Криминалист 10

Глава 1. Тихое место

«Плимут Фьюри» я оставил на долгосрочной стоянке Даллеса в начале третьего ночи. Дэйв потом заберет.

Заглушил мотор, посидел секунду в тишине, слушая, как остывает двигатель и тикает что-то под капотом. Дождь к этому часу унялся, оставив на асфальте черные лужи, в которых дрожали отражения фонарей стоянки.

Я достал чемодан из багажника. Кассия сидела на переднем сиденье и смотрела на меня через стекло. Ясно что она никуда не намерена уходить и считает вопрос решенным.

Я постоял у машины. Посмотрел на нее.

Затем на освещенную коробку терминала за полосой стоянки. Самолет через три часа, Брут один в запертом доме, Николь на дежурстве до утра, развернуться и отвезти собаку обратно значит сорвать рейс и не явиться в Спрингфилд в срок.

А опаздывать на службу в моем нынешнем положении слишком непозволительная роскошь. Поэтому я открыл багажник снова, достал веревку из автомобильных запасов и пристегнул к ошейнику.

— Пошли, — сказал я.

Кассия спрыгнула на мокрый асфальт, отряхнулась всем телом от носа до обрубка хвоста и пошла рядом, у левой ноги. Как будто всегда ходила по аэропорту, серьезная, деловая, словно это она вела меня, а не наоборот.

Стойка «Озарк Эйрлайнс» стояла в дальнем углу терминала, маленькая региональная компания, рейс Вашингтон - Спрингфилд с пересадкой в Сент-Луисе. Из тех, на которые в три часа ночи продают двадцать билетов из ста двадцати.

За стойкой дежурила девушка лет двадцати пяти, с табличкой «Пэтти» на синей форменной блузке, с сонным лицом человека на ночной смене. Она посмотрела на меня. Увидела Кассию.

Снова перевела взгляд на меня и сон сошел с ее лица.

— Сэр, животные перевозятся только в грузовом отсеке. В жесткой клетке стандарта ИАТА. У вас есть такая клетка?

Клетки у меня не было. Я положил на стойку рядом с билетом раскрытое удостоверение.

— Специальный агент Митчелл, ФБР. Служебная командировка. Собака тоже служебная.

Это была не совсем правда. Точнее, это вообще неправда, Кассия такая же служебная собака, как и я специальный агент.

Но федеральное удостоверение в семьдесят третьем году открывало двери, которые иначе оставались закрытыми. Четких протоколов на такие случаи у авиакомпаний нет, а дежурный персонал в три часа ночи не горел желанием вступать в спор с человеком, у которого есть жетон федерала.

Пэтти посмотрела на удостоверение. Снова на Кассию, щенка добермана пяти месяцев. Уши у собаки стояли торчком, сидела прямо, смотрела серьезно и оценивающе.

— Минуту, сэр.

Она ушла в подсобку звонить супервайзеру. Вернулась минут через пять.

— Грузовой отсек, сэр. Без клетки нельзя, таковы правила. Но если хотите, я найду картонную коробку из-под груза, как временное решение. Оформим под вашу личную ответственность пассажира.

— Подходит.

Коробку она принесла из подсобки, крепкий картонный ящик с надписью «Вестерн Экспресс» по борту, размером в самый раз для сидящей собаки. Я перочинным ножом прорезал в стенках вентиляционные дыры прямо у стойки, рядами, чтоб шел воздух.

Поставил ящик на пол, открыл клапаны. Кассия посмотрела на ящик, потом на меня. Я кивнул.

Она вздохнула, почти по-человечески, и зашла внутрь. Развернулась и села.

Я закрыл клапаны. Через прорези было видно, как она смотрит на меня, без паники, не скуля, внимательно, запоминая, куда я денусь и куда повезут ее.

Грузчик увез ящик на тележке вместе с прочим багажом, и до последнего мига, пока тележка не свернула за угол, я видел в дырках темные блестящие глаза.

Салон «Боинга 727» был почти пуст, из ста двадцати кресел занято от силы двадцать. Стюардесса в синей форме прошла по проходу, предложила кофе.

Я взял. Сел у окна, грел руки о пластиковый стаканчик.

За окном лежала темнота над Вирджинией, потом, когда набрали высоту, далеко внизу поплыли рассыпанные огни Огайо. Я думал не о Спрингфилде.

Я думал о Томпсоне, который сказал «это не конец» и не взял со стола карандаш. О Финче в начищенных ботинках у Отражающего бассейна, советующем мне беречься. О Николь, которая села в «Мустанг» и уехала, не оглядываясь, потому что в противном случае она бы заплакала, а моя девушка не из тех, кто плачет при людях.

В Сент-Луисе пересадка заняла сорок минут в пустом ночном терминале. Кофе из автомата «Мастер Вендинг» за двадцать пять центов, на вкус как горячий картон. Я дошел до грузового терминала проверить Кассию.

Ящик стоял на тележке у транзитной стойки. Изнутри доносилось тихое сопение.

Я постучал костяшкой по стенке. Ящик качнулся, Кассия завиляла обрубком хвоста, ударяя им о картон.

— Скоро приедем, — сказал я сквозь дырку.

Сопение стало чаще и довольнее.

В Спрингфилд мы прилетели в шесть утра.

Аэропорт назывался громко, «Спрингфилд Регион», а на деле оказался одноэтажным терминалом с четырьмя выходами, одной багажной каруселью и кафетерием, закрытым до семи. Рассвет стоял серый и мутный.

Термометр на стене показывал двадцать восемь по Фаренгейту, по обочинам у въезда лежал грязный январский снег, в этих краях зима держалась дольше, чем в Вирджинии.

Я забрал чемодан с карусели и ящик с Кассией с грузовой стойки и вскрыл клапаны. Она вышла, отряхнулась, обошла меня кругом, обнюхала, убедилась, что это все еще я и села у ноги.

Никто нас не встречал. Так и должно быть, я никого не предупреждал, да и незачем.

Районный офис ФБР не высылает машину за переведенным агентом, с которого вдобавок сняли звание. Это не встреча героя.

У выхода стояло одно такси «Шевроле Импала» семидесятого года. Водитель лет шестидесяти, в кепке, с обветренным лицом, представился Клодом.

Он заговорил с тем мягким озаркским выговором, в котором гласные тянутся, а согласные стираются. На Кассию он посмотрел без всякого восторга.

— В машину-то можно с ней? Она чистая домашняя.

Клод пожевал губами.

— Ладно садитесь.

Мы поехали по шоссе шестьдесят в сторону города. За окном тянулись плоские поля под снегом, голые дубы, вдали силосные башни, придорожные щиты: «Автосервис Харлоу», «Первый банк Озарка», «Баптистская церковь Благодати - служба по воскресеньям в девять».

Я смотрел в окно. Это далеко не Вашингтон. Здесь все было ниже, реже, тише, и небо лежало ближе к земле.

Клод привез нас к мотелю, который, по его словам, хорошо знал. «Спрингфилд Инн» на Гленстон-авеню, два этажа красного кирпича, парковка перед фасадом, неоновая вывеска «Есть места» подмигивала в сером рассвете.

Восемнадцать долларов за ночь, завтрак включен. Администратор по имени Джим, едва увидев Кассию, начал было возражать:

— У нас, вообще-то, правила насчет живот…

Я положил на стойку удостоверение. Джим посмотрел на жетон, потом на меня, достал ключ от номера на первом этаже, с отдельным выходом на улицу.

— Через холл не водить, — буркнул он. И добавил: — Если погрызет мебель, впишу в счет.

Номер был небольшой, кровать «Симмонс» с жестким матрасом, телевизор «Зенит» на тумбе, окно на парковку, снизу гудела батарея. Кассия обошла комнату по периметру, обнюхала все углы, проверила под кроватью и заглянула в ванную.

Потом села посреди номера и посмотрела на меня, доложив, что территория осмотрена и угроз не выявлено.

Я сел на кровать, поставил портфель рядом, посмотрел на стену с выцветшей репродукцией озерного пейзажа в рамке.

Ну вот я и здесь. Спрингфилд, штат Миссури. Районный офис ФБР.

Я встал и пошел умыться в ванную. Надо поспать хоть три часа, утром знакомиться с офисом. Не показываться же там с лицом человека, не спавшего сутки.

Кассия запрыгнула в ноги кровати, повозилась и улеглась. Я лег поверх покрывала, не раздеваясь и заснул быстрее, чем думал.

Офис ФБР помещался на втором этаже здания федерального суда, каменной постройки тридцатых годов в центре города, с колоннами у входа и флагом над ними. Три комнаты в конце коридора, дверь с матовым стеклом.

Табличка «Федеральное бюро расследований, районный офис», золотые буквы, и одна «И» в слове «расследований» сидела чуть криво, кто-то клеил по одной и не выровнял. Я открыл дверь.

Сбоку в начале комнаты приемная. За столом сидела женщина лет тридцати шести, волосы собраны в узел, очки в роговой оправе, и печатала на машинке «Ройал ФБМ», не глядя на клавиши, быстро и ровно.

Она подняла глаза на меня, перевела взгляд на Кассию, увидела стоячие уши, серьезную морду и снова посмотрела на меня.

— Агент Митчелл?

— Да.

— Бетти Коул, администратор офиса. — Она встала и подала руку. Рукопожатие оказалось крепким, без церемоний. — Рэй Хоббс будет к девяти. Он сейчас у дантиста, давно собирался туда.

— Понял.

Бетти снова посмотрела на Кассию.

— Это служебная собака?

Я подумал мгновение.

— Личная.

Она кивнула, без всяких комментариев, будто переведенные агенты каждый понедельник являлись к ним с доберманами.

— Кофе будете? У нас «Максвелл Хаус», машина старая, но варит.

— Буду. Спасибо.

Она налила из стеклянного кофейника в старую чашку с эмблемой Бюро на боку, с трещиной по ручке и поставила передо мной. Я взял чашку и сел на стул у стены. Кофе был так себе, но горячий.

За окном лежал зимний Спрингфилд, серое небо, голые деревья вдоль улицы. За углом виднелся край той самой вывески «Автосервис Харлоу», что я разглядывал из такси утром.

В девять ноль пять пришел Рэй Хоббс. Лет пятидесяти двух, грузноватый, в коричневых брюках на подтяжках и коричневом пиджаке, с лицом одновременно добрым и усталым. Лицом человека, который давно перестал ждать от службы сюрпризов и притерпелся ко всему.

Он посмотрел на меня, на Кассию и снова на меня. Щеку с одной стороны он придерживал ладонью, дантист, видимо, поработал основательно.

— Митчелл. — Он подал руку, чуть пришепетывая замороженной стороной рта. — Добро пожаловать в Спрингфилд. — Молчание. — Надолго к нам?

— Не знаю, сэр.

Хоббс кивнул, будто другого ответа и не ждал. Подошел к окну, посмотрел наружу, на ту же вывеску «Автосервис Харлоу», которую только что разглядывал я.

— Тихое место, — сказал он. Без иронии или горечи, просто называя вещи своими именами. — Здесь все тихое. Самое громкое дело за прошлый год когда угнали трактор из округа Грин, нашли через два дня в соседнем штате. — Он чуть улыбнулся замороженной половиной рта. — Тебе после Вашингтона тут поначалу скучно покажется.

Я пил кофе и смотрел на вывеску за окном.

Тихое место. Здесь все тихое.

Пока что тихое. До того как не явился я.

Второй агент появился без стука.

Дверь приемной открылась в половине десятого, вошел человек лет сорока четырех, высокий, сухой, с лицом, будто вырезанным из дерева, без единой лишней черточки и без следа мимики. Клетчатое пальто «Пендлтон», шляпа «Стетсон» в руке.

Он остановился на пороге и посмотрел на меня, без враждебности, но и без приязни. Так смотрят на новую мебель, которую кто-то поставил в кабинет, не спросив его согласия.

— Митчелл, — сказал он. — Если не ошибаюсь.

— Совершенно верно.

— Дакетт. — Руки он не подал. Кинул шляпу на вешалку, прошел к своему столу и сел. — Слышал, вас сослали к нам из Вашингтона.

Хоббс укоризненно подал голос из своего угла, не оборачиваясь:

— Лерой.

— Что Лерой? — Дакетт выдвинул ящик стола. — Человек взрослый. Сам знает, откуда приехал. — Он посмотрел на меня. — Вы не обижайтесь. Просто у нас тут тихо, и мы к этому привыкли. Последний раз, когда из Вашингтона прислали помощь, мы потом три месяца расхлебывали, что он тут наворотил за два дня.

— Я приехал не помогать, — сказал я. — А работать.

Дакетт посмотрел на меня. Потом перевел взгляд вниз, на Кассию, лежавшую у моих ног.

— Это что такое?

— Собака.

— Вижу, что собака. — Он не моргнул. — Зачем она в офисе ФБР?

— Не оставлять же в мотеле.

Дакетт перевел взгляд на Хоббса. Тот развел руками, мол, я тут ни при чем.

Дакетт хмыкнул, достал из ящика термос, отвинтил крышку и налил в нее кофе. Свой, из дома. Казенный «Максвелл Хаус» он, судя по всему, не пил из принципа.

— Ладно, — сказал он. — Главное, чтоб в мои бумаги не лезла.

Бетти, не поднимая глаз от машинки, заметила ровным голосом:

— Кассия умнее некоторых здешних сотрудников. В чужие бумаги она не полезет.

Дакетт не ответил и шумно отхлебнул кофе.

Хоббс разложил на столе текущие дела, стопку тонких папок и показал мне.

Ничего серьезного. Угон скота в округе Кристиан. Мошенничество с почтовыми денежными переводами. Жалоба на нарушение гражданских прав из городка Ава. Я молча листал папки, одну за другой.

— Скучно? — спросил Дакетт, наблюдая за мной поверх крышки термоса.

— Нет.

— В Вашингтоне, поди, каждый день Уотергейт и перестрелки.

Я посмотрел на него.

— Иногда бывает.

Дакетт хмыкнул не зло, скорее с тем любопытством, которое он явно не хотел показывать и потому прятал за усмешкой.

— Здесь другая работа, Митчелл, — сказал Хоббс, откладывая бумаги. — Медленная и размеренная. Люди тут знают друг друга по сорок лет. Чужак долго получает ответ на простой вопрос. И то если повезет.

— Понял.

— Это вряд ли, — сказал Дакетт. Помолчал. — Но посмотрим.

Около одиннадцати я встал налить себе еще кофе из старой машины «Максвелл Хаус» у окна. Глянул на улицу, машинально, просто потому, что стоял у окна.

По Сент-Луис-стрит медленно ехал «Кадиллак Де Вилль» семьдесят второго года. Темно-синий, хром сверкал даже в серый февральский день, белобокие покрышки «Файрстоун» чистые, без единого пятна, хотя по обочинам лежал грязный талый снег.

За рулем пожилой мужчина, пассажирское сиденье пустое. «Кадиллак» катил неторопливо и вальяжно, так едут люди, которым некуда спешить, потому что дорога принадлежит им.

— Чья это машина? — спросил я.

Дакетт даже не повернулся к окну. Знал и так.

— Рой Харлоу.

Хоббс молча отложил бумаги.

— Кто это Харлоу? — спросил я.

Дакетт посмотрел на меня теперь иначе, прикидывая, сколько стоит рассказать новичку за один присест.

— Сеть авторемонтных мастерских, — сказал он наконец. — Заправки вдоль шестьдесят шестого шоссе. Жертвует на церковь, дружит с судьей Уорреном, знает всех шерифов в трех округах поименно. — Небольшая пауза. — Шестьдесят два года. Ни одного обвинения за всю жизнь. Ни единого.

— Но есть кое-что, — заметил я.

— Но его заправки стоят ровно в тех точках, где удобно остановиться, если везешь груз, который не хочешь показывать на постах. А в его мастерских меняют номера на машинах быстрее, чем управление транспорта успевает занести их в реестр.

— Лерой, — предостерегающе сказал Хоббс.

— Что Лерой? — Дакетт не повысил голоса. — Человек только приехал. Пусть знает, на что тут смотреть.

Я проводил «Кадиллак» взглядом, пока он не скрылся за углом, проехав мимо вывески «Автосервис Харлоу».

— Он один такой?

Дакетт налил себе еще из термоса.

— Харлоу это еще культурный вариант, — сказал он. — Вор-джентльмен в перчатках. Есть еще Эрл Диллард, этот попроще. Ветеран Кореи, живет в холмах к югу от города. Его люди варят амфетамин в пещерах и держат скот для отмывки денег. — Он отпил кофе. — К Дилларду одному лучше не ездить.

— А третий?

Дакетт посмотрел на меня. Видно было, что он удивился.

— Почему вы решили, что есть третий?

— Такие типы редко уживаются в одном аквариуме. Обычно нужен кто-то еще чтобы создать баланс.

Дакетт чуть склонил голову.

— Братья Мерфи, — сказал он. — Эти ходят в костюмах. Контора на Колледж-стрит, юридические и финансовые услуги. Посредники. Самые опасные из всех троих, потому что самые умные. Харлоу и Диллард пачкают руки, а Мерфи только бумаги подписывают.

Я записал в блокнот все три имени. На чертил полоски получился треугольник.

Дакетт смотрел на мою руку.

— Зачем пишете?

— Привычка.

— За двадцать лет ни одного из них не посадили, — сказал Дакетт. — Так что ваш блокнот не поможет.

— Посмотрим.

Дакетт смотрел на меня пару мгновений. Потом, впервые с той минуты, как он вошел, что-то похожее на усмешку тронуло его деревянное лицо. Очень короткое изменение, тут же исчезнувшее.

— Хорошо, поглядим насколько вас хватит.

В полдень Бетти достала из нижнего ящика стола судок с домашней едой, куриный суп в термосе и сэндвич, завернутый в вощеную бумагу. Развернула, разломила сэндвич надвое и протянула мне половину, без лишних слов, как протягивают своим.

Я поблагодарил. Хоббс ушел обедать в кафетерий через дорогу, придерживая замороженную дантистом щеку.

Дакетт ел за своим столом из такого же судка, и по тому, как аккуратно все было уложено, ясно, что это собирала жена.

Говорили о пустяках, погоде, о том, как зимой развозит грунтовки в холмах и где снять жилье получше, чем «Спрингфилд Инн».

— Пансион миссис Гарднер на Черри-стрит, — сказала Бетти. — Уже двенадцать лет сдает комнаты агентам Бюро. Чисто, завтрак готовит, животных берет без разговоров.

— Она вас в полшестого утра завтраком кормить будет, — заметил Дакетт, — хотите вы того или нет.

— Зато у нее чисто и тихо, — сказала Бетти.

Я записал адрес.

Без четверти три зазвонил телефон на столе Бетти, старый «Вестерн Электрик», черный, с диском. Бетти сняла трубку, послушала, записала что-то карандашом на отрывном листке.

Положила трубку и посмотрела на Хоббса.

— Шериф Коттер из округа Стоун, — сказала она. — В пещере Маркизит нашли тело. Мужчина, возраст пока неизвестен, состояние плохое, лежал давно. При теле армейский жетон.

В комнате стало тихо. Хоббс посмотрел на меня. Никто ничего не сказал.

— Пещера Маркизит, — нарушил молчание Дакетт, — это в двадцати двух милях к юго-востоку. Зимой дорога туда последние четыре мили это настоящий ад.

— Армейский жетон, — сказал Хоббс медленно, — означает федеральную юрисдикцию. Если жертва военный.

Они помолчали и все трое глядели на меня. Это дело само пришло ко мне, в первый же день.

Я встал и взял пальто с вешалки.

— У кого есть подходящая машина?

— У меня «Форд Гэлакси», — сказал Дакетт. — Четыре мили грунтовки, она пройдет, любая другая сядет на брюхо в первой же канаве.

— Тогда едем.

Дакетт тоже встал, снял с вешалки «Стетсон» и надел. Посмотрел на Кассию, поднявшуюся с пола вслед за мной.

— Собаку берете с собой?

Я был уже у двери.

— Разве она не поместится в машине?

— Поместится. Просто спросил.

Бетти, не отрываясь от машинки, бросила нам вслед:

— Фонарики возьмите. В шкафу справа. И веревку прихватите, в пещере всегда нужна веревка.

Я открыл шкаф. Два фонаря «Эвереди», моток нейлоновой веревки и аптечка в жестяной коробке. Сунул все в портфель. Кассия уже стояла у двери, уши торчком, готовая к поездке.

Тихое место, сказал Хоббс утром. Здесь все тихое.

Первый день в этом провинциальном захолустье еще не кончился, а я уже опять выехал на осмотр тела.

Глава 2. Маркизит

Последние четыре мили «Форд Гэлакси» полз на второй передаче. Дакетт держал руль обеими руками и молчал.

Грунтовку развезло после оттепели, колеи налились бурой жижей, машину водило из стороны в сторону. Дакетт правил против заноса коротко, одними локтями.

Кассия ехала на заднем сиденье. При каждом крене ее сносило вбок, она упиралась лапами в спинку, цеплялась когтями за обивку и смотрела вперед, между нашими головами, с видом полного одобрения. К пещере дорога вывела через дубовый перелесок, голый и черный в январе.

У входа стояла машина шерифа округа Стоун, пыльно-зеленый «Плимут Фьюри» с эмблемой на дверце и грязью по самые стекла. Рядом ждал сам Коттер.

Рыхлый мужчина лет пятидесяти, в драповом пальто поверх форменной рубашки, с лицом человека, у кого только что отняли законный обед.

— Лерой, — сказал он вместо приветствия. — Долго же тебя несло.

— Дорога, Хэл. — Дакетт захлопнул дверцу. — Не я ее строил.

— Строили в тридцать восьмом. С тех пор чинить некому. — Коттер сплюнул в грязь. — А Бюро, гляжу, теперь и старые кости из земли таскает. В Вашингтоне работа кончилась?

— Армейский жетон, — спокойно ответил Дакетт. — Федеральная юрисдикция. Это требование придумано по закону, а не мной.

— По закону. — Коттер хмыкнул. — Лежал человек двадцать лет тихо, никому не мешал. Приехало Бюро, и сразу разговоры про законы.

Я вышел и представился. Коттер оглядел меня сверху донизу, задержался на ботинках, городских, не для такой грязи, и повернулся к Дакетту, словно меня рядом и не было.

— Молодой, — сказал он. — Из Вашингтона прислали?

— Из него самого.

— Ну ясное дело.

Кассия выпрыгнула следом и встряхнулась, расшвыряв грязь веером на оба сапога Коттера.

— А это у нас кто? Тоже агент?

— Собака, — сказал Дакетт.

— Вижу, что не кошка. — Коттер потопал сапогом, сбивая грязь. — В пещеру не пущу. Натопчет на месте, потом эксперты замучают.

— Пусть снаружи погуляет, — поддержал Дакетт.

Кассия села у самого входа, посмотрела на обоих, склонив голову набок, и аккуратно, с достоинством, первой шагнула внутрь пещеры. Спорить никто не стал.

Внутри держался ровный холод, около сорока градусов по Фаренгейту, одинаковый что в январе, что в июле. Воздух стоял сырой, плотный.

С потолка капало, редко, гулко, в темноту. Рабочие протянули времянку, лампочки на проводе от бензинового движка-генератора у входа, провод уходил в боковой ход и качался под каплями.

Под ногами хрустела щебенка, насыпанная поверх натеков, чтобы не скользить. Главный туристический маршрут уходил вправо, с деревянными перилами и редкими фонарями. Нас повели влево, в новый ход, туда, где еще пахло свежим сколом камня и известковой пылью.

Бригадир в каске и брезентовой куртке поднял лампу повыше и показал стену. Кладку пробили утром.

Блоки местного известняка, тесаные вручную, лежали рядами на самодельном растворе. Часть выбили кувалдой и сложили в стороне.

Раствор держался ноздреватый, серый, с песком и крошкой, не заводской, замешанный на месте, в ведре, лет двадцать назад. За проломом открылась ниша, узкая щель, фута два с половиной шириной, уходящая в камень фута на шесть.

В нише лежал скелет. Кости свалены грудой у дальней стенки, поджатые, колени к груди.

Череп завалился набок. Остатки одежды висели на ребрах серыми лоскутами. Джинсовая ткань, клетчатая фланель, кожаные ботинки внизу. На позвонках, на истлевшем шнурке, держался жетон.

Коттер остановился у пролома и заложил руки за спину.

— Парни из дорожной бригады нашли кости в восемь. Я приехал к девяти, в десять позвонил вам. Все по уму. А теперь мне придутся стоять здесь и смотреть, как работают чужие люди в моей пещере.

— Пещера штата, Хэл, — заметил Дакетт. — Твоего тут только знак на повороте.

— Знак тоже я ставил, — буркнул Коттер.

Я снял пальто, отдал Дакетту и достал камеру «Никон Ф-два», заряженный пленкой «Кодак Три-Икс». Света от времянки не хватало.

Навинтил вспышку, выставил диафрагму на одиннадцать, выдержку на одну шестидесятую и начал с общего плана: пролом, кладка и стена вокруг. Потом ближе ниша целиком, отдельно жетон на позвонках, отдельно срез раствора на месте пролома.

Каждый кадр снимал дважды, с поправкой на пол-ступени, в такой темноте вспышка врет и хоть одна карточка из двух выйдет читаемой. Менял ракурс, подсвечивал фонарем сбоку, чтобы фактура раствора и сколы на блоках легли в тень и проявились на снимке.

Между съемкой зарисовал в блокнот положение костей, как лежат, куда завален череп, где жетон. Пленку проявят и напечатают только в Спрингфилде, через день-два, набросок остается сразу под рукой.

Жетон я снял пинцетом. Шнурок рассыпался от первого касания, и металлическая пластинка легла на ладонь сквозь резиновую перчатку.

Сквозь окись проступали буквы и цифры, там еще читались имя и номер. Я завернул жетон в полиэтиленовый пакет, надписал карандашом дату и место и убрал в портфель.

Кассия наружу не ушла. Она сидела у самого бокового хода, там, где обрывался свет времянки и смотрела в темноту, навострив уши. Обрубок хвостика подметал щебенку из стороны в сторону, ровно, как метроном. Никто ее не гнал.

Я вернулся к пролому и провел фонарем вдоль кладки, под острым углом к камню. Старые стены пещеры, там, где их когда-то подравнивали и укрепляли, заросли кальцитом, серые, мокрые, с тонкой коркой натека, гладкой на ощупь.

Раствор в этой закладке лежал иначе. В трещинах между блоками он держался чуть светлее, суше, без корки, кальцит еще не успел его затянуть до конца. Я посветил выше, ниже и прошел вдоль всей стены. Разница держалась везде.

— Дакетт.

Он подошел ближе.

— Посмотрите на раствор. — Я повел лучом. — Тут, в закладке, он светлее, чем на старых стенах. Кальцит нарастает медленно, годами. На старой кладке корка толстая. Тут тоньше.

Дакетт присел и поглядел.

— И что с того?

— А то, что закладывали в этой пещере не один раз и не в одно время. — Я выпрямился. — Где-то здесь есть еще стена. Посвежее этой.

Дакетт молчал. Потом перевел взгляд на боковой ход, туда, где сидела Кассия и смотрела в темноту.

Ничего не сказал. Поднялся и отряхнул колени.

— Может что-то и есть, но на сегодня хватит, — сказал он. — Темнеет. По этой дороге в потемках не проедешь, сядем намертво. Приедем потом еще раз посмотрим.

Я отснял остаток пленки и закрыл камеру. Дакетт уже стоял у выхода, придерживая Кассию за ошейник, та упиралась и оглядывалась на черный ход, будто там осталось недоделанное дело.

— Доски прибьете на ночь, — велел Коттер бригадиру. — И чтоб ни одна душа сюда не лазила до приезда федералов. Раз уж это теперь их пещера.

— Штата, Хэл, — напомнил Дакетт, садясь за руль.

— Да помню я, помню.

«Гэлакси» полз обратно те же четыре мили в темноте. Фары выхватывали колеи, полные черной воды, и голые ветки по обочинам.

Дакетт снова молчал и снова держал руль обеими руками. Кассия уснула на заднем сиденье, привалившись к моему портфелю.

На шоссе ехать стало легче. У обочины белел новый знак, пятьдесят пять миль в час, еще не выцветший. Такие развесили по всей стране той зимой, когда нефть подорожала и бензин стали выдавать по очереди.

Дакетт довез меня до мотеля и уехал. Я оставил Кассию в номере с миской воды и поехал ужинать в закусочную через дорогу.

За стойкой шипела жаровня, пахло луком и кофе. Я взял чизбургер, картошку и кофе, поел у окна.

Над стойкой висел телевизор. В новостях говорили про Уотергейт, пленки и выросшие цены у заправок. Никто в зале не поднимал головы, наслушались этих новостей за зиму.

Пленку по дороге я занес в фотолабораторию полиции Спрингфилда, черно-белую проявят и напечатают за ночь, к утру снимки обещали отдать. В номере я переписал в блокнот номер с жетона, имя и то, что проступало сквозь окись, а пакет убрал в портфель, под замок. Жетон тоже утром уйдет в лабораторию.

На тумбочке стоял черный телефон «Вестерн Электрик» с диском. Я снял трубку, дождался гудка и набрал единицу, код семьсот три и домашний номер в Фэрфаксе.

Линия щелкнула, погудела, далеко прокатилось эхо. Трубку сняли на втором звонке.

— Митчелл, — сказала Николь вместо «алло». В Секретной службе она быстро отучилась говорить «алло».

— Это я.

— Наконец-то. — Голос у нее натянутый, не совсем радостный. — Третий день тебя ловлю. Где ты вообще? Как доехал?

— В Спрингфилде. Доехал вчера к ночи, с утра сразу в поле. Тело в пещере, замуровали лет двадцать назад, при нем армейский жетон, поэтому дело наше. Весь день проторчал под землей.

— Под землей. Прекрасно. — Она помолчала и вдруг разом сказала: — Итан, Кассия пропала. Когда я вернулась с выезда позавчера, дома только Брут, миска на месте, поводок на крючке, а ее нет. Я все окрестности обошла, чуть голос не сорвала. В приют звонила, в живодерню, повесила объявление на столбе у магазина. Думала, выскочила в открытую дверь и потерялась. Все ночи не сплю.

Я тоже сделал паузу.

— Николь. Кассия со мной.

— …Что?

— Она здесь. В мотеле. Дремлет в ногах в кровати. Я забрал ее с собой.

В трубке стало тихо.

— Ты. Забрал. Собаку. — Каждое слово Николь произнесла отдельно. — И за три дня не нашел минуты мне сказать!

— Я уехал ночью, ты была на дежурстве, звонить вам туда нельзя. Я обнаружил ее в машине, думал позвоню с дороги. А там в дороге с пересадками и остановками, у автоматов вечно очередь, мелочи на межгород не напасешься. — Я выговорил это одним махом, без пауз. — Прости что не сказал тебе сразу.

Николь длинно выдохнула, будто все это время держала воздух внутри.

— Я тебя убью, — сказала она почти ласково. — Из табельного. С двадцати ярдов, чтобы наверняка. — Помолчала. — Как она хоть доехала?

— В аэропорте пришлось воспользоваться удостоверением. Ехала в коробке. Здесь она сразу приступила к расследованию вместе со мной. Всю дорогу на переднем сиденье, лапы на торпеде. На заправках выходила первой, проверяла обстановку. А сегодня в пещеру шагнула раньше шерифа.

Николь наконец-то засмеялась.

— Конечно. Куда ж она без тебя. — Голос потеплел. — Ладно. Завтра сниму объявление со столба, пока соседи не сочли, что я свихнулась. А ты, Митчелл, в другой раз предупреждай. Я две ночи представляла что ее задавил грузовик на шоссе.

— Хорошо.

— Почеши ее за ухом от меня. И сам ложись, поздно у вас.

— Да, я хочу выспаться.

— Спокойной ночи, Митчелл.

Короткие гудки. Я положил трубку.

Батарея под окном грела еле-еле. За тонкой стеной кто-то крутил приемник, потом затих.

Кассия уже и вправду забралась в ноги кровати и уснула первой. Я лежал и слушал, как по шоссе изредка проходят грузовики.

Утром я расплатился за номер, сложил единственный чемодан и казенный портфель в багажник, вызвал такси и поехал на Черри-стрит.

Пансион миссис Гарднер оказался двухэтажным домом в обшивке, выкрашенной белым цветом, с верандой и качелями на цепях. На двери висела табличка от руки: «Свободные комнаты».

Сама миссис Гарднер открыла прежде, чем я постучал второй раз. Худая, прямая, лет шестидесяти пяти, в фартуке поверх платья, с полотенцем через плечо. От нее и из глубины дома пахло кофе и жареным беконом.

— Из Бюро, — сказала она. — Да, Бетти звонила вчера насчет вам. Есть комната на втором этаже, окно во двор. Завтрак в полшестого, обедаете сами, ужин по средам и воскресеньям. Платите вперед за неделю.

— У меня есть собака…

Кассия как раз высунула голову из машины. Миссис Гарднер посмотрела на нее поверх очков.

— Двенадцать лет сдаю комнаты вашим коллегам, — сказала она. — Видала агентов и собак. Я вам скажу от некоторых агентов толку меньше, чем от собак. Так что заселяйтесь с ней. Только на кухню не пускайте, пока я готовлю.

Кассия вышла, обнюхала крыльцо и первой поднялась на веранду, как у себя дома. Я занес чемодан наверх.

В комнате узкая кровать, комод, распятие над дверью, вид на голый сад.

Оставив Кассию на попечение миссис Гарднер (та уже несла ей миску с обрезками бекона), я поехал в полицию за снимками. На стоянке мне навстречу попался темно-зеленый пикап «Шевроле», грязный по самые подножки.

Я успешно забрал конверт с еще влажными отпечатками, и отправился к университету.

Кампус Университета Миссури лежал на северо-западной окраине Спрингфилда, это были несколько кирпичных корпусов среди голых кленов, парковки в подмерзшей грязи. Дейли-холл я нашел не сразу.

Трехэтажное здание из красного кирпича, с геологическим музеем на первом этаже, где за стеклом витрин лежали образцы пород с бумажными ярлычками. Кафедра геологии помещалась на третьем этаже.

Дверь в кабинет доктора Прайса осталась открытой. Говард Прайс, лет шестидесяти, лысый, в очках с толстыми стеклами, в твидовом пиджаке, перепачканном мелом на локтях и обшлагах, сидел за столом, заваленным так, что столешницы под бумагой не разглядеть.

Вдоль стен стояли стеллажи с кернами в картонных лотках, свернутые в трубки геологические карты, стопки «Бюллетеня Геологического общества Америки», пожелтевшие по краям.

Он поднял голову, оглядел меня и поправил галстук.

— Если вы из деканата насчет отчета, — сказал он, — то получите его только когда порода выдаст показания. Камень не торопится, и я вместе с ним.

— Я из ФБР. — Я показал удостоверение.

Прайс снял очки, протер их полой пиджака и надел обратно.

— Час от часу не легче. Чем геология заинтересовала федеральное правительство?

Я объяснил коротко про пещеру Маркизит, найденную замурованную нишу и скелет с армейским жетоном. Выложил на стол конверт со снимками и листок с описанием раствора и кладки.

Прайс молчал, разбирая фотографии одну за другой. Достал из ящика лупу на ручке и склонился над одним из снимков.

— Известняк здешний, миссисипский, — проговорил он, не поднимая головы. — Озаркское плато сплошь дырявое, как голландский сыр. Пещер тут больше, чем церквей, а это о чем-то да говорит в наших краях.

Он постучал ногтем по снимку, где на старой кладке темнела корка натека.

— Вот это нарастает. Вода сочится сквозь известняк, тащит на себе растворенный кальцит, капля повисает, испаряется и оставляет пленочку. Тоньше папиросной бумаги. Год за годом, слой на слой. Сталактит на потолке так и растет.

— С какой скоростью это происходит? — спросил я.

— В этой части Озарка очень медленно. Водосток скудный, известняк плотный. — Прайс отложил лупу. — Прикидочно одна двадцать пятая дюйма в год. Где-то больше, где-то меньше, зависит от того, как идет вода. На глаз я вам ничего не скажу. А если приеду с микрометром, замерю корку над краем закладки в нескольких точках, усредню, то скажу точный год. С точностью до двух-трех лет.

— Когда сможете это сделать?

— Завтра. — Он глянул в окно на серое небо. — Раньше, чем погода испортится совсем. Семь тридцать у входа в пещеру вас устроит?

— Отлично.

Я записал время в блокнот. Прайс встал, порылся в трубках карт у стены, вытащил одну и развернул угол.

— Маркизит, — сказал он. — Я картировал там ходы лет восемь назад, для дирекции пещеры. Каждый поворот облазил на четвереньках. — Он ткнул пальцем в дальний край. — Вот западный ход. Туристов туда не водят, там узко, местами потолок в четыре с половиной фута, ползти на брюхе. Я там знаю каждый изгиб. Если в пещере есть еще что-нибудь интересное вашему Бюро, оно, скорее всего, там.

Я записал и это.

— Странное у вас занятие, — сказал Прайс, сворачивая карту. — Сорок лет я рассказываю студентам, что камень помнит дольше людей. Никто не слушает, а приходит человек из ФБР и вдруг камню верят больше, чем живым свидетелям.

— Камень не врет.

— О-о это точно. — Прайс усмехнулся. — Запишите себе в блокнот. Я бы записал.

Я убрал блокнот и пошел к двери. На лестничной площадке задержался у окна, застегнуть пальто.

С третьего этажа парковка напротив видна целиком. У дальнего края, под кленами, стоял пикап «Шевроле С-10» темно-зеленого цвета, тот же самый, грязный по самые подножки, что встретился мне утром возле полиции.

Мотор работал, из выхлопной трубы курился дымок. За все время, пока я сидел у Прайса, пикап не сдвинулся ни на фут. Внизу хлопнула дверь, кто-то прошел через двор к стоянке. Пикап не тронулся.

Я запомнил номер и вышел из кабинета, попрощавшись с Прайсом.

Глава 3. Западный ход

Машин в отделении всего две на всех и обе с утра в разъездах. Хоббс на одной, Дакетт на другой. Лишней нет.

Эти дни я ездил по городу на такси, а до пещеры в первый раз меня и вовсе довез Дакетт. Дальше так не годилось.

Дело вело в холмы, на разбитые грунтовки, куда ни один таксист не сунется и за двойную плату. Запрос на казенную машину Бетти подала по моей просьбе, но ответа из управления ждать недели две, надо согласовать бюджет, там очередь и вообще сейчас зима. Двух недель у меня не нашлось.

Бетти подсказала как найти площадку подержанных машин на Гленстоун-авеню, у северного выезда. Площадка как площадка, ряды машин под нитками выцветших флажков, будка с электрообогревателем, продавец в дубленке поверх костюма.

Той зимой, после нефтяного эмбарго, прожорливые машины никому не нужны, все гонялись за экономичными малолитражками и переплачивали за них втридорога, а большие, с восьмицилиндровыми моторами, стояли по краю площадки и подешевели прямо на глазах.

Я взял трехлетний «Интернешнл Скаут» с полным приводом, восьмицилиндровый, кузов в разводах дорожной соли, на спидометре сто десять тысяч миль. Продавец сбросил цену без долгих уговоров, на полный привод с таким аппетитом охотников зимой не нашлось.

Бумаги оформили за полчаса, на заднее стекло продавец прилепил временный номер из картона, и к полудню «Скаут» перешел ко мне. Кассия обошла машину кругом, обнюхала колеса, запрыгнула на переднее сиденье и улеглась, вынеся положительный вердикт в пользу новой машины.

До пещеры Маркизит двадцать с лишним миль на юго-восток, через весь город и дальше в холмы. Днем дорога далась легче, чем накануне в темноте, а на последних четырех милях раскисшей грунтовки полный привод оправдал каждый доллар. Там, где «Гэлакси» Дакетта полз на брюхе, «Скаут» прошел ровно.

У входа меня встретил директор пещеры, мистер Уолтер Ферн, невысокий, в вязаном жилете и резиновых сапогах, с большой связкой ключей на поясе. Ключ от решетки на боковых ходах он выдал неохотно.

— Туристов сегодня нет, среди недели тихо, — сказал он. — Только вы там поосторожнее. Пещера это памятник природы.

— Понимаю, — сказал я. — Я ненадолго.

Перед входом я натянул старые рабочие брюки поверх костюмных и проверил снаряжение. Фонарь «Кел-Лайт» на пять батареек «D», моток нейлоновой веревки в тридцать футов, блокнот с карандашом в нагрудном кармане рубашки, «Никон» на ремне через плечо. Кассия пошла за мной.

Без туристов и подсветки на главном маршруте пещера стояла темная и тихая, только капало с потолка. Я прошел главный ход, свернул в западный, отомкнул решетку ключом Ферна и прикрыл ее за собой.

Западный ход уходил вниз под уклон градусов в двадцать. Пол мокрый, известняк скользкий.

Потолок местами опускался до четырех с половиной футов, и там приходилось идти согнувшись. Кассия дошла до развилки, где ход сужался и потолок падал совсем низко, села и дальше не пошла.

Я оставил ее на развилке. Она устроилась поудобнее и стала ждать.

Стены я обследовал методично. Светил «Кел-Лайтом» под острым углом к камню.

При косом свете каждый шов и неровность отбрасывают тень и делаются заметнее. Я медленно вел лучом, фут за футом, искал разницу в цвете и в фактуре раствора. Шаги считал про себя, чтобы потом перевести в ярды и записать.

Ярдах в ста десяти от развилки я нашел то, ради чего пришел. Участок стены шириной около четырех футов.

Раствор заметно светлее окружающего известняка, кальцитовой корки на нем нет вовсе. Старые стены вокруг затянуло серым натеком, а эта закладка стояла чистая и свежая, кальцит тут еще не успел нарасти.

Я постучал по кладке костяшками. Звук пошел глухой, гулкий, за стеной пустота.

Вскрывать я не стал. Навинтил вспышку и отснял стену «Никоном».

Общий план, край закладки, срез раствора в трещине. Карандаш из блокнота приложил для масштаба, линейку с собой не взял.

Каждый план снял по два кадра, с поправкой на пол-ступени. Вспышка в темноте дает осечку и хоть один кадр из двух выйдет отчетливым.

Расстояние от развилки отмерил шагами еще раз, в обратную сторону, для проверки, вышло те же сто десять ярдов с небольшим. Зарисовал в блокнот развилку, линию уклона и ориентиры по дороге, характерный выступ породы, лужу на повороте.

Обратно поднимался медленно. Кассия ждала на развилке там же, где я ее оставил.

Поднялась навстречу и пошла впереди, к выходу. Ферн запер за мной решетку и проводил до парковки.

Снаружи серый день, тусклое солнце висело над голыми холмами. Я убрал «Никон» и блокнот в машину.

В ста десяти ярдах под землей осталась свежая закладка с пустотой за ней, вскрывать ее предстояло по всем правилам, с ордером и понятыми. Кассия запрыгнула на переднее сиденье и заняла его целиком.

Я поехал в офис и остаток дня писал отчет и прикидывал как быть дальше. Вечером поужинал и лег пораньше.

К семи тридцати над холмами едва развиднелось. Туман лежал в низинах вдоль дороги к пещере, а на голых ветках над грунтовкой висела вчерашняя влага, замерзшая за ночь в тонкие иголки инея.

«Шевроле Импала» шестьдесят девятого года выкатился из тумана ровно в срок, выцветший до неопределенного цвета, в подтеках ржавчины над колесными арками, с заиндевелым лобовым стеклом, по нему дворник продавил мутный полукруг.

Прайс заглушил мотор, выбрался, потянулся, хрустнув спиной. В той же твидовой паре, что и в кабинете.

Поверх брезентовая полевая куртка с обтрепанными обшлагами, на ногах резиновые сапоги, на голове старая каска. К каске спереди привинчен карбидный фонарь, медный, потертый до блеска на ребрах.

С заднего сиденья он достал картонную коробку из-под виски «Олд Кроу», переложенную ветошью. Внутри, в гнездах из той же ветоши, лежали микрометр «Митутойо» в футляре, обтянутом потертым бархатом, десятикратная лупа на складной ножке, плоский стальной нож с самодельной деревянной рукоятью, штатив со стеклянными пробирками под образцы и ручной электрический фонарь на квадратной батарее.

Прежде чем войти, Прайс занялся фонарем на каске. Отвинтил нижнюю камеру, насыпал из жестянки серых катышей карбида кальция, плеснул воды из фляги в верхний бачок и завинтил.

Подождал, пока зашипит, и чиркнул кремневым колесиком у отражателя. Хлопнуло, занялось, ровный желтый язычок встал перед отражателем и потянуло чесночным духом ацетилена.

— Электрический фонарь в пещере хорош для разглядывания стен, — сказал Прайс, поправляя пламя винтиком подачи воды. — А ходить лучше с этим. Руки свободны и видно куда шире.

Ферн отпер навесной замок на стальной решетке, перегородившей устье бокового хода, отвел створку, она проскрипела на петлях, как несмазанная калитка. Прайс шагнул внутрь первым.

За решеткой кончался дощатый настил главного маршрута и начинался голый камень. Мокрый, в потеках, с натеками кальцита, наплывшими по стенам, как застывший воск.

Без туристов и без цветных лампочек в пещере слышно всего два звука, ровная капель в темноте и шипение карбидной горелки. Воздух около сорока градусов, неподвижный и сырой.

Дыхание вылетало изо рта паром и таяло в свете фонарей.

Шли вниз по уклону, пригибаясь там, где потолок опускался. Прайс ступал уверенно, нащупывая ногой сухие выступы известняка.

Он ни разу не поскользнулся, карту этой пещеры он чертил восемь лет назад и помнил дорогу лучше Ферна, тащившегося позади с большим электрическим фонарем.

У старой замуровки Прайс остановился. Кладку рабочие пробили несколько дней назад, груда выбитых известняковых блоков лежала рядом, в стене зиял неровный пролом, а за ним угадывалась пустая теперь ниша.

В пролом Прайс не полез. Его занимали края, торцы оставшейся кладки, кромки, по верху затянутые серой коркой натека.

Он опустился на колени прямо в сырую глину, поставил рядом коробку и ручной фонарь. Снял каску и отложил ее в сторону горелкой кверху, чтобы пламя не било в глаза.

Минуты три он просто смотрел. Брал ручной фонарь, светил вдоль кромки под самым острым углом, так что каждый бугорок натека отбрасывал длинную тень. Поворачивал луч то справа, то слева, выискивал, где корка толще, где тоньше.

Потом расчехлил микрометр. «Митутойо» лег в ладонь холодным куском никелированной стали.

Прайс продул губки, протер их сухой тряпицей, свел до нуля и проверил по риске. Выбрал на кромке точку, где натек ложился ровной площадкой, подвел нижнюю губку под основание корки, опустил верхнюю на гребень.

Крутил трещотку, пока та не щелкнула трижды вхолостую, равномерное усилие, ни больше ни меньше. Считал по барабану, шевеля губами, записывал карандашом на картонной стенке коробки.

Перешел ко второй точке, к третьей. Каждый раз заново обнулял, продувая и протирая губки.

Наконец сел на пятки и дал мне подойти.

— Я сделал три замера, — сказал он. — У пола, посередине, по верху кладки. Внизу натек самый толстый, семь шестнадцатых дюйма. По верху тоньше, десять тридцать вторых. Посередине три восьмых. В среднем около четырех десятых.

Он ткнул ножом вверх, в темноту.

— В кабинете я сказал вам приблизительно, одна двадцать пятая дюйма в год. Это по верху пещеры, у входа, где капель частая и вода щедрая.

А тут глубоко, капель редкая, вода идет по капле в минуту, не чаще. Кальцит при такой воде нарастает вдвое медленнее, одна тридцать пятая, местами одна сороковая дюйма за год. Считайте сами. Четыре десятых при одной тридцать пятой это четырнадцать лет. Семь шестнадцатых при одной сороковой без малого восемнадцать лет.

— Год назвать сможете? — спросил я.

— С точностью до пары лет. — Прайс ткнул ножом в нижнюю, толстую корку. — Самый старый натек внизу, где сырее. По нему высчитываем восемнадцать лет, край в край, от семьдесят третьего отнимите, выйдет пятьдесят пятый. По верхней, тонкой, корке четырнадцать лет, то есть пятьдесят девятый год. Сложите, поделите, накиньте на неровность капели, будет пятьдесят шестой - пятьдесят девятый года. Стену сложили тогда.

Я записал цифры в блокнот, столбиком, как он диктовал. Прайс не торопил, заодно соскоблил ножом щепоть натека в пробирку, заткнул ватой, надписал карандашом дату и место.

— Спасибо, а можно я покажу вам кое-что еще? — спросил я.

Свежую стену я нашел накануне в сотне с лишним ярдов вниз по ходу. Туда мы и двинулись.

Ход сужался, потолок оседал к четырем с половиной футам, потом ниже. Мы шли согнувшись, под конец на корточках. Карбидный фонарь Прайса бросал по стенам качающиеся тени, шипел и попахивал чесноком, ледяные капли с потолка падали за воротник.

Глина чавкала под сапогами. Кассия, увязавшаяся за нами от входа, дошла до первого узкого места, села в развилке и дальше не сунулась, смотрела вслед, склонив голову, пока не пропала за поворотом.

Свежая кладка открылась в свете фонарей светлым пятном на фоне остального камня. Четыре фута шириной, раствор серый, без единой крапины кальцита. Прайс присел на корточки, поднес каску с горелкой к самой стене, повел носом вдоль шва.

— Сыростью тянет и известью, — сказал он. — Свежей известью.

Надавил большим пальцем на раствор в трещине, поскреб ногтем, на ногте остался серый налет, в растворе появилась бороздка. Достал нож, царапнул глубже, отколол крошку и размял ее между пальцами.

— Цемент с речным песком, замешан на воде, — сказал он, растирая крошку. — Схватился, держит, но в глубине еще влажный, конечной твердости не набрал. Ноготь берет. Через год так уже не поцарапаешь. — Он отряхнул ладонь. — Кальцита нет вовсе. За год хоть налет, да осел бы, а тут гладко.

— Этой стене полгода от силы, — закончил он. — Может, и меньше. Поставили осенью, не раньше.

Он соскоблил образец и с этой стены, заткнул пробирку и надписал. Сложил инструмент в коробку из-под «Олд Кроу», прикрутил подачу воды на горелке и пламя село.

Я постучал по свежей кладке костяшками, как и накануне. Звук послышался все тот же, глухой, с пустотой за стеной.

Мы выбрались обратно к старой замуровке и свету. Кассия поднялась навстречу, отряхнулась и пошла впереди, к выходу, то и дело оглядываясь, не отстаем ли мы.

Телефонной линии к пещере не тянули, тут глушь. Ближайший аппарат стоял в лавке Доусона, у поворота с двести сорок восьмого шоссе, в шести милях назад по грунтовке и асфальту. Туда я и поехал на «Скауте», оставив Прайса собирать инструмент, а Ферна отпирать контору.

Лавка Доусона представляла собой бревенчатый сруб с жестяной вывеской «Филлипс 66», двумя колонками под навесом и печкой-буржуйкой внутри. У печки грелись двое стариков в комбинезонах.

Пахло керосином, кофе и мокрой шерстью. Телефон висел на стене у прилавка, черный настенный аппарат на общей линии. Доусон, хозяин, мотнул головой, мол, пользуйтесь.

Я снял трубку, дождался телефонистку и назвал номер отделения в Спрингфилде. Звонок межгородний, за двадцать с лишним миль. В трубке, пока соединяли, потрескивало и гудело.

Бетти ответила на втором гудке. Я продиктовал ей все, что сказал Прайс и сообщил, что нужен ордер на вскрытие и осмотр.

— Хоббс сейчас сядет за аффидевит, — сказала Бетти. — Судья Тиммонс с утра на месте, кабинет через коридор от нас. К полудню ордер подпишут. Прислать Дакетта с бумагой?

— Пришлите, — сказал я. — И позвоните в Галину, шерифу Коттеру. Пусть едет к пещере.

Доусон налил мне кофе из эмалированного кофейника на печке, густого, переваренного, в толстую щербатую кружку, не взяв денег. Старики у печки проводили меня взглядом до самой двери и еще смотрели в окно, как я пошел к «Скауту».

К пещере я вернулся через полчаса. Дальше мы ждали бумаги.

Прайс уезжать не стал, сел в «Импалу», завел мотор, пустил печку и читал геологический журнал, свернув его трубкой. Ферн не находил себе места.

Расхаживал перед входом, подняв воротник, курил «Кэмел». Прикурит сигарету, сделает три затяжки, бросит, разотрет каблуком и тут же тянет из пачки новую. К полудню у входа набралось с десяток окурков.

Кассия сидела на переднем сиденье «Скаута», уперев нос в стекло и следила за вороной, скакавшей по мерзлой парковке. Иногда тявкала на нее коротко, для порядка, и снова замирала.

Коттер приехал первым, на «Плимуте Фьюри», в том же пальто поверх формы. Вылез, оглядел машины, мой «Скаут», «Импалу» Прайса и хмыкнул.

— Полгорода съехалось, — сказал он. — Геолог, федерал и собака. На одну дырку в земле.

— Тебя тоже позвали, Хэл, — заметил я.

— Меня по должности положено. — Коттер сунул руки в карманы. — А вот зачем тут профессор с молотком, ума не приложу.

Дакетт подъехал к полудню, на «Гэлакси» и вылез с длинным конвертом.

— Ордер, — сказал он, отдавая мне конверт. — Судья прочел аффидевит и расписался. — Покосился на Коттера. — А тебе, Хэл, велел передать, что ты ему должен в покер с осени восемь долларов.

— Скажи, отдам с пенсии, — беззлобно буркнул Коттер.

Свежую кладку вскрывали в четыре руки я и Дакетт, при свете двух фонарей и карбидной горелки, отданной Прайсом. Раствор, как и сказал геолог, не дозрел.

Блоки выходили из гнезд почти без усилия, стоило поддеть их монтировкой по шву. Камни складывали в стороне, по порядку, как вынимали, чтобы при нужде сложить стену обратно.

Каждый блок я перед съемкой оставлял на месте, снимал стену в три приема целиком, ожидая пока появится полупролом, готовый пролом и только тогда разбирал дальше.

Когда пролом раскрылся во всю ширину, в свете фонарей открылась ниша, фута три в глубину, с ровным полом из утрамбованной глины. Сунуть туда руку я не дал никому.

Сперва фотографии. «Никон» со вспышкой, пленка «Три-Икс».

Общий план ниши, потом каждый предмет на месте, как лежал, с разных сторон, и отдельно карандаш с развернутым блокнотом, приложенные для масштаба. По два кадра на план, с поправкой на вспышку.

Только потом, в резиновых перчатках, я начал доставать по одному, под опись, каждый предмет под отдельный кадр и номерную бирку.

Двадцать два пакета. Полиэтилен в два слоя, горловины перетянуты медной проволокой, каждый пакет переложен промасленной оберточной бумагой и уложен в два ряда, плотно, как кирпичи.

Внутри белый кристаллический порошок, крупный, с блеском, как толченое стекло. Один я взвесил на пружинном безмене из аптечки, получилось два фунта с небольшим. Двадцать два пакета около сорока четырех фунтов.

Четыре банки «Болл», стеклянные, с цинковыми крышками, доверху набитые свернутыми в тугие трубки купюрами, перехваченными аптечной резинкой. В одной двадцатки и полусотни, в трех помельче, пятерки и десятки. Считать на месте я не стал, опечатал банки и надписал что нашел.

Последней достал оливковую прорезиненную армейскую сумку с клапаном на ремешках и навесным замком. Сбивать замок не пришлось, на связке ключей из ниши подошел второй.

Внутри такой же запасной замок, две связки ключей, моток медной проволоки и початый рулон оберточной бумаги. Все, чем запечатывают тайник, не оставляя следа.

Дакетт за все время не сказал ни слова. Стоял у пролома, заложив большие пальцы за ремень и смотрел, как я выкладываю пакеты в ряд на расстеленный брезент. Когда последний лег рядом с прочими, он наклонился, поднял один, взвесил на руке и положил обратно.

— Диллард, — сказал он негромко. — Больше некому. Амфетамин в этих холмах варят только они, а склад на старом маршруте их почерк.

Коттер стоял поодаль, у самого пролома. Краска сошла с его лица разом, рыхлые щеки посерели, на лбу, несмотря на холод, выступила испарина.

Он сглотнул, отвернулся к выходу и сказал, что глянет, не подъехал ли кто. Никто не подъезжал.

На брезенте под двумя фонарями лежали сорок четыре фунта порошка, четыре банки денег и оливковая сумка. С потолка капало на брезент, блоки и даже мне на тыльную сторону ладони, когда я тянулся за биркой.

Ровно, без остановки, как и капало тут все эти годы.

Глава 4. Стволы в холмах

К шести вечера в офисе остались мы вдвоем. Бетти ушла в половине шестого, накрыла машинку чехлом, выключила настольную лампу и пожелала спокойной ночи.

Дакетт уехал еще днем в округ Кристиан по делу о краденом тракторе. За матовым стеклом двери виднелся пустой и гулкий коридор федерального суда.

Я положил на стол Хоббсу папку с фотографиями из ниши и сел напротив. Снимки напечатаны в местной фотолаборатории, на бумаге «Кодак», восемь на десять дюймов, глянец.

Двадцать два пакета порошка на брезенте. Четыре банки «Болл» с деньгами. Армейский жетон крупным планом. Царапины на стенке ниши, длинные, на высоте около пяти футов четырех дюймов. Кости кистей у самой замуровки.

Хоббс достал прямую и черную трубку. «Данхилл», с откушенным до белизны мундштуком с одного бока за годы использования. Не торопясь набил ее из жестяной банки табака, утрамбовал большим пальцем, чиркнул деревянной спичкой и раскурил, втягивая щеки.

Потянулся сладковатый запах, с ноткой чернослива. Только после этого он раскрыл папку.

Я докладывал ровно, по порядку, по сложенным в деле листочкам.

Тайник в западном ходе. Свежая закладка, кальцит на ней не нарос, геолог Прайс дал по натеку полгода. Сорок четыре фунта амфетамина в двадцати двух пакетах. Деньги в банках, считать на месте не стал, опечатал. Сумка с запасным инструментом для замуровки, там проволока, замки и оберточная бумага. Тот, кто прятал, оставлял запас, чтобы заложить новую нишу не возвращаясь в город.

Потом доложил про скелет в первой нише.

— На армейском жетоне надписи, — сказал я. — Рой Д. Бэйнс. Группа крови, серийный номер. Я пробил номер через военный архив в Сент-Луисе. Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса, призван в сорок четвертом, демобилизован в сорок шестом. После войны вернулся сюда, в округ Стоун. Шофер, возил грузы. Числится пропавшим с осени пятьдесят восьмого.

Хоббс слушал, не перебивая. Смотрел то на снимок жетона, то в окно.

— Доктор Эйзнер дал заключение по костям, — продолжал я. — Следов удара нет, яда тоже. Но кисти рук лежат у самой кладки, пальцами к замуровке. Несколько фаланг с прижизненными переломами. И царапины по известняку, вот эти, горизонтальные. — Я тронул карандашом снимок. — На высоте плеча сидящего человека. Прайс смотрел камень, сказал что поцарапано ногтями, не инструментом. Бэйнса замуровали живьем. Он скреб стену, пока хватало сил.

В комнате стало тихо. Батарея под окном тихо пощелкивала. Хоббс держал трубку в руке, дым шел вверх ровной ниткой.

— Пятьдесят восьмой год, — сказал я. — Тогда же в холмах Диллард уже устанавливал свой порядок. Амфетамин в этих краях варят только они, Дакетт сказал это прямо. Тайник на старом контрабандном маршруте, их почерк. Бэйнс возил грузы. Думаю, он возил для них и в чем-то перешел черту, украл заговорил или просто узнал лишнее. Его убрали так, чтобы он умирал долго и страшно, в назидание прочим возчикам. А потом тем же ходом и в той же кладке заложили нишу с товаром в сотне ярдов глубже. Ясно что это делали одни люди.

Хоббс долго молчал. Затянулся, выпустил дым и посмотрел в окно на зимнюю Сент-Луис-стрит. Фонарь на углу качался под ветром и бросал по мокрому асфальту желтое пятно.

Потом мой новый босс медленно заговорил, без злости, просто называя вещи своими именами.

— Диллардов в этих краях не трогали двадцать лет, — сказал он. — Шерифы трех округов с ними в добрых отношениях. Коттер, которого ты видел в пещере, играет с младшим Диллардом в покер по четвергам. Судья Уоррен крестил внука Эрла Дилларда, держал младенца над купелью в баптистской церкви в Галене. — Он повернул трубку в пальцах. — Эти люди тут совсем не чужаки. Они тут с тех времен, когда округа еще не было на карте.

Я не перебивал его.

— Потянуть эту нитку без железных доказательств, — продолжал он, — значит развалить дело в суде за три дня. Присяжных наберут из соседей. Свидетели дружно скажут, что у них плохая память. Шериф потеряет половину папок. А потом, Митчелл, они найдут способ сделать жизнь в Спрингфилде очень неприятной. Не тебе, ты их Вашингтона, тебя тронуть непросто. Найдут кого другого. — Он сказал это ровно, глядя на огонек в трубке. — Я видел, как это делается. Не один раз.

Я молчал. За окном проехала машина, фары протянулись по потолку и ушли.

— А если доказательства будут железными? — спросил я.

Хоббс посмотрел на меня. Долгим взглядом, каким смотрят, прикидывая, чего стоит человек который говорит такие слова и насколько далеко он готов зайти.

Затянулся еще раз. Положил трубку на медную пепельницу.

— Тогда посмотрим, — сказал он.

Утром я поехал в Галену, в окружной центр Стоуна. Двадцать с лишним миль на юго-восток по тому же шоссе, что вело к пещере, потом поворот в город. «Скаут» шел легко по подмерзшей за ночь дороге, соль белыми разводами лежала по капоту. Кассия дремала на переднем сиденье, привалившись к дверце.

Здание архива стояло за зданием суда. Одноэтажное кирпичное строение под низкой крышей, с узкими окнами и чугунным скребком для обуви у двери.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и керосином из обогревателя. Вдоль стен тянулись деревянные картотечные шкафы «Шоу-Уолкер», дубовые, потемневшие от времени, с латунными рамками для карточек на каждом ящике. Между шкафами едва можно было пройти боком.

За барьером сидела архивариус, сухая женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте, с очками на цепочке и седыми волосами, собранными в тугой узел. Табличка на барьере гласила «Э. Прайт».

Она подняла глаза, посмотрела на мое удостоверение, потом на меня, нисколько не удивляясь и не задавая вопросов.

— Эдна Прайт, — сказала она. — Что ищете?

— Заявление о пропаже человека. Осень пятьдесят восьмого года. Рой Бэйнс.

Она встала, прошла вдоль шкафов, ведя пальцем по латунным рамкам, выдвинула один тяжелый ящик, другой. Дерево шло туго потому что рассохлось.

Наконец она достала серую картонную папку, с растрепанными углами и положила передо мной на стол под лампой.

— Стол вон там. Папки не выносить. Карандашом писать можно, чернилами над папкой не работать.

Я сел и развязал тесемки.

Заявление было заполнено от руки, на бланке окружного шерифа. Подала его Маргарет Бэйнс, жена, в октябре пятьдесят восьмого.

Адрес Райская дорога, сельский маршрут второй. Я читал ее показания, выведенные старательным, чуть детским почерком.

Муж уехал в пятницу с грузом и не вернулся. Грузовик не нашли. Денег с собой взял мало. Из одежды ничего не пропало.

Дело закрыли через три месяца, в январе пятьдесят девятого. Отметка шерифа округа стояла внизу, написана выцветшими синими чернилами: «Покинул округ добровольно, финансовые затруднения». И подпись с росчерком.

Я смотрел на эту строчку. Человек, не взявший из дому ни одежды, ни смены белья, лежал замурованный в известняке в двенадцати милях отсюда и скреб стену ногтями. А в папке указано, что он уехал по своей воле из-за долгов.

Поверх старой записи, ниже, шла другая. Чернила свежие, синева ярче, почерк другой, ровный. Дата шестьдесят третий год, пять лет спустя. Надпись гласила «Дело закрыто окончательно».

Я смотрел на эту новую надпись дольше, чем нужно. Закрытое дело не трогают, чтобы написать, что оно закрыто.

Кто-то в шестьдесят третьем взял папку из шкафа, обмакнул перо и приписал лишнюю строчку. Только для того чтобы тот, кто откроет папку, сразу увидел, что тут нечего искать, все уже исследовано.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял папку целиком: обложку, заявление, показания вдовы, отметку шерифа, добавление шестьдесят третьего года.

Каждый лист по два кадра, с поправкой на осечку вспышки. Карандаш приложил для масштаба. Мисс Прайт смотрела на это поверх очков, но не сказала ни слова.

— У вас есть реестр арестованных за пятьдесят восьмой? — спросил я. — Книга задержаний по округу.

Она снова встала, прошла к дальнему шкафу, достала толстый переплетенный том в коленкоровом корешке, с тисненым годом на корешке: «1958». Положила передо мной.

Я листал с начала. Реестр велся по месяцам, от руки, графами: дата, имя, статья, кто доставил, исход. Январь, февраль, март, страницы шли подряд, исписанные тем же канцелярским почерком.

Дойдя до осени, я остановился.

Между августом и ноябрем не хватало двух листов. Сентябрь и октябрь, те самые два месяца.

Страницы не выпали сами, переплет держал крепко, у корешка остались узкие бумажные язычки. Их вырезали.

Аккуратно, по линейке, лезвием, срез шел ровной прямой линией сверху донизу, без зазубрин, без рваных краев. Не вырвали в спешке, а вырезали не торопясь, чтобы книга закрывалась как ни в чем не бывало и со стороны корешка ничего не было видно.

Сентябрь и октябрь пятьдесят восьмого. Те месяцы, когда Рой Бэйнс перестал возвращаться домой с грузом.

Я провел пальцем по обрезу. Ровный и чистый.

Кто-то сидел вот за этим столом, при этой лампе, с линейкой и лезвием, и вырезал из окружной книги два месяца. Причем так чтобы это мог заметить только тот, кто станет искать специально.

Я раскрыл блокнот и записал увиденное. Снял том в развороте, тоже по два кадра, с приложенным карандашом у обреза.

Мисс Прайт стояла у барьера, сложив руки под грудью, и смотрела, как я фотографирую вырезанный корешок. Лицо у нее было сухое и неподвижное, но взгляд задержался на пустом месте в переплете чуть дольше, чем нужно.

— Давно вы здесь работаете? — спросил я.

— Тридцать один год, — сказала она.

Я закрыл том. Больше ни о чем не спросил, а она ничего не добавила.

Завязал тесемки на серой папке, поблагодарил, забрал «Никон» и блокнот. У двери оглянулся, она уже несла реестр обратно к шкафу, держа его обеими руками, как привыкла за три десятка лет.

Снаружи стоял серый день, тусклое солнце висело над голыми холмами. Кассия подняла голову с сиденья. Я сел в «Скаут», положил блокнот рядом и сидел минуту, не заводя мотор.

Затем поехал назад, в Спрингфилд.

Из Галены я вернулся уже в обед. Заехал в офис, где оказалось совсем пусто.

Вечером в пансион миссис Гарднер на Черри-стрит. Двенадцать лет она сдавала комнаты агентам Бюро, и в доме держался устоявшийся порядок, ужин в шесть, завтрак в полшестого, в комнатах не курить.

Кассия знала уже все углы в комнате, обошла их по привычке и улеглась у батареи.

Ужинали внизу, в общей столовой. Миссис Гарднер, вдова лет шестидесяти пяти, сухонькая, прямая, в фартуке поверх платья, подала тушеную говядину с морковью, кукурузный хлеб и кофе. Кассии поставила миску с обрезками мяса у двери, без разговоров, как начала делать с того дня как мы заселились.

Я ел и думал о вырезанных страницах. Потом спросил, между прочим, передавая ей блюдо с хлебом:

— Миссис Гарднер, вы давно в этих краях. Семья Диллард, что про них говорят?

Она перестала разливать кофе. Поставила кофейник на подставку, выпрямилась и посмотрела на меня поверх стола ровным взглядом.

— Про Диллардов тут вообще не говорят, мистер Митчелл, — сказала она. — Тут про них молчат.

— Почему?

— Потому что так дольше живут. — Она снова взялась за кофейник, налила мне, налила себе. Руки у нее не дрожали, но движения стали медленнее. — Мой муж возил лес из тех холмов. Тридцать лет назад. Кое-что видел, кое о чем догадывался. Был умный человек, умнее многих. И знаете, что он мне говорил? Не лезь к тем холмам, Мэри и тогда к тебе тоже не полезут.

Она села напротив и сложила руки на скатерти.

— Вы из ФБР, я знаю. Жетон, машина, все как полагается. Тут до вас жили агенты, не первый год сдаю. — Она помолчала. — И ни один из них Диллардов не трогал. Не потому, что трусы. А потому, что понимали, тронешь и беда придет не туда, куда ждешь. Не к тебе, а к соседу. К тому, кто рядом и послабее. — Она посмотрела на меня прямо. — Даже федералу с ними лучше не связываться. Простите старуху за прямоту.

— Спасибо, — сказал я. — Я не обижаюсь.

Она кивнула, словно сказала все, что хотела и больше к этому не возвращалась. Разговор пошел о погоде, о том, что к выходным обещают снег, о треснувшей трубе в подвале, которую надо чинить.

После ужина я поднялся к себе, написал в блокноте короткую запись по архиву, разделся и лег. Кассия устроилась в ногах кровати. Заснул я быстро.

Встал затемно, раньше завтрака. Оделся, спустился тихо, чтобы не будить хозяйку, но на кухне уже горел свет, миссис Гарднер собрала мне в дорогу два сэндвича в вощеной бумаге и термос с кофе, ни о чем не спрашивая. Я поблагодарил, взял сверток и вышел.

В «Скаут» я сложил, что нужно. «Смит-Вессон» Модель 19, револьвер калибра .357 магнум, с четырехдюймовым стволом, воронение еще новое.

Две сотни патронов «Ремингтон» в картонных пачках по пятьдесят штук, желто-зеленые коробки, тяжелые в руке. Кассия запрыгнула на переднее сиденье сама, едва я открыл дверцу.

Поехал на запад от города. Шоссе скоро сменилось двухполоской, потом грунтовкой, грунтовка ушла в холмы и дубовые рощи.

Голые деревья стояли по обе стороны, листва дубов не опала до конца, держалась бурыми клочьями на ветках. Дорога петляла, поднималась и опускалась по холмам.

Я выбрал место, которое приметил по карте, развилку к старой вырубке, где грунтовка обрывалась у оврага и до ближайшего жилья было мили три по прямой. Кассия всю дорогу держала нос в щели приспущенного окна, ловила запахи, держа уши торчком.

Приехал и заглушил мотор. Тишина стояла полная, только ветер шел верхами дубов да где-то далеко каркнула ворона.

Сперва выпустил Кассию. Она вылетела из машины, пробежала круг по вырубке, обнюхала бревна, поваленный сухостой, кострище под снегом, спустилась к оврагу и снова поднялась.

Дал ей побегать минут десять, пока сам осматривался. Потом подозвал, пристегнул поводок к карабину и привязал к молодому дубку поодаль, за будущей линией огня, чтобы не оказалась впереди и чтобы выстрелы не били ей в уши. Она поняла, легла, положила морду на лапы и стала смотреть, что я делаю.

Вдоль оврага лежало поваленное бревно, старое, в серой коре. Я достал из багажника десяток пустых консервных банок «Кэмпбелл», собрал их в магазине, сполоснул и сложил в мешок.

Поставил шесть штук в ряд на бревно, на разном удалении, ближнюю шагах в семи, дальнюю ярдах в двадцати пяти, остальные между ними. Отмерил линию огня шагами, бросил у ног пачку патронов.

Зарядил барабан. Шесть патронов, один за другим, латунь холодела в пальцах. Защелкнул, надел наушники, встал боком и поднял револьвер на вытянутой руке.

Первый выстрел ударил по холмам и ушел в деревья долгим раскатистым эхом. Отдача привычно толкнула руку вверх.

Ближняя банка слетела с бревна и кувыркнулась в снег. Я повел стволом, выстрелил по второй, по третьей.

Дальние давались хуже, ствол короткий, мушка прыгала. Промахнулся по пятой, поправился и попал по шестой.

Высыпал гильзы в ладонь, ссыпал в карман и зарядил снова. Расставил банки. Начал стрелять опять.

Так и работал, методично, пачка за пачкой. Стрелял с двух рук, потом с одной, потом отрабатывал быструю вскидку от бедра на ближней дистанции.

Пальцы сначала озябли от холода, потом разогрелись от работы. Ствол накалился, на воронении таяли редкие снежинки.

Запах сгоревшего пороха висел в стылом воздухе, серный, резкий, и не уходил, его относило ветром и снова прибивало.

Я не думал ни о Реестре, Вашингтоне, Томпсоне или о Холте. Ни о вырезанных страницах, ни о человеке, скребшем ногтями известняк.

Только вдыхал холодный воздух, ощущал тяжесть револьвера в руке, держал мушку на ржавой банке и слушал звук, уходящий в деревья. Перезарядить, выстрелить, собрать гильзы, расставить банки.

Простое дело, в котором нет места словам. Это работало как ничто другое, лучше сна, виски илилюбого разговора. Голова пустела и становилась ясной.

Расстрелял я почти все две сотни патронов. Когда в последней пачке осталось с десяток, опустил револьвер и постоял, переводя дух.

Уши гудели от выстрелов. Тишина после стрельбы казалась густой, плотной, как вата.

Собрал гильзы, сколько нашел в снегу, ссыпал в коробку, латунь не бросают, перезарядка выйдет дешевле.

Подобрал пробитые банки, бросил в мешок, не оставлять же железо в лесу. Отвязал Кассию.

Она вскочила, потянулась, пробежала к бревну, обнюхала россыпь гильз и чихнула от порохового духа. Я свистнул, она вернулась и запрыгнула в машину.

Развернулся и поехал назад по той же грунтовке.

На спуске, там, где от моей дороги отходила боковая тропа к заброшенной делянке, я притормозил. Взгляд зацепился. Сдал назад, остановился и вышел.

На боковой грунтовке, ярдах в двадцати от развилки, я нашел свежие следы шин. Протектор широкий, шины почти новые, рисунок четкий по подмерзшей грязи.

Машина заезжала сюда носом к моей дороге, постояла, под колесами натаяло и снова схватилось ледком, значит, стояла не минуту, а потом сдала назад, развернулась в три приема и ушла. Следы разворота ясно читались.

Я присел и осмотрел следы. Грязь под отпечатками промерзла за ночь, но поверх лег свежий слой, продавленный весом машины уже после рассвета.

Значит, она ездила тут утром. Пока я стрелял.

Отсюда мою вырубку не видно за гребнем, но отлично слышно. Две сотни выстрелов по холмам разносятся на мили.

Кто-то заехал на эту дорогу, заглушил мотор и стоял, слушал. Долго стоял, лед под колесами успел растаять и застыть. А потом развернулся и уехал.

Я выпрямился, оглядел пустую дорогу, голые дубы по сторонам, серое небо над гребнем. Никого. Только следы.

Достал «Никон» из машины, отснял отпечатки протектора и след разворота, приложил для масштаба монтировку из багажника. Замерил ширину колеи шагами, записал в блокнот.

Рисунок протектора зарисовал отдельно, он крупный, елочкой, такой ставят на пикапы и грузовики, не на легковую машину.

Кассия следила за мной через стекло дверцы.

Я убрал фотоаппарат, сел за руль и поехал в город. Всю дорогу думал уже не о банках на бревне.

Миссис Гарднер сказала, тронешь их и они к тебе придут. Неужели они уже пожаловали?

Глава 5. Первый контакт

Наутро я приехал в офис к половине девятого. Ночью подморозило крепче, тротуар на Сент-Луис-стрит покрылся коркой, под колоннами федерального суда намело снега в углы.

Я вошел в здание, Кассия бежала впереди. В конце коридора, у двери с матовым стеклом и табличкой с криво наклеенной буквой, увидел человека.

Он стоял у стены, не садясь на скамью и не прислонившись, прямо и спокойно, со шляпой в руках. Лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, с обветренным лицом и широкими кистями человека, привыкшего к работе.

Рабочая куртка «Кархартт», бурая утиная парусина, потертая на локтях и обшлагах, с подпалинами на одном рукаве. Джинсы, рабочие ботинки в засохшей грязи.

Фетровая шляпа в руках, он держал ее за поля и медленно поворачивал, словно находился в церкви или в чужом доме. Гладко выбрит, темные волосы зачесаны назад, примяты ободом шляпы.

Он посмотрел на меня, на Кассию, снова на меня. Без вражды или страха. Спокойно и оценивающе, так смотрит человек, заранее знающий, зачем пришел.

— Агент Митчелл? — выговор был медленный, тягучий, гласные тянулись, согласные смягчались. Озаркский акцент, такой же, как у таксиста в первый день, только тверже.

— Да.

— Клод Диллард. — Он не подал руки и я не удивился этому. Просто назвался и чуть склонил голову. — Не помешаю, если на пару слов?

Я отпер дверь и придержал. В приемной Бетти уже сидела за машинкой, подняла глаза и увидела гостя. Пальцы ее на клавишах на миг замерли, потом застучали ровнее прежнего. Дакетт стоял у дальнего окна с термосной кружкой кофе, спиной к комнате и не обернулся.

— Проходите, — сказал я Дилларду.

Он вошел, но дальше порога не двинулся, остался стоять у двери, держа шляпу перед собой обеими руками.

— Я ненадолго, — сказал он. — Дело простое. — Он помолчал, подбирая слова неторопливо, словно ложил кирпич к кирпичу. — До нас дошло, что вы лазили в пещеру Маркизит. В западный ход. Нашли там кое-что наше.

— Что же именно ваше? — спросил я.

— Снаряжение. — Он чуть повел плечом. — Семья наша давно в тех холмах бывает. Охотимся, ставим капканы, бьем оленя в сезон. Дед мой еще те ходы знал. Держали там кое-что, чтоб с собой не таскать, припасы, инструмент кой-какой. Пещера сухая, прохладная. Удобно. — Он смотрел на меня ясными светлыми глазами. — Без всякого умысла, агент. Просто привычка стариковская, держать снаряжение поближе к угодьям.

Я не сказал ничего про сорок четыре фунта порошка и четыре банки с деньгами. Достал блокнот, открыл и снял колпачок с карандаша.

— Понятно, — сказал я. — Запишу что вы сказали.

Он проследил за карандашом тем же спокойным взглядом, ничуть не беспокоясь.

— Если у вас будут вопросы какие, — продолжал он, — так мы люди открытые. Приезжайте, поговорим по-соседски. Семья большая, всякий вам что нужно расскажет. Дядя, братья, кто угодно. Чего таиться-то. — Он широко и ровно улыбнулся, правда улыбка не доходила до глаз. — Не любим мы, когда про нас думают худое. Лучше уж самим прийти да объяснить, чтоб человек домыслами голову не забивал.

Он говорил это с видом человека, делающего одолжение. Не оправдывался и не просил.

Объяснял мне, новичку, как тут заведено, и предлагал зайти в гости, словно звал соседа на чашку кофе. В этом предложении само собой разумеется, что отказаться невежливо.

Только принять приглашение означало прийти на их землю, в их дом, к их столу, где разговор пойдет по их правилам.

— Непременно приеду, — сказал я. — На днях. Как вас найти?

— Спросите Диллардов в Озарк-Сити, всякий покажет. — Он надел шляпу и поправил поля. — Нас там все знают.

— Не сомневаюсь.

Он чуть кивнул, снова тронул поля шляпы двумя пальцами и посмотрел сверху вниз на Кассию, лежавшую у моих ног. Та следила за ним, не поднимая морды с лап.

Даллард вышел. Дверь с матовым стеклом мягко затворилась за ним. Неторопливые шаги по коридору постепенно удалились и стихли на лестнице.

В комнате наступила тишина. Бетти перестала печатать. Потом снова застучала.

Дакетт отвернулся наконец от окна. Он смотрел на улицу, я подошел и встал рядом.

По тротуару Клод Диллард шел к пикапу у обочины, темно-зеленому «Шевроле», на котором даже отсюда видны были широкие, почти новые шины. Он сел, не торопясь завел мотор, дал ему прогреться с минуту, выпуская белый выхлоп в морозный воздух и тронулся.

— Шины приметил? — спросил я.

— Конечно, — сказал Дакетт, не отрывая взгляда от удаляющегося пикапа. Он отхлебнул кофе. — Они прощупывают, что именно ты знаешь, Митчелл. Пришли сами, вежливо, со шляпой в руках. Сказали наше, мол, барахло, оставили без умысла. Дали тебе версию, которую ты вправе принять и закрыть дело. — Он поставил кружку на подоконник. — Если б они не знали, что ты нашел тайник, не пришли бы. А они знают, что ты обнаружил, значит, кто-то им сказал. Шериф, директор пещеры или из суда шепнули. Тут все знают, я тебе говорил.

Пикап скрылся за углом, у вывески автосервиса Харлоу.

— И что они теперь думают? — спросил я.

— Ждут, поверишь ли ты в охотничье снаряжение или нет. — Дакетт посмотрел на меня своим деревянным, без мимики, лицом. — И проверяют насколько ты глуп или умен. Глупый поверит и отстанет. Умный поймет, что это сказка, но смекнет, что доказательств нет, и тоже отступит, целее будет. — Он помолчал. — Они согласны на оба исхода. Им любой годится, кроме третьего.

— Какого третьего?

— Когда ты не поверишь и не отстанешь. — Он взял кружку и допил кофе. — Вот этого они не любят.

В то же утро я составил запрос в Сент-Луис, в Центр учета личного состава армии, большое хранилище, куда стекаются демобилизационные документы со всей страны. Запросил полное служебное дело Роя Делберта Бэйнса по форме DD-214.

Это стандартный бланк об увольнении со службы, со всеми приложениями, даты, часть, награды, а главное контактные лица, которых увольняемый указывает при демобилизации. Бетти отбила запрос телеграфом, с пометкой о федеральном расследовании, чтобы не тянули.

Ответ пришел быстро, тоже телеграммой через три часа. Бетти приняла ее, расшифровала и положила мне на стол.

Бэйнс, Рой Делберт, рядовой первого класса. Призван в сорок четвертом, Тихоокеанский театр, демобилизован в сорок шестом.

Без наград и взысканий, ничего примечательного по службе. В графе контактных лиц при увольнении значились двое, оба из округа Стоун, видимо, земляки и сослуживцы, с которыми он вернулся домой. Имена и адреса на сорок шестой год.

Первого я пробил быстро, он умер в шестьдесят четвертом, по записи округа, от сердечного приступа. Второй был жив.

Харлан Пикетт, судя по бумагам ему шестьдесят восемь лет, прежде механик в автомастерской, теперь на пенсии. Живет в Галене, на окраине, в тех местах, куда я ездил в архив.

Я тут же поехал к нему.

Дом Пикетта стоял на отшибе, в конце разбитой улочки, где асфальт переходил в гравий. Небольшой, в один этаж, обшитый посеревшей доской, с провисшим крыльцом и жестяной трубой, из которой тянуло дровяным дымом.

Во дворе под навесом стоял старый «Форд»-пикап на колодках, без колес, рядом поленница под рубероидом и верстак с тисками, ржавыми, но в смазке. Жилище человека, который всю жизнь работал руками и на пенсии занимался тем же самым делом.

Я постучал. За дверью было тихо. Я постучал еще.

В окне дрогнула занавеска. Я подождал, не уходя, наконец услышал медленные, шаркающие шаги и звяканье цепочки.

Дверь приоткрылась на ширину ладони, потом, когда я показал удостоверение, на ширину плеча. На пороге стоял старик, когда-то высокий, теперь сутулый, в фланелевой рубахе и подтяжках, с седой щетиной на впалых щеках, с узловатыми, изуродованными работой пальцами.

Он держался за косяк. Глаза слезились на холоде, но смотрели цепко.

— Из ФБР, — сказал он, не спрашивая, а сразу угадав кто я. — Чего вам надо?

— Харлан Пикетт?

— Он самый.

— Я по поводу Роя Бэйнса. Вы служили вместе, и вернулись с войны тоже вместе.

Что-то промелькнуло на его лице, не удивление, скорее давняя, хорошо скрытая боль, которую я нечаянно затронул. Он не пригласил войти.

Стоял в дверях, перегородив проход плечом, за спиной у него я видел темные сени, керосиновую лампу на полке, развешанный по стене инструмент.

— Рой, — сказал он и помолчал. — Давно про Роя никто не спрашивал.

— Вы знали, что он нашелся?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Не переспросил «где» и «как», я понял, что слухи дошли и сюда, в этих краях они распространяются очень быстро.

— Слыхал кое-что, — сказал он наконец. — В пещере. — Он сглотнул, кадык дернулся под седой щетиной. — Стало быть, правда, что его замуровали.

— К сожалению да.

Старик отвернул лицо, посмотрел куда-то в глубь сеней, на инструмент по стене. Долго молчал. Ветер шевелил рубероид на поленнице.

— Мы с Роем ехали домой с одной части, — сказал он, не глядя на меня. — В сорок шестом. На одном поезде прошли через всю страну, до самого Спрингфилда. Он смешливый был, Рой. Языкастый. Все думал, как разбогатеть, не надрываясь. — Пикетт усмехнулся горько, одними губами. — Вот и додумался.

— Он работал на Диллардов, — сказал я.

Пикетт не вздрогнул, не стал отнекиваться. Только глянул на меня, потом мимо, на пустую гравийную улочку за моей спиной, на дорогу, словно проверяя, не стоит ли там кто.

— Возил он кое-что для них, — сказал он тише. — Грузы. Не спрашивал, что в кузове. За хорошие деньги. — Он понизил голос еще больше. — А летом, в пятьдесят восьмом, пришел ко мне, вот так же на крыльцо, и говорит, я завязываю, Харлан. Уйду от них. Скопил, мол, малость, открою свое дело, гараж, как у тебя. Устал бояться.

— Он так и сказал это вам?

— Так и сказал. Тут вот, на этом крыльце. — Пикетт постучал узловатым пальцем по косяку. — Я ему сказал, Рой, от них не уходят. Кто к ним пришел, тот у них и остался. А он смеется, да брось, Харлан, сейчас не те времена. — Старик покачал головой. — А в сентябре он пропал. Уехал с грузом и не вернулся. Жена его, Маргарет, по дворам ходила, спрашивала. Шериф бумагу написал, что уехал, мол, от долгов. — Он сплюнул в сторону, в снег. — От каких таких долгов, спрашивается? Он копил, а не занимал.

— Вы видели его после этого?

— Нет. — Пикетт посмотрел мне в глаза. — С того лета ни разу. Как сказал он мне про то что решил завязывать, так и сгинул через месяц-другой.

Я записал все услышанное в блокнот, стоя на крыльце. Карандаш скользил по застывшей бумаге.

Старик следил за карандашом, и чем дольше следил, тем явственней проступало в нем беспокойство, не за себя, как мне показалось сперва, а за кого-то другого.

— А кто у них тогда смотрел за порядком? — спросил я. — В пятьдесят восьмом. Кто решал такие дела?

Пикетт долго молчал. Глянул опять мимо меня на дорогу. Потом сказал, совсем тихо, так что я наклонился, чтобы услышать:

— Дейтон. Дейтон Диллард. Дядя нынешнего Эрла. — Он перевел дух. — Эрл-то теперь голова, а тогда молод был. А порядок держал Дейтон. Кого приветить, кого приструнить, а кого… — Он не договорил. — Это он такие вопросы решал. Жесткий человек. В Корее воевал, вернулся, будто застудил что внутри. Ничего живого в глазах.

— Где он сейчас?

— Жив вроде. Старый уже, за семьдесят. Ферма у него к востоку от Озарк-Сити, на отшибе, у самого леса. — Пикетт посмотрел на меня прямо и твердо. — Только вот что, агент. Я вам это сказал здесь, потому как Рой мне другом был и грех молчать, когда его, живого, в пещере замуровали. Но в суд я не пойду. Слышите? Ни в какой суд, ни под какой бумагой. Стар я. Один живу. Соседей у меня нет ближе чем за милю. — Он выпрямился, насколько мог. — Не было нашего разговора. Не пишите моего имени, куда не след.

— Я записываю для себя, — сказал я. — В суд вас никто силой не потащит.

— То-то и оно, что силой не надо. — Он усмехнулся горько. — Тут быстро могут сделать так, чтобы человек сам замолчал. — Он взялся за ручку двери. — Поезжайте, агент. К Дейтону если поедете, только при свете дня и не один. Хотя… — Он помолчал. — При свете дня на людях, он вам чаю нальет и в глаза будет смотреть честнее честного. Такие они днем все святые.

Он медленно притворил дверь и я услышал, как звякнула цепочка и щелкнул засов.

Я постоял еще на крыльце, дописывая последние строки, спрятал блокнот в нагрудный карман и пошел к машине. Кассия подняла голову с сиденья.

Из трубы над домом Пикетта по-прежнему вился дровяной дым, ровно поднимаясь в неподвижный морозный воздух. В окне за занавеской мне почудилось его лицо, он смотрел мне вслед, проверяя, уезжаю ли я.

Я сел в «Скаут», завел мотор и поехал назад в Спрингфилд, размышляя над тем, что услышал.

Ниточка тянулась к Дейтону Дилларду.

Полдня после возвращения от Пикетта я просидел над блокнотом, сводя нити воедино и понял, что показания старика в суд не понесешь, а слух про охотничье снаряжение Диллардов так и останется их версией, пока я не положу на стол то, что не зависит от человеческой памяти и страха.

Камень не запугаешь. Раствор не уговоришь молчать. Я снял трубку и позвонил Прайсу на кафедру геологии.

Он отозвался сразу, будто сидел у аппарата. Я объяснил, чего хочу, вернуться в пещеру, взять образцы раствора с краев старой замуровки.

Той самой, первой, за которой лежал Бэйнс, чтобы понять, когда ее клали и что там за состав. Прайс хмыкнул в трубку, сказал, что он только геолог и разбирается в камнях, а вот раствор это химия.

На кафедре химии у него есть знакомый, доктор Эверетт, который делает анализ цемента и заполнителя как по нотам. Мы договорились встретиться на следующее утро у входа в пещеру.

Назавтра мы спустились в западный ход вдвоем. Прайс шел впереди с карбидной горелкой на каске, я следом, с «Кел-Лайтом» и кейсом для образцов. Кассия дошла до развилки, села и осталась на месте, как в прошлый раз.

У вскрытой ниши я надел резиновые перчатки, достал стерильный нож и маленькие стеклянные баночки с притертыми крышками. Раствор брал с трех мест, у пола, посередине, по верху кладки, соскребая по щепоти с краев швов, где камень примыкал к замуровке, и ссыпая каждую пробу в отдельную баночку.

На крышках подписывал карандашом место и дату. Прайс светил и придерживал блок, чтобы я не задел соседние швы.

Раствор старой кладки крошился иначе, чем свежей, насквозь серый, схватившийся намертво за полтора десятка лет, с тонкой кальцитовой корочкой поверху. Эту корку я тоже снял отдельно, в свою баночку.

Отщипнул и кусочек заполнителя покрупнее. В сером теле раствора поблескивали красноватые зернышки, я отложил их отдельно.

Поднялись, заперли решетку и в тот же день я отвез баночки в университет, в кирпичный корпус химии за Дейли-холлом. Доктор Эверетт оказался моложе Прайса, лысоватый, в очках и прожженном кислотой халате, с бурыми пятнами реактивов на пальцах.

Он выслушал меня, повертел баночки на свет, сказал, что за час не управится. Нужно растворить пробы, осадить, прокалить, посмотреть заполнитель под микроскопом, и велел прийти после обеда.

Я пришел и присутствовал при анализе сам, от начала до конца, не потому, что понимал химию, а потому, что улику нельзя выпускать из поля зрения от изъятия до заключения. Иначе в суде ее законность поставят под сомнение вопросом о том, где она была в период времени между лабораторией и протоколом.

Эверетт работал у вытяжного шкафа, под стеклянным колпаком, среди колб, бунзеновских горелок и склянок с притертыми пробками. Растворял пробу в кислоте, отделял нерастворимый осадок, песок от связующего, взвешивал на аналитических весах под стеклом, сдувая пылинки. Песок промывал, сушил и рассыпал тонким слоем под бинокулярный микроскоп.

— Связующее это портландцемент, — сказал он, отрываясь от окуляров и записывая цифры в журнал. — И вот что любопытно. Соотношение примесей, гипса и помол характерные для этого состава. Но это не любой портландцемент. Это марка «Пионир». — Он снял очки и протер о халат. — Я ее знаю, мальчишкой на стройке мешал. Мололи ее на заводе в этом штате до шестьдесят второго года, потом завод закрыли, оборудование продали, а марку сняли. После шестьдесят второго «Пионира» в продаже не было. Кто клал раствор из этого цемента, делал это не позже шестьдесят второго года.

Это сходилось с анализом Прайса. Но мне надо было узнать другое.

Эверетт подвинул мне микроскоп.

— А теперь песок. Гляньте сами.

Я наклонился к окулярам. В поле зрения лежали обкатанные речные зернышки, серые и желтоватые, а среди них угловатые, полупрозрачные осколки густого красного цвета, как застывшая кровь.

— Красный кремень, — сказал Эверетт. — Речной песок, окатанный водой, брали с отмели. А этот кремень приметная штука. Не всякая река его дает. — Он постучал карандашом по столу. — Я по молодости с геологами хаживал. Такой красный кремень в здешних краях сыплется в реку Джеймс с одного-единственного обнажения, ниже Галены, на излучине в округе Стоун. Других выходов рядом нет. Песок с того переката ни с чем не спутаешь, он этим красным крапом и отличается.

Эверетт дал письменное заключение по анализу, на бланке кафедры, с датой и подписью. Я уложил его в папку вместе с фотографиями раствора.

Выходило, что замуровку клали не приезжие, случайные люди. Делали из того цемента, что был в ходу до шестьдесят второго года. Причем делали тем песком, что берут с конкретной отмели на Джеймсе под Галеной, в двух шагах от диллардовских земель.

Это уже не показание свидетеля, которого можно запугать. Это камень и песок, и они говорили сами за себя.

Оставалось узнать, кто в конце пятидесятых в том районе умел класть бетон и мог подвезти песок с того самого переката. Я снова поехал в Галену снова.

На этот раз в торговую палату округа Стоун, в боковую пристройку к зданию суда, где в таких же дубовых шкафах хранились регистрации местных промыслов и подрядов.

Девушка за стойкой выдала мне подшивку коммерческих регистраций пятидесятых годов без особых расспросов, едва глянув на удостоверение. Я листал картонные карточки одну за другой, рассматривал лавки, мастерские, лесопилки, дорожные подряды, пока не наткнулся на нужную.

«Диллард и сыновья, строительные работы, бетонные фундаменты». Регистрация пятьдесят четвертый год.

В графе адрес значилась ферма Карла Дилларда, дорога к востоку от Озарк-Сити. Я уже знал эту дорогу, к востоку от Озарк-Сити, у леса, где как говорил Пикетт, жил Дейтон.

Контора, как выяснилось из приписки, уже прекратила работу. Прежний владелец, Карл Диллард, умер в шестьдесят шестом году.

Я выписал данные, но что-то не сходилось. Карл числился владельцем, однако судя по возрасту в записи, в пятьдесят восьмом он уже был старик.

Вряд ли сам месил этот бетон. Кто-то делал эту работу за него.

Чтобы узнать кто это был, регистрации торговой палаты не хватало, там значился только владелец. Нужны налоговые книги округа, где подряд расписан подробнее.

Там указано, кто платил за патент, нанимал работников, на чье имя шли начисления. Их по первому слову не выдавали, личные податные сведения это закрытая часть.

Я вернулся в Спрингфилд, составил аффидевит, обосновал связь с федеральным расследованием убийства и через судью получил ордер на доступ к налоговым записям округа Стоун по конторе «Диллард и сыновья» за пятидесятые и шестидесятые годы.

С ордером податной отдел открыл книги. Я сел за них в том же архивном здании, под лампой, среди шкафов «Шоу-Уолкер» и провел над ними половину дня, ведя пальцем по графам.

Карл Диллард значился владельцем и держателем патента на бумаге. Но в строках о ведении работ, найме сезонных рабочих и о начислениях за подряды конца пятидесятых из года в год повторялось одно имя, брата Карла, того, кто фактически вел дело, нанимал людей, подписывал бумаги и получал по ним деньги.

Дейтон Диллард.

Я закрыл книгу и долго сидел, глядя на собственную запись в блокноте. Тот самый, кто, по словам Пикетта, в пятьдесят восьмом следил в клане за порядком и решал щекотливые вопросы вроде Роя Бэйнса. Как бы теперь к нему подобраться?

Глава 6. Визит

Хотя сейчас у меня на руках появились нити насчет даты места и способа преступления, но все они не давали убедительных доказательств. Я понимал, что в суде защита первым делом скажет, что это все косвенные улики, нет ничего конкретного.

Связать улики с Дэйтонами трудно почти невозможно, надо сделать так чтобы у меня были железные доказательства. Поэтому начать я решил с того, к чему меня прямо приглашали, то есть поехать к Диллардам, встретиться с ними лицом к лицу при дневном свете, как и советовал Пикетт.

Я не стал звонить заранее. Сел в «Скаут» поутру и поехал на юг, в холмы, приняв приглашение Клода так буднично, сделав вид что заглянул прояснить мелкую формальность и закрыть на этом все вопросы.

Грунтовка к ферме Эрла Дилларда петляла мили четыре от Озарк-Сити, поднимаясь и опадая по складкам холмов. Чем дальше я заезжал, тем уже она делалась и тем плотнее обступал ее с обеих сторон голый дубовый лес.

Места были глухие. Ни встречной машины, ни столба с проводами, ни почтового ящика на обочине, три мили до ближайшего жилья в любую сторону.

Дорога здесь не для проезжих. Кто сюда сворачивал, попадал прямо к Диллардам. Они знали об этом раньше, чем гость доезжал до двора. Наверняка есть наблюдатели на гребне, еще повсюду собаки, и часовые на самых подходах к дому.

Усадьба открылась в уютном местечке между двумя лесистыми гребнями, в самом тупике грунтовки. Дом одноэтажный и длинный.

Низ бревенчатый, старой топорной рубки, потемневшие венцы проложены белесой паклей, а поверх до половины обшит белой доской, ободранной и посеревшей от непогоды, так что белые и бурые пятна перемешиваясь шли по стене. Кирпичная труба курилась ровным дровяным дымом.

Окна низкие, в мелкий переплет, за стеклами занавески. В одном, как я подъезжал, занавеска дрогнула и опала. Крыльцо просело на один угол, дощатые ступени стерлись посередине до желобка.

Двор был просторный, утоптанный, в накатанной колее и подмерзшей навозной жиже. Поодаль, на отшибе, стоял большой сарай, крытый ржавым гофрированным железом, с широкими воротами на кованых петлях. Ворота были притворены, но не заперты, и в щели чернели внутренности.

Ближе к дому под дощатым навесом ржавел трактор «Фармолл», когда-то красный, теперь весь в бурых потеках, на спущенных растрескавшихся шинах, видно что не двигался с места уже который год. У стены сарая поленница в две сажени, аккуратная, недавно колотая и колода с воткнутым колуном.

Здесь чувствовалось хозяйство, в котором работают, по-своему, без городского лоска и утонченности, здесь каждая вещь лежит там, где ее бросили в последний раз и это длится годами.

На цепи у сарая взвилась и забрехала собака, крупная, лохматая дворняга, она рвалась на цепи, припадая на передние лапы. Кассию я оставил в машине, приспустив окно на палец. Она смотрела на чужого пса через стекло, не лая в ответ, только подняла уши.

Эрл вышел на крыльцо прежде, чем я заглушил мотор. Стало быть, доложили или сам услышал, как идет по грунтовке машина.

Лет сорока пяти, кряжистый, низкий и широкий. В клетчатой фланелевой рубахе и стеганой безрукавке, лицо обветренное, тяжелое, с глубокой складкой меж бровей и с тем неподвижным, настороженным изнутри спокойствием, какое я уже видел у Клода. Стоял, заложив большие пальцы за ремень, и смотрел, как я выбираюсь из машины.

— Тот самый федерал, — сказал он вместо приветствия. — Из Вашингтона прислали прямо к нам. Большая честь.

— Не из Вашингтона. Теперь уже из Спрингфилда.

— Слышали, слышали, откуда вы к нам пожаловали. — Он чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными. — У нас тут все слышно. Хоть и глушь, а новости доходят. — Он помолчал, оглядел двор, будто прикидывая что-то про себя и качнул головой на дверь. — Чего на ветру стоять? Заходи, что ли. Кофе есть. Не на крыльце же тебя держать, люди потом скажут, что Дилларды от служителей закона запираются.

Этот ход я разгадал сразу. Продержи он федерального агента на морозе у порога, назавтра по округу пошел бы слух, что Дилларды побоялись долго говорить с ним, у них есть что прятать.

А если пустить в дом, налить кофе, отвечать ровно на все поставленные вопросы и выйдет, что приехал гость по пустяковым делам и уехал ни с чем. При этом хозяева открыты, как двери в церкви.

Гостеприимство тут стоило дешевле сожженной спички зато работало вернее. Он это знал, поэтому мы оба шагнули в дом так, будто ничего странного между нами не было.

В кухне жарко натоплено, низкий потолок с дочерна закопченными балками. Чугунная плита гудела, на ней грелся закопченный кофейник.

Длинный дощатый стол, выскобленный добела ножом за многие годы, лавки по сторонам. На гвозде у двери висели ружье и патронташ, на виду, не пряча от других, как висит в этих домах всякая нужная в хозяйстве вещь.

Наверняка в других домах также, но эти висели они так, что глаз сразу цеплялся за них. У плиты возилась жена Эрла, худая, с собранными в пучок волосами, в переднике.

Глянула на меня молча, без приязни и испуга, сняла с полки две железные эмалированные кружки, синие, с белыми сколами по ободу и налила из кофейника, не спросив, буду ли я. Поставила передо мной и перед мужем и отступила к плите, сложив руки под передником.

Стены кухни увешаны всем подряд, как водится в старых сельских домах, где ничего не снимают и не выбрасывают. Ходики с гирями на цепочках, отстукивающие маятником.

Полка с разнокалиберной посудой. Засаленный отрывной календарь автосервиса с прошлогодним месяцем. Связки сушеного перца и каких-то трав под потолком. Засиженная мухами литография, изображена Тайная вечеря в дешевой рамке.

Чучело головы оленя с пыльными рогами над дверью. Тут же ряд фотографий в разномастных рамках, целое гнездо карточек, какое есть в каждом таком доме, свадьбы, похороны, церковные сборы, дети на крыльце, мужчины с ружьями над убитым зверем. Стена жила своей долгой памятью, фотографии терялись в ней среди перца, оленьих рогов и ходиков, ничем не выделяясь.

Я сел на лавку. Эрл устроился напротив, обхватил кружку обеими ладонями, широкими, с черными от въевшейся работы трещинами на костяшках.

— Ну, спрашивай, агент, — сказал он. — Чего за нами числится на этот раз. Опять овца у соседа пропала?

— Снаряжение в пещере, — сказал я. — Маркизит, западный ход. Ваше, говорят.

— Наше, чье ж еще. — Он отхлебнул, не моргнув. — Дед, покойник, завел держать там охотничье барахло. Пещера сухая, прохладная, лучше всякого погреба. Капканы, припас, инструмент. Чтоб по холмам с собой не таскать. — Он развел руками. — Преступление, что ли, мужику инструмент в сухом месте держать?

— А порядок там кто наводил? — спросил я. — Раскладывал и прибирал?

— Кто когда. — Он ровно смотрел на меня, светлыми спокойными глазами. — Семья большая. Мало ли кто. — Чуть прищурился. — Ты, агент, прямо говори, чего ищешь. А то ходишь кругами, как кот у горячей каши. Мы люди простые, нам твои городские околичности ни к чему.

— Конечно, простые, — сказал я. — Это я уже понял.

— А ты не верь, что про нас плетут. — Он усмехнулся углом рта. — Тут любят языком трепать. Скучно зимой, вот и сочиняют. Дилларды то, Дилларды се. А Дилларды свиней держат да оленя бьют в сезон. Вот и весь сказ.

Я пил кофе, крепкий, горький, явно сваренный давно и перегретый, кивал. Оглядывал кухню не торопясь, лениво, так делает человек в чужом жилье когда ему нечего делать. Не задерживался взглядом ни на чем дольше, чем на соседнем, переходя с ходиков на оленьи рога, с рогов на литографию, с литографии на стену с карточками.

Одна была старая, черно-белая, выцветшая до желтизны, с трещиной через угол. По одежде и машинам на заднем плане это как раз конец пятидесятых.

Пузатые автомобили тех лет, мужчины в шляпах, бабы в долгополых пальто. Общий план двора, вот этого самого, что за окном, только трактор стоял другой, поновее, да навес иначе срублен.

На переднем плане сбилась в кучу родня, по случаю свадьбы или поминок. А позади, в стороне, чернела раскрытая дверь сарая, у входа, прямо на земле, стоял раскрытый ящик с инструментом.

Я скользнул по карточке все тем же ленивым взглядом, что и по литографии, и поглядел было дальше, на календарь. Успел рассмотреть ящик.

Среди прочего железа угадывался длинный плоский предмет с приметной рукоятью, мастерок, каким разглаживают раствор. Необычный, с непривычно длинной ручкой, такой ни с чем не спутаешь по силуэту. Инструмент каменщика.

Я отвел глаза, отхлебнул кофе и спросил Эрла что-то незначительное, сильно ли заметает дорогу зимой, далеко ли до ближайшего соседа. Он отвечал так же спокойно, не понимая, к чему я веду, и слава богу, что пока не понял.

Когда я допивал вторую кружку, Эрл откинулся на лавке, помолчал и сказал, глядя в стол, словно между прочим:

— Ты вот что, агент. Я смотрю, ты человек дотошный. Ездишь, спрашиваешь, пишешь в книжечку. — Он пожевал губами. — Работа у тебя такая, понимаю. На жалованье государственном далеко не уедешь, машину вон сменил, я слыхал, на полный привод, грунтовки наши топтать. Дорого нынче все. — Он поднял на меня спокойные глаза. — У нас тут люди по-соседски живут. Помогают друг дружке. Кто дровами, кто олениной, кто так. Ты, если что по хозяйству надо, по дому или машине, ты не стесняйся. Свои, сочтемся. Мы добро помним.

Сказано мягко, обиняком, так что и придраться не к чему. Ни озвученной суммы, ни прямого намека, просто сосед предлагает соседу подсобить.

Но за столом на минуту стало очень тихо, только ходики стучали да гудела плита. Жена замерла у плиты, не оборачиваясь.

— Спасибо, — сказал я. — У меня все есть. Жалованье казенное, мне хватает. Привычка такая, жить только на свое жалование.

Эрл смотрел на меня еще миг, потом кивнул, будто отметил что-то про себя и убрал в дальний ящик.

— Дело хозяйское, — сказал он. — Я ж по-доброму.

— Не сомневаюсь.

Я допил, поблагодарил хозяйку за кофе, а Эрла за приветливость, сказал, что вопрос, считай, прояснился и поднялся. Эрл проводил меня до крыльца, постоял, заложив пальцы за ремень и глядя, как я сажусь в машину. Собака у сарая снова зашлась лаем, рванулась на цепи.

— Заезжай еще, агент, — сказал он мне в спину, в голосе ни тепла, ни угрозы, одна ровная гладь. — Дорогу теперь знаешь. Тут у нас глухо. Заплутать недолго.

— Постараюсь не заплутать, — сказал я.

— Это хорошо. — Он усмехнулся. — Холмы наши чужого не любят.

Я развернулся во дворе, объехав ржавый «Фармолл» и поехал назад, к Озарк-Сити. В зеркале Эрл еще стоял на просевшем крыльце, маленький и широкий, смотрел мне вслед, пока грунтовка не ушла за гребень и лес не скрыл двор.

Всю дорогу до города у меня перед глазами стоял ящик на старой карточке. Длинная рукоять мастерка.

Инструмент каменщика во дворе, где помещалась контора «Диллард и сыновья, бетонные фундаменты». Само по себе пустяк, мало ли в хозяйстве мастерков.

Но если разглаживать свежий раствор инструментом с длинной рукоятью, он оставляет в шве свой след, как почерк. Отыщись такой след на замуровке Бэйнса, он свяжет этот инструмент со стеной крепче любого показания, которого тут все равно никто не даст.

Заплутать недолго, сказал Эрл Даллард. Холмы чужого не любят.

Я слышал, как это было сказано, так, как и задумано. Обещание подсобить по хозяйству, и упоминание насчет глухих холмов слились в единую фразу, очень гладкую, без единого узелка, к которому можно подшить протокол.

В офисе я долго сидел над блокнотом, перечитывая записи про карточку, мастерок и швы. Потом снял трубку и позвонил Ферну.

Попросил снова открыть западный ход. Он поворчал, скоро туда надо пускать туристов, пещера памятник природы, сколько можно лазить, но ключ все-таки обещал.

Дакетта я с собой не звал. Дело не было оформлено, мне просто надо проверить догадку возникшую из-за старой фотографии в чужой кухне.

Пускать эту версию по тонким стенам нашего офиса раньше времени я не хотел. Поехал один, наутро.

День стоял серый, низкий, в холмах висел туман. Хмурый Ферн встретил меня у входа, выдал ключ от решетки на боковых ходах, повторил про осторожность и памятник, ушел к себе, не желая знать, чего я там ищу.

Я натянул старые рабочие брюки поверх костюмных, проверил снаряжение. «Кел-Лайт» на пять батареек «D», запасные батарейки в кармане, кейс с пинцетом, пакетами и баночками, «Никон» со вспышкой на ремне, блокнот с карандашом в нагрудном кармане. Кассия пошла за мной.

Без туристов и подсветки пещера была черная и тихая, только привычнокапало с потолка. Я прошел главный ход, свернул в западный, отомкнул решетку ключом Ферна и прикрыл за собой.

Лаз уходил вниз под уклон, известняк под ногами скользкий и мокрый, потолок местами опускался до четырех с половиной футов и там приходилось идти согнувшись. Кассия дошла до развилки, села тут и дальше не пошла, как всегда.

Я оставил ее ждать и спустился к старой нише, вскрытой еще в прошлый раз, разобранной по блокам. Они лежали рядком в стороне, также как мы их и оставили.

Но на этот раз я искал не просто так, а конкретные доказательства. Теперь нужно было одно, следы инструмента в швах кладки по краям замуровки, отметины руки, что заглаживала раствор.

Работал я методично, дюйм за дюймом. Поставил фонарь на камень так, чтобы луч шел вдоль стены под острым, скользящим углом.

При косом свете каждая бороздка и вмятина отбрасывает тень и делается видна, чего в прямом свете не разглядишь. Я вел взгляд по шву, потом сдвигал фонарь и смотрел на тот же шов под другим углом, с другой стороны.

Раствор по краям замуровки затек в природные трещины известняка, местами на нем виднелись смазанные следы заглаживания. Широкие, плоские, оставленные чем-то с длинной ровной кромкой.

Я фотографировал их, прикладывая карандаш для масштаба, но смазанный отпечаток в суде немного стоит. Им не подтвердишь конкретный инструмент.

Прошел час, другой. Колени промокли на мокрой глине, вода с потолка затекала за воротник холодными струйками, пальцы стыли так, что я отогревал их дыханием, чтобы держать пинцет.

Глаза уставали от напряженного косого света и тени начинали мерещиться там, где их не было. Я выпрямлялся, сколько позволял низкий потолок, тер глаза, давал им отдых на минуту и снова брался за фонарь.

Вода капала с потолка без остановки, как капало тут все эти годы до меня, при несчастном Бэйнсе, и задолго до него.

К исходу третьего часа я добрался до нижнего левого угла замуровки, у самого пола, где раствор глубоко затек в косую трещину известняка. Поверх все затянуло наплывом серой грязи и тонкой кальцитовой коркой.

Я смахнул грязь кистью, обмел корку, провел лучом вдоль трещины раз, другой, и на третий, под определенным наклоном фонаря, в глубине шва что-то блеснуло на свету. Это не мокрый блеск камня, не стеклянистая искра кальцита, а узкая, твердая гладь металла.

Я придвинул фонарь вплотную, наклонился, почти лег на холодную глину. В растворе, у самого края трещины, вмятая в шов, лежала крошечная стальная чешуйка.

Откололась, наверное, от кромки инструмента при заделке, когда мастерком с силой провели по застывающему раствору, вдавливая его в трещину. Металл чиркнул о твердый край известняка, оставив там частицу себя.

Так эта частичка и застряла там на пятнадцать с лишним лет, под грязью и натеком. Нашлась только сегодня под скользящим лучом под нужным углом, на третьем часу поисков, когда я уже не чаял ее найти.

Трогать сразу я не стал. Сперва фотографии.

Навинтил вспышку, отснял место как есть, общий план угла, потом крупно трещину с блеском металла, приложив раскрытый блокнот для масштаба. По два кадра на план, с поправкой на осечку вспышки.

Только потом надел перчатки, достал из кейса пинцет и стал по миллиметру расшатывать чешуйку, выводя ее из затвердевшего раствора, чтобы не сломать и не оцарапать стенки трещины. Металл вышел, это оказался тонкий неровный осколок стали с одной заостренной кромкой, размером с ноготь мизинца.

Тусклый, в крупинках присохшего раствора. Я опустил его в маленький полиэтиленовый пакет, перетянул горловину медной проволокой, надписал на бирке место находки и дату.

Снял место еще раз, теперь уже пустую трещину, после извлечения, тем же планом, для протокола.

Поднимался я медленно, неся пакет в нагрудном кармане и придерживая ладонью, словно нес что-то живое. Кусочек стали в полтора ногтя.

Если он от того мастерка, что лежал в ящике видимой на старой фотокарточке, если кромку удастся свести с инструментом, у меня наконец появится хоть какое-то доказательство.

Кассия встретила меня на развилке, поднялась навстречу и пошла впереди, к выходу, к серому свету. Ферн запер за мной решетку, проводил до парковки и ни о чем не спрашивал.

Туман все так же лежал в низинах. Я убрал «Никон» и кейс в машину, сел за руль и минуту сидел, не заводя мотор, чувствуя пакетик в кармане.

Холмы чужаков не любят. Может, и так. Но камень из этих холмов сегодня заговорил против коренных обитателей, и заткнуть его они уже не могли.

Глава 7. Скол

Наутро после пещеры я повез чешуйку к доктору Эйзнеру, в окружную больницу Спрингфилда. Эйзнер вел судебную медицину по округу, но за годы навидался всякого вещественного материала и в металле разбирался не хуже, чем в костях.

Я застал его в подвальном кабинете при морге, за столом под яркой бестеневой лампой. Он вытряхнул осколок из пакета на лист белой бумаги, не касаясь пальцами, придвинул лампу и взял большую лупу в латунной оправе.

— Так, — сказал он, наклонившись. — Сталь. Ржавая насквозь, но не до трухи. — Он повернул осколок пинцетом и оглядел с обеих сторон. — Видите кромку? Вот эту, заостренную. Это не случайный обломок железа. Это часть лезвия. Инструмент с тонким плоским лезвием. Орудие каменщика, я бы сказал. Мастерок или отделочная лопатка. — Он поднял на меня глаза поверх лупы. — Где взяли?

— В шве замуровки. Вмят в раствор.

— Тогда понятно, отчего так сохранился. Раствор его запечатал, воздух не доходил. — Эйзнер снова склонился над осколком. — Скол был свежий, когда обломился. Кромка излома резкая, по ней и сводить будете, если найдете остальное. Линия разлома как подпись. Двух одинаковых не бывает.

— Это можно подтвердить лабораторно?

— У меня тут нечем. Микроскопа для металла нет, я по костям больше. — Он отложил лупу. — А вот в лаборатории Бюро в Канзас-Сити есть металлург и аппаратура. Я с ними работал по одному делу, знаю человека. Созвонюсь сегодня, отправлю с курьером, чтоб не валялось на почте неделю.

Он позвонил при мне, договорился, при мне же упаковал осколок. Вложил в ватную прокладку, в жесткую коробочку, опечатал и надписал номер дела и опись. Курьер забрал коробку в тот же день.

Заключение пришло телетайпом на следующий день. Бетти приняла ленту, разгладила и положила мне на стол.

Лаборатория Бюро в Канзас-Сити сообщала, что представленный фрагмент часть лезвия мастерка производства фирмы «Марштаун», модель выпускалась до тысяча девятьсот шестидесятого года, после снята с производства. Характер и глубина коррозии соответствуют пребыванию металла в условиях сырости и грунта на протяжении пятнадцати-восемнадцати лет.

Я перечитал ленту дважды, подколол ее в папку и к Дакетту. До сих пор я держал догадку при себе, но теперь у меня есть заключение металлурга, химия Эверетта и налоговые книги.

Я выложил ему все по порядку, все бумаги на стол, папку за папкой. Дакетт слушал молча, прихлебывая кофе из крышки термоса, потом отставил крышку.

— Значит, мастерок, — сказал он. — Кусочек железа размером в пол ногтя и от него тянется ниточка к Дилларду.

— К Дейтону, — сказал я. — Кладку на хозяйстве тогда вел он. Это указано в налоговых книгах, и Пикетт это подтвердил сказал.

— Дейтон. — Дакетт откинулся на стуле. — Старый черт. Я ж тебе про него говорил в первый день, помнишь? Он смотрел за порядком в клане в те годы. Вот и результаты. — Он покачал головой. — Двадцать лет их никто пальцем не трогал, а тут появился ты, федерал с собакой и лопаткой каменщика.

— Вернее, с обломком лопатки.

— Тем более. — Дакетт встал и снял с вешалки пальто. — Ладно. Нужен ордер на обыск. На ферму Дейтона конкретно, не на весь клан, а то судья не подпишет.

Ферма Дейтона стояла милях в восьми от Спрингфилда, к востоку, ближе к городу, чем усадьба Эрла, но так же на отшибе, у самого леса. Я составил аффидевит, изложил цепочку аргументов про заключение металлурга, происхождение раствора, налоговые записи о том, что Дейтон вел кладки, и прокурор с судьей дали ордер на обыск, с точным указанием искать инструмент.

Мы поехали втроем, я, Дакетт и двое помощников шерифа округа в роли понятых и для порядка. Дакетт сел за руль «Гэлакси», я устроился рядом, помощники двинулись следом на своей машине. Кассию я взял с собой, «Скаут» оставил у дома.

Ферма Дейтона оказалась меньше и беднее, чем у Эрла. Низкий дом под драночной крышей, некрашеный, серый от времени.

Двор, сарай, дровяник. Из трубы шел дым. Когда мы въехали во двор, Дейтон уже стоял на крыльце, будто ждал.

Семьдесят с лишним лет, высокий, костлявый, прямой не по годам. Лицо длинное, в глубоких бороздах, на левой щеке желвак.

Выцветшие глаза смотрели спокойно, без удивления или страха. Стеганая куртка, резиновые сапоги и кепка.

Я поднялся по ступеням, показал ему ордер.

— Дейтон Диллард? У нас ордер на обыск.

Он взял бумагу узловатыми пальцами, отвел подальше от глаз, читал долго, шевеля губами. Дочитал до подписи судьи, сложил ордер вдвое и вернул мне.

— Хорошо, тут все по закону, — сказал он. — Сами и ищите чего надо.

Больше он не сказал ничего. Не возразил, не спросил, в чем дело, никого не звал.

Отступил с крыльца в сторону, давая пройти и остался стоять, заложив руки за спину, глядя поверх нас на двор.

Дом мы осмотрели быстро, там две комнаты, кухня, все на виду, ничего лишнего. Главное в сарае.

Сарай старый, рубленый, темный, с земляным полом. Вдоль стен тянулись деревянные полки и гвозди, на них висело и лежало хозяйственное железо, накопленное за десятилетия.

Подковы связками, серпы, ржавые цепи, скобы, обломки кос, гаечные ключи и мотки проволоки. Все вперемешку, в пыли и паутине, не тронутое годами.

Дакетт пошел вдоль одной стены, я вдоль другой, помощники светили фонарями. Искали методично, снимая с гвоздей и осматривая каждый предмет с лезвием.

— Митчелл, — позвал Дакетт минут через десять. — Глянь-ка.

Он стоял у дальней полки. На гвозде, в общем ряду с серпами и скобами, висел мастерок.

Деревянная ручка потемнела от времени, металл покрылся ржавчиной. Кончик лезвия обломан, недоставало углового куска у заостренного края.

На самом металле, ближе к черенку, под ржавчиной проступали части выбитого клейма: «МАРШ…», дальше все съедено коррозией.

Никто его не прятал. Висел на гвозде, должно быть, пятнадцать лет, среди прочего железа, на самом виду. За ненадобностью повешен и забыт.

— Не трогай, — сказал я. — Сперва снимем.

Я достал «Никон» и навинтил вспышку. Отснял мастерок на гвозде как есть, не касаясь.

Общий план полки, потом крупно сам инструмент, обломанный кончик лезвия и клеймо. По два кадра на план.

Приложил карандаш к лезвию для масштаба, снял еще раз. Только после этого надел перчатки, снял мастерок с гвоздя, осмотрел обломанную кромку под фонарем, не разрушая ее и уложил инструмент в длинный бумажный пакет.

Надписал бирку и опечатал. Понятые расписались в протоколе изъятия.

Дейтон все это время стоял в дверях сарая, не входя. Смотрел, как я снимаю мастерок, фотографирую и укладываю в пакет.

Лицо не дрогнуло. Когда я закончил, он повернулся и пошел к дому, не сказав ни слова.

Назад в Спрингфилд мы везли уже два пакета. В одном чешуйка из ниши, уже вернувшаяся из Канзас-Сити с заключением. В другом мастерок с обломанным лезвием.

Отправлять их порознь и ждать заключения по телетайпу я на этот раз не стал. Сравнение излома работа тонкая, я хотел видеть ее сам, от начала до конца.

Чтобы потом в суде ответить на любой вопрос о том, как проводили исследование и не подменили ли что между изъятием и заключением. В тот же день я созвонился с лабораторией Бюро в Канзас-Сити, договорился с тем же металлургом, который осматривал первый осколок, упаковал оба пакета и поехал сам.

Двести с лишним миль на северо-запад по межштатной дороге, Кассию оставил у миссис Гарднер.

Лаборатория помещалась в федеральном здании в Канзас-Сити, на одном из верхних этажей. Эксперт-металлург, по фамилии Гаррисон, оказался человеком лет пятидесяти, в сером халате поверх рубашки с галстуком, с короткими седыми волосами.

Руки в мелких старых ожогах и порезах, как у человека, всю жизнь работавшего с металлом. Он принял у меня оба опечатанных пакета, проверил печати, сверил бирки с описью и расписался в приеме. Все по порядку.

— Цепь хранения соблюдена, — сказал он, разглядывая мои надписи на бирках. — Это хорошо. Половина дел разваливается не на этапе анализа, а из-за того, что вещдок где-то лежал без присмотра. — Он глянул на меня поверх очков. — Будете присутствовать?

— Я за тем и ехал.

— Тогда мойте руки и не дышите на образцы.

Работал он за длинным столом под яркими лампами, среди тисков, луп на штативах и каких-то приборов, название которых я не знал. Сперва вскрыл пакет с чешуйкой из ниши.

Вытряхнул ее на черную матовую пластину пинцетом с резиновыми губками, чтобы не поцарапать металл. Потом извлек мастерок и положил рядом.

— Начнем с очистки, — сказал он. — Ржавчину снимать нельзя, она сама расскажет про возраст и условия. Но рыхлый налет надо убрать, иначе не разгляжу линию излома.

Он взял мягкую кисть из щетины, деревянную палочку с заостренным концом и под лупой на штативе осторожно, крупинку за крупинкой, убрал присохший раствор и рыхлую ржавую труху с обломанной кромки мастерка и с краев чешуйки. Работал медленно, минут сорок, не касаясь самой плоскости излома ничем твердым.

Я стоял рядом и смотрел, как из-под налета проступают две свежие на вид кромки, два среза металла, резких и необкатанных.

— Вот, — сказал он, отстраняясь от лупы. — Теперь видно. Глядите сюда. — Он подвинул лупу мне.

Я наклонился. На конце мастерка кромка излома шла неровной зубчатой линией, тут были выступы, впадины и мелкие ступеньки. На чешуйке из ниши кромка такая же зубчатая.

— Сталь при изломе рвется не по прямой, — сказал Гаррисон. — Она идет по зернам металла и у каждого разлома выходит свой рисунок, как зубцы у ключа. Двух одинаковых не бывает. Если эти два куска одно целое, зубцы войдут друг в друга без зазора. Если нет, то не сойдутся, хоть тресни.

Он перенес оба образца под бинокулярный микроскоп, прибор с двумя окулярами и предметным столиком, дающий объемную картинку. Закрепил мастерок и чешуйку в маленьких зажимах на подвижных лапках, чтобы можно сводить их кромки под увеличением, не держа в пальцах.

Включил подсветку сбоку, под низким углом, чтобы каждый выступ излома отбрасывал тень.

— Боковой свет, — пояснил он, не отрываясь от окуляров. — В лоб ничего не разглядишь, рельеф плоский выходит. А под косым светом каждая ступенька видна.

Он медленно, винтами на лапках, подводил кромку чешуйки к кромке мастерка, поглядывая в окуляры, поворачивая то один образец, то другой на доли градуса. Потом замер.

— Так. Смотрите сами. Только окуляры не сбейте, я навел.

Я сел к микроскопу. В двух окулярах, объемно, под косым светом, лежали две стальные кромки, сведенные вплотную.

Зубцы одной входили во впадины другой. По всей длине излома, без единого разрыва. Линия шла непрерывно с одного куска на другой, как одна трещина, разорванная и снова сложенная воедино.

— Видите волокно? — Гаррисон говорил из-за плеча. — Темные полосы в металле, как слои. Это направление проката, как волокна в доске. На мастерке они идут под углом к черенку. На осколке продолжают тот же угол по наклонной. Если б осколок был от другого инструмента, волокна легли бы вразнобой. А тут видно продолжение.

Он сделал несколько снимков прямо через микроскоп, специальной камерой на стойке. Общий вид сведенных кромок, потом отдельные участки линии стыка и волокно металла на обоих кусках в одном поле зрения. Заложил новую пленку, переснял для дубля.

Затем проверил состав. Снял с обоих образцов микроскопическую пробу, провел химический анализ на приборе со шкалой и сверил результаты.

— Сталь одной марки, — сказал он, записывая в журнал. — Углеродистая инструментальная, состав сходится. И коррозия одного характера, пятнадцать-восемнадцать лет в сырости и грунте. Все одно к одному.

Заключение он составлял при мне, в тот же день, печатал на бланке лаборатории, сверяясь с журналом и снимками. Написал, что плоскость разлома фрагмента из ниши и плоскость обломанной кромки мастерка совмещаются по всей линии излома.

Рисунок зубцов разлома и направление волокон металла на обеих поверхностях продолжают друг друга без разрыва. Марка стали и характер коррозии совпадают. Фрагмент из ниши отделен именно от данного инструмента, иной источник исключен.

Подписал, поставил дату, приложил отпечатанные снимки с микроскопа. Копию обещал выслать почтой, оригинал отдал мне в руки под расписку.

Я прочитал заключение дважды, прямо в лаборатории, от первой строки до подписи. Потом сложил его со снимками в папку, поблагодарил Гаррисона, забрал образцы и поехал назад в Спрингфилд.

На другое утро я понес папку Хоббсу.

Он сидел за своим столом и разбирал бумаги. Я положил перед ним раскрытую папку и встал рядом.

Хоббс достал трубку, но пока не закурил, а отложил. Взял заключение, медленно прочитал, водя пальцем по строкам.

Поглядел снимки с микроскопа, на две сведенные кромки. Дочитал, отложил и посмотрел в окно на Сент-Луис-стрит. Молчал долго, минуту, может, две. За окном проехала машина.

— Значит, обломок из стены от его лопатки, — сказал он наконец. — Без сомнений.

— Эксперт пишет, что иной источник исключен.

Хоббс помолчал еще. Постучал черенком трубки по краю стола.

— Этого хватит для любого суда штата Миссури, — сказал он.

Я протянул руку за папкой, но Хоббс не отдал. Положил ладонь, прижал к столу и откинулся в кресле.

Достал трубку, на этот раз набил ее, утрамбовал большим пальцем и раскурил. Он не особо торопился.

— Сядь, Митчелл, — сказал он. — На минуту.

Я сел рядом.

— Хватит для суда, — повторил он. — Я это сказал и от этого не отступлюсь. Бумага железная, как ты и обещал. Старик клал ту стену, за которой остался живой человек. — Он затянулся и выпустил дым. — А теперь послушай другого старика, который тут двадцать лет, пока еще жив и при должности.

Он снова повернулся к окну, на Сент-Луис-стрит.

— Я навел про тебя справки. Когда тебя к нам спустили со спущенными штанами, я подумал, что человек провинился, прислали досиживать свой век. У нас тут такое не первый раз происходит. А потом позвонил кое-кому в Вашингтоне, кого знаю еще с шестидесятых. — Он повернулся ко мне. — И мне рассказали интересные вещи. Ты не из тех, кого ссылают далеко за глупость. Ты был восходящей звездой Бюро. За восемь месяцев сделал то, на что у других уходит вся жизнь.

Я молчал.

— Маньяк на двадцать пятом шоссе, — сказал Хоббс. — Душитель женщин по Восточному побережью. Семь трупов, никаких подозреваемых и никто не мог его найти. А ты пришел и взял его. Потом история в Майами, мне не все рассказали, но прозвучало слово «картель». Остальное я читал в газетах. Ты вскрыл один из крупнейших каналов, по которым в страну шел их товар. Тонны героина под рыбой. — Он постучал черенком трубки по столу. — И еще про Персидскую звезду по линии Госдепартамента, про это мне подробности не рассказали, а просто хмыкнули в трубку. Все верно?

— Что-то в этом роде, — ответил я.

— Ну конечно, — сказал он без насмешки. — Скромный какой. — Он помолчал. — Я к чему все это. Человек ты не случайный. Голова у тебя работает и делаешь ты все чисто, я за тобой наблюдаю все это время. Поэтому я и говорю сейчас с тобой, а не пишу рапорт наверх с просьбой тебя придержать.

Он наклонился вперед, положив локти на стол.

— Там, в Вашингтоне и Майами, у тебя были маньяки и картели. Залетные чужаки. Если ты берешь их, тебе все говорят спасибо. — Хоббс ткнул трубкой в окно. — А тут не то, другое. Дейтону Дилларду семьдесят с лишним лет, он крестил половину округа, шериф Коттер ему кум, судья Уоррен держал над купелью его внучатого племянника. Взять его не значит поймать злодея. Ты тронешь старика, которого тут знают еще с войны. И неважно, что он сделал в пятьдесят восьмом. Важно, как это воспримут местные. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — ответил я.

— Я двадцать лет тут и тоже понимаю эту разницу, — сказал Хоббс. — И все это время никого не трогал. Не потому, что трус, а потому, что видел, чем кончается. Я тебе уже говорил про трех агентов. — Он пыхнул трубкой. — С маньяком на шоссе так не бывает. У него нет кума-шерифа и адвоката Мерфи, который завтра позвонит в Вашингтон и спросит, почему это федерал в Спрингфилде вяжет стариков по делу пятнадцатилетней давности, не имея ни единого живого свидетеля, который может дать показания.

— Свидетель не нужен, — сказал я. — У нас есть мастерок.

— Да, точно, — кивнул Хоббс. — Мастерок хорош. Но он не встанет на трибуну и не скажет присяжным, что Дейтон Диллард святой человек, каких поискать. А половина округа скажет. — Он снова помолчал. — Я не отговариваю тебя, Митчелл. Слышишь? Я хочу, чтобы ты подумал дважды, прежде чем надеть наручники на этого старика. Не потому, что он их не заслужил, а потому, что после этого назад дороги не будет. Ни тебе, ни мне, ни тому, кто окажется рядом.

Он откинулся обратно, снял ладонь с папки и подвинул ее ко мне через стол.

— В Вашингтоне ты был звездой и тебя все равно сослали к нам, — сказал он. — Тут звездой не станешь. Тут можно только нажить врагов на всю округу. Подумай, надо ли тебе это.

Я взял папку. Думал недолго, потому что размышлял об этом уже не первый день.

— Рой Бэйнс скреб стену ногтями, — сказал я. — Когда умирал в пещере восемнадцать лет назад. Его дело закрыли подложив отметку о том что он пропал, а из реестра арестов вырезали два месяца. Если я подумаю дважды и не трону Дейтона, вскоре мы обнаружим еще один труп человека, похороненного дважды. Стена так и останется стеной. А я знаю, что за ней много трупов.

Хоббс долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Знал, что ты так скажешь, — сказал он. — Поэтому и хотел говорить с тобой, а не приказывать. — Он положил трубку на пепельницу. — Ладно, дело твое. Я тебя предупредил, все честно. Дальше под твою ответственность, Митчелл. Если возьмешь его сделай это чисто, по всем правилам, чтоб ни одной зацепки для адвоката не было. И знай, если поднимется буря, я тебя не сдам. Но и прикрыть тебя не смогу. Я просто старик, как и Дейтон, только по другую сторону стола.

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Рэй.

— Не благодари, — сказал он. — Пока не за что. — И снова повернулся к окну. — Делай как знаешь. Только постарайся сделать так, чтобы я потом не объяснял в Вашингтоне, отчего у нас в тихом Спрингфилде вдруг стало так громко.

Я забрал папку и отошел за свой стол. Больше мы не обменялись ни одним словом.

Глава 8. Паника

Наутро я вызвал Дейтона на разговор. Так и передал через адвоката клана, Клинта Мерфи.

Он держал контору в центре Спрингфилда, говорил без акцента и носил костюм. Мерфи перезвонил, уточнил, что речь идет не об аресте, я подтвердил это и они прибыли в офис на Сент-Луис-стрит.

Пришли они вдвоем, минута в минуту. Мерфи впереди, гладкий, в темном костюме, с кожаным портфелем, лет сорока.

Дейтон шел следом, в той же стеганой куртке, кепку держал в руке. Сел на стул у моего стола прямо, не горбясь, поставив узловатые ладони на колени.

Мерфи устроился рядом, расстегнул портфель, достал блокнот и отвинтил колпачок ручки.

— Итак, агент Митчелл, — сказал Мерфи. — Вы хотели поговорить. Мой клиент пришел. Из вежливости. — Он сладко улыбнулся. — Хотя, признаюсь, я не вполне понимаю, о чем нам говорить. Семья уже объяснила про охотничье снаряжение в пещере. Все это, по-моему, недоразумение, которое вы раздуваете на пустом месте.

— Может быть, — сказал я. — Если это недоразумение мы закончим быстро.

Я выложил на стол три бумаги, одну за другой.

Сначала фотография мастерка с фермы Дейтона. Деревянная ручка, ржавый металл, обломанный кончик, клеймо «МАРШ…».

— Это найдено в вашем сарае, мистер Диллард. Изъято по ордеру. Он спокойно висел на гвозде.

Затем фотография чешуйки из ниши, крупным планом.

— Это снято в пещере Маркизит. В шве замуровки. Той самой, за которой пятнадцать лет лежал Рой Бэйнс. Обломок лезвия. Вмят в раствор.

И наконец заключение металлурга.

— А это лаборатория Бюро в Канзас-Сити. Сравнивали излом обломка из стены и обломанную кромку вашего мастерка. — Я положил палец на строку. — Совпадают по всей линии. Обломок из ниши отколот от этого инструмента. Иной источник исключен.

Дейтон смотрел на бумаги, не притрагиваясь ни к одной из них. Лицо неподвижное, только желвак ходил ходуном на щеке.

Мерфи подвинул к себе заключение, стал читать. Улыбка с лица не сошла, но руки у него на секунду замерли, ручка повисла над блокнотом и не двинулась.

Дочитал, положил ленту обратно на стол и аккуратно выровнял край.

— Любопытная бумага, — сказал он и в его голосе чуть убавилось сладкости. — Но металл есть металл. Мало ли где сломалась лопатка. Инструмент старый, мог пойти по рукам, его могли одолжить, потерять, найти…

— Могли, — сказал я. — Это вы расскажете в суде. Про то, как другой человек одолжил лопатку мистера Дилларда, спустился в западный ход Маркизита и замуровал ею Роя Бэйнса. Заодно объясните, отчего раствор замешан на песке с переката под Галеной, в двух милях от диллардовских земель, где подряд на бетонные работы в те годы вел лично мистер Дейтон Диллард. Это отражено в налоговых книгах округа.

Мерфи молчал.

— Это ваш инструмент, — сказал я обращаясь к Дейтону. — Это его обломок. Он сломался пятнадцать лет назад.

Дейтон не ответил сразу. Сидел прямо, держа руки на коленях, смотрел не на меня и не на Мерфи, а в окно, за которым виднелась зимняя улица.

Прошла долгая минута. Часы на стене у Бетти отстукивали время. Потом он шевельнулся, медленно повернул голову и заговорил, тихо, сипло, словно обращаясь не к нам, а как бы в сторону:

— Мне нужен адвокат. Для себя, а не для семьи.

Мерфи быстро повернулся к нему. Впервые за все утро гладкое лицо его дрогнуло.

— Дейтон, — сказал он негромко. — Я представляю…

— Ты представляешь семью, — сказал старик, не глядя на него. — А мне теперь нужен свой адвокат.

В кабинете стало тихо. Мерфи смотрел на Дейтона, и видно было, что он лихорадочно пытается понять в уме, что это значит и как далеко зайдет.

Я встал и обошел стол.

— Дейтон Диллард, вы арестованы по подозрению в убийстве Роя Бэйнса. — Я достал карточку с текстом и зачитал ему права, от первой строки до последней, медленно, чтобы все слышали и чтобы все легло в протокол. — Вы понимаете свои права в том виде, в каком я их зачитал?

— Понимаю, — сказал Дейтон.

Я защелкнул наручники на его запястьях. Старик не сопротивлялся, сам подал руки.

Мерфи сидел за столом, не вставая, с раскрытым блокнотом, в котором так и не появилось ни строчки.

Чтобы оформить задержание я повел Дейтона в общую комнату офиса. Мерфи поднялся из-за стола следом, с портфелем и пустым блокнотом и вышел за нами.

В общей комнате стало тихо, как не бывало ни разу с моего приезда.

Хоббс стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на улицу. Когда я ввел Дейтона, он не обернулся.

Дакетт сидел за своим столом прямо, не горбясь, сложив руки перед собой и смотрел в стену напротив. Кофе он не налил, термос стоял закрытый.

Бетти заправила лист в машинку и приготовилась печатать протокол задержания. Кассия дремала в углу возле вешалки с пальто, положив морду на лапы.

Я усадил Дейтона на стул у своего стола и стал готовить бумаги. Мерфи подошел ближе, остановился у края стола, поставил портфель на пол.

— Агент Митчелл, — сказал он. Голос ровный, гладкий, без той заминки, что мелькнула в кабинете. — На пару слов, пока вы не закопались по уши в бланки.

— Слушаю.

— Я хочу понять процедуру. — Он говорил негромко, по-деловому. — Куда вы помещаете мистера Дилларда? Под чью юрисдикцию? Когда будет предъявление обвинения?

— Отдельный изолятор Спрингфилда, — сказал я. — Федеральная юрисдикция. Предъявление в установленный срок.

— Федеральный, — повторил Мерфи. Брови у него не дрогнули, но он чуть помолчал. — Не окружной.

— Зачем окружной, надо оказать честь и почтение.

— Любопытный выбор. — Он широко улыбнулся. — Окружная тюрьма ближе и там, знаете ли, теплее принимают пожилых людей.

— В окружной тюрьме шериф Коттер играет с младшим Диллардом в покер по четвергам, — ответил я. — Так что я предпочту, чтобы мистер Диллард ночевал там, где с ним никто не будет играть в покер.

Мерфи посмотрел на меня внимательнее.

— Вы давно у нас, агент?

— Третью неделю.

— Совсем немного. — Он кивнул, будто это все объясняло. — За три недели вы успели нажить себе хлопот на годы вперед. Это, по-своему, определенный талант. — Он наклонился чуть ближе, голос остался спокойным и тихим. — Я говорю вам не как противник, а как юрист, который тут практикует двадцать лет. Дело пятнадцатилетней давности, ни одного живого свидетеля, готового выступить на суде и старик, которого знает весь округ. Вы строите все обвинение на кусочке железа. Я бы на вашем месте подумал, во что это выльется. И для дела и для вас.

— Я уже подумал, — сказал я. — Поэтому он сидит в наручниках.

Мерфи выпрямился. Улыбка осталась, но из нее ушло то немногое тепло, что было.

— Что ж. — Он поднял портфель. — Тогда я сделаю то, что положено адвокату. Сообщу семье и займусь защитой обвиняемого. — Он застегнул пуговицу пиджака. — Всего доброго, агент Митчелл. Мы с вами еще поговорим.

Он повернулся к Дейтону.

— Я прошу вас молчать. Ни слова без меня. Я все улажу.

Дейтон не ответил, он смотрел в пол.

Мерфи вышел. Я слышал его шаги по коридору, ровные и неторопливые. Вдали хлопнула входная дверь.

Я заполнял бланки. Карточка задержания, опись изъятого, время ареста, основание.

Заполнял медленно, проверяя каждую строку, потому что знал, все потом будут потом проверять под лупой. Дейтон сидел молча, держа руки в наручниках на коленях.

Бетти печатала протокол, машинка стучала ровно, но быстрее обычного, частой дробью, без той размеренности, с какой она печатала всегда. Хоббс стоял у окна, неподвижно, с потухшей трубкой в руке. Дакетт смотрел перед собой.

Прошло около часа. Я успел закончить бумаги, вызвать федеральный конвой и дважды перечитать протокол. Тут начались звонки.

Первый раздался, когда я подписывал опись. Бетти сняла трубку.

— Федеральное бюро расследований, районный офис. — Она помолчала. — Алло. — Снова молчание. Она посмотрела на трубку. — Положили.

Она опустила трубку на рычаг и вернулась к машинке. Никто ничего не сказал. Уже прошел час, значит Мерфи доехал до своих, и Диллардам стало об этом известно.

Через несколько минут телефон зазвонил снова. Бетти сняла и послушала что скажут.

— Это вас, — сказала она мне, прикрыв трубку ладонью. — Шериф Коттер.

Я взял трубку.

— Митчелл у телефона.

— Это Хэл Коттер. — я узнал сухой и медленный голос. — До меня дошло, у вас там Дейтон Диллард. В наручниках.

— Совершенно верно.

— Я так понимаю, это недоразумение. — Коттер выговаривал слова осторожно, будто щупал почву. — Дейтон человек в годах, очень уважаемый. У нас в округе его всякий знает. Я думаю, тут вышла путаница, лучше бы все обсудить по-человечески, прежде чем пускать бумаги в ход.

— Никакой путаницы, шериф, — сказал я. — Основание есть, бумаги уже написаны.

Коттер помолчал.

— Это ваше право, — сказал он наконец, еще суше. — Я только говорю, что в наших краях такие дела так не делаются.

— В ваших краях восемнадцать лет назад замуровали человека живьем, — сказал я. — Так что про то, как тут делаются дела, я уже немного знаю.

Он помолчал, потом в трубке раздались короткие гудки. Коттер положил первым.

Третий звонок раздался минут через десять. Бетти снова сняла трубку и послушала что там говорят.

— Снова Клинт Мерфи, — сказала она мне.

Я взял трубку.

— Митчелл.

— Агент Митчелл, это опять Мерфи. — Голос ровный, вежливый, будто и не было нашего разговора у стола. — Я уже как адвокат семьи. Хочу официально зафиксировать, с этой минуты мой клиент дает показания только в моем присутствии. И прошу подтвердить срок предъявления обвинения.

— Записано, — сказал я. — Как только срок будет известен, вас уведомят.

— Благодарю. — Небольшое молчание. — До скорого, агент.

Он положил трубку. Я записал в протокол время и содержание всех трех звонков, как положено.

Четвертый раз телефон зазвонил, когда конвой уже был в пути. Бетти потянулась к трубке, но Хоббс отошел от окна и снял ее сам, со стола Бетти.

— Хоббс, — сказал он и послушал трубку. — Да. — Послушал еще и сказал всего два слова: — Да, все так, мы его арестовали.

Положил трубку. Постоял, держа руку на рычаге, потом повернулся ко мне. Лицо у него было такое же усталое, как в первый день нашей встречи, ни тени улыбки.

— Рой Харлоу, — сказал он. — Просто интересовался.

Больше он ничего не прибавил, вернулся к окну и снова стал смотреть на улицу.

Вскоре приехали маршалы, двое в одной машине, двое в другой. Я передал им Дейтона по описи, с бумагами и под расписку.

На федеральном изоляторе я настоял с самого начала и теперь повторил вслух, для протокола. Дейтона помещают в федеральный изолятор Спрингфилда, вне юрисдикции окружного шерифа.

Старик медленно поднялся со стула, держа руки в наручниках перед собой. У двери остановился, повернул голову и посмотрел на Хоббса у окна.

Хоббс не обернулся. Дейтон ничего не сказал. Маршалы вывели его в коридор.

Шаги пошли по каменной лестнице вниз и стихли. Во дворе хлопнули дверцы, заработали моторы и обе машины отъехали от здания федерального суда.

В комнате наступила тишина. Бетти перестала печатать. Дакетт сидел все так же прямо, глядя перед собой. Хоббс стоял у окна.

Кассия в углу подняла голову, посмотрела на опустевший стул у моего стола, потом на меня, и снова опустила морду на лапы. Я сел, придвинул папку и стал перечитывать протокол с начала, строку за строкой, потому что знал, что завтра Мерфи будет читать его так же.

Вечером, отработав день на бумагах по делу Дейтона, я заехал поужинать в придорожное кафе. Дакетт уехал домой еще засветло, Хоббс тоже ушел. Кассию я оставил в машине, приспустив окно.

Закусочная стояла вдоль шоссе на выезде из города, длинное приземистое строение с неоновой вывеской над дверью. Внутри деревянная стойка во всю стену, несколько кабинок вдоль окон, джукбокс в дальнем углу.

Пахло жареным луком, кофе и табачным дымом. Я бывал тут не раз после приезда, ужинал, когда не хотелось к миссис Гарднер к общему столу и меня тут знали в лицо.

Бармен, грузный человек лет пятидесяти в фартуке, по имени Эл, прежде здоровался первым и перекидывался со мной парой слов про погоду или про дорогу.

В зале шел обычный вечерний гул, разговоры по кабинкам, звон посуды, у джукбокса кто-то выбирал пластинку, гудели голоса. Фермеры в комбинезонах, двое водителей грузовиков у стойки, пара завсегдатаев из автомастерских с черными от работы руками.

Я сделал несколько шагов к стойке, и разговор стал гаснуть.

Не разом, а волной. Сперва замолчал ближний столик, двое сидящих там подняли глаза, увидели меня и опустили их в тарелки. Потом смолкла кабинка за ними.

Потом дальше, и через несколько секунд стих весь зал. Не было ни переглядываний, шепота, демонстративных взглядов. Просто из звуковой картины убрали один слой голоса.

Остались только звон посуды на кухне да пластинка в джукбоксе, которая доиграла и не сменилась новой.

Эл за стойкой не поздоровался. Стоял, протирал стакан полотенцем и ждал, чтобы я заговорил первым.

Я сел на табурет у стойки.

— Добрый вечер, Эл. Кофе и бургер.— Сейчас, — сказал он, не поднимая глаз. Налил кофе и поставил передо мной. — К ночи подморозит, говорят. — Дежурная фраза, без продолжения.

— Похоже на то, — сказал я.

Он отошел передать заказ на кухню. Я взял чашку.

Никто не уходил, не смотрел в открытую. Но взгляды со стойки искоса скользили по мне и в мою спину, и тут же возвращались в свои тарелки и стаканы.

В дальней кабинке сидел человек, которого я узнал. Видел его у заправки Харлоу, он там что-то делал во дворе.

Он медленно поднялся, не глядя в мою сторону, достал из кармана несколько монет и сунул их под край тарелки, на которой еще оставалась половина ужина. Надел кепку и пошел к выходу.

Дверь за ним закрылась с обычным скрипом, но в притихшем зале скрип прозвучал громко.

Эл принес бургер.

— Заправку на углу, я смотрю, закрыли, — сказал я, проверяя его реакцию. — Совсем или на зиму?

— Совсем, кажется, — сказал Эл. Собрал со стойки лишнюю тарелку, две чашки и унес. — Не знаю толком.

И все. Стена отчуждения осталась все такой же. Эл вернулся, взялся вытирать стойку и я заметил, что посуду он убирает чуть быстрее обычного.

Не суетясь, но и без той ленивой неторопливости, с какой бармен обычно возит тряпкой по дереву. Ни одного лишнего движения рядом со мной он не делал.

Я не стал давить. Доел бургер, допил кофе и положил на стойку деньги.

— Спасибо, Эл.

— Заходите, — сказал он. Так говорят всем, но глаз не поднял.

Я встал и пошел к двери. За спиной зал молчал. Дверь скрипнула, я вышел на холод.

Постоял на морозе вдыхая холодный воздух и размышляя о том что сейчас случилось. Судя по всему здесь уже весь город знал о том, что я арестовал Дейтона и обсуждал это.

Слухи множились и распространялись со скоростью лесного пожара. Теперь я должен учитывать все это в своей дальнейшей стратегии расследования.

С арестом старика все стало честно говоря, только сложнее. Я обернулся и посмотрел на дверь.

Гул в закусочной появился не сразу. Несколько секунд за дверью держалась тишина.

Потом голоса пошли снова, но тише, чем были до моего прихода, говорили о другом. Прежнего ровного вечернего шума не стало.

Я сел в машину. Кассия подняла голову и потянулась ко мне носом.

Через стекло закусочной, в желтом свете, видны были люди у стойки и по кабинкам. Я смотрел с минуту.

Несколько голов повернулись друг к другу, склонились и было ясно без слов, что говорят о том, кто только что вышел.

Я завел мотор. Выводов делать не стал, выводы тут лишние.

Отметил только одно, что весь этот город уже знал что-то, чего не знал я. И знал давно, задолго до того, как я вошел в дверь.

Поехал к миссис Гарднер. Кассия легла на сиденье и положила морду мне на колено.

Глава 9. Мельница

Утром я вышел из дома миссис Гарднер с Кассией, как обычно, чтобы ехать на работу. У обочины за моим «Скаутом» стоял темный седан, чистый и недешевый, не из тех, что ездят по здешним грунтовкам. У дверцы стоял Клинт Мерфи.

В сером пальто поверх костюма, без шляпы, гладко выбритый. Стоял спокойно, руки в карманах пальто. Ждал давно и никуда не торопился.

— Доброе утро, агент Митчелл, — сказал он.

Кассия подошла к нему первой и обнюхала. Мерфи вынул руку из кармана и потрепал ее по холке, без опаски, как человек, привыкший к собакам. Кассия не отстранилась.

— Хорошая собака, — сказал он. — Доберман?

— Да, — ответил я. — Что-то вы рано, мистер Мерфи.

— Я заехал по дороге в контору. — Он выпрямился. — Думал, перехвачу вас, пока вы не закопались в свои бумаги. Разговор на две минуты, не в кабинете. По-соседски.

— Слушаю.

Мерфи помолчал, оглядел тихую улицу, заснеженные газоны, дом миссис Гарднер за моей спиной.

— Дело против Дейтона, — сказал он. — Я его читал, то, что вы дали прочесть. Бумаги у вас оформлены аккуратно, не спорю. Но дело старое, прошло пятнадцать лет, живых свидетелей нет, и тянуться оно будет долго и трудно. Для всех. — Он посмотрел на меня. — Я подумал, не лучше ли всем разойтись по-доброму, пока не поздно.

— Что это значит?

— Дейтон старик. Ему недолго осталось жить на этом свете. Сажать его ни вам чести, ни округу пользы. — Мерфи говорил мягко без нажима. — А люди, которых это касается, умеют быть благодарными. Очень благодарными. Я не называю цифр и не предлагаю ничего такого, что вы могли бы занести в протокол. Я говорю в общем. Человек, который понимает положение и не усложняет жизнь, в этих краях ни в чем не нуждается. Спит спокойно. Озарк его больше не беспокоит. Никогда.

— Это все? — спросил я.

— Это все. — Он чуть улыбнулся. — Я человек прямой, насколько позволяет ремесло.

— Тогда коротко, — ответил я. — Нет.

Мерфи смотрел на меня секунду. Улыбка не сошла, но в глазах ничего не осталось кроме холода.

— Я так и думал, — сказал он. — Но обязан был предложить. Чтобы потом никто не говорил, что я не пытался.

Он повернулся к машине и взялся за ручку дверцы. Потом, будто вспомнив что-то незначительное, остановился и сказал, не глядя на меня, смотрч на крышу своего седана:

— Вы, агент, напрасно думаете, что это все из-за пещеры и старого Дейтона.

— А из-за чего, просветите?

— Из-за вас лично. — Он повернул голову. — Люди из Канзас-Сити навели про вас справки. Кто такой, откуда, отчего звезду из Вашингтона спустили в нашу глушь. — Он помолчал. — А с недавно сюда приехал человек из Вашингтона. Вышел сразу на тех, кто тут всем заправляет. На самый верх.

Я молчал.

— Есть такая вещь, агент, — негромко сказал Мерфи, — о которой в наших краях не говорят вслух. Реестр. Слыхали такое слово? — Он смотрел на меня внимательно, проверяя реакцию. — Вижу, что слыхали. Так вот, когда такие люди приезжают чтобы лично оповестить про новичка из центра, это значит, что лавину уже не остановить. Там наверху некоторое время сомневались, стоит ли портить отношения с Бюро если с их агентом что-то случится. Но вы взяли старика и они приняли окончательное решение. Я уговорил их подождать, хотел сделать вам последнее предупреждение. Но теперь все. Вы можете посадить Дейтона или отпустить, это теперь не значит ничего. Вы списанный товар, агент.

— Вы говорите как коммивояжер, а не адвокат.

— Приятно было с вами познакомиться, Митчелл. — Он открыл дверцу. — Я в этом не участвую, я адвокат, мое дело просто бумаги. Но вам, чисто по-человечески, я советую уехать отсюда. Бросить все, уволиться с работы и уйти. Может быть, тогда вы уцелеете. Я приоткрыл вам дверь Вы ее захлопнули. — Он сел за руль и опустил стекло. — Зря, мне кажется. Но дело хозяйское. Всего доброго, агент Митчелл. Кстати, если с вами что-то случится, я позабочусь о щенке. Люблю животных, знаете ли, они умнее людей.

Он поднял стекло, завел мотор и плавно отъехал, не газуя. Седан катился по тихой улице и свернул за угол.

Я постоял у машины. Кассия смотрела вслед седану, потом поглядела на меня. Я открыл дверцу, пустил ее в кабину и поехал в офис.

Хоббс был уже на месте. Дакетт еще не пришел, Бетти возилась с кофейником.

Я дождался, пока Бетти выйдет за водой, подошел к столу Хоббса и рассказал про разговор с Мэрфи. Только Реестр не упоминал.

Хоббс слушал, не перебивая. Под конец отложил трубку, которую держал в руке, так и оставив не прикуренной.

Я видел, как с лица его сходит та, добродушная отстраненность, с какой он встретил меня в первый день и с какой держался все это время. Он стал другим, собранным и мрачным.

Он долго молчал. Встал, подошел к окну, потом вернулся, чего я за ним не замечал, он обычно сидел или стоял на месте.

— Слушай меня, Митчелл, — сказал он. — Я двадцать лет тут, и за это время Клинт Мерфи ни разу не приезжал ко мне домой. Он адвокат, сидит в кабинете. Если он сам, лично показался твоего порога и предложил закрыть дело, это значит ему велели это сделать. — Он смотрел на меня. — Семья Мерфи посредники. Они не выдвигают условия от себя. Они их передает. А раз он пришел сам с таким предложением, значит, решение уже принято. Намного выше. Может, в Канзас-Сити. Может, еще выше.

— В Вашингтоне, — сказал я.

Хоббс посмотрел на меня дольше обычного.

— Ты точно рассказал мне все, что он передал? — спросил он медленно. — По лицу твоему вижу. Такого дерьма на моей памяти еще не было. Кажется я понимаю, за что тебя выгнали из Вашингтона, невзирая на все твои успехи.

Я не ответил.

— Ладно, — сказал Хоббс. — Не мое дело, что там у тебя случилось, хотя это уже становится моей проблемой. Я должен сказать тебе прямо, без намеков. — Он сел, оперся локтями на стол. — Когда такое предложение делают лично через такого человека, а ты отвечаешь отказом, это значит, что у тебя осталось мало времени. Они уже все взвесили, прежде чем послать Мерфи. Отказ они тоже просчитали. Теперь они не будут тебя уговаривать. Они ударят.

— И что именно они сделают? Нападут?

— Напасть на агента напрямую у них руки коротки. — Хоббс пристально смотрел на меня. Он продолжил говорить и я понял что он с виду простоватый а на самом деле очень сообразительный, недаром продержался тут так долго.— Есть только один вариант, когда они осмелились бы на это. Если из Вашингтона, от твоих врагов, организовавших твой перевод сюда, им поступил заказ на тебя. Да, точно, разве Мэрфи не говорил об этом? Кому же ты перешел дорогу, Митчелл, раз на тебя прислали весточку из Вашингтона? — Он покачал головой. — Будь осторожен, Митчелл. С этого момента будь очень осторожен. Не езди один по холмам без нужды. Собаку держи рядом. Если что покажется не так, звони мне в любой час, я подниму трубку.

Он впервые за все время сказал это без тени отстраненности, не как человек, который понял, что вмешаться уже придется.

— Спасибо, Рэй, — сказал я.

— Не благодари, — ответил он и добавил, уже потише: — Просто не дай мне повода написать рапорт, что агент пострадал в Спрингфилде.

Весь день прошел в утомительных процедурах. Оформление ареста отняло много времени.

Я сам не заметил как наступил вечер, хотя солнце еще не село. Хоббс ушел после обеда, ему надо было сводить жену к врачу, Бетти накрыла машинку чехлом и тоже попрощалась с нами,

Дакетт надевал пальто, когда на моем столе позвонил телефон. Я снял трубку.

— Митчелл слушает.

— Это вы тот федерал, что взял Дейтона? — Мужской, незнакомый и низкий голос, в нем слышалось напряжение. Человек говорил тихо, прикрывая, видно, трубку ладонью. — Я не могу назвать своего имени. Послушайте меня пожалуйста.

— Хорошо, — сказал я. — Кто вы?

— Неважно кто. Я работал на них, на Диллардов. Возил кое-что. — Дыхание в трубке зазвучало чаще. — Мне стало тошно в последнее время. Я кое-что знаю про новую лабораторию. Про человека, что приехал из Канзас-Сити, он не из наших, он повыше. Хотите знать приезжайте, расскажу. Только не в город, в городе нельзя, увидят.

— Где?

— Старая мельница Хейни. На Литл-Шоул-Крик, в холмах за Кроссроудс. Знаете?

— Найду.

— Сегодня же пока я не передумал. К закату. Приезжайте один, никого рядом. Не говорите шерифу, Коттер с ними заодно, вы это знаете. — Голос дрогнул. — Один. Иначе меня убьют.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Я постоял слушая гудки, потом тоже опустил ее.

Что-то в звонке не так. Информатор, который сам выходит на тебя, обычно торгуется, хочет иммунитет и гарантий, а этот не просил ничего, только звал на пустое место к ночи.

Но и упустить его, если он и в самом деле хочет что-то рассказать, я не мог. Я решил поехать.

Дакетт уже застегнул пальто и стоял у двери.

— Кто там? — спросил он.

Я мгновение думал стоит ли ему рассказывать. Потом решил что нет, он может быть связан с бандами, тут никому нельзя доверять.

— Из окружного суда, — ответил я. — Просят забрать завтра постановление по Дейтону.

Дакетт смотрел на меня неподвижным взглядом.

— Никаких проблем?

Я колебался, не зная сказать ему правду или нет, потом решил окончательно.

— Никаких, — сказал я.

Дакетт кивнул и вышел наружу. Я дождался пока он уедет, проверил патроны в кармане пальто. Заряженный «Смит-Вессон» был при мне, плюс два комплекта запасных патронов, привычка с Вашингтона.

Вышел на улицу и отправился к машине. Я взял из багажника еще коробку патронов. Кассия запрыгнула в кабину.

До холмов за Кроссроудс я ехал около часа. Асфальт сменился гравием, гравий раскисшей грунтовкой, которую к вечеру прихватило морозом по верху.

Колеса шли по тонкой ледяной корке, продавливая ее до грязи. Красное солнце висело низко над голыми гребнями. Черный и голый дубовый лес стоял по сторонам, тени от стволов легли длинными полосами поперек дороги.

Мельницу я нашел по описанию, свернул на заросшую колею, что уходила вниз к воде и через четверть мили увидел ее.

От мельницы Хейни остались каменные стены, сложенные из дикого известняка, без крыши, с проемами окон, в которые росли молодые деревца. Деревянное мельничное колесо обвисло на оси, доски его прогнили и поросли мхом, нижние лопасти ушли в воду.

Рядом низкая плотина, через нее ровным широким потоком переливалась вода Литл-Шоул-Крик и падала в омут под колесом. Вода шумела сильно, ровно, без перерыва, и этот шум глушил все остальные мелкие звуки, шаги, треск ветки, скрип.

Я приехал раньше срока, до заката, как и хотел. Заглушил мотор поодаль, не доехав до самой мельницы и развернув «Скаут» носом к выезду, чтоб можно уехать не разворачиваясь.

Кассию оставил в кабине, приспустив окно на палец. Она поняла, что я ухожу один и встала на сиденье, провожая меня взглядом, но не залаяла.

Я пошел к мельнице пешком, держа руку у борта пиджака, под которым был револьвер. Осмотрелся.

Каменные стены, пустые проемы, внутри заваленный хламом пол: прелые листья, обломки досок, ржавая жесть. Плотина, колесо и омут.

Берег по обе стороны крутой и заросший кустарником. Выше, за мельницей, склон поднимался к гребню оврага, где темнел лес.

Я искал следы чужого присутствия. Свежий отпечаток ноги, окурок, помятую траву, след шин на колее, что угодно.

Не нашел ничего. Колея чистая, у мельницей и плотины никаких следов. Информатора, который звал меня сюда, не было.

Это насторожило больше всего. Человек, который сам назначил встречу и торопил, прося приехать сегодня, пока не передумал, уже должен был ждать.

А тут ни души. Только шум воды.

Солнце село за гребень. Свет стал серым, быстро густеющим.

Холод пробрал сквозь пальто. Я стоял у каменного угла фундамента, спиной к стене, и ждал, поглядывая на колею и на склон.

Информатор так не появился.

Вместо него появились двое, разом, с двух сторон.

Первого я уловил краем глаза слева, он выступил из-за дальнего угла каменной стены мельницы, шагах в тридцати. Второй шевельнулся выше и правее, на склоне, между деревьями.

Их поставили так, чтобы взять меня в клещи, с двух точек сразу.

Первый выстрел ударил прежде, чем я успел до конца понять что происходит. Пуля чиркнула по камню в футе от моей головы, известняк брызнул крошкой.

Острый осколок рассек мне щеку под глазом. Я не услышал хлопка, журчащая вода заглушила звук, только удар по камню и жжение на лице.

Я бросился вниз и в сторону, перекатился за выступ каменного фундамента, что выходил к самой воде и вжался за него. Вторая пуля свистнула там, где я только что стоял.

Кровь потекла по щеке, заливая правый глаз, я смахнул ее рукавом. Выхватил «Смит-Вессон».

Сердце колотилось, но руки знали свое дело, это у меня не впервые. Я осторожно выглянул из-за камня, низко, у самой земли.

Ближний стрелок, тот, что вышел из-за стены, держался слишком открыто. Он шел на меня, пригибаясь, но без укрытия, видно, считал, что первым выстрелом уже достал меня.

Я поймал его на мушку за двенадцать, может, пятнадцать ярдов и выстрелил дважды в центр корпуса. Он запнулся на ходу, будто налетел на невидимое и завалился набок, у самой воды, у края омута.

Винтовка выпала из рук, стукнулась о камень. Он не двигался.

Второй, на склоне, тут же открыл огонь. Он бил короткими очередями, не показываясь полностью и прячась за толстым стволом дуба.

Пули попадали по камню, за которым я лежал, выбивая крошку на воду и землю рядом. Я вжимался за выступ и ждал паузы.

Когда он затих, меняя магазин или просто переводя дух, я выглянул с другого края и увидел его плечо и часть бока, выступившие из-за ствола дерева. Дистанция приличная, ярдов двадцать пять, в густеющих сумерках, с залитым кровью глазом, но выбора не осталось.

Я выстрелил трижды, прицелившись в него. Один раз он дернулся, послышался сдавленный звук, не крик, а короткий выдох сквозь зубы. Затем он осел за ствол и исчез из поля зрения.

Я перезарядил револьвер в укрытии, на ощупь, не глядя, высыпав стреляные гильзы в ладонь и вставив свежие из кармана. Барабан отчетливо щелкнул.

Я ждал, прижавшись к камню и держа склон под прицелом. Кровь капала с подбородка на пальто.

Несколько секунд стояла тишина, только вода шумела на плотине, мерно и безразлично.

Потом я услышал движение на склоне. Не шаги бегущего, а возню и шорох. Кто-то волок груз по мокрой земле, снегу и листве.

Я не понял сразу, что это. Осторожно выглянул.

Раненый стрелок не ушел один. Пригибаясь, припадая на одну ногу, он тащил тело напарника, того, что я свалил у воды.

Тащил рывками, вверх по склону к деревьям. Он подобрался к убитому, пока я перезаряжал револьвер и не видел его.

Теперь волок его к гребню оврага. Это давалось ему тяжело, он стонал сквозь зубы, раз оступился и упал на колено вместе со своей ношей, но тела не бросил. За ними по мокрой земле, грязному снегу и палой листве тянулся смазанный и темный след.

Я мог бы его пристрелить. Но угол был плохой, раненый волок убитого за деревьями, частично прикрытый стволами, тело напарника заслоняло его корпус.

Сам я с залитым кровью глазом, в густых сумерках не был уверен, что попаду в него, а не в мертвого. Стрелять наугад в эту сцепленную темную массу между стволами я не стал.

Раненый дотащил тело до края оврага наверху. Затем на грунтовке за гребнем, я расслышал сквозь шум воды как он завел мотор.

Их машина стояла, скрытая за склоном. Послышалась возня и глухой стук, потом хлопок дверцы. Взревел мотор, машина быстро умчалась прочь.

Сквозь черные стволы мелькнул только темный силуэт. Затем звук мотора удалился и пропал за гребнем.

Я остался один у плотины.

Поднялся не сразу. Постоял, прижавшись к камню, держа склон под прицелом, пока не убедился, что больше никого нет.

Только потом вышел из укрытия. Ноги держали плохо.

Я подошел к воде, где упал первый стрелок. На плоском камне у края омута осталась лужа крови, темная в сумерках, она уже стекала в воду.

Выше, по склону, тянулся к гребню тот самый смазанный след. Больше ничего. Ни тела, ни брошенного оружия, винтовку убитого раненый прихватил тоже, я не видел ее в темноте.

Я постоял, прижимая носовой платок к щеке, чтобы унять кровь. Потом пошел к машине.

Кассия прыгала в кабине и скулила. Когда я приоткрыл дверцу, бросилась ко мне, ткнулась мордой в грудь и обнюхала.

Шерсть у нее на загривке поднялась, она почуяла кровь на рубашке. Я придержал ее, потрепал и сказал, что все в порядке.

Сел за руль, включил плафон и посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Щека рассечена осколком камня под правым глазом, рана неглубокая, кровь запеклась по скуле.

Не опасно. Я прижал к ней платок.

Руки дрожали, сильнее, чем от боли. Я сидел, держась за руль и ждал, пока они уймутся. Кассия привалилась ко мне боком.

Наконец я завел мотор и поехал в город.

Глава 10. Осмотр

До города ехал минут сорок.

Платок к щеке прижимал левой рукой. Кровь запеклась корочкой и перестала течь. Кассия лежала рядом, привалившись боком к моему бедру.

Свернул не к пансиону, а к зданию федерального суда на Сент-Луис-стрит. Окна на этаже темные. Я вошел, отпер дверь, включил настольную лампу на столе Бетти и снял трубку с черного «Вестерн Электрика».

Набрал номер Хоббса по памяти. Он поднял трубку на пятом гудке.

— Слушаю.

— Это Митчелл. Меня пытались убить.

В трубке долго молчали.

— Ты цел?

— Поверхностная рана. Двое стрелков. Один мертв, второго ранил. Ушел с телом напарника.

— Где это случилось?

— Старая мельница Хейни. Литл-Шоул-Крик. Округ Стоун.

Хоббс помолчал.

— Сиди в офисе, дверь на замок. Я подъеду через двадцать минут. Дакетту позвонишь сам, скажешь подъехать туда же. Коттера вызову я.

— Понял.

— Хорошо, что ты живой остался, хоть не выбили последние мозги.

Он положил трубку.

Дакетту я тоже позвонил домой. Тоубку взяла жена. Судя по всему, я застал их за поздним ужином. Дакетт подошел минуту спустя, что-то дожевывая.

— Что там у тебя?

— Меня обстреляли на мельнице Хейни. Двое. Хоббс едет в офис, он же вызвал Коттера. Подъезжай в офис, поедем вместе на осмотр.

Он молчал секунду, потом сказал:

— Жди.

И повесил трубку.

Я пошел в туалет в конце коридора. Посмотрел на себя в зеркало над раковиной.

Лицо выглядело хуже, чем я думал. Промыл рану холодной водой.

Осколок известняка рассек кожу неровно, осталась царапина длиной примерно дюйм, шириной с полспички. Промокнул йодом из аптечки, заклеил пластырем.

Йод щипал так, что слезы пошли из обоих глаз. Хорошо, никто не видел.

Вернулся. Кассия лежала под столом Бетти. Я налил ей воды в миску из графина. Она полакала и легла снова.

Зарядил барабан запасными патронами из пачки. Заполнил блокнот по горячим следам, пока память свежа.

Время первого выстрела по часам не засек, ориентировочно через минуту после захода солнца за гребень. Дальше по порядку: позиции стрелков, дистанции в ярдах, число выстрелов с моей стороны и с их.

Калибр остался открытым вопросом, но первое ощущение, что они стреляли из винтовки крупного калибра и с автомата. Хоббс приехал через пятнадцать минут на личном сером «Бьюике».

Вошел, не снимая пальто, оглядел меня с головы до ног, задержав взгляд на пластыре и запачканной одежде.

— Покажи что там у тебя.

Я наклонил голову. Он молча осмотрел рану.

— Швы не нужны. Завтра утром к доктору Кэрроллу.

— Как-нибудь переживу.

— Сходи к врачу, я сказал.

Пришлось кивнуть.

Через десять минут появился Дакетт. Куртка поверх клетчатой рубашки, ботинки в грязи, лицо каменное невыразительное, как всегда.

Выслушал мой рассказ, ни разу не перебив. Когда я закончил, спросил только:

— Где стояла машина?

— За гребнем, наверху. Я ее почти не видел, только слышал мотор.

— На той же грунтовке, что и подъездная?

— На той самой.

Он кивнул и поправил кобуру под курткой.

Коттер приехал через двадцать минут. Зеленый «Плимут Фьюри» подкатил к крыльцу.

Послышался хлопок дверцы и тяжелые шаги по лестнице. Шериф вошел в драповом пальто поверх форменной рубашки, шляпа в руке. Лицо тяжелое, помятое.

— Митчелл. — Он кивнул всем поочередно. — Хоббс, Лерой. — Глаза остановились на пластыре. — Что там у тебя стряслось?

— Небольшое происшествие.

Шериф сел на стул у двери, не снимая пальто. Положил шляпу на колено.

— Хоббс рассказал вкратце по телефону.

Я повторил рассказ. Коротко и без эмоций.

Шериф слушал, опустив глаза. Когда я сказал, что один погиб, отвел взгляд в сторону.

— Ты их не опознал? — спросил он наконец.

— Они сумели уехать.

— Ты же сказал, что один погиб или тяжело ранен?

— Второй его не бросил, унес с собой.

Коттер медленно поднялся.

— Тогда поехали. Темнеет, а смотреть надо сегодня. К утру дождем смоет или затопчут.

— Не затопчут, — заметил Дакетт.

— Едем, — отрезал Коттер.

Я снял с вешалки фотосумку с «Никоном F», запасными пачками пленки «Кодак Три-Икс» и вспышкой «Хонивелл». Дакетт взял два фонаря «Эвереди» с большими шестидольными батарейками, бензиновый «Коулман», моток нейлоновой веревки и аптечку.

Из ящика у двери захватил мешок гипса «Парис Пластер», четыре фунта, деревянную рамку двенадцать на двенадцать дюймов для слепка, мерный стакан в унциях и металлическую миску для замеса.

Кассия встала и подошла к двери прежде меня. Поняла все без команды.

К мельнице мы подъехали на трех машинах. Впереди «Плимут» Коттера, за ним «Гэлакси» Дакетта, я замыкал на «Скауте».

Хоббс ехал с Дакеттом. Фары прокладывали туннели в темноте по той же грунтовке. Ледяная корка колеи к ночи промерзла глубже, твердо держала машину.

Колонна остановилась за пятьдесят ярдов до мельницы. Ближе я просил не подъезжать, чтобы не наехать на следы.

Вышли. Холод стоял в двадцать пять градусов по Фаренгейту, изо рта валил пар.

Я провел всех к каменному фундаменту, у плотины, мы включили фонари. Лучи бегали по сырому камню и грязному снегу.

— Первый стрелял отсюда. — Я повел лучом в сторону дальнего угла стены мельницы. — Шагах в тридцати. Потом пошел на меня почти в открытую. Снял его двумя выстрелами в корпус. Упал у самой воды. — Луч сместился к плоскому камню у края омута. — Видите на камне видна кровь? Потом второй тащил его к гребню по склону.

Коттер пошел к камню. Присел и посветил фонарем.

— Тащил волоком, — повторил он, не оборачиваясь. — Видать, силен, если смог тащить, да еще и сам раненый, под твоим огнем.

— Он не стал добивать своего напарника, чтобы убрать свидетеля, как иногда делается. Наоборот, вытащил живого или мертвого, чтобы не опознали.

Коттер повернул голову, посмотрел на меня в свете фонаря, но ничего не сказал.

Дакетт уже поднимался по склону, светя под ноги, идя по следу. Двигался экономно, без лишних шагов. Старая школа полевого осмотра, видно по движениям.

— Митчелл. — Окликнул он с середины склона. — Или сюда.

Я пошел к нему. Дакетт стоял у толстого дуба, за стволом которого прятался второй стрелок, когда вел огонь.

— Тут лежал.

Луч его фонаря шел по примятой палой листве у самого ствола, со стороны грунтовки. У корня лежали гильзы, рассыпанные тесной кучкой, не вытянутые в линию, как падают при стрельбе с земли.

— Пять штук, — сказал он. — Хотя может быть больше.

Я присел и тоже посветил фонариком. Латунь без воронения, чистая, с тонкой коркой инея.

— Не трогайте руками, — сказал Хоббс сзади. — Снимай как лежат.

Я навел «Никон» с надвинутой вспышкой. Общий план россыпи с привязкой к стволу для масштаба, положил рядом раскрытый блокнот с подписью и номером.

Один кадр, второй, поправил угол, сделал еще два. Потом снял каждую гильзу крупно, отдельно, с приложенным карандашом для размера. Пленка кончилась к концу серии, я перезарядил при свете фонаря в боковой ход, чтобы не засветить катушку.

Только потом, в резиновых перчатках, поднял одну гильзу пинцетом за горлышко. Поднес к фонарю.

Донце с клеймом, четко выбитым в латуни. Прочитал по кругу: «LC 71».

— «Лейк-сити», семьдесят первого года, — сказал я. — Армейский завод в Миссури. Натовский патрон, семь шестьдесят два на пятьдесят один. «Триста восьмой Винчестер» в гражданском обозначении.

— Армейский, значит, — повторил Коттер.

Я поднес гильзу ближе к глазам.

— Латунь чистая, без окисления. Хранили в коробке, не в кармане.

Дакетт стоял рядом, светил фонарем.

— Семь шестьдесят два, — сказал он. — М-четырнадцатый или гражданская «Эм-один-А».

— Или «Эм-один-А» с заводской переделкой под полуавтомат. — Я повернул гильзу. — Боек ударил по капсюлю по центру, отметина круглая и четкая. Выбрасыватель чисто отбил кромку. Затвор работал ровно. Винтовка в хорошем порядке, не из подвальной коллекции.

Он поднял вторую гильзу и тоже повертел в воздухе. Все одинаковые, без следов перезарядки на ручном прессе.

— Не самокрут, — сказал я. — Местные охотники в холмах часто перезаряжают патроны на ручном прессе по гаражам. Тут заводская новая гильза. Натовская военная. Это не патрон, который покупают в «Сирс Робак» на оленя. Это с армейского склада или со спецзавоза.

Хоббс молча слушал.

Я положил все гильзы в отдельный бумажный пакет, прокладывая ватой, чтобы не царапались. Бумага лучше полиэтилена для металла, не запотевает. Запечатал, надписал бирку: место, дата, время, температура воздуха и мои инициалы.

— Пять стрелянных гильз, — сказал Дакетт. — Значит он не стрелял очередями.

Я посмотрел на него.

— Я слышал короткие очереди.

— Тогда почему он отстрелял всего пять патронов, по твоему?

Я прикинул в уме. Дакетт прав.

Сидя за камнем, я не считал выстрелы, а слышал быстрые звуки, и автоматически посчитал их очередями. На деле мы нашли тут пять гильз, плюс еще несколько, возможно отлетели подальше.

Найдем их при свете дня. Шквалом это не назовешь.

— Это были не очереди, — сказал я. — Быстрый полуавтомат. М-четырнадцатый на полуавтомате дает до сорока-пятидесяти прицельных в минуту. Пять выстрелов за четыре-пять секунд, издалека это слышится как короткий стрекот, неотличимый от автомата.

— Вот это более похоже на правду, — заметил Дакетт.

— Откуда у Дилларда «Эм-один-А» с натовскими патронами «Лейк-сити»? — спросил Коттер. Спросил тихо, как бы про себя.

Никто не ответил.

Я пошел к месту, где упал первый стрелок. Увидел пятно темной крови, прихваченной морозом тонкой коркой.

— Второй стрелок. — Луч скользнул по плоскому камню. — Винтовка упала рядом с ним. Раненый забрал ее с собой. Гильз тут почти нет, он выстрелил несколько раз, гильза могла отлететь куда угодно. Найдем утром.

Дакетт спустился ко мне.

— Он сделал выстрел, чтобы тебя убить и промазал. С тридцати ярдов, по неподвижной мишени, из винтовки с прицелом. Это надо постараться чтобы так проиграть.

— Ему почти удалось. — Я повел лучом по каменному углу фундамента у плотины. — Целился в голову. Если бы попал на полтора дюйма ниже, то пробил бы мне череп. А так отлетела крошка известняка, осколком меня задело по щеке.

Дакетт присел, пощупал камень у основания угла.

— Свежие сколы.

Хоббс держался поодаль, не лез под лучи, чтобы не мешать нам во время работы. Коттер же ходил, заглядывая то одному, то другому через плечо.

Мы поднялись к гребню по той же дорожке, чтобы не затоптать следы. На середине склона на коре поваленного дерева Дакетт нашел свежий отпечаток подошвы и пятна крови. Раненый присел тут отдышаться, кровь капала из раны.

Сверху, у гребня, грунтовка проходила в десяти ярдах от опушки. На ней мы нашли следы шин.

Дакетт присел и долго светил по протектору. Руками не лез, только шарил лучом.

— Радиалки, — сказал он. — Не старые. Тысяч пять-десять миль пробежали, не больше. Рисунок «елочкой», глубина бороздок порядка полудюйма у внешнего края, к центру около четверти. И вот тут смотри.

Луч задержался на боковом срезе отпечатка.

— Ширина протектора, по моему, около семи с половиной дюймов. Колея, между парами, ровно шестьдесят дюймов. Это не пикап. И не «Шевроле» полной размерности. Это легковая машина среднего размера. Скорее всего, импорт.

Я повел лучом по ширине колеи, прикинул в уме. Шестьдесят дюймов это пять футов. У американских семейных «Импала» и «Гэлакси» колея ближе к шестидесяти двум - шестидесяти четырем дюймам.

У «Форда Маверик» или «Шевроле Нова» около пятидесяти восьми. Импортных машин в Озарке мало, но в Канзас-Сити их продают.

— «Датсун»? — спросил я.

— Может быть, а может «Тойота-Корона». — Дакетт поднялся. — Или «Вольво», их сейчас много завозят в Канзас-Сити.

— Еще один хороший вопрос, — медленно сказал Коттер, — откуда у местной публики «Вольво» с радиалками чуть ли не за тыщу долларов за комплект.

Я сделал замеры рулеткой «Стэнли», в футах и дюймах и записал результаты в блокнот. Колея между правой и левой парами по внешним краям отпечатков.

База между передним и задним отпечатком одной пары примерно девяносто восемь дюймов. Это средний размер, типичная семейная американская машина.

Гипсовый слепок ставить ночью я не стал. Минус восемь градусов по Цельсию, гипс схватится неравномерно и треснет. По методичке требовалось плюс десять и выше для качественной заливки.

Поэтому я накрыл лучший отпечаток куском брезента из багажника Дакетта, придавил камнями по углам, чтобы дождь не размыл с утра. С утра приедем с двумя термосами горячей воды, рамкой и двумя слоями гипса с сеткой посередине, как положено.

Сфотографировал отпечаток со вспышкой, сбоку и сверху, с линейкой для масштаба. Шесть кадров на главный отпечаток, по два на остальные пять.

Затем я выпрямился. Кровь медленно сочилась из-под пластыря, холод тянул вниз по щеке. Я приложил платок к лицу.

Все встало по местам.

— Это не Дилларды и не Харлоу, — сказал я Хоббсу. Тихо, чтобы Коттер не слышал, он стоял в двадцати футах у плотины. — Дилларды могли меня заказать. Но эти двое не местные. Если бы Дилларды прислали кого-то из своих, у них винчестеры с трубчатым магазином и патроны от деда. Эти точно приезжие.

Хоббс поднял на меня глаза.

— Из Канзас-Сити?

— Возможно оттуда или дальше.

Хоббс медленно опустил трубку в карман пальто. Лицо его в свете фонаря показалось старше, чем утром.

— Заказ, — тихо сказал он.

Затем он постоял молча, посмотрел в сторону Коттера и обратно на меня.

— Тогда, Митчелл, у нас тут одна большая проблема. — Он говорил спокойно и негромко. — Те, кто посылает бригаду из Канзас-Сити, второй раз не промахиваются.

Я ничего не ответил. Втащил последний пакет с гильзами в багажник «Скаута», запер крышку. Кассия сама запрыгнула в кабину.

На обратной дороге к городу я ехал замыкающим. Впереди мерцали хвостовые огни «Плимута» Коттера и «Гэлакси» Дакетта.

Шериф ехал впереди. Он за всю ночь не задал ни одного нужного вопроса.

Не спросил, кто звонил мне в офис, кто навел стрелков на это место в холмах, где не бывает посторонних. Не спросил, почему я приехал один, без напарника.

Не спросил, потому что и так знал.

К пансиону я приехал к часу ночи. Заглушил мотор «Скаута» у тротуара, чтобы гравий во дворе не разбудил хозяйку.

На втором этаже окна темные, на первом, в кухне, за тонкой занавеской теплился неяркий свет.

Кассия выпрыгнула первой и ждала у крыльца. Дверь открыл ключом.

Миссис Гарднер сидела за кухонным столом под низко висящей лампой с зеленым стеклянным абажуром. В стеганом халате поверх ночной рубашки, седые волосы прибраны под сеточку.

Перед ней стояла чашка остывшего чая «Липтон», открытая Библия страницами вниз, чтобы не потерять место, где читала и круглые очки в металлической оправе на цепочке.

Она подняла голову, увидела пластырь на щеке, испачканную рубашку и грязные ботинки. Не сказала ничего, кивнула и встала.

— Сидите, миссис Гарднер. Я не голоден.

— Нет уж, вы садитесь, мистер Митчелл. Вам надо согреться.

Я не возражал. Поставил портфель у стены, повесил пальто на крючок у двери, прошел к раковине и долго мыл руки. Холодная вода стекала с пальцев в эмалированный таз, отдавала чугунным привкусом местных труб.

Миссис Гарднер поставила чайник на газовую горелку «Магик Шеф», синий венчик пламени вспыхнул из-под носика.

Достала из шкафчика над раковиной плоскую бутылку «Уайлд Тэрки» сто первого пруфа, цвета темного янтаря под красной этикеткой. Поставила на стол, рядом с двумя толстостенными стаканчиками с гранями.

— Это не мое, — сказала она. — От мужа еще осталось. Он держал тут на всякий случай, в основном если простудится. Прошло столько лет, а бутылка цела. Думаю, ваш случай он бы признал уважительным.

Налила уровень два пальца на дно стакана. Себе поменьше, на палец, разве что омочить губы. Подвинула ко мне.

— За что пьем? — спросил я.

— За то, что вы вернулись сегодня сюда, — ответила она тут же. — Честно говоря, у меня были сомнения, что вы придете.

Глава 11. Харлоу

Я опрокинул бокал и выпил содержимое одним глотком. Бурбон обжег горло, тепло пошло сразу вниз до груди. Не лекарство, конечно но близко к этому.

Миссис Гарднер пригубила и поставила свой стакан. Чайник тонко засвистел.

Она сняла его с огня, разлила кипяток в две жестяные кружки с пакетиками «Липтон», и одну поставила передо мной рядом с виски. Принципы у нее интересные, запивать алкоголь чаем.

Села напротив, сложила руки на скатерти.

— Шум на улице. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Час назад звонил мистер Хоббс. Извинялся. Сказал, что вы будете поздно. Просил чтобы я не открывала никому до утра, кроме вас.

— Он правильно сказал.

— Я заметила. — Она помолчала. — Вы уехали отсюда утром, я как раз ставила свеклу в духовку. Вернулись очень поздно с пластырем под глазом и в сопровождении трех машин на дороге. Причем одна из них шерифа.

Я молчал.

— Я ни о чем не спрашиваю, мистер Митчелл, — продолжила она спокойно. — Не мое дело. Я только говорю, чтобы вы знали, я понимаю, где вы сегодня были.

Я Допил вторую половину стакана. Налил еще, не спрашивая. Она не возразила.

— Миссис Гарднер. — Я поставил бутылку на стол. — Спасибо за виски и за то, что не открыли никому. Хотя никто и не ломился, как я понимаю?

— Не за что. — Она поправила цепочку очков. — Восемь лет назад, осенью шестьдесят пятого, ко мне поздно ночью пришел человек из Галены. Сказал, что Том попал в аварию на лесовозе по дороге с делянки. Я открыла дверь. Они привезли его в кузове, накрытого брезентом. Аварией это не назвал бы ни один следователь, кроме того, что подписал бумаги.

Она сказала это спокойно, без надрыва, глядя прямо мне в глаза.

— С тех пор после темноты я открываю дверь только тем, кого жду.

Я подержал виски на языке, потом проглотил.

— Я разберусь, — сказал я.

— Знаю. — Она встала, взяла со стола Библию, заложила страницу шелковой ленточкой. — Только не разбирайтесь в одиночку. Этого они и хотят. У них считается так, один агент это просто человек. Двое или трое уже Бюро, потому что об этом узнают. Бюро они не трогают, мистер Митчелл. Одного человека могут.

— Я понял. Кстати, а если будет агент и собака?

Миссис Гарднер еле заметно усмехнулась. Перенесла свою чашку к раковине, ополоснула и вытерла руки полотенцем.

— Кассия не ужинала, — заметила, не оборачиваясь. — Я ей оставила в миске у двери. Остыло уже, но мясо хорошее.

Кассия, услышав свое имя, подняла голову с коврика у газовой плиты, куда успела устроиться, едва зашла. Прошла к миске. Я слышал, как она ест, не торопясь.

Миссис Гарднер задернула кухонную занавеску до самого края, проверила задвижку на окне. Подошла к двери в коридор, остановилась и обернулась.

— Виски заберите наверх, мистер Митчелл. Спите с собакой в комнате. И не забудьте заглянуть утром к доктору Кэрроллу, мистер Хоббс просил передать. Кстати, вы не думали над пословицей «враг моего врага мой друг»? Мне всегда казалось, что это мудрая пословица.

Я застыл, размышляя над ее словами.

— Хорошо, миссис Гарднер. Я обязательно подумаю на досуге.

— Спокойной ночи.

Взял бутылку и стакан, поднялся по лестнице. Кассия пошла следом, на третьей ступеньке остановилась, спустилась, обнюхала дверь в кухню изнутри и догнала меня.

Окно в моей комнате окно было открыто во двор. Кровать узкая, комод дубовый, распятие над дверью. На комоде лежали блокнот и наручные часы «Таймекс».

Я задернул шторы, поставил бутылку и стакан на тумбочку. Включил настольную лампу, выключил верхний свет. Желтый круг лег по доскам пола и по краю серого шерстяного одеяла.

Снял кобуру с «Смит-Вессоном», положил на тумбочку рукоятью к подушке. Не в ящик и не в шкаф, а в нескольких дюймах от головы.

Снял рубашку с пятнами крови на вороте, бросил в плетеную корзину для стирки. Налил третий стакан, на этот раз полный.

Сел на край кровати. Кассия устроилась напротив, на коврике, морда вровень с моими коленями.

Глаза у нее темные, влажные и внимательные. Она чуяла на мне запах пороха, крови и сырой земли. И еще, чему названия не подобрать, запах смерти, осевший за вечер.

— Ты молодец, — сказал я ей тихо. — Сидела в кабине и не лаяла. Если бы шумела, они бы тебя услышали.

Кассия подошла и положила морду мне на колено. Я провел ладонью между ушей, по короткой жесткой шерсти, по ровному горячему лбу.

Допил третий стакан. Тепло задержалось внутри. Не опьянел, но тяжелые мысли отпустили.

Подошел к окну, отодвинул занавеску на полдюйма. Двор пустой, забор, голая яблоня, гараж миссис Гарднер с покосившейся дверью.

Снег прихватило коркой к ночи. На улице ни машины, ни огня в соседних домах.

Опустил занавеску. Лег поверх одеяла, не раздеваясь, в брюках и рубашке, на случай если придется быстро вставать.

Револьвер в шести дюймах от правой руки. Лампу убавил до самого слабого свечения, но не выключил.

Кассия встала, обошла кровать кругом, понюхала дверь, подоконник и вентиляционную решетку у пола. Завершила обход, вернулась и запрыгнула на одеяло. Легла поперек моих ног, прижавшись к голеням теплым боком, мордой к двери.

Заснул я быстрее, чем рассчитывал.

К утру температура поднялась до тридцати четырех градусов по Фаренгейту, ночной лед на улицах потек грязной водой к решеткам.

Доктор Кэрролл принял меня в восемь, посмотрел рану под лампой, наложил три тонких шва кетгутом, заклеил поверх квадратом марли с пластырем «Джонсон и Джонсон» и взял с меня семь долларов наличными.

К десяти я сидел за столом в офисе и писал рапорт о происшествии на форме ФБР триста два, в трех экземплярах под копирку. Дакетт уехал на мельницу брать гипсовый слепок, все с теми же двумя термосами горячей воды, рамкой и сеткой, приготовленным накануне. Хоббс сидел с трубкой и телефонным справочником и звонил почти непрерывно.

В четверть двенадцатого я положил ручку, встал и надел пальто.

— Куда? — спросил Хоббс, не вынимая трубки изо рта.

— Прогуляться, подышать свежим воздухом. Еще в автомастерскую, надо посмотреть запчасти для машины.

Хоббс посмотрел на меня. Повернул голову обратно к телефону.

— Один поедешь?

— С Кассией.

— Один значит. — Он вынул трубку изо рта. — А что я говорил чтобы не шлялся в одиночку по городу?

— У всех на виду они не посмеют.

— По-разному бывает.

— Я быстро, туда и обратно.

Хоббс помолчал и кивнул, явно не одобряя мои действия.

— Держи оружие наготове и проверь тормоза. Эти сукины дети так просто не отстанут.

— Понял.

Бетти, не отрываясь от машинки, тихо сказала:

— Вы бы взяли Дакетта с собой. Зачем зря рисковать? Эх все вы молодые такие отчаянные.

Я усмехнулся и вышел.

«Скаут» стоял у крыльца. Кассия сама запрыгнула на пассажирское сиденье. Я поехал на север по Главной, потом по Глэнстоуну до перекрестка с Дивижн.

Автосервис Харлоу занимал угол квартала. Длинное приземистое строение из шлакоблока под плоской рубероидной крышей, выкрашенное в светло-серый.

По фасаду четыре раздвижных металлических ворот высотой по двенадцать футов каждые, над ними висели рекламные щиты: «ХАРЛОУ. Сервис. Шины. Аккумуляторы». Сбоку заправка с тремя колонками «Texaco» под зеленой жестяной крышей, красная звезда Texaco на белом фоне светилась даже днем.

Я поставил «Скаут» у бордюра напротив, чтобы видеть машину из окна. На стоянке стояли три пикапа: «Шевроле Си-десять», «Форд Эф-сто» и зеленый «Додж Пауэр Вэгон» с лебедкой.

У бокового флигеля черный «Кадиллак Седан Девилль» семьдесят третьего года, чистый, без единого пятна грязи на белых боковинах покрышек. Хозяйская машина.

Кассию я оставил в кабине, окно приспустил. Она поняла, легла на сиденье, прижавшись мордой к стеклу.

Я пошел через двор. Из открытых ворот цеха несся стук пневмогайковерта, пахло отработанным маслом, резиной и мокрым бетоном.

Два механика в синих комбинезонах «Дики» возились с задним мостом «Импалы», поднятой на гидравлическом подъемнике «Роттари». Один обернулся, посмотрел на меня, ничего не сказал и вернулся к работе.

Боковая дверь во флигель синяя, краска свежая. Над ней висела табличка «КОНТОРА. Стучать». Я так и сделал.

Открыл человек лет сорока, худой, в белой рубашке с закатанными рукавами, в брюках со стрелками, без пиджака, на поясе узкий черный ремень с серебряной пряжкой. На лице приветливое, но выверенное выражение, и взгляд, проходящий сквозь тебя за полсекунды.

— Агент Митчелл, — сказал он приветливо. — Проходите, папа будет рад вас увидеть. Я Билли Харлоу.

Он подал руку. Пожатие крепкое и сухое.

Я вошел внутрь. Узкий коридор, на полу линолеум в шашечку «Армстронг», на стенах фотографии в рамках.

Старый снимок Харлоу-старшего с губернатором Хирншнайтом на пикнике баптистской церкви, диплом Торговой палаты округа Грин, благодарственная грамота от добровольной пожарной дружины. Все аккуратно выровнено по уровню.

Дверь в кабинет открыта. Билли пропустил меня вперед.

Кабинет тесный, но чистый. Дубовый стол, на нем зеленая настольная лампа «Эмеральит» с латунным основанием, ящик «Ин» с бумагами, аккуратная стопка накладных под пресс-папье из латуни в форме наковальни.

По правую руку деревянная картотека «Шоу-Уолкер» в три ящика, по левую низкий сейф «Мослер» зеленого цвета, размером с тумбочку, с черным наборным диском. На стене над столом пожелтевшая карта округа Грин и фотография молодого человека в форме корпуса морской пехоты, в черной рамке с траурной ленточкой. Под ней латунная табличка: «Корпорал Майкл Харлоу. Кхесань. 1968».

За столом сидел Рой Харлоу.

Шестидесяти двух лет, среднего роста, плотный, но без живота. Седые волосы, гладко зачесанные на пробор, тонкие очки в золотой оправе на цепочке.

Кардиган в ромб поверх белой рубашки и галстук-боло с зажимом в форме лошадиной головы. Лицо чисто выбритое, кожа сухая, без жира.

Он привстал, когда я вошел. Подал руку через стол.

— Мистер Митчелл. Прошу садиться.

Голос ровный, тихий, с легким озаркским протягом, но без той ленивой манеры, как у Коттера. Образованный человек, успевший поработать над акцентом.

Я сел в кожаное кресло напротив. Билли остался стоять у двери, заложив руки за спину.

— Кофе?

— Спасибо, если можно.

Билли вышел и через минуту вернулся с двумя белыми фарфоровыми чашками на блюдцах, сахарницей и сливочником на маленьком подносе. Поставил передо мной и перед отцом.

Чашка горячая, кофе темный, по запаху настоящий зерновой, не из жестяной банки. Билли вернулся к двери и снова застыл.

Харлоу аккуратно отпил.

— Слышал, что у вас было приключение в холмах за Кроссроудс, — сказал он спокойно, будто обсуждая погоду. — Жаль, что вас чуть задело. В холмах иногда катается опасный народ.

— Какой именно народ, мистер Харлоу?

— Разный. — Он развел руками. — Я в холмы не лезу, я держусь шоссе. У меня тут пятьдесят шесть человек на зарплате, четыре точки и заправка. Мне не до холмов. — Он аккуратно поставил чашку. — Но я кое-что слышал. В наших краям новости расходятся быстро, особенно те, что не для печати.

— И что же вы слышали?

Харлоу посмотрел на меня поверх очков. Глаза светло-серые, выцветшие и внимательные.

— Я слышал, что по вашу душу приехала бригада. Не наша, не озаркская. Двое, кажется. Один не уехал обратно.

— Откуда эта бригада?

Харлоу чуть улыбнулся, не размыкая губ.

— Мистер Митчелл. Это вы пришли ко мне в кабинет, а не я к вам в офис. Чувствуете разницу? У нас в Озарке так заведено, гость говорит первым, что ему нужно, а хозяин слушает.

Я поставил чашку.

— Хорошо. Мне нужно понять, кто меня заказал. Не местные, это я уже знаю по гильзам и по шинам. Кто приказал этим двоим, кто их отправил?

Харлоу медленно кивнул. Откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

— Допустим, — сказал он, — что я знаю. Допустим даже, что знаю довольно точно. Что вы готовы дать за это знание?

— Я не торгую информацией, мистер Харлоу.

— А я не отдаю ее даром, мистер Митчелл. — мягко сказал он. — Не подумайте плохо. Я не прошу денег. Деньги у меня есть. Я говорю о другом.

Он помолчал. Сделал знак Билли, и тот тихо вышел, закрыв за собой дверь.

Стало тихо. Только гайковерт где-то в цехе бил короткими очередями. Этот звук резал слух иначе, чем вчера, хоть и похож на выстрелы.

Харлоу заговорил еще мягче.

— У меня по шоссе шестьдесят шесть проходит товар. Скот из Арканзаса, мебель с фабрик Спрингфилда, зерно из Канзаса. Это легальная часть, она у меня в порядке, бумаги в налоговой подаются вовремя. Есть и другая часть, поменьше. Запчасти со сторонних разборок, иногда с неудачным происхождением. Несколько грузовых маршрутов, по которым едет товар, на который у меня нет полного перечня. — Он смотрел на меня прямо. — Я говорю с вами начистоту. Вы взрослый человек, не ребенок.

— Слушаю.

— Эрл Диллард, — продолжил он тем же тоном, — гадит мне последние пять лет. Залезает в мои маршруты, перекупает моих людей, демпингует на амфетаминах через моих же дистрибьюторов в Сент-Луисе. У меня с ним война, мистер Митчелл. Тихая, но война. — Он поправил очки. — Эрл сейчас уязвим. Дейтон у вас. Бригада из Канзас-Сити сработала плохо. Если надавить на него с двух сторон одновременно, он сломается. Тогда я вам открою канал на Канзас-Сити, через который ему присылают людей и патроны. С именами, маршрутами и записями.

— И какая же ваша цена за это?

— Скромная. — Харлоу не улыбнулся. — Два моих маршрута, на которые у вас сейчас лежат материалы у мистера Хоббса. Один на запчасти из Талсы, второй на мебельную фабрику в Уэст-Плейнсе. Закройте оба за недостатком оснований. Не сейчас, а к лету, чтобы не выглядело подарком. И насчет моего двоюродного племянника, Карла Маккея, который сидит у вас в окружной по делу о почтовых переводах. Снимите обвинение в сговоре, оставьте только халатность. Он отделается штрафом.

Я долго молчал. Ждал, что он скажет дальше, но Харлоу не торопился.

В кабинете тикали настольные часы «Сет Томас» в дубовом корпусе. На стене висел отрывной календарь с рекламой «Кёрр Маги Ойл».

Тогда я отпил кофе. Напиток уже стал чуть теплый.

— Мистер Харлоу.

— Слушаю.

— Маршруты ваши я не закрою. Племянника не выпущу. Если у меня будут доказательства на Дилларда, я возьму его без вашей помощи. Это будет дольше и тяжелее, но возьму. Так же, как взял его старика.

Харлоу слушал, не двигаясь.

— И последнее, — добавил я. — Если вы решили, что я приехал сюда торговать значком, вы получили обо мне неверные сведения. Я приехал спросить, а не торговать.

Наступила тишина. Гайковерт в цехе смолк, потом стукнул еще раз и снова смолк.

Харлоу аккуратно поставил чашку на блюдце.

— Понял вас, мистер Митчелл. — Голос его не изменился ни на полтона. — Я в свою очередь тоже отвечу прямо. Если вы не хотите союза, его не будет. Я не помогу вам ни в чем. Если придете завтра с ордером на обыск моей мастерской, дверь будет открыта, бумаги в порядке. Ребята у нас вежливые, а кофе свежий, как вы могли убедиться. Если придете без ордера, кофе все равно нальем, но больше ничего.

— Понял.

— И еще. — Он чуть наклонился вперед. — Я не угрожаю вам. Угрожать федеральному агенту в моем возрасте глупо, да и не в моих привычках. Я только обращаю ваше внимание на одно обстоятельство.

Он многозначительно помолчал.

— В Озарке давно установилось равновесие. У каждого свое место, удобный угол, установленные правила. Когда приходит человек со стороны и думает, что нарушит это равновесие, не задев других, он ошибается. Эрл сейчас слаб. Если вы добьете его без меня, на его место придет кто-то новый, помоложе и поглупее. Из Канзас-Сити пришлют ставленника и через год вы будете иметь дело с человеком, у которого нет ни корней тут, ни тормозов. — Он развел руками. — Я-то с корнями. Я тут вырос, я тут и помру. С таким, как я, можно договариваться. С тем, кого пришлют, вы не сможете договориться.

— Возможно, вы правы.

— Вы производите впечатление умного человека. — Ответил он. — Подумайте об этом на досуге и приходите. Не сегодня, а через неделю или месяц. Дверь моя для вас всегда открыта.

Я встал.

— Спасибо за кофе, мистер Харлоу.

— Не за что. — Он тоже встал и подал руку. — Берегите себя в холмах, мистер Митчелл. У нас зима холодная, везде лед, можно поскользнуться.

— Постараюсь.

Билли открыл дверь снаружи прежде, чем я взялся за ручку. Проводил по коридору до выхода. На пороге сказал тихо:

— Папа редко предлагает дважды.

— Я понял.

— Удачи вам.

Дверь за спиной закрылась. Щелкнул язычок замка.

Я прошел через двор тем же путем. Один из механиков, тот, что обернулся на входе, теперь стоял у боковой стены цеха, прислонившись к ней плечом и неспешно курил «Винстон» из пачки.

Проводил меня взглядом до самого «Скаута». Не отвел глаз, когда я посмотрел в ответ.

В кабине Кассия ткнулась мне носом в плечо. Я завел мотор.

Из окна флигеля на меня смотрел Рой Харлоу. Стоял у подоконника, руки в карманах кардигана, лицо каменное.

Когда я тронулся, он не кивнул и не отвернулся, просто перевел взгляд дальше по улице, на проезжающий «Шевроле» с прицепом-лодкой.

Я выехал на Глэнстоун, повернул на юг к центру. У первого светофора, на перекрестке с Кёрни, остановился на красный. Я мысленно прокрутил в голове наш разговор.

Светофор переключился на зеленый свет. Я поехал в офис.

Глава 12. Замороженный капитал

С Глэнстоуна я свернул на Дивижн, потом на Кампбелл и наконец на Сент-Луис. Зимний полдень оставался серым, без солнца, температура поднялась до тридцати шести по Фаренгейту. Снег по обочинам ноздреватый, изъеденный солью дорожной службы.

«Скаут» я поставил у заднего входа в здание офиса. Кассию взял с собой, в кабине ей уже надоело сидеть за полдня.

Голос фермера я услышал еще на входе, едва открыл дверь. Густой, сорванный до хрипа, не привыкший понижаться. Слова сливались, но гул от криков катился по коридору ровными валами.

В кабинете у стола Бетти стоял мужик, заслонивший собой всю комнату.

Ростом за шесть футов и три дюйма, плечи раздвигали воздух в обе стороны. Овчинный полушубок «Шервуд», расстегнутый, мехом наружу, потертый по рукавам до проплешин.

Под полушубком красная клетчатая шерстяная рубаха, под ней еще одна, грубая хлопчатая, ворот в три слоя. Лицо багровое от мороза и злости, с тонкими белыми лопнувшими сосудиками по щекам.

Картофелина нос красный как у Санта-Клауса. Седеющие бакенбарды до подбородка.

В одной руке рабочие перчатки, кожаные, с пятнами навоза и солярки. На голове кепка с эмблемой «Джон Дир», зеленая с желтым.

Рядом с ним, на полшага сзади, стоял другой человек, ниже на голову и втрое уже в плечах. Серое драповое пальто «Хикки Фримен», одна пуговица отличается, явно пришита второпях.

Под пальто серый костюм-тройка в тонкую полоску, белая рубашка, темно-бордовый галстук с мелкой геометрической росписью, заколка с эмалевой буквой «К». Очки в роговой оправе «Бауш и Ломб» с толстыми стеклами съехали на кончик носа, и он их не поправлял.

Обеми руками он держал огромный кожаный портфель «Самсонит», прижав к груди двумя ладонями, как держат щит на средневековой гравюре. Шапка-ушанка из искусственного меха под левой подмышкой. Лицо мелкое, узкое, бескровное, с прожилкой пота на виске несмотря на холод в коридоре.

— Ты мне еще раз скажи это в лицо, девочка! — Фермер навис над столом Бетти, упершись костяшками в столешницу. — В лицо повтори, что у вас на целое графство только два агента и оба сейчас катаются по холмам и тратят казенный бензин! Я плачу налоги в этот ваш гребаный Вашингтон, плачу за это здание, за тебя, за твою машинку и за каждую скрепку в этом ящике! Поэтому я хочу видеть настоящего федерального агента сию минуту, а не через час, не через два и не завтра, как ты предлагаешь!

Бетти сидела прямо, держа руки на клавишах «Ройяла», даже не делая вид, что собирается отодвинуть пальцы. Кофейная чашка с эмблемой Бюро стояла у ее локтя, ровно посередине бумажной подставки.

— Мистер Хейг, — сказала она ровно, будто спрашивала какая погода на улице. — В офисе действительно сейчас никого нет, поскольку оба полевых агента на выезде. Старший специальный агент Хоббс на месте, он примет вас, как только закончит телефонный разговор. Это вопрос десяти минут.

— Десяти минут! — Хейг ударил ладонью по столешнице. Чашка подпрыгнула, кофе плеснул через край на блюдце. — У меня там, девочка, на ферме лежит мертвый бык стоимостью сорок тысяч долларов! Мертвый, понимаешь!

— Не совсем мертвый, мистер Хейг.

Это сказал второй гость, судя по всему, банковский работник. Голос у него был тонкий, сухой, как звук перелистываемой бумаги.

— Это уточнение существенно. — он поправил очки, не выпуская портфеля, подняв локоть вверх. — Согласно сертификату Калифорнийской ассоциации скотоводов от пятнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят второго года, материал поставлен глубоко замороженным и сохраняет жизнеспособность исключительно при температуре минус сто девяносто шесть градусов Цельсия в среде жидкого азота. На текущий момент с момента кражи прошло, — он скосил глаза на наручные часы «Тимекс» под обшлагом, — пятнадцать часов сорок одна минута. Расчетный остаточный ресурс контейнера при нормативном испарении азота порядка тридцати двух часов с момента взлома. Следовательно, до полной утраты материала остается приблизительно шестнадцать часов девятнадцать минут.

Хейг повернулся к нему медленно, словно тяжелый трактор, буксирующий огромные бревна.

— Куигли!

— Да, мистер Хейг?

— Заткнись, когда я говорю.

— Прошу прощения, мистер Хейг. Я только уточнил для агента Коул.

— Уточнил он. — Хейг снова уперся кулаками в стол. — Девочка. Давай записывай.

— Я слушаю вас, мистер Хейг.

— Кража со взломом. В ночь с двадцать второго на двадцать третье января, то есть сегодня. Ранчо «Грин Вэлли», семь миль на север от города по дороге восемьдесят пять, поворот на Стренгерс-Бой-роуд, дальше указатель «Хейг Энгус Кэттл». Замок на крио-хранилище перекушен болторезом, потому что у меня там не амбарный замок, а промышленный «Мастер Лок» на полдюйма дужки, такой ломом не возьмешь. — Он перевел дух. — Утащили контейнер с моим Монархом.

— С чем? С каким таким Монархом?

— С быком, девочка, с быком!

— С семенным материалом производителя «Монарх Икс-Эль», — поправил Куигли тем же тонким голосом, не поднимая глаз от пола. — Чемпион выставки в Сакраменто семьдесят второго года. Класс ангус, элитная линия. Партия в двести шестьдесят соломин, упакованных в стандартный сосуд Дьюара модели «Минесота Вэлли Инжиниринг МВИ-двенадцать», объем двенадцать литров. Стоимость партии по контракту банка с заводчиком тридцать восемь тысяч четыреста долларов плюс расходы на доставку и страхование на круг, итого сорок одна тысяча двести.

— Слышишь, девочка? Сорок тысяч долларов! Под залог моей земли, моего дома и всего моего стада.

— Мистер Хейг, — Бетти все еще не убрала рук с клавиш, — позвольте я приглашу мистера Хоббса. Он сейчас закончит.

В этот момент дверь соседнего кабинета в глубине комнаты открылась и оттуда вышел Хоббс.

Он был в коричневых брюках на подтяжках, рукава рубашки закатаны, в зубах потухшая трубка. Увидел сцену в кабинете и я заметил, как у него на мгновение опустились плечи. Он узнал прибывших гостей.

— Артур, — сказал он спокойно. — Норман. Что это за шум вы здесь устроили?

— Рэй! — Хейг развернулся к боссу всем корпусом.

Хоббс шагнул в кабинет и приблизился, не вынимая трубки.

— Рэй, у меня украли быка! Я уже час пытаюсь растолковать твоим людям. Твоя девочка сможет объяснить тебе или мне самому повторить?

— Артур. — Хоббс остановился в трех футах от него. — Бетти не моя девочка, она специальный агент-администратор федерального бюро расследований. Если ты еще раз назовешь ее девочкой, я попрошу тебя выйти и зайти заново уже только после обеда, в соответствии с протоколом. Договорились?

Хейг побагровел еще больше и моргнул. Открыл рот и тут же закрыл. Посмотрел на Бетти, на Хоббса и снова на Бетти.

— Хорошо, Рэй. Простите, агент Коул. — Сказал он, не глядя в ее сторону. — Привычка такая.

— Я приняла к сведению, мистер Хейг.

— Итак. — Хоббс перенес трубку из правого угла рта в левый. — Что случилось?

— У меня украли…

— У клиента нашего банка похищен предмет залога. — Куигли наконец оторвал портфель от груди и приоткрыл клапан, чтобы показать кончик какой-то бумаги. — Я Норман Куигли, кредитный инспектор «Фермерс Эксчейндж Бэнк». Кредит выдан в сентябре под закупку оборудования и материала для искусственного осеменения. Сумма основного долга составляет восемнадцать тысяч долларов, остаток по состоянию на двадцать пятое декабря пятнадцать тысяч четыреста двадцать восемь долларов. В залог передано оборудование, биоматериал, восемьдесят акров пастбища и ферма с постройками. По правилам банка я обязан…

— У меня украли быка, Рэй!

— …уведомить федеральные органы в случае утраты залога стоимостью свыше десяти тысяч долларов в результате преступного посягательства. Параграф четырнадцать «бэ» внутренней инструкции банка от тысяча девятьсот семьдесят первого года.

— Норман, — сказал Хоббс все также хладнокровно и обстоятельно. — Параграф четырнадцать «бэ» оставь при себе пожалуйста. Артур, как и когда ты обнаружил пропажу?

— Утром, незадолго до обеда. Пошел проверять, как всегда. Замок висит на одном ушке, дверь приоткрыта, в лаборатории беспорядок на полу, контейнера на месте нет.

— Шерифа вызвал?

— Да, приехал Майлс. Походил, понюхал и развел руками. Сказал, что следы занесло метелью, искать некого, может, это сделали бродяги или школьники набедокурили. Он пообещал, что оформит кражу с проникновением, копию постановления пришлет в течение недели.

Фермера сердито пробурчал под нос ругательство.

— Школьники, — повторил он ходя по комнате и снова покраснел, хотя казалось, дальше некуда.

— Школьники в Спрингфилде не носят с собой болторезы и не знают, что такое сосуд Дьюара, — тонко заметил Куигли.

— И не знают, что такое сорок тысяч долларов!

В этот момент в кабинет из коридора вошел Дакетт.

В клетчатом «Пендлтоне», ботинки в свежей грязи с мельничной грунтовки, в одной руке термос с горячей водой, недопитой за утренний выезд, в другой деревянный ящик от рамки для гипса. Поставил ящик у двери, термос на тумбочку. Снял шляпу и повесил на крючок.

— Шумно у нас, — заметил он ровно, не обращаясь ни к кому конкретно. — На улице слышно.

Хейг развернулся, оглядел его сверху донизу.

— А вы кто? Я вас уже видел.

— Специальный агент Дакетт.

— Ну хоть один настоящий, — буркнул фермер.

Я закрыл за собой дверь кабинета. Кассия прошла мимо ног Хейга, обнюхала овчинный полушубок, нашла там что-то интересное и вильнула обрубком хвоста. Хейг машинально опустил руку и потрепал ее по холке.

— Хорошая собака. Доберман.

— Так и есть, — подтвердил я. — Митчелл. Тоже агент.

— Митчелл, — повторил Хейг, прищурившись. — Тот самый, из Вашингтона?

— Прямиком оттуда.

Хейг посмотрел на меня внимательнее. Особо обратил внимание на пластырь под глазом.

— Вы что в боях побывали?

— Слегка задело.

— Хорошо. — Он удовлетворенно кивнул, будто узнал нечто важное про меня. — Хорошо. Только у меня тут дела поважнее, у меня убыток на сорок тысяч долларов и всего шестнадцать часов сроку, чтобы исправить это.

— Шестнадцать часов девятнадцать минут, — поправил Куигли.

— Куигли!

— Да, мистер Хейг?

— Я сказал, помолчи.

Дакетт расстегнул «Пендлтон», подошел поближе. Посмотрел на Хейга, банкира и на босса. Потом сказал, обращаясь к Хоббсу, но громко, чтобы все слышали:

— Сорок тысяч долларов за быка?

— За семенной материал, — снова поправил Куигли. — То есть за двести шестьдесят соломин, агенты, — ответил Куигли с тем выражением, с которым в банке объясняют пенсионеру разницу между чеком и переводом. — Соломины, не пробирки. Стандартная пайетка для глубокого замораживания, объем поллмиллилитра, материал поликарбонат. Из одной соломины оплодотворяется одна корова.

— Значит, этого хватит на двести шестьдесят коров?

Куигли покачал головой.

— При нормативной приживаемости в шестьдесят процентов порядка ста пятидесяти шести стельностей. При среднем приросте телочки-первотелки от элитного быка в нынешних ценах около трехсот долларов за голову относительно обычного стада, мы получаем потенциальную доходность партии порядка сорока семи тысяч за одно поколение. Без учета дальнейшего использования бычков-производителей второго порядка.

— Слышали? — сказал Хейг с тяжелым удовлетворением. — Это вам не три коровы по ярмарочной цене.

Дакетт посмотрел на него. Лицо у него осталось деревянным, но в глазах что-то шевельнулось, я в первый раз за две недели заметил, как Дакетт смотрит на человека с интересом, а не как на предмет интерьера.

Куигли еще раз объяснил что случилось и Дакетт коротко присвистнул сквозь зубы.

— Что же получается, у вас никто не охранял такой ценный материал? Неужели не было сторожа?

— Сторож! — Хейг снова поднял голос. — Этот придурок сидел в будке у главных ворот, как ему и положено. Никого не видел, ничего не слышал. Утверждает, что никуда не отлучался. Я ему верю, у Хэнка артрит, он в туалет лишний раз не ходит, не то что от поста.

— А в какой стороне лаборатория от этих главных ворот?

— С восточной. Между ними двести двадцать ярдов плюс старая силосная башня, ее не используют с шестьдесят восьмого года, между ней и забором двадцать ярдов.

Дакетт кивнул и обратно снял с крючка шляпу. Посмотрел на Хоббса.

— Рэй, я съезжу посмотрю, что там.

Хоббс перенес трубку обратно в правый угол рта.

— Возьми Митчелла с собой. Пусть проветрится.

— Хорошо. Надеюсь, у него найдется на это время.

— Найдется, — сказал я.

— Тогда не будем терять времени. — Дакетт надел шляпу. — Артур, мы выедем на двух машинах сразу за вами. Митчелл, бери криминалистический набор и аппарат. Норман, вы с нами или своим ходом?

— Своим ходом, — быстро сказал Куигли. — У меня «Понтиак Кателина», на нем не очень удобно ездить по этим грунтовкам. Я доеду до главных ворот и подожду.

— Как скажете, — согласился Дакетт.

Хейг хлопнул в ладоши, по-плотницки, не скрывая радости.

— Слава тебе, господи. Хоть кто-то двинулся с места. — Развернулся к двери, потянул полушубок на плечах. — Я поеду вперед, открою лабораторию и предупрежу Хэнка. Если кто меня обгонит на дороге восемьдесят пять, я буду на красной «Шевроле» пикап шестьдесят восьмого, на бампере полоса от трактора, не спутаете.

— Не обгоним, — пообещал Дакетт.

Куигли двинулся следом за нами, по-прежнему прижимая к себе портфель.

— Я отъеду через четыре минуты, мне еще требуется записать время начала расследования для отчета. — Он сел на стул у двери, открыл портфель на коленях и достал авторучку «Паркер Тэ-Болл Джоттер». — Бетти, простите за беспокойство.

— Все в порядке, мистер Куигли.

Хейг открыл дверь. На пороге обернулся.

— Агенты, если вы найдете бычьи яйца к рассвету, я лично привезу сюда вам мешок свежей говядины. Самой лучшей, первосортной, конечно, получше чем это дерьмо в магазинах.

— Договорились, мистер Хейг.

Дверь хлопнула. Тяжелые шаги раздались по коридору. Через несколько секунд снаружи завелся мотор пикапа прерываясь глухим кашляющим звуком плохого глушителя.

Куигли в углу продолжал писать в блокноте, не торопясь, аккуратно выводя каждую цифру.

Хоббс посмотрел на меня, на Дакетта, потом на закрытую дверь.

— Сорок тысяч долларов за пробирки. — Постучал трубкой о ладонь, выбивая пепел в латунную пепельницу на столе у Бетти. — За одну ночь у нас в Спрингфилде стало больше передовой агрокультуры, чем я думал.

— Поедем посмотрим, — сказал Дакетт. Он уже снимал с вешалки фотосумку и набор для слепков.

Я открыл дверь в соседнюю подсобную комнату, прошел к шкафу, взял запасную пачку пленки «Кодак Три-Икс», запасные батарейки для вспышки в холщовом мешочке, пинцет, рулетку «Стэнли», два бумажных пакета для улик и три стеклянные трубочки с притертыми пробками, для соскобов, если понадобится.

Из ящика стола Дакетт достал спиртовой термометр в латунном футляре от старого аптечного набора. Положил в карман.

— Зачем это? — спросил я.

— Для крио-хранилища, — ответил он. — Если там жидкий азот, то он застывает ниже точки замерзания ртути. Спирт не подведет.

Я кивнул, отметив, что раньше не замечал за Дакеттом глубоких познаний в физике.

Кассия первой подошла к двери.

Куигли в углу аккуратно закрыл портфель, защелкнул латунные замочки по одному.

— Я выезжаю через минуту, — сообщил он негромко. — Встретимся у главных ворот «Грин Вэлли». Записал ваши номера машин в журнал прибытия на место.

— Это еще зачем? — спросил Дакетт.

— Так надо, — подтвердил Куигли. — Для отчета по форме банка двести двенадцать «эл».

Дакетт посмотрел на него секунду, ничего не сказал и надел перчатки.

В коридоре мы услышали еще один хлопок мотора хейговского пикапа во дворе. Когда мы вышли, я увидел, как красная «Шевроле» с черной полосой по бамперу выехала со стоянки, выбросив сизый клуб солярки в холодный воздух Сент-Луис-стрит.

Глава 13. Ранчо «Грин Вэлли»

По трассе восемьдесят пять я держал только сорок миль в час, не больше. Грунтовка от поворота на Стренгерс-Бой-роуд еще не схватилась после оттепели.

«Скаут» приходилось вести по верху колеи, чтобы не пробить картер на промерзших комьях. Дакетт ехал следом, в своем «Гэлакси», фары горели в полуденном сером свете двумя желтыми пятнами на снегу обочины.

«Грин Вэлли» я отыскал по белой жестяной табличке у проселка: «ХЕЙГ ЭНГУС КЭТТЛ. Чистопородный ангус с регистрацией. Искусственное осеменение круглый год». Под надписью, помельче, уже чуть отслоившейся краской написано: «Без приглашения не въезжать. Собаки».

Главные ворота двухстворчатые, в трубу диаметром в три дюйма, выкрашенные суриком, на двух кирпичных столбах. На правом столбе переговорное устройство «Эйфон» в металлическом ящике, дешевое, но новое.

У ворот стояла будка сторожа, обшитая просмоленной фанерой, с печной трубой, из которой шел тонкий синий дым.

Из будки вышел человек лет шестидесяти пяти, в ватнике без половины пуговиц, в военной фуражке без кокарды. Двигался боком, как двигаются люди с артритом тазобедренного сустава.

— Хэнк, — сразу представился он. — Сторож. Артур говорил, что вы приедете.

— Митчелл. А там агент Дакетт.

— Знаю. Артур обогнал вас на семь минут.

Темно-вишневый «Понтиак Кателина» Куигли с белым виниловым верхом, уже стоял за воротами на гравийной площадке, аккуратно вписанный в разметку для гостевых машин. Сам банкир сидел внутри, я видел его профиль через лобовое стекло, он читал что-то в раскрытом блокноте.

Хейг встретил нас у крыльца главного дома.

Дом двухэтажный, из бруса, обшитого виниловым сайдингом «Алкоа» бежевого цвета, с белыми ставнями. Перед домом круговая щебеночная дорожка, в центре круг с флагштоком, на котором висел флаг штата Миссури.

Слева от дома каркасный амбар традиционной постройки, красный с белой кровлей, обычный для Озарка. Справа нечто, чего тут я не ожидал увидеть.

Длинное низкое здание из шлакоблока, оштукатуренное и выкрашенное в белый цвет, без окон, с одной дверью на торце, с приземистой металлической трубой вытяжной вентиляции на крыше. Вдоль стены, обращенной к нам, шла полоса из мелкой синей плитки на высоту фута от земли, для удобства мытья шлангом.

Над дверью висела табличка «ЛАБОРАТОРИЯ. Посторонним вход запрещен. При входе надевать сменную обувь».

Из дома вышла женщина в фартуке поверх теплого платья, лет пятидесяти, с волосами, забранными в пучок. Молча стояла на крыльце, скрестив руки под грудью.

— Жена моя, Эдна. — Хейг махнул в ее сторону рукой, не оборачиваясь. — Эдна, это федеральные агенты. Не подходи, я сам разберусь.

Эдна Хейг не ответила, осталась стоять на месте.

— Сюда, — сказал Хейг и пошел к лаборатории, разбрасывая ботинками снежную крошку.

К двери лаборатории вели три ступеньки бетонной отливки. На верхней площадке стоял проволочный коврик для очистки подошв, рядом ящик с одноразовыми бахилами из синего полиэтилена.

Дакетт, не дожидаясь приглашения, надел бахилы поверх ботинок. Я последовал примеру.

Хейг бахилы натягивать не стал, потоптался на коврике и толкнул дверь плечом.

— Сам черт ногу сломит у меня тут с этими пакетами, — буркнул он. — Эдна заставляет.

Внутри другой климат. Воздух сухой, прохладный, около пятидесяти градусов по Фаренгейту, с легким запахом дезинфектанта «Лизол» и какой-то слабой химии, не определяемой с порога.

Под потолком горели две полосы люминесцентных ламп «Силвейния», дающие ровный белый свет без теней. На полу серый эпоксидный наливной бетон с уклоном к центральному стоку, забранному решеткой из нержавейки.

Стены высотой в пять футов покрыты светло-зеленым кафелем восемь на восемь дюймов, шов в шов, белая затирка.

— Сам клал, — заметил Хейг непривычно для него тихим голосом. — Девять месяцев работы по выходным. Не доверил никому.

Помещение разделено на две части стеклянной перегородкой с раздвижной дверью на роликах. В дальней половине я увидел смотровой стол из нержавеющей стали, с приподнятыми краями для жидкостей.

Над столом бестеневая лампа «Камплер» на кронштейне, рядом стерилизационный шкаф «Кастл», ультразвуковая ванна и набор хромированных инструментов в стеклянной витрине.

В ближней половине располагалась рабочая зона. Длинный стол из ламината «Формайка» белого цвета, на нем бинокулярный микроскоп «Бауш и Ломб», центрифуга «Кларк» с откинутой крышкой, водяная баня и термостат с цифровым ртутным термометром.

У стены три холодильных шкафа: один обычный «Кенмор» бытовой, второй морозильник «Тхермоэлектрон», третий низкотемпературный «Ревко», узкий, высотой в человеческий рост, с белым эмалевым покрытием и стеклянным окошком на дверце.

И в дальнем углу ближней половины находилось криохранилище.

Прямоугольный шкаф из нержавеющей стали, размером с большой холодильник, с двойной дверцей. Сверху переходник для подачи азота, цифровой манометр на лицевой стороне. На двери две петли промышленных скоб под навесной замок и сам замок, точнее, того, что от него осталось.

«Мастер Лок» с полудюймовой дужкой, чисто перекушенной, в одно движение, болторезом с длинными ручками не короче двадцати четырех дюймов. Срез ровный, металл свежий, без окисления.

Замок не упал на пол, висел на одной половинке скобы, как будто его аккуратно поставили на место после взлома.

— Ничего не трогали? — спросил Дакетт.

— Хэнк не трогал. Я тоже. — Хейг помолчал. — Открыл, посмотрел, что контейнера нет и закрыл обратно. Майлс приезжал, светил фонарем, на замок не дышал, говорит, отпечатков на морозе все равно не снимешь.

— Майлс прав кое-в-чем, — сказал Дакетт. — Отпечатков на оцинкованной дужке при минус по Фаренгейту вы не снимете. Жир густеет, рисунок не отпечатается. — Он наклонился к замку и осмотрел срез под боковым светом фонаря, не прикасаясь к нему. — Но направление обреза видно. Это делали снизу вверх. Стоя на коленях или присев. Значит, грабитель был не очень рослый.

— Или рослый, но у болтореза длинные ручки, — заметил я.

— Или так.

Хейг открыл двойную дверцу хранилища. Внутри три полки из перфорированной нержавейки.

На двух нижних полках стояли еще два сосуда Дьюара, поменьше, по шесть литров каждый, с круглыми ручками сверху и инвентарными бирками на цепочках: «МВЕ-6 №2», «МВЕ-6 №3». Они стояли на месте. Верхняя полка пустая.

— Тут находился материал Монарха, — сказал Хейг. Голос его осел до нижнего регистра, в первый раз за полтора часа знакомства. — Двенадцатилитровый. С номером один на бирке. Я сам поставил его сюда.

— Грабители взяли что-то еще?

— Ничего. Шкаф с инструментами цел. Микроскоп цел. Шестой и третий тоже целые. — Хейг ткнул пальцем в нижние сосуды. — Унесли только большую посудину с Монархом. Знали, за чем шли.

Дакетт отошел на два шага, оглядел шкаф, прикидывая что-то в уме.

— Двенадцать литров «Эм-Вэ-И». Вес пустого сосуда около тридцати пяти фунтов. С азотом все шестидесят.

— Семьдесят два, — поправил из дверного проема Куигли. Он вошел тихо, в тех же бахилах, прижимая портфель уже не к груди, а к боку, под локтем. — С учетом полной заправки и веса соломин. Сертификат от пятнадцатого ноября указывает массу брутто шестьдесят семь фунтов, плюс расчетный долив азота за прошедшие шестьдесят восемь дней по нормативу испарения две и одна десятая процента в сутки, итого на момент кражи около семидесяти двух фунтов.

— Семьдесят два фунта, — повторил Дакетт. — Один может донести с усилием. Двое донесут спокойно.

Я обошел шкаф по дуге, не приближаясь к двери ближе чем на четыре фута, светя фонарем «Эвереди» под боковым углом по полу. Серый эпоксидный наливной отражал свет ровно, без бликов, кроме одного места перед самой дверцей хранилища.

Там, на полосе шириной примерно в фут, поверхность отражалась иначе.

Опустился на одно колено. Поднес фонарь ближе.

Эпоксидка тут матовее, чем по сторонам, и под углом я увидел крошечные кратеры, диаметром не больше булавочной головки. Десятки кратеров.

Расположены рядами, не хаотично, а полосой, примерно на расстоянии одного шага, по направлению от двери хранилища в сторону выхода.

Я достал из кармана складное увеличительное стекло «Бауш и Ломб» с десятикратной линзой. Каверны под увеличением оказались не кратерами, а микротрещинами в эпоксидной заливке, расходящимися лучами от центральной точки, как звезды на черном небе.

— Дакетт, посмотри сюда.

Напарник опустился рядом на колено. Я передал ему лупу. Он смотрел долго, секунд двадцать и молчал. Потом поднял голову.

— Что это такое, черт возьми?

— Конденсат. — Я выпрямился и отряхнул колено. — Со дна сосуда. Снаружи комнатная температура, при открытии и переноске нижняя часть на пару секунд оказывается мокрой от азотного тумана, оседающего в виде капель. Эти капли при минус ста девяноста шести по Цельсию падают на эпоксидку. Разница температур триста пятьдесят градусов по шкале Фаренгейта. Капля замерзает мгновенно, при ударе об пол лопается, как стеклянная дробина и оставляет вот эту микротрещину.

— Хейг, — спросил Дакетт, не отрываясь от пола. — Когда клали эпоксидку?

— Прошлым летом, в августе. Заливала бригада из Канзас-Сити, давала гарантию на пять лет.

— Свежая, значит. Хорошая.

— До этого не жаловался.

— А до сегодняшнего дня таких точек на ней не наблюдалось?

Хейг подошел, наклонился, прищурившись.

— Не наблюдалось. Я тут полы мою два раза в неделю шлангом. Знал бы.

Я повел фонарем дальше, от двери хранилища в сторону выхода.

Цепочка следов пошла ровно, на расстоянии в шаг взрослого человека, с небольшим уклоном к правой стороне от двери. Видимо тот кто нес, держал правой рукой ручку Дьюара и тяжесть невольно тянула его в сторону.

Полоса тянулась мимо рабочего стола, стерилизатора к двери через порог. Я ее потерял на проволочном коврике для обуви.

Открыл дверь и вышел на крыльцо. Дакетт, Хейг и Куигли толпой последовали за мной.

Снаружи нас слегка ослепил серый дневной свет. Температура около тридцати восьми по Фаренгейту. Снег вокруг крыльца утоптан и местами расчищен лопатой, на ступеньках сухо.

Хейг ткнул пальцем в широкую полосу примятого снега, идущую от крыльца к дорожке.

— Это я сегодня утром натоптал, когда обнаружил. И еще Майлс с Хэнком. Ветеринар приезжал, я его вызывал на всякий случай, хотя без материала ему теперь делать нечего. Куигли вон тоже походил.

— Я не подходил к лаборатории до вашего приезда, — тонко поправил Куигли. — Я стоял у машины и ждал.

— Ну, не подходил и молодец.

Дакетт присел у нижней ступеньки. Посветил фонарем по снежной корке вокруг крыльца, под углом, низко. Я зашел с другой стороны и сделал то же самое.

На вытоптанной полосе следов не разобрать. Но в стороне, шагах в трех от ступенек, у пожарного гидранта, выкрашенного в красный цвет, на гладкой неутоптанной корке снега блеснула одна маленькая точка.

Идеально круглый шарик льда, размером с дробину номер шесть, около двух миллиметров в диаметре. Прозрачный, с молочной сердцевиной.

— Дакетт, вот он.

Напарник подошел, посмотрел и кивнул без слов.

Я достал из портфельчика пинцет с резиновыми наконечниками, аккуратно поднял ледяную дробину. Положил на ладонь в перчатке. Шарик не плавился, держался за счет мороза.

— Полевая аппроксимация, — сказал я. — Та же капля, но упала на снег вместо эпоксидки. Снег ее не пробил, она скаталась шариком и замерзла ровной сферой.

— Тут только одна. — Дакетт огляделся. — Где остальные?

— На утоптанной полосе мы теперь их не найдем. Но в стороне от полосы должна идти линия. Грабитель задевал плечом или локтем боковую часть сосуда, оттуда срывались отдельные капли. Падали в стороне от его шагов.

— Логично.

Мы пошли вдоль крыльца параллельно вытоптанной полосе, в трех футах от нее, низко светя фонарями. Хейг хотел идти следом, но Дакетт ровным голосом попросил его остаться у двери.

— Эти точки в снегу заметны под боковым светом, — пояснил он. — Лишние следы рядом сбивают нас.

Хейг остался, недовольно ворча.

Через десять футов от крыльца, у края клумбы с засохшим розовым кустом, я увидел вторую дробину. Через одиннадцать футов третью. Это уже цепочка.

Капли падали на расстоянии около четырнадцати-пятнадцати дюймов. Неравномерно, где-то восемнадцать или двенадцать дюймов.

Грабитель шел неровным шагом, тащил тяжесть. Там где капля падала чаще, он останавливался и отдыхал.

Цепочка тянулась вовсе не к главным воротам.

Не к будке Хэнка, которая виднелась отсюда на расстоянии двух сотен ярдов, ниже по уклону, у выезда на щебеночную дорогу. Не к гаражу, подъездному кругу или к амбару.

Цепочка отклонялась влево, под углом примерно в пятьдесят градусов от направления на главные ворота, к восточной кромке участка, через заснеженное поле, на котором летом, видимо, паслись телки.

В трехстах ярдах от лаборатории, за невысоким бугром стояла силосная башня.

Старая, из бетонных колец, диаметром около восемнадцати футов и высотой футов сорок пять. Кровля коническая, жестяная, проржавевшая, с заплатой из листа кровельного железа на южном скате.

Сбоку узкая дверь в два слоя досок, обитая жестью, с массивной железной щеколдой и навесным замком, сейчас открытым, на петле. Вверху сбоку узкое окошко-люк для загрузки, забранное треснутым стеклом.

— Не пользуюсь с шестьдесят восьмого, — сказал Хейг, подошедший к нам по утоптанной дорожке. — Перешел на полиэтиленовые рукава для силоса, складываю их прямо на поле. А башню оставил. Сносить дорого, мне она не мешает, мне до ней и дела нет. Зерно там тоже не храню, крыша течет.

Дакетт оглядел башню снизу вверх. Прищурился на жестяную заплату.

— С будки сторожа эту башню видно?

— Нет, она за бугром и амбаром.

— А с главного дома?

— Кухонное окно выходит на нее, но Эдна спит с десяти вечера, это она вам подтвердит. А зимой ночью в окно вообще не смотрят, там темно как в кармане.

— А со стороны соседнего участка?

— Со стороны Бёрка? — Хейг покосился в восточном направлении, поверх изгороди из колючей проволоки на бетонных столбах. — Со стороны Бёрка башню видно, конечно. Но между нами шестьсот ярдов поля и проселок к его коровнику. По нашему полю прямой подъезд только с одного места, там где у меня в изгороди ворота для трактора. Они заперты на цепь с замком.

— Эти ворота сейчас открыты?

— Нет, я проверял утром.

Я подошел ближе к башне, не наступая на цепочку капель. У основания, на бетонном подножии в кольцо около двух футов высотой, снег истоптан.

Не одной парой ботинок, а несколькими. Подошвы разные, я с пятнадцати футов видел разный рисунок. Одна с ребристым протектором по диагонали, другая с круговым, похожим на «Вибрам».

Цепочка ледяных капель уходила прямо к двери башни и пропадала на истоптанном пятачке.

— Дакетт. — Я обернулся. — Вот они куда ведут.

Куигли тоже подошел, посмотрел поверх очков сначала на башню и на цепочку капель за нашими спинами.

— Прямой угол примерно сорок восемь градусов от линии «лаборатория - будка сторожа», — сказал он негромко. — Хэнк сидит у въезда, его поле зрения по моим прикидкам около ста двадцати градусов из окошка. Этот сектор как раз попадает в слепую зону, заслоненную силосной башней, она как раз отбрасывает тень на снег в темное время.

Дакетт молча посмотрел на него.

— Куигли.

— Да, агент Дакетт?

— Откуда знаете такие выкладки?

— Я полевой артиллерист сорок четвертого-сорок пятого годов. Шестая армия, Филиппины. Расчет секторов наблюдения это стандартное упражнение для человека моей подготовки. — Куигли поправил очки. — После войны окончил школу по бухгалтерскому учету. Перешел в банк.

Дакетт хмыкнул. В первый раз за день, почти одобрительно.

— Артур, кому из ваших работников эта башня знакома лучше, чем вам?

Хейг подумал.

— Никому. Я тут хозяин с шестьдесят первого. Башня стоит с тридцать восьмого. Ее поставил прежний хозяин, дед нынешнего Бёрка, тогда эти участки были единым хозяйством, потом их разделили по наследству.

— Деду Бёрка, — повторил Дакетт. — А нынешнему Бёрку, значит, башня тоже знакома?

— Сайласу-то? — Хейг пожевал губу. — Сайлас тут пацаном бегал. Он лет на пятнадцать меня старше. В башню эту, между нами говоря, он еще мальчишкой лазил, пугать сестер. Пока старшая сестра не отбила ему желание туда забираться черенком от метлы. Это было история полвека назад, но в Озарке такие истории помнят дольше свежих.

— А сейчас он сюда не лазит?

— Сейчас он со мной не разговаривает уже шесть лет. С тех пор как я в Калифорнию за оборудованием съездил.

Дакетт кивнул. Снова не сказал ничего вслух, но я уже видел, что у него в голове укладывается линия расследования.