что это большой кусок дерьма, то поодиночке мы оба будем ковыряться годами. А вместе…

— Дэнни.

— …вместе мы вытащим это на свет божий, — договорил он, не сбавляя напора. — Скооперируемся. Ты даешь направление, я даю огласку. А огласка, Митчелл, единственное, чего такие люди по-настоящему боятся. Это ты знаешь лучше меня.

Я стоял с трубкой возле уха и молчал.

Огласка. Цену ей я знал с обеих сторон. Снимки Рурка однажды вытащили меня из холмов Озарка и сделали из ссыльного агента газетную знаменитость.

А совсем недавно до этого одна-единственная договоренность с журналистом стоила мне разноса в кабинете Томпсона и Харриса и строчки в личном деле, которую уже ничем не вытравить. Пресса сделала меня звездой и она же меня подставила, сделав это почти одним и тем же способом.

Автомат щелкнул, проглотив последнюю монету, в трубке потек ровный сигнал, предупреждающий, что связь вот-вот оборвется.

— Ну? — сказал Рурк в эту ускользающую нить. — Что скажешь, Митчелл? Работаем вместе или ты опять в одиночку полезешь в холмы вроде Озарка, откуда я тебя один раз еле успел вытащить?

Глава 12. Слежка

Долго раздумывать не пришлось.

— Работаем, — сказал я. — Но на моих условиях.

В трубке коротко хмыкнули, Рурк торжествовал, но воспитанно.

— Слушаю условия.

— Первое. — Я скормил автомату последние монеты и линия ожила. — Ни строчки в печать без моего согласия. Ни абзаца, ни намека, ничего про источник, близкий к следствию. Ничего, пока я не скажу.

— Митчелл…

— Дэнни. — Я говорил спокойно. — Один раз я уже договаривался с газетчиком. Он опубликовал раньше срока, мне это стоило записи в личном деле, и меня отправили в Спрингфилд, хорошо, что не уволили. Второй такой записи не будет, потому что после второй меня попросту не станет в Бюро. А если меня не станет в Бюро, у тебя не станет источника. Считай, что я забочусь о твоей карьере.

Пауза.

— Хорошо обещаю, — сказал Рурк, и голос его переменился, из азартного стал деловым. — Ни строчки без твоего слова. Даю тебе мое слово, а оно у меня, как ты помнишь, чего-то стоит. Я три года держал в столе папку, которую мог бы напечатать хоть завтра и не напечатал, потому что не время.

— Все верно, — согласился я. — Второе. Есть две задачи. Первая тихая, редакционная. Твои коллеги копают, кто в Бюро сливает информацию вбок. Пусть копают дальше, но с одной поправкой, пусть смотрят не на тех, кто много говорит, а на тех, кто много знает. Не на исполнителей. На уровень руководства. Тот, кто сливает, должен видеть картину целиком, какие дела заведены, кто их ведет, к чему подобрался. Такой обзор бывает у считанных людей в конторе.

— Я передам. Осторожно.

— Очень осторожно. Если человек, которого ищут твои ребята, узнает, что его ищут, кто-нибудь умрет. Возможно, тот, кто искал.

Рурк помолчал.

— Понял. А вторая задача?

— Вторая твоя лично. — Я перевел дух. — Есть юридическая контора на Кей-стрит. «Холт энд Дэвис». В ней младший партнер, Роберт Гейл. Мне нужно знать, что он за человек, как устроен его кабинет, кто его окружает и где у него слабое место. Мне самому туда хода нет, он меня знает в лицо, скорее всего.

— А я приду без жетона, — сказал Рурк медленно. — Кем?

— Только не журналистом, — сказал я твердо. — Ни в коем случае. Придешь клиентом. Через посредника, чтоб тебя рекомендовали, так у них принято, с улицы туда не заходят. Найдешь адвоката средней руки, который выведет тебя на «Холт энд Дэвис» с просьбой о консультации. Легенда простая и скучная, ты представляешь интерес человека с деньгами, который хочет оформить сделку так, чтобы имя владельца нигде не светилось. Им это привычно, они на этом живут. Просить будешь консультацию по фиктивной сделке, покупке доли в транспортной конторе.

— В какой именно транспортной конторе? — быстро спросил Рурк.

— Вот тут внимательно. — Я понизил голос, хотя в будке никого не было и быть не могло. — Ты не называешь ее в лоб. Ты вообще не произносишь ни названия склада, ни слова «Анакостия». Ты закидываешь удочку через детали. Скажешь, что твоего доверителя интересуют складские площади в юго-западном секторе, у воды, с подъездом для тяжелых фургонов и круглосуточной охраной и что он готов войти долей в фирму, у которой такие площади уже арендованы. Пожалуешься, что подходящих вариантов мало и что ты слышал про одну контору за рекой, но не помнишь названия.

— И посмотрю, что он с этим сделает, — сказал Рурк.

— Именно. Тут есть три возможных исхода, все три мне интересны. — Я загибал пальцы, хотя он меня не видел. — Первый, он спокойно возьмется помогать, начнет подбирать варианты, будет звонить, уточнять. Значит, он ничего не знает и он просто винтик, который подписывает бумаги, тогда мы вычеркиваем его и идем выше. Второй, он поспешит съехать с темы. Слишком быстро, гладко предложит поговорить о другом, скажет, что складской сектор не их профиль, а профиль у них, между прочим, ровно этот, у них полдюжины таких фирм на бумагах. Вот эта чрезмерная готовность увести разговор в сторону мне и нужна.

— А третий?

— Третий самый ценный, — сказал я. — Он проговорится. Назовет имя, которого простой юрист, оформляющий аренды, знать не должен. Или обмолвится о деталях того склада, о которых ты ему не говорил, а ты ему не скажешь ни слова, запомни. Если он сам скажет то, чего ты не произносил, значит, он в теме по самые уши.

Рурк молчал, и я слышал, как он что-то быстро чиркает на бумаге, привычка, от которой ему не избавиться до конца дней.

— Записываешь? — спросил я.

— Ага. Не имена, а приметы. Не бойся.

— Дальше. Ты идешь туда не за признанием. — Я говорил медленно, чтобы он усвоил. — Ты идешь смотреть. Как он держится, одет, что стоит на полках, висит на стенах, кто входит в кабинет без стука. Есть ли фотографии и с кем. Пьет ли он в рабочее время, нервничает или нет. Мне нужен его портрет, Дэнни. Слабое место человека всегда можно увидеть в его кабинете, если смотреть внимательно.

— Это я умею, — сказал Рурк, и в голосе снова мелькнул азарт. — Я три года по округу ходил и запоминал, у кого какой пикап и какая наклейка на бампере.

— И последнее. — Я помолчал. — Если тебе покажется, что он тебя раскусил, вставай и уходи. Не доигрывай, не спасай легенду, не задавай последний вопрос. Просто поблагодари, попрощайся и уходи. Эти люди убивают, Дэнни. Не в переносном смысле. Они подвесили адвоката в подвале на стене. Ты для них никто, посторонний с блокнотом.

Пауза на том конце вышла долгой.

— Я видел, как такое делается, — сказал Рурк наконец, веселья в голосе поубавилось. — Я помню.

— Тогда договорились.

— Хорошо. — Он перевел дух. — Мне понадобится неделя. Найти посредника, обзавестись легендой и добиться встречи. Такие конторы принимают не сразу, у них очередь на две недели вперед и секретарь, что держит оборону лучше пулеметчика.

— Неделя есть, — сказал я. — Как встретишься, позвонишь. Не мне в офис. Оставишь сообщение в аптеке на М-стрит, у аптекаря, скажешь для мистера Коула. Он мне передаст.

— Мистер Коул, — повторил Рурк. — Красиво. Митчелл, у тебя явно уже был опыт в этих играх.

— Был, — сказал я. — И мне он дорого обошелся. Поэтому делай только то, о чем условились и ни шага в сторону.

Автомат щелкнул в последний раз, линия оборвалась на середине его ответа.

Я повесил трубку, толкнул складную дверцу и вышел под мокрый снег. Через улицу, в витрине аптеки, горела зеленым неоновая вывеска, и свет ее расплывался в сырой темноте.

До машины я шел не спеша, оглядывая улицу в оба конца, привычка, от которой не избавляешься, если тебя однажды поджидали на дороге.

Сел в «Плимут», прогрел мотор, выехал на Висконсин-авеню и покатил в сторону моста Ки-бридж, к Виргинии, домой. Вашингтон в тот вечер стоял мокрый и тусклый.

Мокрый снег превратился в морось, асфальт блестел, фонари расплывались желтыми пятнами, и на стеклах встречных машин дрожали красные отсветы стоп-сигналов.

Темно-зеленый «Форд Гэлакси» я отметил у светофора на Эм-стрит, просто посмотрел, как на любую машину, застрявшую рядом. Через полторы мили, свернув направо, я увидел его снова, через две машины позади.

А когда я, забирая к мосту, ушел влево двумя перестроениями подряд, зеленый «Гэлакси» повторил оба маневра, не резко, а спокойно, с ленцой человека, которому просто по пути.

Тогда я и понял, что за мной идут.

Работали грамотно. Дистанция ярдов в сто, между нами всегда одна-две чужие машины, скорость ровная, без рывков.

На светофорах он не подтягивался вплотную и не отставал, а держал ту самую позицию, откуда видно, куда я поверну, но откуда меня самого не тревожат. Так ездят не бандиты из холмов, что цепляются к бамперу и дышат в затылок. Так ездят обученные люди.

Один в машине, это я разглядел в зеркале, когда на мосту фары встречного грузовика на секунду высветили салон. Мужчина, шляпа, темное пальто. Больше ничего.

Оторваться я мог. На мосту Ки-бридж, в вечернем потоке, при некотором нахальстве уйти нетрудно, а дальше, в Росслине, теряешься в развязках за минуту. Я даже прикинул, как это сделать. Два перестроения, съезд, потом сразу правый поворот в переулок и все.

Только я этого не сделал.

Оторваться значило бы проиграть этот раунд. Он бы понял, что раскрыт, доложил, и завтра за мной пустили бы другого, поаккуратнее, а я бы даже не знал, кто они и откуда.

А вот проследить самому это уже кое-что. Человек, который меня ведет, куда-то потом поедет.

Поэтому я не стал ни разгоняться, ни петлять. Я поехал так, как ехал бы усталый агент домой после длинного дня, не спеша, соблюдая ряд, останавливаясь на желтый.

Через мост, по Ли-хайвей, мимо мотелей и заправок с погашенной половиной неона. Зеленый «Гэлакси» шел следом, отпустив дистанцию до полутора сотен ярдов, на пустующем шоссе он держался лучше, чем в городе.

У поворота на Фэрфакс я начал работать.

Сперва проверил еще раз, чтоб не оставалось сомнений. Сбросил до сорока миль в час.

«Гэлакси» сбросил тоже, оставаясь позади. Прибавил до шестидесяти, он подтянулся ровно настолько, чтоб не потерять.

Тогда я включил правый поворот и свернул на заправку «Эссо» у обочины, простую, с четырьмя колонками под жестяным навесом и освещенной конторкой.

Заправщик в брезентовой куртке подошел к окну, и я велел залить полный бак, хотя бак был почти полон. Пока шланг стучал в горловину, я сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой, а боковым зрением следил за шоссе.

Зеленый «Гэлакси» проехал мимо не останавливаясь, правильно, так и надо, и через четверть мили свернул на площадку у закрытой закусочной, погасив фары. Тоже правильно. Я бы сделал так же.

Я расплатился, взял сдачу, не торопясь вырулил обратно на шоссе и поехал дальше. В зеркале, секунд через двадцать, вспыхнули и погасли, а потом снова вспыхнули фары.

Он опять вышел на дорогу за мной.

До поворота на гравийную дорогу оставалось мили три. Вот тут и следовало переменить роли.

Я знал этот кусок Фэрфакса лучше, чем кто угодно, кто приехал сюда впервые. Несколько месяцев я ездил тут ежедневно и в темноте, и в туман.

Знал, что за поворотом на Брайтон-роуд шоссе делает длинную слепую дугу, за которой сразу отходит вправо старая просека. Узкая, заросшая, в темноте ее не видно, если не знать.

Я прошел дугу на прежней скорости и погасил фары на самой ее середине, где меня не видно ни спереди, ни сзади. Сбросил ход и по памяти, на одних габаритах, свернул на просеку.

Гравий зашуршал под колесами. Я проехал ярдов сорок, до кустов, развернул «Плимут» носом к шоссе, заглушил мотор и опустил стекло.

Стало тихо. Только капало с веток да далеко на шоссе гудели машины.

Через двенадцать секунд, я считал, на дуге показались фары. Зеленый «Гэлакси» шел на прежней скорости, потом заметно прибавил.

Потеряв меня из виду, водитель торопился восстановить контакт. Он пролетел мимо просеки, не сбавляя скорость, и ушел дальше, к повороту на мою дорогу.

Я выждал немного, завел мотор, не включая света, выкатился на шоссе и пошел следом.

Теперь мы поменялись местами.

Он ехал впереди, ярдах в двухстах, и я видел его габариты в темноте. У поворота на мою гравийную дорогу он притормозил.

Слишком заметно, некрасиво, выдав себя с головой. Постоял секунду, будто раздумывая, потом дал газу и поехал дальше, мимо, понял, что упустил меня, и решил не соваться в тупик.

Я шел за ним без света, держась подальше, ловя дорогу по светлой полосе обочины. Мокрый асфальт помогал, его задние огни отражались в пленке воды, и я видел их даже на большой дистанции.

Мили полторы он ехал прямо. Потом, у съезда на старую окружную дорогу, включил левый поворот.

Затем он остановился на обочине, погасил фары и просто стал. Не поехал дальше и не свернул.

Стоял в темноте, у съезда, с работающим на холостых мотором, и, надо думать, смотрел в зеркало. На пустое шоссе, где никого не было, потому что я, отпустив его, прижался к обочине за полмили позади, тоже без огней.

Мы стояли так, две темные машины на мокрой пустой дороге в четырех милях от моего дома, и каждый ждал, кто первым выдаст себя движением.

Прошла минута. Потом другая.

А потом на встречной полосе, со стороны Вашингтона, показались фары третьей машины. Она шла медленно, будто искала съезд, и, поравнявшись с зеленым «Гэлакси», сбросила ход почти до шага.

Потом фары ее дрогнули, она прибавила ходу и покатила дальше, к Вашингтону. А «Гэлакси» тут же ожил, включил левый поворот, ушел на окружную и растворился в темноте.

Ни номера, ни лица я не разглядел, далеко, темно и мокро. Разъехались.

Я выждал минут пять, не двигаясь с обочины, потом включил фары и поехал домой. По дороге дважды проверился, сворачивал в проселки, тормозил у обочины, гасил свет и ждал.

Никого. Хвост отвалился, что вероятнее, свою работу он на сегодня сделал.

Дом встретил меня темными окнами и одиноким фонарем над крыльцом. Николь дежурила, Секретная служба живет не по часам, а по чужому расписанию. На эту неделю ей выпали ночные смены.

У ворот я, как всегда, притормозил и глянул на камеру в клепаном кожухе, слепо смотрящую на подъезд. Красный огонек под объективом горел ровно.

Кассия и Брут встретили меня в прихожей, толкаясь и стуча когтями по полу. В доме было тихо, пусто и слишком просторно, как всегда бывает, когда возвращаешься один.

Я проверил пульт у кровати, все лампочки в норме, шлейф цел, датчики не срабатывали. Разогрел на плите то, что оставила Николь, поел стоя, выпустил собак во двор и постоял на крыльце, глядя, как они носятся по мерзлой траве.

Потом вернулся в кабинет, достал коробку с несданными записями и до полуночи разбирал бумаги. Лег во втором часу.

Кассия улеглась поперек порога, Брут у батареи. Николь вернется к семи, разминувшись со мной на час, я к тому времени уже уеду.

Утро выдалось серым и промозглым. Я приехал в отдел к восьми, повесил пальто и не успел даже налить кофе, как Дороти, не поднимая головы от машинки, сказала:

— Вас ждут. И, по-моему, давно.

Томпсон стоял у окна. На столе перед ним лежала не папка, а телеграфная лента.

Длинная, узкая полоса, какую выплевывает телетайп, и рядом блокнот с торопливыми пометками. В пепельнице дымилась забытая сигара. Значит, поднялся он рано и был здесь уже час, не меньше.

— Митчелл. — Он обернулся. — Собирайся. Едешь сегодня.

— Куда?

— Массачусетс. Побережье. — Он взял ленту со стола, глянул в нее и положил обратно. — Слыхал про Артура Банкера?

— Судоходство, — сказал я. — Танкеры, сухогрузы. Старик с деньгами.

— Старик с очень большими деньгами. — Томпсон потер лицо ладонями. — Ночью он умер. У себя в поместье, на острове Короля-Филиппа, это милях в четырех от берега, к югу от Нью-Бедфорда. Имение называется «Гнездо баклана», если тебе это о чем-нибудь говорит.

— Пока ни о чем.

— Мне тоже. — Он взял ленту и на этот раз протянул мне. — Читай сам. Только имей в виду, это все, что у нас есть. Связи с островом нет.

Я взял ленту. Текст был телеграфный, рубленый, набитый заглавными буквами. Сообщение береговой охраны, принятое в четыре утра.

Артур Банкер, семьдесят один год, обнаружен мертвым в собственном кабинете. Дверь заперта изнутри на тяжелый засов.

Ставни на окнах закручены болтами изнутри. Признаков проникновения нет. Тело на полу у стола.

И дальше, отдельной строкой, то, ради чего, надо думать, Томпсон и сидел тут с рассвета. Лицо покойного искажено гримасой, изо рта идет пена.

— Заперто изнутри, — сказал я.

— Наглухо. Дверь пришлось выбивать плечом. — Томпсон снова взял сигару, посмотрел на нее и положил. — В доме, кроме покойного, шесть человек. Родня, врач, прислуга. Все на острове и никуда не денутся, потому что с ночи там шторм. Полиция штата на остров попасть не может, море не пускает. Телефонный кабель на дне оборвало, радио у береговой охраны ловит и то через раз.

— А от чего он умер?

— Вот. — Он ткнул пальцем в ленту. — Об этом ни слова. Врач в доме есть, свой, домашний, но никакого заключения нет, и что он там придумал, мы не знаем. По телеграмме выходит одно, старик умер очень странно. Заперся у себя, а утром его нашли на полу с таким лицом, что экономка от крика чуть не лишилась рассудка.

Я перечитал ленту еще раз.

— Почему мы? — спросил я. — Смерть в доме, в Массачусетсе. Это дело штата.

— Потому что Банкер федеральный подрядчик, — сказал Томпсон. — Его компания возит грузы для флота по государственным контрактам. Когда такой человек умирает при обстоятельствах, которых никто не может объяснить, а в доме заперты шестеро наследников, наверху предпочитают, чтоб на месте оказался наш человек. И желательно раньше, чем туда доберутся газеты. — Он помолчал. — И еще одно. По слухам, семейство там с историями. Старик, говорят, последние годы жил в страхе, то ли болел, то ли боялся кого. Родовая легенда, проклятие, призрак какого-то предка-китобоя. Прислуга уже, по докладу береговой охраны, твердит, что старика забрал дух капитана.

— Как интересно, — заметил я.

— Митчелл, я знаю, как это звучит. — Томпсон устало посмотрел на меня. — Именно поэтому туда едешь ты, а не кто-нибудь еще. Ты у нас, если верить газетам, самый звездный специалист. Только что арестовал вампира, теперь займешься привидением. — Он нисколько не улыбнулся. — Езжай и разберись, отчего умер человек в комнате, запертой изнутри.

— Как я туда попаду, если там шторм?

— Береговая охрана даст катер из Нью-Бедфорда. — Он глянул на часы. — Последний рейс перед тем, как окончательно море взбесится. Если опоздаешь, просидишь на берегу двое суток, а к тому времени на острове шестеро подозреваемых успеют договориться, кто где был ночью. Так что поезжай прямо сейчас. Самолет до Бостона в половине одиннадцатого, дальше машиной.

Я свернул телеграфную ленту и убрал во внутренний карман, к блокноту, в котором таились записи по Реестру. Все это очень не вовремя, особенно, когда Рурк приступит к делу, а меня здесь не будет.

— У меня есть текущие дела, — сказал я осторожно. — И как, мне с ними…

— Никуда они не денутся, — отрезал Томпсон. — У тебя сейчас нет ничего серьезного. А это дело протухнет, если ты не сядешь на катер сегодня. — Он повернулся обратно к окну. — Иди собирайся, Митчелл.

Глава 13. Остров Короля-Филиппа

Собрался я за двадцать минут. Полевой набор криминалиста, фотоаппарат «Никон Ф2» в кофре, две катушки пленки «Кодак Три-Икс», блокноты, смена белья, теплый свитер и «Смит-Вессон» в наплечной кобуре.

Доберманов конечно же оставил дома. Николь вернулась с дежурства как раз, когда я заезжал за вещами, выслушала все, не задавая лишних вопросов, и сказала только: «Остров зимой. Возьми шерстяные носки, а не эти твои городские». Я так и сделал.

Рейс «Истерн» на Бостон в десять тридцать из Нэшнл задержали на сорок минут. Над Новой Англией гоняли штормовые ветра, из-за которых меня и погнали срочно в эту поездку.

Пока мы стояли у гейта, я смотрел в окно, как техники обливают крылья противообледенительной жидкостью, и считал в уме время. Береговая охрана обещала катер до наступления темноты, а темнеет в феврале рано.

В Логане мы сели в четверть первого, с креном на посадке, от которого стюардессы в проходе побледнели. Машину мне выделили от бостонского отделения Бюро.

«Плимут Фьюри», серый, с треснувшим левым зеркалом и молодой агент по фамилии Донахью, местный, приставленный ко мне на день.

— До Нью-Бедфорда шестьдесят миль по девяносто третьему и дальше по двадцать четвертому, — сказал Донахью, выруливая с парковки. — В хорошую погоду час двадцать. Сегодня, боюсь, придется дольше.

Дольше вышло вдвое больше по времени.

Юго-восточный Массачусетс встретил нас мокрым снегом, который к Броктону перешел в ледяной дождь. Асфальт покрылся коркой, шоссе двадцать четыре превратилось в каток.

Машины ползли гуськом со скоростью тридцать миль в час, а на подъеме у Тонтона мы простояли двадцать минут. Фура перевернулась поперек полосы, и полиция штата разводила поток по обочине.

— К пирсу не успеем, — сказал Донахью, барабаня пальцами по рулю.

— Успеем, — сказал я. — Езжайте объездом через Фрипорт-стрит.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Вы знаете дорогу?

— Я посмотрел карту в самолете.

В Нью-Бедфорд мы въехали в начале четвертого, когда небо уже наливалось той свинцовой темнотой, что приходит зимой задолго до заката. Старый китобойный город лежал под дождем угрюмый и облезлый.

Гранитные пакгаузы девятнадцатого века, ржавые рыболовные траулеры у причалов, чайки, кричащие над водой, запах соли, мазута и рыбьих потрохов. Ветер с гавани бил в лицо мокрой крупой.

Станция береговой охраны располагалась в конце Пирс-три, в приземистом белом здании с антенной на крыше. Меня принял старшина по фамилии Мактиг, плотный, красноносый, лет пятидесяти, в оранжевом штормовом костюме поверх формы.

— Митчелл? — Он глянул на часы, потом на меня. — Опоздали на двадцать минут, агент. Я собирался отчаливать.

— Дороги встали.

— Черт с ними с дорогами, море не ждет. — Мактиг кивнул в сторону выхода на причал. — Пойдемте, покажу, чего вы просите.

Мы вышли на пирс и ветер ударил так, что пришлось наклониться. Внизу, у обледенелого трапа, качался сорокафутовый патрульный катер, белый, с красной косой полосой на борту.

Качался он очень нехорошо. Не просто прыгал на воде, а ходил вверх-вниз футов на пять, натягивая швартовы.

— Вот, — сказал Мактиг, перекрикивая ветер. — Барометр падает четвертый час. Северо-восточный, тридцать пять узлов, к ночи будет пятьдесят. Через пролив идти сорок минут. Если выйдем сейчас, то дойдем. Через час не выйдем вовсе и вы просидите тут до четверга.

— Значит, идем сейчас.

Мактиг оглядел меня, увидел городское пальто, ботинки, кофр с фотоаппаратом и хмыкнул.

— Плавать умеете?

— В Куантико учили. И в Майами приходилось.

— Майами, — повторил он с презрением человека, всю жизнь ходившего в северной Атлантике. — Ну, поглядим. Наденьте вот это, иначе к острову доедете ледышкой.

Он выдал мне оранжевый штормовой костюм на два размера больше и спасательный жилет. Донахью остался на берегу, ему хватило одного взгляда на море.

Отошли мы в двадцать минут пятого.

Пока шли гаванью, за молом, качало терпимо. Но едва катер вышел на открытую воду залива Баззардс-Бей, море взялось за нас всерьез.

Волна шла с северо-востока, крутая и короткая. Катер брал ее носом, взлетая и падая с такой силой, что при каждом ударе корпус гудел, как пустая бочка.

Через стекло рубки било водой сплошной пеленой, дворники не справлялись. Соль хрустела на губах. Мактиг стоял у штурвала, широко расставив ноги и вел судно наискось волне, отыгрывая штурвалом каждый удар.

— Держитесь за поручень, а не за приборы! — крикнул он мне. — Приборы казенные!

На двадцатой минуте меня качнуло так, что кофр с «Никоном» сорвался с банки и поехал по палубе. Я поймал его в последний момент у самого фальшборта и заработал синяк на бедре, зато сберег камеру.

— Много там у вас стекла? — спросил Мактиг, не оборачиваясь.

— Достаточно, чтоб не хотелось топить.

— Тогда сидите и не вставайте.

Остров показался из мглы минут через тридцать пять. Темная горбатая полоса, вырастающая из серой воды.

Милях в четырех от берега, как и говорил Томпсон. Остров Короля-Филиппа, пара сотен акров камня, чахлого дубняка и вереска, с гранитными обрывами на восточной стороне, куда било прибоем так, что брызги взлетали выше деревьев.

А на вершине, над обрывом, на самой макушке острова, стоял дом.

«Гнездо баклана» я узнал сразу, хотя видел впервые. Викторианская громада темного камня, три этажа, островерхие фронтоны, башенка с флюгером, узкие стрельчатые окна.

Из двух труб шел дым, и ветер рвал его в клочья, растаскивая над лесом. В сумерках, под низким несущимся небом, дом выглядел ровно так, как выглядят дома, о которых потом рассказывают легенды.

— Красиво, а? — сказал Мактиг. — Старый Банкер строил, дед нынешнего. На деньги полученные от боя китов. Тут в прежние времена по всему побережью так строились, продавали жир, ус, ворвань. — Он сплюнул за борт. — А теперь собираем только одни налоги.

Причал у острова оказался единственный, с северной, подветренной стороны, деревянный, старый, на сваях, обросших ракушкой. Мактиг заходил к нему дважды.

Первый раз волна отбросила катер, он отвернул, чтоб не разбить борт о сваи. Со второго захода, поймав промежуток между волнами, он подвел судно к причалу и держал на малом ходу, пока матрос набрасывал конец.

— Прыгайте! — крикнул Мактиг. — И не мешкайте, я тут стоять не буду!

Прыгать пришлось с качающейся палубы на обледенелые доски, с кофром в одной руке и саквояжем в другой, в промежуток между двумя ударами волны. Я прыгнул, приземлился, поскользнулся и удержался на ногах, ухватившись за столб.

— Когда заберете? — крикнул я, обернувшись.

— Как стихнет! — Мактиг уже отваливал. — Двое суток, может, трое. Радио у них в доме есть, аварийное, на аккумуляторах. Если что, вызывайте по нему. Только антенну им, говорят, вчера сорвало!

Катер отошел, развернулся и почти сразу растворился в снежной мгле, оставив меня одного на причале.

Я поднял саквояж и пошел вверх по крутой, вырубленной в скале тропе, с деревянными перилами, обледенелыми и скользкими. Ветер бил в спину, гнал по камням снежную крупу. Слева, внизу, гремел прибой.

Наверху, у чугунных ворот с чугунными же бакланами на столбах, меня ждали. Немолодая женщина в темном пальто, с фонарем в руке, стояла, прижимая к горлу ворот платка. Лицо у нее было белое и застывшее.

— Агент Митчелл? — Голос сорвался на ветру. — Слава богу. Я миссис Данверс, экономка. — Она перекрестилась, глядя не на меня, а куда-то мимо, на темный дом. — Идемте скорее в дом, сэр. Тут нельзя стоять. Тут нехорошо после захода солнца.

Дверь была дубовая, окованная полосами почерневшего железа, и открывалась она внутрь тяжело, будто нехотя. Ветер ввалился в прихожую вместе со мной, взметнул ковер, качнул люстру и миссис Данверс налегла на створку обеими руками, чтобы затворить.

— Проходите, сэр. Скорее.

Внутри «Гнездо баклана» пахло так, как пахнут только очень старые богатые дома, воском, холодным камнем, дровяным дымом и чем-то еще — сладковатым, застоявшимся, вроде запаха сухих цветов, простоявших в вазе слишком долго. Прихожая тонула в полумраке.

Электричество горело вполнакала, лампы под потолком мигали в такт ветру. На стенах, обшитых темными панелями, дрожали тени.

Со стен на меня смотрели люди и киты.

Не только картины, еще гарпуны. Целая коллекция, развешанная веером над дверным проемом.

Старые китобойные гарпуны с зазубренными наконечниками, тронутые зеленью, гладко вытертые рукояти. Рядом гравюры со сценами промысла, шлюпки, вспоротая вода, люди с острогами.

А над лестницей, во всю стену, темнел портрет в тяжелой раме. Мужчина в сюртуке начала прошлого века, сухой, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами, держал в руке подзорную трубу и смотрел не на зрителя, а куда-то мимо, поверх плеча, будто высматривал что-то за окном.

— Капитан Иеремия Банкер, — сказала миссис Данверс, поймав мой взгляд. Она произнесла имя тихо и с нажимом, явно его в доме поминали редко. — Прадед покойного хозяина. Он и построил этот дом.

— Тот самый, о ком есть легенда?

Экономка перекрестилась. Быстро, суетливо, двумя пальцами.

— Не надо об этом на пороге, сэр. Не сегодня.

Я поставил саквояж и стянул мокрый штормовой костюм. Миссис Данверс приняла его двумя пальцами, как берут дохлую крысу, и повесила сушиться.

Ей было под шестьдесят. Сухая, прямая, в глухом черном платье с камеей у горла, седые волосы стянуты в узел так туго, что натягивали кожу на висках.

Руки у нее подрагивали, но двигалась она уверенно, привычно, как человек, который жил здесь сорок лет и знает в доме каждую половицу.

— Сколько человек в доме? — спросил я.

— Считая меня шестеро, сэр. И покойный хозяин. — Она поправила безупречно ровную скатерть на столике у зеркала. — Мистер Томас, племянник. Миссис Эвелин, вдова. Доктор Кэмпбелл. И Марта, кухарка, она внизу и наверх почти не поднимается. — Пауза. — И еще Финниган, сторож, но он живет в сторожке у причала и в дом заходит редко.

— Итого семеро.

— Финниган не в счет, сэр. — Она сказала это твердо. — Он на острове с сорок девятого года и мухи не обидит.

Я все равно записал имя в блокнот. В доме, где случилась смерть, никого не бывает не в счет.

— Где тело?

— Наверху, сэр. В кабинете. — Голос ее упал. — Мы… его не трогали. Доктор велел ничего не трогать до вас. Только дверь пришлось выломать утром, иначе бы мы не попали.

— Правильно сделали. Ведите туда.

— Позвольте прежде проводить вас в гостиную, сэр. — Она сцепила руки на животе. — Все ждут вас там с обеда. И, если позволите сказать… — Она замялась. — Они очень ждут. Все утро только и говорят, что о вас.

Гостиная оказалась огромной, с высоким потолком в темных балках и камином, в котором можно было бы зажарить целого барана. Огонь горел жарко, но комнату не прогревал.

По углам держался холод, и от высоких окон, забранных штормовыми ставнями снаружи, тянуло сквозняком. Ветер выл в дымоходе на две ноты, от этого звука хотелось поежиться.

Меня ждали трое.

— Наконец-то. — Молодой человек поднялся с дивана так резко, что расплескал виски из стакана. — Наконец-то, черт возьми. Вы хоть представляете, что тут творится вторые сутки?

Томас Банкер, племянник. Лет тридцати, худой, с той нездоровой бледностью, какая бывает у людей, спящих днем и живущих ночью.

Дорогой твидовый пиджак сидел на нем мешком, галстук съехал набок, темные волосы падали на лоб. Он был пьян, не сильно, но ровно, устойчиво пьян, как пьют люди, начавшие с утра.

И еще он не мог держать руки в покое. Щелкал зажигалкой «Зиппо», открывал, закрывал, этот металлический щелк раздавался в паузах между фразами.

— Митчелл, Федеральное бюро расследований, — сказал я.

— Томас Банкер. — Он не подал руки, а сделал стаканом неопределенный жест. — Слушайте, вы должны это прекратить. Эта женщина, — он мотнул головой в сторону двери, где стояла миссис Данверс, — она с рассвета ходит по дому и молится вслух. Вслух! Марта на кухне рыдает. Никто не спит. Мы тут все посходим с ума, если кто-нибудь не скажет наконец, что старик просто умер, как умирают люди в семьдесят один год!

Щелк. Щелк.

— Томас, сядь, — произнес женский голос от камина. — Ты утомителен.

Эвелин Банкер сидела в кресле у огня, положив ногу на ногу, и не поднялась мне навстречу. Ей было лет тридцать пять, и она была из тех женщин, на которых будут оборачиваться на улице и через двадцать лет.

Черное платье безукоризненное, но, я отметил, не совсем траурное, слишком хорошо скроено, слишком открыто в вырезе. Светлые волосы уложены волосок к волоску, будто в доме, отрезанном штормом от мира, она каждое утро проводила час перед зеркалом.

Возможно, это так и было.

На шее у нее был повязан шелковый шарф, небрежно, но плотно, закрывая горло целиком.

— Агент Митчелл. — Она протянула руку ладонью вниз, как протягивают для поцелуя, и, когда я просто пожал ее, чуть улыбнулась. — Эвелин Банкер. Вдова. — Она произнесла это слово со странным нажимом, будто примеряя новую роль и находя ее любопытной. — Простите, что не встаю. Доктор дал мне что-то успокоительное и теперь я как сомнамбула.

Успокоительное на ней не сказывалось никак. Взгляд был ясный, цепкий и очень внимательный.

— Соболезную вашей утрате, — сказал я.

— Благодарю. — Она помолчала в такт сказанному. — Все говорят это так, будто я должна что-то ответить. А что тут ответишь? Артуру был семьдесят один год, мне тридцать четыре, и все восемь лет нашего брака люди смотрели на меня так, будто заранее знали, чем кончится. — Она повела плечом. — Вот оно и кончилось. Теперь можно смотреть открыто.

У окна кашлянули.

— Эвелин.

— Доктор.

Третий человек поднялся из глубокого кресла у окна, где сидел так тихо, что я заметил его последним. Крупный, сутулый мужчина за пятьдесят, в мятом шерстяном костюме, с седеющей щетиной на щеках.

Брился он, судя по всему, вчера. Тяжелое лицо, набрякшие веки, глаза красные от недосыпа. В руке он держал не стакан, а чашку кофе, и держал ее обеими руками, как будто хотел согреться.

— Аллен Кэмпбелл. — Рукопожатие оказалось твердым, ладонь сухая и холодная. — Личный врач Артура. Точнее, был им девятнадцать лет.

Он говорил медленно, взвешивая слова, с легким шотландским выговором, проступавшим на согласных.

— Вы констатировали смерть?

— Да, это был я. — Кэмпбелл поставил чашку на подоконник. — В семь двадцать утра, после того как мы выломали дверь. Больше ничего не делал, не поворачивал тело, не осматривал полостей, не брал проб. Тут нет ни морга, ни льда, ни возможности сделать хоть что-нибудь по правилам, а портить картину для вас я не собирался. — Он посмотрел на меня прямо. — Полагаю, вы это оцените.

— Уже оценил. — Я достал блокнот. — Ваше предварительное мнение? Не для протокола.

Кэмпбелл помолчал, глядя в огонь.

— Не понравится оно вам, — сказал он. — Мне самому не нравится. Артур был сердечник, я вел его двенадцать лет, у него была стенокардия, гипертония, он принимал дигиталис. Все это располагает к тому, чтобы однажды ночью человек схватился за грудь и упал. — Он помолчал. — Но люди с инфарктом так не выглядят, агент Митчелл. Я тридцать лет практикую и знаю, как выглядит человек, у которого остановилось сердце. Это выглядит иначе.

— Как именно иначе?

— Увидите сами, — сказал он. — Описывать не стану, чтоб не навязать вам своего впечатления. Скажу одно, если бы меня заставили писать свидетельство о смерти прямо сейчас, я бы отказался. Откровенно говоря, я рад, что появились вы и теперь это не моя забота.

Щелк, послышалась зажигалка Томаса. Щелк.

— Ну вот, началось, — пробормотал он. — Доктор снова напускает туману. Может, скажете уж прямо: вы что, всерьез думаете, будто дядю кто-то…

— Я думаю, что не знаю, — отрезал Кэмпбелл. — А это, юноша, честнее того, что вы говорили сегодня за завтраком.

Томас вспыхнул.

— Что я говорил за завтраком?

— Вы говорили, что старик наконец-то отмучился и что теперь этот проклятый остров можно продать, — сказал доктор ровно. — Дословно.

В гостиной стало очень тихо. Только огонь трещал да ветер выл в трубе.

Эвелин Банкер тихо и коротко засмеялась.

— Господи, Аллен, ну зачем же так сразу. Дайте человеку хотя бы снять пальто.

— Я сказал это в сердцах! — Томас развернулся ко мне и виски снова плеснуло. — Я не… Послушайте, агент, у меня есть долги, ладно, об этом все знают, весь дом знает. Но это не значит…

— Мистер Банкер. — Я закрыл блокнот. — Вы успеете рассказать мне все, что захотите. Обещаю, что выслушаю каждого и не по одному разу. Сейчас мне нужно другое.

— Что же?

— Мне нужно наверх, — сказал я. — В кабинет.

Глава 14. Гнездо баклана

Лестница шла двумя маршами, с площадкой, где на постаменте стоял стеклянный колпак, а под ним модель китобойного барка с полной оснасткой, потемневшая от времени. Ступени широкие, дубовые, скрипели одинаково, на четвертой сверху скрип получался особенно громкий, я отметил это машинально.

Кабинет находился в конце коридора второго этажа, в угловой части дома, обращенной к обрыву. Дверь стояла криво, на одной верхней петле, была прислонена к косяку, ее выломали и не смогли вставить обратно.

Я поднял фонарь и осмотрел ее, не входя.

Дверь сделана из мореного дуба, толщиной добрых два дюйма, тяжелая, как крышка гроба. С внутренней стороны, на высоте пояса, крепился засов.

Не хлипкая задвижка, а настоящий кованый брус в железных скобах, из тех, что ставили в прошлом веке, когда дома строили с расчетом на осаду. Скобы вырвало с мясом, вместе с кусками дерева. Чтобы выбить такую дверь, нужно было приложить усилия нескольких человек и не один раз.

— Кто выламывал?

— Мы с Томасом, — сказал Кэмпбелл за спиной. — Финниган помогал, он как раз пришел с утренним углем. Миссис Данверс кричала, что хозяин не отзывается, дверь заперта изнутри и она колотила в нее с шести утра.

— Вы уверены, что засов был задвинут? Не заклинило?

— Уверен, — сказал доктор твердо. — Я видел, как он вылетел из скоб. Он лежал вон там, у порога, я сам его отодвинул ногой, чтоб не споткнуться. — Он показал. — Дверь была заперта изнутри, агент Митчелл. Тут никаких сомнений быть не может.

Я вошел.

Кабинет был просторный, с высоким потолком, в нем стоял тот особенный застоявшийся холод, какой бывает в помещениях, где сутки не топили. Пахло погасшим камином, старой бумагой, кожей и трубочным табаком, сладковатым, дорогим.

Стены до потолка в книжных полках, между ними судовые приборы. Секстант в открытом футляре, барометр в медном корпусе, корабельные часы, остановившиеся, я заметил, на четверти четвертого.

Два окна, оба высокие, стрельчатые. Я подошел и осмотрел их по очереди.

Изнутри рамы были закрыты на шпингалеты. За стеклами глухие дубовые ставни, и ставни эти были не просто затворены.

Сквозь щели виднелись железные болты, пропущенные через проушины и завинченные барашковыми гайками. Изнутри.

Я отвинтил одну гайку, приоткрыл ставню на дюйм. В лицо ударило мокрым снегом и таким ветром, что перехватило дыхание.

Внизу, футах в семидесяти под окном, в темноте гремел прибой о черные камни. Отвесная гранитная скала. Ни карниза, ни водосточной трубы, ни выступа.

Я закрыл ставню и завинтил гайку обратно.

Дверь заперта на кованый засов изнутри. Оба окна на шпингалетах, ставни на болтах изнутри. За окнами семьдесят футов отвесной скалы и штормовое море.

— Комната была закупорена, — сказал я вслух.

— Как бутылка, — тихо ответил доктор от порога.

Тогда я обернулся и посмотрел наконец на того, ради которого проделал весь путь.

Артур Банкер лежал на ковре между письменным столом и камином, на спине, чуть подвернув под себя правую руку. Пожилой мужчина, крупный при жизни, теперь оплывший.

Бархатный домашний халат распахнулся, обнажив грудь. Одна туфля слетела с ноги и валялась в ярде поодаль.

Лицо его я запомнил надолго.

Челюсти были сведены судорогой так, что обнажились зубы. Губы растянуты назад, к ушам, в подобии оскала.

Не улыбки, а именно оскала, застывшего, деревянного. Глаза широко раскрыты и выкачены, в них, под пленкой, стоял такой ужас, какого я не видел ни на одном лице за все время службы. Шея выгнута, голова запрокинута назад, будто в последний миг он смотрел на что-то у себя над головой.

А в углу рта, засохшая, стянувшая щетину на подбородке, белела корка пены.

Я опустился на колени рядом с телом, достал фонарь и наклонился ближе. Кэмпбелл остался стоять в дверях и молчал.

Пена. Судорога жевательных мышц. Выгнутая шея. Расширенные зрачки. Я поднес фонарь к застывшим кистям и осмотрел ногти.

Ногти покойного были синеватыми, с той характерной, отдающей в серость синевой, что говорит об одном.

Человек умер не от разрыва сердца. Человек умер от удушья сохраняя полное сознание, в судорогах, умирал он долго.

Я осторожно посветил в открытый рот. Потом наклонился ниже, к самому лицу, и вдохнул носом, коротко и осторожно.

Табак. Зола. Под ними, едва различимо, что-то еще.

Слабый сладковатый душок, чужой в этой комнате, не гниения, а иной, растительный, с горькой ноткой на самом краю.

Я поднялся и подошел к камину. Огонь в нем прогорел давно, зола лежала холодная, серая, слежавшаяся. Я присел на корточки, достал перочинный нож и стал разгребать ее, слой за слоем.

Береза. Опять береза. Уголь. На глубине трех дюймов, у самой колосниковой решетки что-то еще, что не было ни березой, ни углем.

Обугленный кусок древесины, плотный и тяжелый не по размеру. Не полено.

Узловатый корень, с обрубленными отростками. Он прогорел лишь снаружи, а на изломе, куда я поддел ножом, обнажилась плотная маслянистая сердцевина. По этой сердцевине шел неожиданный, отчетливо различимый в свете фонаря синеватый отлив.

Я поднес обломок к лицу и потянул носом.

Вот он, тот же самый сладковатый запах с горькой ноткой. Такой же, что я уловил над мертвым лицом Артура Банкера.

— Доктор Кэмпбелл, — сказал я, не оборачиваясь. — Скажите, у вас в доме кто-нибудь увлекается садоводством?

Молчание за спиной длилось на секунду дольше, чем следовало.

— Оранжерея, — произнес наконец Кэмпбелл. — В восточном крыле есть зимняя оранжерея. Артур ее устроил лет двадцать назад, для жены, для первой жены, покойной Маргарет. После ее смерти туда почти никто не ходит.

— Почти?

— Миссис Данверс поливает цветы, — сказал доктор. — И иногда, кажется, Эвелин. Она говорила, что там единственное место в доме, где можно побыть одной.

Я развернул носовой платок и завернул в него обугленный корень.

За окном, за болтами и ставнями, ветер сорвался на высокую воющую ноту и с силой бросил в стекло горсть снега. Так, что задребезжали рамы. Внизу, на первом этаже, отчетливо стукнула дверь, по коридору разнесся дробный частый звук. Кто-то бежал по лестнице вверх.

В дверном проеме возникла миссис Данверс, растрепанная, с фонарем в трясущейся руке, лицо у нее было белее ее камеи.

— Сэр, — выдохнула она. — Сэр, идемте скорее. Радио… аварийное радио в буфетной… Финниган только что нашел.

— Что с ним?

— Кто-то вырвал провода, — сказала она. — Сегодня. Пока мы все сидели в гостиной и ждали вас. У нас нет связи.

Буфетная помещалась в полуподвале, за кухней. Это была узкая длинная комната с каменным полом, где хранили серебро, скатерти и все то, чему не нашлось места наверху.

Спускаться туда пришлось по крутой лестнице. С каждой ступенью запах менялся, сверху тянуло дровяным дымом, снизу сыростью, мышами и уксусом.

Финниган ждал внизу с керосиновой лампой, потому что электричество сюда вообще не провели.

Сторожу было под семьдесят. Приземистый, кривоногий, в шерстяной шапке, надвинутой до бровей, с лицом, которое ветер и соль дубили так долго, что кожа стала похожа на старую упряжь.

Правая рука у него отсутствовала до середины предплечья, рукав бушлата подвернут и заколот булавкой. Лампу он держал левой.

— Финниган, — представился он. Больше ничего не сказал.

— Митчелл, Федеральное бюро. Показывайте.

Он повел лампой в дальний угол.

Радиостанция стояла на дощатом столе у стены. Тяжелый армейский аппарат в зеленом стальном корпусе, из тех, что списывали из флота после войны и сотнями продавали на побережье.

Рядом на полу два автомобильных аккумулятора, соединенных перемычкой. От аппарата к отверстию в стене под потолком шел кабель антенны.

Точнее, шел раньше.

Я поставил свой фонарь на стол, чтобы свет падал сбоку и наклонился ближе.

Антенный кабель был перерезан в двух местах, между разрезами отсутствовал кусок длиной дюймов в восемнадцать. Не оборван или перетерт, а вырезан.

Обрубок, что торчал из аппарата, лежал на столе. Второй, уходящий в стену, свисал петлей.

Я взял в руки конец кабеля и повернул его к свету.

Срез чистый. Медные жилы под оплеткой блестели свежей, неокисленной медью, розовой и яркой.

Оплетка не размочалена или разлохмачена, разрезана в один прием, наискось, чем-то острым и с рычагом. Не ножом, резину такой толщины пилят, остается рваный след.

Скорее кусачками. Хорошими кусачками или садовыми ножницами.

— Вырезали, — сказал я. — И унесли отрезок с собой.

— Ага, — сказал Финниган.

— Зачем его уносить?

Старик пожевал губами.

— Чтоб не срастили, — сказал он. — Провод-то починить недолго, кабы кусок остался. Зачистил, скрутил, замотал изолентой и говори себе. А без куска не срастишь, длины не хватит. Тут восемнадцать дюймов не найдешь, на острове.

Он был прав, понял это раньше меня.

— В доме есть запасной кабель? — спросил я.

— Был моток в мастерской, — сказал Финниган. — В сарае, у причала. — Он помолчал и добавил. — Утром был.

— А сейчас?

Он посмотрел на меня из-под шапки, и в маленьких глазах, слезящихся от лампового чада, что-то мелькнуло.

— А сейчас нету, — сказал он. — Я как это увидал, — он мотнул подбородком на радио, — так первым делом в сарай и сходил. Полки пустые. Кто-то раньше меня там побывал.

Я осмотрел стену вокруг отверстия для антенны, потом пол под столом. Пыль на каменном полу.

Тонкий сухой слой, ложится за неделю в помещении, где редко ходят. По этой пыли шли следы, от лестницы к столу и обратно.

Я присел с фонарем и посветил вдоль пола.

Следы смазанные, но читались. Кто-то подходил к столу и стоял перед ним, там пыль была стерта в широкое пятно.

Обувь без выраженного рисунка, гладкая подошва, домашняя туфля или тапок. Размер небольшой.

Поверх этих следов шли другие, тяжелые, рубчатые, от рабочих сапог, они вели от лестницы и обратно.

— Это ваши? — спросил я, показав на другие следы.

— Мои, — подтвердил Финниган. — Я тут четверть часа топтался, пока не сообразил, что надо звать. — Он поморщился. — Затоптал, поди?

— Немного. Но не все. — Я перевел луч на первую дорожку. — Кто в доме ходит в мягкой обуви?

Финниган поднял лампу повыше и посмотрел на следы долгим взглядом.

— Все, — сказал он наконец. — В доме камень да дубовый пол, зимой стынет. Хозяин в бархатных шлепанцах ходил, доктор в комнатных, дамы… известно, в чем дамы. Миссис Данверс в войлочных, у нее ноги больные. — Он опустил лампу. — Тут все на мягкой подошве, сэр. Один я в сапогах, потому что снаружи живу.

Я замерил след линейкой из полевого набора. Девять с половиной дюймов от пятки до носка, ширина в подъеме три и одна восьмая.

Небольшая нога. Мужская маленькая или женская крупная.

Потом сфотографировал, сначала общим планом с линейкой, потом крупно, при косом свете от фонаря, так, чтобы рельеф в пыли выступил как можно резче. Пленки было жалко, но снимок в пыли остается только до первого сквозняка.

— Когда вы в последний раз пользовались радио? — спросил я.

— Вчера утром, — сказал Финниган. — Я и вызывал береговую охрану, когда хозяина нашли. Сказал, мол, так и так, помер Артур Банкер, шлите людей. Мне ответили, сейчас шторм, пришлем, как сможем. — Он помолчал. — Работало исправно. Я потом еще антенну проверял, ее ночью ветром покорежило, я ее поправил и оттяжку подтянул.

— Во сколько это было?

— Часов в десять утра. Может, в половине одиннадцатого.

— А когда обнаружили обрыв?

— Вот только что. Пошел глянуть, не отвечает ли кто, вдруг ваш катер выйдет, думаю, надо предупредить, где причаливать. Спустился, включил, а там тишина. Ни шороху. Ну, я и полез смотреть.

Я прикинул время. С половины одиннадцатого утра до наступления вечера почти целый день.

Я сошел с катера примерно в пять пятнадцать, поднялся в дом, минут двадцать провел в гостиной, потом с полчаса в кабинете наверху.

— Миссис Данверс сказала, что провода вырвали, пока все сидели в гостиной и ждали меня, — сказал я. — Откуда она знает?

— Не знает, — буркнул Финниган. — Болтает просто. Она с утра болтает без умолку, оттого что боится. — Он сплюнул на каменный пол. — Ей теперь всякое мерещится.

— А вы не боитесь?

Старик поглядел на меня снизу вверх, его сморщенное лицо не дрогнуло.

— Я, сэр, сорок лет был в море, — сказал он. — Руку вот оставил в пятьдесят третьем, из-за лебедки. Я боюсь того, что руки отрывает. А от того, что по ночам скрипит, у меня рука не отросла и не оторвется.

В его словах была своя железная логика.

Я осмотрел сам аппарат. Корпус закрыт, винты на месте, пыль на верхней крышке не потревожена, внутрь не лазили. Испортили только антенну, самым простым и надежным способом.

Вот что любопытно, тот, кто резал, не стал бить аппарат, заливать его водой или вырывать лампы. Он сделал именно то, что нужно, ничего сверх того.

Аккуратно. Экономно. Так поступает человек, который действует не в панике, а расчетливо решает задачу.

— Финниган, — сказал я. — Днем, между обедом и моим приездом, вы кого-нибудь видели у дома? Кто-нибудь входил или выходил?

— Я в сарае был, конопатил шлюпку, — сказал он. — В окошко увидел, как доктор в саду прохаживался, часа в два, под зонтом, покуда дождь еще не в снег перешел. Он всегда гуляет, у него, говорит, ноги отекают. А после и мистер Томас выходил, к обрыву, стоял там на ветру с полчаса.

— Один?

— Да, один-одинешенек. Курил.

— А миссис Банкер?

— Ее не видал. — Молчание, чуть длиннее нужного. — А миссис Данверс с кухни не выходила, они там с Мартой обед готовили.

Я закрыл блокнот.

— Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали, — сказал я. — Сегодня вечером обойдите остров по берегу, сколько успеете до темноты, и посмотрите, нет ли где брошенного куска кабеля. Восемнадцать дюймов. Его могли выкинуть в море, но могли и просто сунуть под камень.

— Сделаю, — сказал Финниган.

— И еще. Дверь в буфетную запирается?

— Есть замок. Ключ у миссис Данверс.

— Ключ заберите себе и заприте комнату. Никого сюда не пускайте, включая экономку. Скажете, что так велел федеральный агент.

Старик хмыкнул, в этом звуке мне послышалось одобрение.

— Уж скажу, — пообещал он. — С удовольствием скажу.

Наверх я поднялся к ужину.

Ужинали в столовой при свечах, не ради церемонии, а по нужде. Электричество к семи стало мигать так, что читать за столом было невозможно, а к половине восьмого погасло совсем.

— Кабель на дне бухты, — объяснил Финниган, обходя стол с канделябром. — Его каждую зиму рвет. Пока шторм, света не будет. Свечей хватит, их тут на три года запасено.

Стол был длинный, накрытый на пятерых, мы сидели на нем хаотично, как фигуры на слишком большой доске. Во главе стола, на месте хозяина, стоял пустой стул, никто на него не сел.

Кухарка Марта, грузная, лет пятидесяти, с красными руками и заплаканными глазами, подавала холодную баранину, картофель и печеные яблоки. Всякий раз, ставя блюдо, крестилась мелким быстрым крестом, будто отгоняла что-то от еды.

— Марта, ради бога, — не выдержала Эвелин. — Ты перекрестила уже баранину, картофель и соусник. Что дурного может случиться с соусником?

— Все может, мэм, — сказала Марта и ушла на кухню.

Томас налил себе вина, потом, подумав, долил доверху.

— Ну что, агент, — сказал он с той бодростью, какая дается только с четвертым стаканом. — Порадуйте нас. Вы уже знаете, отчего умер дядя, или нам предстоит еще одна ночь в этом склепе?

— Знаю кое-что, — сказал я. — Но говорить об этом за столом не стану.

— Отчего же? Мы тут все свои. — Он обвел стол стаканом. — Или вы полагаете, что кто-то из нас…

— Томас, — сказал доктор Кэмпбелл.

— А что Томас? Что Томас?! — Стакан стукнул о стол. — Двое суток мы ходим вокруг да около и притворяемся, будто ничего не происходит. Дядя лежит наверху с лицом, от которого Марту трижды стошнило. Радио сломано. Телефон мертв. Море бушует вокруг. И вот приезжает человек из Вашингтона, разгуливает по дому с фонарем, фотографирует пыль в подвале, да-да, мне уже сказали, и мы должны делать вид, что это визит вежливости?

В столовой стало тихо. Свечи качнулись, где-то в глубине дома хлопнула дверь.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давайте напрямую, раз уж вы так этого хотите.

Глава 15. Анатомия яда

Я отложил вилку.

— Артур Банкер умер не от разрыва сердца. Что именно его убило, я скажу, когда закончу исследования, а не раньше. Радиостанцию сломало вовсе не ветром. Антенный кабель разрезан кусачками в двух местах, вырезанный кусок унесен, чтобы провод нельзя было восстановить. Запасной кабель из сарая тоже исчез. — Я оглядел сидящих за столом. — Это значит, что кто-то в этом доме не хочет, чтобы отсюда уходили сообщения. И действовал этот человек уже после того, как стало известно, что я еду сюда.

Воцарилось долгое молчание.

Первой заговорила Эвелин. Она отпила вина, поставила бокал и сказала спокойно, почти светски:

— Знаете, что самое неприятное в ваших словах, агент Митчелл? Не то, что среди нас есть убийца. К этому я, представьте, за сутки почти привыкла. — Она посмотрела на меня поверх свечи. — Неприятно то, что он был на моих глазах весь день и я не заметила ничего. Вот это по-настоящему унизительно.

— Эвелин, ты чудовище, — сказал Томас.

— Я реалистка, милый. Это разные вещи, хотя со стороны и похоже.

— А я скажу, — раздался голос от дверей.

Миссис Данверс стояла в проеме с подносом в руках и не входила. Лицо у нее было каменное, губы белые.

— Никто не резал никаких проводов, — произнесла она. — Это вовсе не так. Просто дом не хочет, чтоб мы звали помощь. Дом никогда этого не хотел. — Она все-таки вошла и поставила поднос на буфет с такой силой, что зазвенела посуда. — Если вы, сэр, останетесь тут до конца, вы это поймете, как поняли до вас другие.

— Миссис Данверс, — сказал я мягко, — сядьте, пожалуйста.

— Мне не положено, сэр.

— Сядьте. Я вас прошу.

Она поколебалась, оглянулась на пустой хозяйский стул и села на самый краешек ближайшего, сложив руки на коленях, как школьница.

— Расскажите мне о капитане, — попросил я.

Доктор Кэмпбелл поднял голову. Томас застонал и потянулся к бутылке. Эвелин чуть подалась вперед, в глазах у нее мелькнул интерес, первое живое чувство за весь вечер.

— Вы не поверите, — сказала миссис Данверс.

— Это не важно, поверю ли я. Я хочу знать, что это за легенда.

Она молчала так долго, что я решил, она не станет говорить. Потом заговорила, голос ее переменился. Стал ровным, отстраненным, как у человека, повторяющего заученное с детства.

— Иеремия Банкер ходил на «Персевиренсе» из Нью-Бедфорда. Он был капитан удачливый, из тех, кому кит сам идет под гарпун. На этой удаче он поднял вот этот дом, в котором мы сейчас находимся. — Она указала подбородком куда-то вверх, на портрет за стеной. — А в сорок седьмом году, в свой последний рейс, он привел судно назад один.

— Как это один?

— Так и есть. Судно вошло в гавань само, под парусами, а на палубе стоял он один. Двадцать три человека команды не вернулись. — Она не мигала. — Говорили разное. Что это была лихорадка. Или будто шлюпки унесло. А потом стали говорить другое. Будто в южных водах у них кончилась вода, а капитан решил, что вода должна остаться только ему. Поэтому до берега добрался только он.

Свеча перед ней качнулась и потекла воском.

— Его судили, — сказала миссис Данверс. — И оправдали, потому что доказать было нечем, свидетелей не осталось. Ни одного. — Она многозначительно помолчала. — Он вернулся сюда, на остров, заперся в этом доме и прожил тут еще одиннадцать лет, ни разу не возвратившись на материк. А умер, — она подняла глаза и посмотрела мне прямо в лицо, — в той самой комнате наверху. Один. За запертой дверью.

Ветер снаружи ударил в ставни, все за столом вздрогнули. Все, кроме экономки.

— Его нашли утром, — продолжала она тем же ровным голосом. — Дверь была заперта изнутри на тот же засов. Лицо у него было такое, что человек, который его нашел, а это был Джосая Финниган, дед нашего Финнигана, до конца дней своих не мог о том говорить. — Она перекрестилась. — Он умер от собственного крика, так у нас говорят. Крикнул так, что душа вышла. И с тех пор, когда в этом доме кто-то из Банкеров должен умереть, ночью слышат крик. Не человеческий. Его слышала моя мать перед смертью старого мистера Джона в тридцать первом. Слышала я в ту ночь, когда умерла первая миссис Банкер, миссис Маргарет, шесть лет назад.

Она посмотрела на меня в упор.

— И я слышала его вчера, — сказала миссис Данверс. — В третьем часу ночи. Я лежала и слушала, и он шел сверху, из-под самой крыши, и он длился, покуда я не начала читать «Отче наш» вслух. А наутро хозяин лежал мертвый.

Тишина в столовой стала такой, что слышно было, как оплывает воск.

Томас Банкер поставил стакан очень осторожно, будто боялся его уронить.

— Вчера, — сказал я. — В третьем часу ночи. Вы уверены во времени?

— У меня в комнате часы бьют четверти, сэр.

— Кто-нибудь еще слышал этот крик?

Я обвел глазами сидящих за столом.

Доктор Кэмпбелл смотрел в тарелку.

Эвелин Банкер разглядывала свои ногти.

А Томас Банкер вдруг сказал, тихо, не поднимая головы:

— Я тоже слышал.

— Томас! — вскинулась Эвелин.

— Что Томас? — Он посмотрел на нее с внезапной злостью. — Я слышал. Я не спал, я был… я был у себя, и я слышал. — Он повернулся ко мне, лицо у него в свечном свете было совсем молодое и испуганное. — Это не крик, агент. Это… я не знаю, как сказать. Это как будто где-то очень далеко и очень высоко тянут одну ноту. Тонко. И все это не кончается. Минуту, может, две. От этого звук у меня волосы шевелились на голове, вот честное слово.

— В котором часу это было?

— Я не смотрел на часы, — сказал он и добавил, помолчав: — Но было темно, ветер уже начинался. Так что да. Ночью, поздно ночью.

Я записал.

— Доктор? — спросил я.

Кэмпбелл не поднял глаз от тарелки.

— Я сплю с берушами, — сказал он. — Двадцать лет уже как. У меня бессонница, а этот дом ночью скрипит.

— А вы, миссис Банкер?

Эвелин улыбнулась мне через стол, медленно, красиво и совершенно непроницаемо.

— Я, агент Митчелл, в ту ночь приняла две таблетки веронала и проспала до девяти, — сказала она. — Так что если по дому и ходил призрак старого людоеда, ко мне он постучаться не удосужился. — Она подняла бокал. — О чем я, признаться, немного жалею. Хоть какое-то разнообразие.

После ужина я попросил свечей, побольше, забрал у Марты чайный столик и заперся у себя в комнате.

Комнату мне отвели в западном крыле, гостевую. Узкая кровать, умывальник с кувшином, гардероб размером с корабельную каюту и окно, за которым в темноте гудело море.

Электричества не было. Я расставил шесть свечей полукругом на столике, придвинул стул и разложил полевой набор.

Набор криминалиста это далеко не лаборатория. Просто плоский кожаный чемоданчик с гнездами.

Два десятка пробирок, пипетки, предметные стекла, спиртовка, штатив, лупа с подсветкой, набор реактивов в притертых флаконах, фильтровальная бумага, пинцеты, стеклянная палочка. Все что нужно, чтобы в полевых условиях отделить кровь от ржавчины, а сахар от стрихнина. Не больше.

Мне и нужно было больше. Я развернул носовой платок и положил обугленный корень на предметное стекло.

Сначала посмотрю обычным способом. Под лупой при свечном свете срез корня выглядел плотным, волокнистым, с концентрическими кольцами.

Сердцевина маслянистая, темная, с тем самым синеватым, почти фиолетовым отливом, что я заметил в камине. Наружная кора обгорела и осыпалась, но с одной стороны сохранился фрагмент.

Буроватый, шершавый, с мелкими поперечными рубцами в местах, где отходили корешки. Форма характерная, узловатая, суживающаяся книзу, похожая на скрюченную репу или на маленький уродливый кулак.

Я знал десяток растений с таким корневищем, половина из них была безобидна.

Дальше запах. Я срезал ножом тонкую стружку с уцелевшей сердцевины и растер ее стеклянной палочкой на бумаге.

Запах поднялся отчетливее, сладковатый, чуть маслянистый, с той горькой химической нотой на самом конце вдоха, что бывает у алкалоидов. Тот же, что я ощутил у лица покойного.

Дальше начиналась собственно работа.

Я взял крохотную навеску, с булавочную головку и поместил в пробирку. Добавил несколько капель разбавленной серной кислоты и подержал над спиртовкой, не доводя до кипения.

Покачивал пробирку, пока стружка не разбухла и жидкость не помутнела. Если в корне есть алкалоид, кислота выведет его в раствор в виде соли.

Потом дал остыть, отфильтровал через сложенный вчетверо кружок фильтровальной бумаги в чистую пробирку и подщелочил каплей аммиака. Так, чтобы алкалоид перешел в свободное основание.

Добавил несколько капель хлороформа из плотно закрытого флакона, закрыл пробирку пробкой и встряхивал полминуты, глядя, как жидкость разделяется на два слоя. Мутный верхний и прозрачный тяжелый нижний.

Осторожно, пипеткой, я отобрал нижний, хлороформный слой и капнул на три предметных стекла, дав растворителю испариться. На стеклах остался едва различимый белесый налет.

Вот теперь можно было провести анализ.

На первое стекло я капнул реактив Майера. Если алкалоид есть, выпадет муть.

Муть получилась мгновенно, раствор побелел, как разбавленное молоко.

Значит, это алкалоид. Но алкалоидов на свете сотни, большинство из них есть в любой аптеке.

На второе стекло я нанес каплю концентрированной серной кислоты и следил, наклонив стекло к свече.

Сначала не было ничего. Потом по краю капли поползла окраска.

Сперва бледная, желтоватая, потом гуще. Через полминуты она налилась ровным, глубоким фиолетово-пурпурным цветом, какой бывает у церковного облачения на Страстной.

Я отставил стекло и посидел неподвижно.

Фиолетовая реакция с серной кислотой у алкалоида, извлеченного из синеватого маслянистого корня, это не значит ничего определенного. Дюжина веществ дает похожий цвет.

Но в сочетании с формой корневища, запахом, с тем, что я видел на лице покойного, судорогой челюстей, выгнутой шеей, пеной и синевой ногтей, это складывалось в одно короткое слово, которое я знал по учебнику токсикологии и очень не хотел писать в блокнот.

Для чистоты эксперимента я сделал третью пробу, по-другому.

Смочил кончик стеклянной палочки в первом, водном экстракте и осторожно коснулся им кончика собственного языка. Держал секунду. Потом сплюнул и прополоскал рот водой из кувшина.

Сначала ничего не было.

Потом язык начал неметь.

Онемение пошло от кончика, разлилось по краям, поднялось к небу. Следом за ним пришло странное, отчетливое ощущение мурашек.

Будто по губам провели чем-то холодным и колючим. Оно держалось минуты три, потом медленно отпустило.

Я записал в блокнот название, теперь уже уверенный на сто процентов.

Аконит. Корень борца, он же волчий корень, монаший клобук.

Алкалоид аконитин, один из самых сильных растительных ядов, известных человеку. В дозе на кончике ножа, он убивает взрослого мужчину за два-три часа.

Сперва жжение и онемение во рту, потом в конечностях, потом рвота, судороги, нарастающая слабость дыхательных мышц. Затем смерть от паралича дыхания при полном, до самого конца, сохранении сознания.

Я откинулся на стуле и посмотрел на свечи.

Все сходилось и почти все было неправильно.

Аконит объяснял судорогу, синеву ногтей, пену и удушье. Аконит объяснял, почему доктор Кэмпбелл, практикующий врач с тридцатилетним стажем и далеко не дурак, отказался писать свидетельство о смерти. Он видел то же, что и я, и понимал, что это не инфаркт.

Но это не объясняло главного.

Аконит это яд, который принимают внутрь. С едой, напитками или с лекарством.

Он действует, попав в желудок или на слизистую. В этом случае мне следовало искать, из какой чашки Артур Банкер пил в тот вечер и кто эту чашку подавал.

Но обугленный корень лежал в камине, где его жгли. А сожженный аконит это не яд, это просто дым и зола.

Алкалоид при горении разлагается. Сколько бы корней ни бросили в огонь, отравить человека этим нельзя. Не так, во всяком случае. Не в комнате с горящим камином и открытой тягой.

Тогда зачем его туда положили?

Я встал и подошел к окну. За стеклом была чернота, в этой черноте где-то внизу, в семидесяти футах, размеренно бил прибой. Стекло было холодное, от него тянуло сквозняком.

Уничтожали улику, вот первое, что приходит в голову. Убийца дал старику яд, а остатки корня сунул в огонь, чтоб не нашли.

Логично. Только человек, разбирающийся в ядах достаточно, чтобы применить аконитин, знает и то, что в камине корень не сгорит дотла, а обуглится, потому что он плотный и маслянистый.

И уж всяко сообразит бросить его с обрыва в море, до которого от кабинета семьдесят футов по прямой.

Значит либо убийца дурак, чего пока ничто не подтверждало, либо корень положили в камин затем, чтобы его нашли.

Я вернулся к столу и стал разбирать реактивы. В эту минуту послышался звук.

Он доносился не из коридора и не снизу. Он шел откуда-то сверху и сбоку, из толщи дома.

Тонкий, высокий, на одной ноте, он не был похож на ветер в трубе или скрип балок.

Он тянулся ровно, не меняясь и не прерываясь, секунд десять. Потом еще столько же.

Потом смолк.

Я снял со стены свечу, взял фонарь и вышел в темный коридор. Дом молчал. Половицы стыли под ногами.

Откуда-то из глубины восточного крыла, там, где, по словам доктора Кэмпбелла, находилась зимняя оранжерея, донесся отчетливый звон разбитого стекла. Я вышел из комнаты и торопливо отправился на звук. Потом перешел на бег.

Коридор второго этажа тянулся во всю длину дома, на бегу пламя свечи в моей руке легло горизонтально и погасло. Я сунул огарок в карман и дальше шел с фонарем.

Узкий белый луч прыгал по дубовым панелям, по портретам в потемневших рамах, по закрытым дверям. Лестница в восточное крыло была уже и круче главной. Снизу тянуло холодом и мокрой землей.

Оранжерея пристроена к дому со стороны, обращенной к материку. Длинная стеклянная галерея на кирпичном цоколе, футов сорока в длину.

Стекла в ней были старые, с фиолетовым отливом, в частом чугунном переплете. Половина рам не мылась, судя по виду, лет десять.

Дверь стояла приоткрытой.

Я толкнул ее плечом, держа фонарь в левой руке и вошел.

Внутри было холоднее, чем в доме, и пахло совсем иначе, землей, прелым листом, ржавой водой в поддонах. Отопление сюда, судя по всему, давно не подавали.

Чугунные трубы вдоль стен стояли ледяные. Растения в горшках и кадках почти все погибли.

Черные скрюченные стебли, сухие пальмовые вееры, торчащие из земли, как ребра. Живыми остались только несколько кустов в дальнем конце да плети чего-то ползучего под потолком, где сохранилось хоть какое-то тепло.

Луч фонаря наткнулся на осколки стекла.

Одна из нижних рам выбита. Не вся, а два стекла из четырех, осколки веером лежали на кирпичном полу.

Ветер входил в пролом ровной струей и шевелил сухие листья по всей галерее, отчего казалось, что оранжерея дышит.

Я присел на корточки у пролома и посветил фонарем. Осколки лежали внутри, на полу оранжереи.

Не снаружи. Значит, стекло выбито изнутри наружу. Или задето чем-то изнутри и от этого оно вывалилось.

На подоконнике стоял глиняный горшок. Причем стоял неровно, сдвинутый к самому краю.

Рядом на кирпичах валялся такой же, но разбитый. Всюду черепки, сухая земля рассыпалась веером.

Вот он-то, судя по всему, и полетел в раму. Горшок тяжелый, рама старая, стекло вылетело от удара.

Кто-то в темноте зацепил горшок и снес его локтем или бедром.

Я поднял фонарь и повел лучом по галерее.

Пусто. Дверь в дальнем конце, ведущая наружу, в сад, закрыта, но не заперта.

Я проверил, щеколда откинута. Отсюда можно выйти во двор и обогнуть дом снаружи, за полминуты оказавшись у любого из трех входов.

Я вышел на две ступени наружу, в снежную крупу и опять посветил.

Дорожка перед дверью вымощена плитняком, снег на ней не держался, его сдувало. Никаких следов.

Ветер бил в лицо, где-то за черной массой сада ровно гудело море.

Я вернулся внутрь и затворил дверь. Теперь можно осмотреться.

Пошел вдоль стеллажей, поднося фонарь к каждому горшку. Мертвая герань. Еще одна.

Кадка с чем-то, обглоданным сухостью до палки. Ряд пустых горшков, вложенных один в другой.

Ящик с пересохшим торфом. Лейка. Садовые ножницы на гвозде. Я снял их и осмотрел лезвия под лучом. Ржавые, тупые, в засохшей зелени. Не то.

На третьем стеллаже от входа, в ряду одинаковых глиняных горшков, я заметил кое-что необычное.