Крик души

Эпиграф

Чем виноватее сам перед своей, хотя бы и скрытой, совестью, тем охотнее и невольнее ищешь вины других, и в особенности тех, перед кем виноват.

Толстой Л. Н.

Часть 1. Глава 1

Тяжелые мысли не покидали голову Павла, он все обдумывал и взвешивал события последних дней, сомневался. Не поспешил ли он? Ведь спешка нужна в трех случаях: при ловле блох, при поносе и когда бежишь от чужой жены, а за тобой гонится ее рассерженный муж. Еще спешка нужна, когда у тебя переподготовка в армии, повестка из военкомата уже лежит в кармане, а дочь оставить не с кем. Вот незадача.

Сделал последнюю отчаянную попытку, решился поехать к Лиде. А вдруг у нее сердце дрогнет, и она оставит Катю у себя. Как бы то ни было, она все-таки мать, рожала и кормила, нянчила, все было как должно было быть. Мало ли чего говорят люди во зле, мало ли какие ярлыки навешивают друг другу. А посмотришь повнимательнее и увидишь, что человек-то и ничего, стоящий. Все клички и прозвища постепенно отпадут...

Павел решил попробовать, может, у него с Лидой получится помириться. А вдруг он ошибался. Навели на нее напраслину всем селом, да еще и городом. Она обозлилась, конечно. А кто не обозлится, если такое на него навалить. Любой может повести себя некрасиво. Не может Павла простить, ну и не надо, Катя-то ее дочь. Материнские чувства у нее должны быть.Павел надеялся,что она оставит Катю у себя, а комнату замкнёт на два месяца и ничего с ней, с комнатой, не случится.

С тех ужасных событий прошло время, а время хорошая штука. Оно и раны лечит, и людей мирит.

Попытка не пытка, а вдруг...

***

Последние шесть месяцев мы жили с отцом вдвоем. Я помогала ему как могла, убирала в комнате, мыла посуду и училась в школе в третьем классе. Придя со школы, я разогревала на газовой плите обед, наскоро ела, и бежала во двор играть. Иногда я ставила на плиту чайник, убегала во двор поиграть и забывала о нем напрочь. Тогда кто-нибудь из соседей по бараку напоминал мне:

— Катя, чайник кипит.

Вечером приходил с работы отец, и тогда я бежала домой, чтобы встретить его такого любимого, веселого, доброго. Часто он приносил гостинцы "от зайчика". Достанет сверток из своей кирзовой сумки, разворачивая его, обязательно расскажет:

— Иду я домой, смотрю — зайчик бежит. Подошел ко мне и говорит: «Возьми гостинчик, отнеси Катеньке».

Я ела с удовольствием остатки обеда: кусочек хлеба с колбасой, кусочек хлеба с салом, а то и просто кусочек хлеба. Я понимала, что это отец не доел, оставил мне немного, но подыгрывала ему и была счастлива.

Это было замечательное время. Играть во дворе я могла столько сколько хотела. Отец меня никогда не ограничивал, никогда не заставлял немедленно идти домой и срочно делать уроки, как это делали другие родители нашего двора. Он говорил так:

— Катенька, ты же для себя учишься.

Он никогда не радовался моим пятеркам, никогда не огорчался из-за троек. Он неизменно повторял:

— Катенька, ты же для себя учишься.

Иногда у меня возникали вопрос почему отцу неинтересна моя учеба? Неужели он меня не любит? И тогда я внимательно смотрела ему в глаза и видела в них тепло и нежность. Тогда я понимала, что по отношению к моей учебе у отца такая тактика. Свобода. Свобода выбора. Свобода действий. Втайне я гордилась тем, что самостоятельная, и отец мне доверяет.

Как-то в конце апреля отец объявил:

— Дочь, мы едем к твоей матери.

— Зачем? — я задала естественный вопрос.

— Да, знаешь, — замялся он, — у нее осталась твоя подушка. Мы ее заберем.

Я пожала плечами. Нужно, значит, едем. Недолго собирались, недолго ехали и вот мы уже на пороге подъезда пятиэтажного здания. В этом доме живет моя мама.

— В этом доме живет моя мама? — удивилась я. — Она живет в этом же городе? И так близко от меня?

Худенькая женщин золотыми волосами открыла нам дверь.

— Вы зачем приехали? — недружелюбно спросила она, — Катя, проходи, садись. Павлик, чего это ты заявился после всего, что было?

— При разговоре у нее во рту блестело золото.

— Мы приехали тебя проведать.

— С чего бы это?

Я села на табурет, стоящий посреди крохотной комнатки. У входа стоял шифоньер желтого цвета без зеркала. Торцом к нему прислонилась двуспальная металлическая кровать, застеленная голубым покрывалом. Горкой сложенные подушки закрыты кружевной накидкой. Напротив шифоньера у противоположной стены стоял кухонный стол с электроплиткой наверху. Рядом другой стол — его назначение, по-видимому, было универсальным. А еще несколько табуреток.

Комнатка настолько крошечная, что, сидя посредине, я могла дотянуться одной рукой до кровати и до стола с противоположной стороны другой рукой одновременно.

Мать выдвинула ящик шифоньера, стала доставать оттуда аккуратно сложенные вещи. Простыни и наволочки она откладывала в сторону, а свернутые мужские рубашки стала укладывать стопкой на табуретке возле меня.

— Катя, — передай отцу рубашки, — спокойно сказала она, не глядя ни на меня, ни на отца. — Он оставил здесь не только подушку, но и рубашки.

— Я оставил не только рубашки, но и костюм. Где мой костюм? А брюки? У меня были новые брюки. Где они?

— Я должна была чем-то жить, вот и продала твои вещи.

— Врешь ты все. Не продала, молдаванин износил.

— Павлик, не было молдаванина.

— Был. Твой брат сообщил в письме к матери, — лицо отца изменилось, губы растянулись, а зубы сжались — получилась злая маска, будто сидящий рядом не мой отец, а незнакомый чужой человек.

— Брат не мог такого написать.

— Ванька, брат твой, матери сообщил в письме, что ты тут выделываешь, — отец зло бросал слова, они били меня, жестко хлестали.

— Из твоих слов выходит, что моя мать дала Лешке Верченко письмо и сказала: "Отошли письмо Павлику, пусть он узнает, как моя дочь ждет его с армии". Абсурд! Такого быть не может, потому что не может быть никогда. Где Алексей взял письмо Вани? Выходит так, что когда на почте Дуська получает письма для ароновцев, они дома их вскрывают и читают все чужие письма. А если они читают чужие письма, то могут и написать. Это работа твоего брата и его жены. Не иначе. Они это делают из зависти, и ненависти. Их старшая дочь Надежда так и сидит в старых девах. Это они хотели нас развести, и развели.

— Никто нас не разводил, — отец продолжал цедить слова. Мне и кум Сашка Нестеренко много раз говорил, что ты гуляешь.

— Павлик, не правда, - продолжала оправдываться мама. Мне её было жалко и непонятно почему они ссорятся. — Я тебя любила всегда и сейчас люблю.

— Любишь? А кто хотел мне глаза битым стеклом засыпать?

— Неправда, все придумали люди, чтобы нас развести.

— Оправдывайся теперь.

— Павлик, я так тебя ждала, а ты привез другую, старую и чахоточную.

— Ты меня ждала, а Таньку нагуляла, — стоял на своем отец, — ждала она.

Страсти накалялись. Гром гремел, и молнии сверкали в маленькой комнатке.

— Танечка твоя дочь. Посмотри на нее. Она на тебя похожа и на твою маму. Вспомни, ты три раза приезжал в отпуск, а когда забеременела, велел родить.

— Рассказывай сказки, — парировал отец.

— Посмотри, какой у нее носик и цвет глаз, как у тебя, — когда вспомнила дочь глаза мамы потеплели.

— А мою квартиру ты зачем поменяла? Чтобы мне не досталась?

— Если бы ты вернулся ко мне, квартира так и была бы нашей, но ты хотел прописаться в нашу квартиру со своею Любкой. А я где жить должна?

— Любку я привез, после того, как ты стала гулять.

— Павлик... — она устала от бессилия что либо доказать, оправдаться.

— Врешь ты все. Ты волосы постригла? Зачем? — цедил отец слова.

— Я молодая. Посмотри, как все ходят.

— И шапочку носишь.

— А что, я должна платок носить, как старые бабки в Ароновке носят?

— И губы красишь. Шалава, одним словом.

— Я в городе живу, и я молодая. Посмотри вокруг — все красят.

— Ты должна была детей нянчить, а ты их раздала бабушкам.

— Я работала. Мне ведь тоже кушать надо. Бабушки смотрят детей, спасибо им. Ты не думаешь о своих детях. Все о бабах думаешь. Привез себе такую страшную, да еще чахоточную.

— Она была хорошая, не больная. Заболела потом, когда ездила хоронить своего отца.

— Оправдывайся. Где ты познакомился с нею? Где солдат может познакомиться с девушкой? Небось, она ошивалась возле казармы. Ждала очередного,чтобы жизнь свою скрасить. — Мать пошла в наступление.

— Не говори о ней плохо.

— А обо мне можно говорить плохо? — слезы были близки, но злость мешала слезам. Лида торопилась высказать обиду, которая не проходила уже несколько лет и все также держала сердце железными клещами.

— Обидно, что променял меня на чахоточную, — с тоской повторила она.

— Катю я не бросил, а ты бросила Раечку и Таньку. Да ты всех троих бросила. Кукушка. Тебе бы погулять и все, а детей пускай воспитывает кто-нибудь другой.

Злость и обида заполнили всю комнату. Мать машинально перекладывала белье в ящике шифоньера, сидя на корточках, и все говорила. Ей нужно было выплеснуть обиду, очистить душу. В глазах потемнело, она не могла больше слушать незаслуженных обвинений. Нет. Нет! Нет!!!

Как можно объяснить, доказать ему, что это не правда? Как?

Земля уходила из-под ног. Ком подошел к горлу и ничего не смогла она сказать в этот момент в свое оправдание. Нет, слов он не поймет. Ее душа кричала, стонала. Но как? Как объяснить, что это не правда? Она его так любила, так ждала...

Слезы хотели хлынуть из глаз, но гордость им мешала. Не должен Павел видеть их. Не должен.

Потом она стала укладывать белье обратно в ящик. Аккуратно уложила туда и мужские рубашки, по-видимому, рубашки отца.

Они вспомнили кое-какие обиды еще, затем мать сказала:

— Вы долго будете сидеть, а то мне нужно идти на работу?

— Ну что же, дочь, пойдем.

Я встала и пошла к отцу, мы переступили порог. Я все ждала, что меня мама остановит, окликнет:

— Катенька, доченька моя, я соскучилась ужасно. Останься со мной, живи у меня сколько хочешь.

Спросит:

— Девочка, как ты жила с папой и с чужой тетей? И как ты сейчас живешь, только с папой? Он мужчина, он отец, мать заменить никак не может, даже если сильно захочет.

Поинтересовалась бы:

— Катя, как дается тебе учеба в школе? Ты учишься уже третий год. А я о тебе ничего не знаю. Как сложились у тебя отношения со сверстниками на улице и в школе?

Пообещает:

— Мы будем жить все вместе и никогда не расстанемся.

Но... ничего этого я не услышала. Ничем меня не угостили, даже чаем не напоили.

Я понимала — у мамы обида, но я-то ее не обижала. Это они, взрослые люди, решили, что нашли правильное решение — разделили детей: меня взял к себе папка, а Рая и Таня остались жить с мамой. Очень хочется спросить взрослых, умных людей, поступки которых не обсуждаются детьми, правильно ли вы поступили?

На улице отец спросил:

— Катенька, хочешь мороженого? Смотри, в этом ларьке продается. Может тебе и газированной воды купить? С сиропом? Держи стакан.

Во рту таяло сливочное мороженое и вместе с ним таяли тяжелые мысли. Жизнь продолжалась.

***

А Павла все одолевали тяжелые мысли. Он никак не мог найти выход из сложившейся ситуации.

Но ничего хорошего из этой поездки не получилось.

Павлу казалось, что он хорошо все обдумал, но не тут-то было. По-видимому, на Лиду время еще не подействовало, или все навешанные на нее, прозвища верны. Она на примирение не пошла. Устроила скандал. Ладно, на бывшего мужа обиделась, но она и дочь не захотела видеть. Так что, выходит, зря они к ней поехали.

Если бы Лида встретила их мирно, он не наговорил бы ей столько обидных слов, а может быть и прощение попросил, а она вон как повела себя. встретила грубо, нетерпеливо, выставила их за порог.

Всё осталось по прежнему.

Отцу уходить, а дочь оставить не с кем. Друзья предложили познакомить его с женщиной. Охарактеризовали ее хорошо и чистоплотная, и самостоятельная, и трудолюбивая. Пообещали, что она ему понравится. Понравится или нет неважно. Важно то, что выбирать времени уже не осталось. После майских праздников нужно идти на переподготовку.

Говорят, поспешишь - людей насмешишь, но деваться некуда. Правильно ли он поступит, если приведет Веру домой, совершенно не зная ее, время покажет.

Часть 1. Глава 2

Пи — пи — пи, — последний шестой сигнал соответствует семи часам московского времени.

— Доброе утро, — говорит радио. И тут же в комнату врывается и заполняет ее всю Гимн Советского Союза:

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов,

Единый, могучий Советский Союз!

Как торжественно и радостно на душе, или это гимн делает свое дело по утрам, или это сама жизнь посылает мне радость.

Я вспомнила — сегодня первое Мая и маленький чертенок пропел:

Первое мая -

Курица хромая,

А петух косой

Подавился колбасой.

Умывшись, я уселась за стол. Сейчас отец принесет нехитрый завтрак, потом мы оденемся понаряднее и отправимся на демонстрацию.

Тогда мне было десять лет, ходила я в третий класс и была вполне самостоятельна. Надела школьное платье коричневого цвета, белый фартук и красный пионерский галстук. На платье нашиты белый воротничок и белые манжеты. На ногах белые носочки и новые, купленные к празднику, сандалии. Новые, чудесные, легкие сандалики. Они такие подвижные, что мои ноги едва успевают за ними. В честь праздника отец заплел мне косы, завязал красные атласные бантики.

Он тоже привел себя в порядок — побрился, надел свой выходной костюм, шерстяной, темно-серый и светлую рубашку. Галстуков отец никогда не носил, не любил их. Особенно, галстук — бабочку. Если видел на ком-нибудь такой галстук, обязательно скажет — идет киса с бантиком. Туфли на нем черные на тонкой кожаной подошве, начищенные до зеркального блеска. И выглядят как новые. Отец еще раз провел щеткой по носкам туфель, спросил:

— Ну что, Катенька, ты готова?

— Да, как пионер, всегда готова, — ответила я.

— Тогда пойдем, — улыбнулся отец и повесил на левое плечо гармонь, придерживая ее снизу левой рукой, в правой руке держал ключ, чтобы замкнуть дверь. Управившись с замком, ключ положил в карман,

Гармонь у него голосистая, Саратовская, и цветом зеленый перламутр, меха тоже зеленые, но с мелкими белыми и коричневыми цветочками.

У меня замечательный отец. Он меня никогда не ругает, только говорит:

— Катенька ты так ходила?

— Да.

— И тебе не было стыдно?

И если мне не было стыдно до сих пор, то теперь я осознавала свою оплошность, мое лицо пылало от стыда, и я готова была провалиться сквозь землю.

Жили мы на острове им. Артема в 80 километрах от города Баку.

Добраться туда можно на электричке «Баку — Артем». Дорога идет сначала по городу, потом — через весь Апшеронский полуостров, по дамбе, проложенной через пролив. И по острову еще три остановки: «пос. Южный», «пос. Первомайский» и конечная остановка «Артем».

Жили мы на поселке Первомайском и улица у нас Первомайская, дом номер 40. Номера 37, 38, 39, 40, 41, 42 имели бараки. Они стояли в ряд огороженные заборами по три барака в один двор. Это длинные деревянные корпуса со сквозным коридором. С одной стороны барака дверь широкая, двойная, открывается прямо и выходит на улицу первомайскую. С другой стороны коридора дверь одинарная, открывается вправо, в маленький тамбур и выходит в переулок.

Здесь за узкой дорогой раскинулись кварталы частных, тоже деревянных домов, чаще финских двухэтажных, второй этаж — комната с покатыми стенами.

В ближайшем доме жили Решетниковы — семья из пяти человек.

Младший сын Петр был моим другом с тех самых пор, как меня в шестилетнем возрасте сюда привез папа. До этого времени я жила в деревне Ароновка, с бабушкой Фёклой и дедушкой Максимом. Говорила я также как говорили все ароновцы, с деревенским наречием. Чтобы исправить произношение, перед тем как идти в школу, приучить к городской жизни, к общению со сверстниками, отец взял меня к себе.

У Решетниковых во дворе был садик в отличие от других дворов и Петя каждый год угощал меня инжиром.

Барак вмещал в себя двенадцать комнат. Они располагались вдоль узкого длинного коридора и двери комнат стояли как в строю строго друг перед другом. В десяти комнатах жили десять семей, а у оставшихся двух комнат было другое назначение. В одной комнате без двери — кухня, с единственной газовой плитой на четыре конфорки. Готовили женщины по очереди и, естественно, здесь вспыхивали мелкие ссоры.

Напротив кухни находилась Пустая комната, рассчитанная на туалет и ванную. Туалет возможно когда-то и работал, но сейчас закрыт, а ванн, скорее всего, никогда и не было. Днем некоторые женщины ходили сюда стирать белье, оправдывали назначение комнаты. Стирали вручную, каждая в своем корыте, потому что стиральных машин еще ни у кого не было, но слухи о таких машинах уже ходили вовсю и женщины обдумывали, стоит ли им тоже обзавестись такой помощницей или не стоит. Говорят, что машина белье рвет, особенно любит дырки, воротнички у мужских сорочек и бретельки на женском белье. Пока женщины обдумывали последствия возможной покупки, стирали в корытах, используя и стиральные доски. Вечерами неосвещенная Пустая комната была очень таинственной и от нас, детей, требовалось мужество, чтобы войти туда на спор.

Мы с отцом занимали комнату под номером пять. Она имела площадь около двадцати квадратных метров и одно большое окно. Створки окна открывались во внутрь и я очень любила сидеть в проеме окна, когда оставалась дома одна. Я путешествовала в другом большом неведомом мире, но приходил отец или появлялась подруга и тогда тот чудесный мир закрывался и я опять оказывалась в своей комнате в бараке. В комнате не было ничего лишнего, необходимого тоже не хватало.

У двери справа притаился газовый камин. Он занимал мало места, но его тепла хватало на всю комнату.

По обе стороны окна у стен — две железные кровати с мягкими металлическими сетками. Одна кровать для отца, другая — для меня. Между кроватями у окна стоял большой деревянный стол. За ним мы ели и на нём я делала уроки, застелив стол газетой. Между камином и моей кроватью к стене прилепился небольшой кухонный столик с двумя дверками. Удерживались дверки маленькой вертушкой сверху. В столе хранились тарелки, стаканы, кастрюли и сковородки. Между дверкой и столешницей имелся ящик с деревянной ручкой. В нем лежали ложки, вилки, ножи.

На столе всегда стояло оцинкованное ведро с водой, накрытое куском фанеры, а сверху — алюминиевая кружка, готовая напоить любого страждущего. Напротив кухонного стола у другой кровати к стене прибита вешалка с одеждой. Под кроватью стоял коричневый дерматиновый чемодан с бельем. Еще имелись две табуретки, вот и все наше богатство.

Все дворы были оборудованы. Обязательно стояли столы с лавочками — на них играли в «дурака», а чаще забивали «козла» в домино. Волейбольные сетки натягивались ежедневно, на ночь их не оставляли, потому что жильцы соседних дворов могли снять и унести. Столбы же для волейбольных сеток и столбы с кольцами для игры в баскетбол стояли всегда. Молодежь играла в мяч, мужчины постарше забивали «козла», а женщины занимались рукоделием.

Тогда в моде было вышивание гладью и крестиком. Вышивали полотенца, кофточки и просто прямоугольные куски белого ситца. Назывались эти изделия «вышивки». Ими украшали стены квартир, спинки диванов, использовали как салфетки.

Еще вязали крючком скатерти, салфетки, покрывала, накидки, вывязывали длинные узкие полоски — подзоры. С одного края полоски имели красивые зубчики, другим краем они пришивались к белому покрывалу. Но поверх такого покрывала застилалось еще и покрывало цветное, но так, чтобы подзор выглядывал из под цветного. Сверху укладывали пышные подушки горкой, укрывали вязаной накидкой. Так диктовала мода.

Всем этим занимались русские женщины, азербайджанки вязали толстые шерстяные носки — джорабы. Они изготавливались из нескольких цветных ниток и имели национальный орнамент.

Мужчины азербайджанцы все свободное время просиживали в чайхане, пили чай и беседовали. Женщинам заходить в чайхану запрещено.

В тот памятный день было 1 Мая 1958 года. Международный день солидарности трудящихся. Праздник весны и труда.

В такой замечательно теплый, ласковый, солнечный день невозможно усидеть дома, когда музыка льется над землей и заполняет все вокруг, завораживает, поднимает над суетой, подчиняет себе. Это не просто музыка. Это марши. Они всегда имели власть над человеком, они пробуждали в тебе желание пройтись в толпе таких же, как ты обалдевших людей. Пройтись строем, да еще с плакатом или транспарантом в руках и при этом чувствовать свою значимость, свое величие и даже счастье.

Поддавшись общему настроению, мы с отцом тоже шли на демонстрацию. Шли довольные, счастливые. Я то и дело касалась рукой его руки, которой он растягивал меха своей гармони. Смотрела ему в лицо и видела что он счастлив, любит меня, и эта любовь согревала меня и несла дальше.

Мы проходили трибуны, наспех сколоченные, что-то кричали, кажется, УРА!.. Улыбались.

Наконец, мы вышли на пустырь вместе с другими демонстрантами. Здесь из года в год проводилась маевка.

Маевка — это народное гуляние на природе. На молоденькой зеленой травке расстилали скатерти, клеенки. На них выкладывали всякую еду и питье, рассаживались вокруг. Ото всюду неслась музыка. У одних импровизированных столиков играла гармонь, у других — балалайка, у третьих гитара или бубен.Работали выездные буфеты, продавались пирожки, мороженое, пиво, несколько сортов лимонада, водка, колбасы, различные булочки.

Наевшись сладостей от души, я получила от отца в подарок еще и три воздушных шарика. Нет, не просто три шарика, а три огромных шара — красный, синий и зеленый. Замечательные шары на ниточках, они были такие легкие, что даже на слабом ветру оживали, бились, тянули ниточки из рук, пытались вырваться на свободу.

Вся наша компания отправилась домой, взявшись под руки и выстроившись в ряд поперек широкой асфальтированной дороги. Я шла крайняя слева и несла свои шары в левой руке. Папка играл:

Имел бы я златые горы,

И реки полные вина,

Все отдал бы за ласку взора,

Лишь ты владела мной одна.

Не упрекай не справедливо,

Скажи всю правду ты отцу,

Когда свободно и счастливо,

С молитвой мы придем к венцу...

Я слушала, раскрыв рот, расслабила пальцы и ниточки выскользнули из руки, шары полетели, упали на горячий,

очень горячий асфальт и лопнули один за другим. Друзья отца заметили, что бывает, ну что же, значит не повезло.

Но отец сказал:

— Ничего страшного, у меня одна дочь, я еще куплю шаров для нее.

Он вернулся на Маевку. Мы немного подождали и отец вернулся с шарами.

— Держи, дочь. Сегодня праздник, — он опять взял в руки гармонь, а компания принялась петь и плясать.

По возвращении домой, он ушел к друзьям, а я осталась дома одна.

Ночью, когда я уже видела десятый сон, отец разбудил меня:

— Катенька, проснись. Посмотри, кого я привел.

Я села на кровати, повесив голову и не открывая глаз — сон меня не отпускал.

— Посмотри, это будет твоя мама. Посмотри, хорошая мама?

— Что мог определить сонный ребенок десяти лет?

Я исходила из своих позиций, у всех должна быть мама и, если отец таковую нашел, то пусть так и будет. Папка взрослый, он умный и добрый, он не приведет мне плохую мать.

— Папка, она всегда будет с нами жить?

— Да, дочь, всегда.

— Тогда — хорошая, — я вздохнула с чувством исполненного долга и опять легла спать.

Часть 1. Глава 3

После ночного знакомства с будущей мамой события развивались стремительно. На следующий день, то есть второго Мая с утра, отец сказал:

- Катенька ты не уходи никуда, жди меня дома, мы сейчас поедем за мамой. Плохо нам вдвоем жить. Правда? - и понизив голос, попросил, - поедем, а?

- Поедем, - соглашаюсь я. Особой радости поездка за очередной мамой не вызывает. Но возможность поехать куда-то, да еще на грузовой машине с отцом, разжигает любопытство.

- Папка, с удовольствием поеду.

Сама не знала почему, но называла своего любимого папочку не папа, а папка. Первый слог "ПА" произносится легко, теперь следует произнести еще раз "ПА", но вот тут как раз слог и застревает в горле, не слетает с языка, а проваливается куда-то в глубь, с губ идет только выдох. Так не должно быть и тогда я изобретала. На свет рождались слова: папка, папочка, папулечка, чаще просто папка.

Валя приоткрыла дверь и прямо через порог спросила:

- Катя, мы в кино идем?

- Нет, сегодня я не иду.

- Почему? - разочарованно протянула подружка.

- Мы с папкой едем за мамой, - шепотом сообщаю я.

- За какой мамой? - спрашивает Валька, соседская девочка, и я вижу, что ее черные глаза ничего не понимают.

- Папка женится. Он сейчас пошел за машиной. А мне велел дома ждать. Поняла?

- А как же кино? - Вальке хотелось в кино, но без меня, ее не отпускала мама.

- Валя, в кино пойдем в следующий раз, в воскресенье, - пообещала я.

Валька как-то сникла, и, не спеша, пошла по коридору, но возле своей двери оживилась, выпрямилась и, уже повеселевшая, вбежала в комнату. Она вспомнила новость о моей новой маме и понесла ее домой.

В комнату ввалилась шумная толпа, вся вчерашняя компания в полном составе.Отец радостно подхватил гармонь, повесил ее через плечо и весело пригласил:

- Катенька, поехали, машина ждет. Мы за тобой.

На обочине асфальтовой дороги, напротив входа в барак стояла грузовая машина ГАЗ-51, темная, сине - зеленого цвета. Все дружно запрыгнули в кузов, а меня определили в кабину.

- Я тоже на верху поеду как все, - сопротивлялась я.

- Хорошо, давай сюда, - отец подал руку и втянул меня наверх.

Я сидела рядом с отцом в кузове открытого грузовика и была почему-то счастлива. Над нами раскинулось чистое майское небо, такое огромное и такое голубое, что дух захватывало. Воздух чистый и вкусный. Таким он будет до тех пор, пока горячее южное солнце не прокалит землю, а испарения нефти не сделают его вонючим и душным.

Отец развернул гармонь:

Живет моя отрада

В высоком терему.

А в терем тот высокий

Нет хода никому.

Я знаю, у красотки

Есть сторож у крыльца

Никто не загородит

Дорогу молодца.

Приду я к милой в терем

И брошусь в ноги к ней.

Была бы только ночка,

Да ночка потемней.

Была бы только ночка,

Да ночка потемней.

Была бы только тройка,

Да тройка по резвей.

Мы ехали по Артему, затем по Дамбе, и дальше по Апшеронскому полуострову. Между собой его называли коротко - Апшерон, по Апшерону. Везде пейзаж один и тот же - бывшее морское дно, весь песок пересыпан толчеными ракушками, кое - где из земли выглядывают камни - маленькие и большие, возможно, это скалы, они как айсберги выглядывали из земли только верхней своей частью, а вся основная масса спрятана под землей до поры до времени. Растительность еще сочная, большие поляны неприхотливой белой кашки, низкорослая лекарственная ромашка и большие поляны золотых одуванчиков.

Кто из них в детстве не плел венков?

Но так будет не всегда. С конца июня все травы и колючки выгорят и пейзаж представит собой жалкое зрелище. Неожиданно мелькнула мысль: "Наверняка в России другой климат. Скорее всего, там зелень и умеренное тепло все лето. Вырасту, обязательно уеду в Россию".

Ласковый ветер обдувал нам лица. Мы радовались теплу, свету, жизни. Что нас ждет впереди?

Станция "Зыря" находилась в четырех остановках электрички от станции Первомайской, если ехать в сторону Баку. Все говорят станция, но станция для нашей остановки слишком громкое название. В действительности же это небольшое крытое помещение с кассой, маленьким залом ожидания и платформой. Рядом с железной дорогой стояли два жилых дома для железнодорожников, дальше был виден поселок - само стройки прилеплены друг к другу. Такие само стройки могут занимать целые кварталы. Дворики так же пригорожены друг к другу и в каждом дворе растет виноград. Это единственное растение, которое хорошо переносит местный климат.

Наша машина остановилась у дома железнодорожников. Дом кирпичный, снаружи оштукатурен и покрашен в желтый цвет.

Каждая семья занимала по две комнаты.

Ту, за которой мы ехали, звали Вера Степановна, полячка по отцу, очень маленького роста, толстая. Несмотря на ее полноту, ножки и лицо оставались худыми. Называя ноги ножками, я не оговорилась, она носила обувь тридцать третьего размера. Носик такой курносый, что ноздри смотрели собеседнику в лицо. Глаза карие, круглые, наглые. Ресницы совершенно прямые, темные волосы прибраны в «шестимесячную» завивку. Она сидела за швейной машинкой "Зингер" и что-то шила.

Отец и вся компания ввалились в комнату шумно, с музыкой и песней.

- Вера, ты не собрала вещи? - удивился отец.

- Как можно, а вдруг ты пошутил. Вот было бы стыда, - тихо ответила женщина.

- Вера, ты как долго убирала к празднику? - задорно спросила одна из приехавших женщин.

- Два дня.

- Ну, ничего, мы тебе за пятнадцать минут все разберем.

Так и сделали. Пять человек мужчин и женщин были заняты погрузкой домашней утвари на машину, а я смотрела на все это и старалась держаться в стороне.

"Эта маленькая женщина будет мне мамой...

Такая некрасивая и чужая, совсем чужая. Она будет мне мамой. Мамой? Получится ли из нее хорошая мама? Она будет женой отцу, это точно. Пол года тому назад у него была другая жена, Люба, но он почему-то звал ее Пышкой. А теперь эта женщина... мама... мама... Отец у меня хороший, добрый, умный, замечательный. Он мне плохого не пожелает. Он хочет, чтобы эта женщина стала мне мамой. Трудно произнести это слово, но для папки надо постараться. Надо привыкнуть к этому слову и тогда все получится, называла же я Пышку мамой".

Я набрала в легкие воздуха и "шагнула":

- Мама, а гитару брать? - больше сказать я ничего не могла, почувствовала, как лицо заливает краска стыда и со страшной силой стучит сердце. Сейчас они услышат стук и будут смеяться. Но я услышала:

- Да, брать, - вздрогнула Вера и улыбнулась. - Я дарю тебе эту гитару.

Так же с музыкой, весело и шумно, мы возвращались домой. Вещи на машине лежали как попало, а сверху на узлах примостились взрослые, меня все таки посадили в кабину.

По возвращении домой помощники разгрузили вещи, выпили с отцом за его счастье, стоя у стола, закусили чем придется и ушли, а мы остались втроем: я, папка и мама Вера.

Родители стали разбирать вещи и тут выяснилось, что очень многое - ванна, кофейник, сковородки, тарелки и так далее - у нас и у Веры абсолютно одинаковые. Создается впечатление, что эти двое ходили в магазин вместе и покупали все в двух экземплярах. И если не брать во внимание Его Величество Случай, то можно предположить, что у них совпадают вкусы.

Наконец все было расставлено, разложено и в комнате даже оставалось свободное место. Вешалка на стене, закрытая цветастой занавеской, теперь заметно потолстела. Рядом с кухонным столом у камина был поставлен большой закрытый синий стол. На нем Вера потом кроила платья и гладила белье.

Часть 1. Глава 4

Сразу после майских праздников отец сказал:

— Веруня, вот тебе дочь, воспитывай.

И с лёгким сердцем уехал на переподготовку в ряды вооруженных сил на два месяца. Проблема была решена.

Мы с мамой Верой остались вдвоем. Теперь я уходила в школу сытая и, придя со школы, ела горячее. Поужинав, я шла во двор играть. С близкой подругой Валей Волковой мы не разлей вода, но ссорились постоянно и даже дрались. Мириться она шла ко мне, я выдерживала характер — никогда не шла первая, но очень ждала когда откроется дверь и Валя скажет:

— Катя, идем в уборную?

Вскоре открывалась дверь и я слышала:

— Катя, идем в уборную?

— Идем, — я тут же соглашалась.

Во дворе на шесть бараков был общественный туалет «М» и «Ж». А рядом со стенкой туалета стояли баки для мусора. Они всегда были полными и аромат прокисших арбузов, остатков борща, очисток картошки и лука перемешивался с запахом дезинфекции.

Отец часто напоминал мне:

— Катя, что бы ты там не увидела, руками не трогай.

Играли мы во дворе, в любое время года, а если была непогода, то усаживались в коридоре прямо на пол и играли в камушки. Сейчас не играют в такую игру, она заключалась в следующем: отбираются пять круглых камешков диаметром около одного сантиметра. Все камешки бросаешь на пол, а потом берёшь первый камень подбрасываешь вверх и пока он летит хватаешь с пола второй и ловишь первый. Опять бросаешь первый камень и пока он летит берёшь с пола третий, опять ловишь первый и опять подбрасываешь и хватаешь четвёртый и ловишь первый, потом подбираешь пятый и ловишь первый. Всё это проделываешь одной рукой. Теперь нужно по одному камню положить на пол пока первый камень летает Если не уронишь ни одного камня, ты выиграл и начинаешь сначала, ну, а если уронишь камень, игра переходит к сопернику. Сначала играешь двумя руками, затем — одной. Если игрок теряет камушек, то ход переходит к другому. От такой игры развивалась ловкость рук и внимательность. Еще мы играли в магазин, школу, при чем, я обязательно была учительницей. Недостатка в играх не было — это, по истине, было замечательное время. Во дворе же мы гоняли мяч и крутили веревочку-прыгалку.

В нашем дворе было две команды: одна моя, другая — Джафара Искандерова. Он мальчик, азербайджанец, будущий мужчина, осознавал свое превосходство над женщинами точно так же как его отец, его дед, его старший брат. Женщина в Азербайджане бесправна.

— Что она может? Она арвад, женщина да, — пожимают плечами мужчины и живут в свое удовольствие, а арвад рожает и нянчит детей по десять и больше человек, готовит, стирает, убирает и прислуживает мужу. Права голоса она не имеет и принимает это как должное. Если жизнь в азербайджанской семье не складывается, то женщина уходит обратно к родителям одна, без детей. Не каждая мать может оставить детей и уйти, вот и терпит все унижения. Но как можно?!

В России все по — другому. В России есть уважение к женщине. Там у неё есть права. Вырасту, обязательно уеду.

***

В Азербайджане женщина бесправна, но мириться с этим я не хотела, совсем не хотела. Поэтому доказывала свою значимость и отстаивала свое право кулаком, иногда — ногтями, иногда зубами, чем могла. Побеждала, конечно, не всегда. Однажды и вовсе побежала, он следом. Я толкнула дверь своей комнаты и оказалась в объятиях своего отца:

— Папка, за мной Джафар гонится, хочет побить, — я была в объятиях своего отца, в объятиях своего папочки, папулечки. Теперь будет все в порядке, папка покажет Джафару где раки зимуют, он покажет Джафару как обижать его доченьку, как диктовать ей свою волю. Но...

Отец взял меня за плечи, молча подвел к двери и выставил в коридор:

— Сама заварила кашу, сама и расхлебывай. Иди, — и закрыл за мной дверь.

Что было делать? Ждать помощи неоткуда, отец не защитил. Значит надо приспосабливаться. Но как? Врать, лицемерить, пресмыкаться — не хочу, победить — не могу. Что делать? И война продолжалась. Иногда схватка кончалась моими битыми очками и тогда я получала дома «на орешки», как говорил отец.

Заработать «на орешки» означало получить ремня, но такое случалось крайне редко, только в том случае, если он сильно испугается за меня.

До сих пор меня мучает вопрос, почему в драках не принимали участие члены команд — ни моей, ни его?

В друзьях я нуждалась, но примкнуть ни к кому не могла, что-то мешало. Но друзья у меня были, но они сами группировались вокруг меня.

Часть 1. Глава 5

Если пересмотреть все бакинские дни в течение года, то окажется, что майские дни самые замечательные. Относительно безветренная погода, умеренная температура воздуха и морской воды, ласковое солнце гнали нас на улицу, на берег моря. На уроках мы сидели вялые и томные, уставшие к концу учебного года. Мысли плавились в голове, а глаза все время смотрели в окно. Учиться совсем не хотелось. Но тут звенел звонок, мы дружно просыпались и шумной ватагой неслись на берег. Домой — потом, после купания.

Почти месяц мы жили с Верой вдвоем. Она работала стрелочницей на железной дороге на станции Зыря посменно. Иногда брала меня с собой на работу, когда совпадала ночь с субботы на воскресенье и ночная смена.

Будка стрелочника — маленький домик со столом и стулом, у стены стоял узкий топчан, а главное там был телефон. Он висел на стене и время от времени звенел. Тогда мама Вера снимала трубку, слушала, брала в руки жёлтый флажки и выходила на улицу, переводила стрелку и встречала электропоезд. Проходившая электричка или грузовой поезд гнали теплый ветер, пахнущий гарью и смазочными маслом. Он поднимал с земли пыль и норовил растрепать волосы, рвал из руки стрелочницы флажок, несмотря на то, что ткань была накручена на древко. Иногда она брала красный флажок, но редко. Потом мама Вера делала отметки в журнале похожем на амбарную книгу.

На склоне насыпи из круглых камешков была выложена рамка и в ней слова «МИРУ — МИР» и «СЛАВА КПСС», всё это выбелено белой краской. Мне нравилось бывать у мамы Веры на работе. Она позволяла держать флажок когда проходил элетропоезд, поправлять на узоре камешки, дала мне какой-то старый журнал и разрешила забрать его домой.

Однажды сказала:

— Катя, пора заменить траву в матрасах.

— Хорошо, мам, в воскресенье пойду.

— Валю Волкову позови с собой.

— Ее мать не пускает, говорит, девочкам на берегу делать нечего. Мама, у них матрасы набиты перьями, им не нужно за травой ходить.

— Катя, мама Вали чушь говорит, ходить можно везде, только ходить нужно с головой. — Повторила она слова отца.

— Схожу, не волнуйтесь. Я не боюсь одна ходить.

И вот воскресным ранним утром я отправилась на остановку электрички. До берега, где можно собрать траву для матраса — «зостеру». Идти далеко, поэтому проехав две остановки, я вышла на станции «Дамба». Она находится на дамбе, отчего и получила такое название.

Дамба соединяет остров с материком. Из-за этого пролив превратился в залив, это западная сторона острова. Имел он вытянутую форму и левый берег шёл параллельно берегу Апшеронского полуострова. Левый берег как и весь остров чистый, ровный, песчаный. Иногда попадались залежи камня. Такой же рельеф и в воде.

С востока остров имел другие берега — там камни и скалы. Морские волны разбивались о них, а брызги летели далеко на сушу. Затем волна откатывалась и с новой силой шумно пыталась выброситься на берег. Дни, когда на море полный штиль можно сосчитать по пальцам, в остальные дул ветер. Слабый или сильный, или очень сильный, он все равно гнал волну и разбивал ее о скалы. Заманчиво подойти поближе и получить порцию соленых брызг, мы визжали от страха и восторга, сердце замирало, а горло начинало жечь от соленой воды.

В северной части острова расположилась пристань. Отсюда ходили катера, они возили нефтяников на работу: на остров «Жилой»; на различные банки; буровые вышки и на «Нефтяные Камни». Это единственный в мире город на сваях, гордость бакинцев. Здесь работала люди вахтовым методом. Перевозкой людей на работу и с работы как раз и занимался мой отец. Он работал в «МОРТРАНЕ», что означало морской транспорт, на катере «Смелый». Иногда по выходным дням он брал меня с собой и тогда...

На моем пути в походе за травой для матраса встречалась очень жалкая растительность: тростник двух цветов — розовый и голубой, высотой до пяти сантиметров; верблюжья колючка; полынь и еще какое-то растение, названия которого я не знаю, такие узкие длинные листья, оканчивающиеся острыми жесткими пиками. Все растение похоже на букет.

Ближе к берегу растительность исчезла, зато камни острые, разнообразной формы, покрывали все побережье. На камнях и вокруг набросаны кучки морской травы, но эту лучше не брать, она имеет короткие стебли — солнце и ветер иссушили и растрепали ее по камням. Брать нужно ту, что еще плавает в воде у кромки берега. Она длинная, живая. Когда высыхает, то не теряет своей упругости, приобретает коричневый цвет и незабываемый аромат. Вылавливаю такую траву и расстилаю по бережку:

— Сушись, травка, а я пойду, искупаюсь.

Раздеваться не боюсь, я здесь одна, но трусики все равно не снимаю. Какая ласковая, какая теплая вода! Капля нефти на животе — не страшно, дома отмою. Я люблю купаться в море, особенно люблю плавать на спине и смотреть в небо. Две стихии вода и воздух, а ты, пылинка, растворяешься в них. Еще люблю опуститься на дно, обхватить колени руками и расслабиться, тогда я превращаюсь в безвольный, воздушный пузырь, швыряет по волнам, а иногда сразу выталкивает из воды. Вращаться же в воде, как жирный тюлень, особая прелесть.

В камнях водились раки, крупные, зеленые, они угрожающе выставляли вперед свои клешни, я их не трогала. Мимо проплывали стайки бесцветных креветок с яркими полосками поперек тела голубого и розового цвета. Они любят мелководье.

Люблю море. Оно словно большое живое существо — дышит, радуется или негодует. Море такое разное. Вдоль берега светло — серая полоса воды, дальше от берега вода темнеет, а на глубине приобретает цвет мокрого асфальта. Когда по небу плывут темные тучи, тогда горизонт воды сливается с горизонтом неба, и тогда становится тяжело, будто бы что-то давит на голову и плечи.

В ясную же, солнечную погоду вода оживает, становится прозрачной, зеленой. Если дует ветер, то зелень воды покрывается белыми барашками и воздух становится густым соленым и очень ароматным. Откровенно говоря, ветер был всегда. Слабый, он был ласковым, приносил свежесть и улыбку.

Сильный ветер гнал песок и поднимал подол платья, старался растрепать волосы, мешал.

Очень сильный ветер, штормовой, заставлял закрывать окна и двери, приносил сильный горько-соленый запах и вкус морской воды. И не дай Бог оказаться сейчас в море.

— Самое страшное, — рассказывал папка, — когда на море «мертвая зыбь» — значит буря в глубине. Сверху только белые барашки, а весь кошмар там, в низу, на глубине.

Но сейчас погода замечательная. Полный штиль, солнышко, конец мая. Выхожу на берег, переворачиваю траву.

Гремит по насыпи электричка. Я машу рукой:

— Счастливого пути!

И уношусь вслед за электричкой. Туда, в неведомые дали.

Страшно урчит в животе, пора домой.

Трава высохла, я набиваю ею матрасовку, то есть чехол на матрас. Получается огромный мешок на спине, теперь я похожа на карикатуру, что печатают в журнале «Крокодил». Но мне не тяжело, а даже радостно:

— Сейчас приду домой и принесу с травой запах моря. Спать на таком матрасе сплошное удовольствие и перед сном хочется подумать о жизни, помечтать о светлом будущем.

Воскресенье закончилось и завтра в школу. Учеба дается мне легко, но чтобы быть отличницей, мешает лень. Отец так и говорит:

— Лень — матушка вперед тебя родилась.

У нас чернильницы непроливайки и ручки за два рубля. В 1961 году они будут стоить двадцать копеек. Ручки тоненькие, похожие на карандаши, на концах металлические приспособления, куда вставляются металлические перья. Писать разрешено пером N 86, чтобы вырабатывать красивый почерк.

Однажды по рисованию получила задание на дом — нарисовать огурцы. Я все сделала, как надо, но отец пришел и удивился:

— Кто так рисует? — И тут же на тетрадном листке нарисовал целую грядку — с огурчиками, листиками, плетками и даже усики не забыл изобразить. Я поразилась — так быстро и так чудесно!

— Я тоже так хочу. — Я взяла листочек и все перерисовала себе в альбом, крупнее и в цвете. Назавтра, в школе мне влепили единицу, но я все-таки доказала Марии Ивановне, что это я сама трудилась — нарисовала огурцы еще раз.

Все. Хочу спать. Завтра опять в школу. Учиться осталось считанные дни, а там и каникулы. Летние каникулы! Самые длинные, самые любимые, самые замечательные каникулы!

Часть 1. Глава 6

Время от времени меня одолевала тоска по утраченной Родине и тогда я искала причину этому состоянию души. Думала, вспоминала и убеждалась в очередной раз, что моя Родина — Азербайджан. Я здесь родилась и живу вот уже десять лет, но мне мои рассуждения не помогали. Тоска невыносимая, порой до боли наваливалась на меня, и тогда приходили слова: «Вот вырасту, обязательно уеду в Россию». После такого решения наступал покой ожидания. Вечерами, лежа в своей постели, я мечтала как вырасту, а вырасту обязательно, то уеду в прекрасную, далекую страну Россию.

Мечтая о далекой сказочной стране, я слушала рассказы моего двоюродного брата Верченко Владимира, побывавшего на Крайнем Севере, прочитывала все попавшиеся книги о России. Много придумывала сама.

Россия. Рос-си-я. Произносишь это слово и понимаешь величие страны. Сознанию открывается бескрайнее раздолье полей и лесов, вспоминаются стихи великих русских поэтов, сказания старины глубокой.

Россия. Русь, само слово «Русь» — не славянское. И те древние русы, знаменитые братья Рюрик, Синеус и Трувор, которые в девятом веке встали во главе славянских племен, не были славянами.

Кроме того, если внимательно рассмотреть карту Древнего Мира, то четыре разных Руси встретишь в Прибалтике. В Восточной Европе имя Русь можно найти на берегах Днепра, в Карпатских горах, в устье Дуная, на побережье Азовского и Каспийского морей, в Крыму. В Западной Европе — на территории Австрии, в Тюрингии и Саксонии. И даже в состав королевства вандалов в Северной Африке входила какая-то Русь.

Народ, который сейчас называется русским народом в древности назывался руги или роги. Со временем названия менялись: рены, раны, руйи, руйяны, рутены, росы, русы. От названия народов получила название и страна, и вот уже более тысячи лет она называется Русь.

В VI веке на карте Европы появился новый народ — славяне от слова славный, великий. Славянские племена в течение короткого времени заселили огромную территорию — от Балтийского до Черного морей, от Дуная до Днепра.

Откуда пришли славяне — точно неизвестно, но автор самой древней русской летописи «Повесть временных лет» — монах Киевско — Печерского монастыря Нестор, считал, что прародиной славян были земли на верхнем Дунае, а именно: в бывших римских провинциях Норик и Иллюрик. По одной из версий, представленных в «Повести временных лет», из Норика и вышло славянское племя полян, которое имело и второе имя — Русь. Позднее поляне-русы и стали одним из племен, вокруг которого складывалось Древнерусское государство.

Где-то поблизости от Норика находилась страна ругов — русов — Ругиланд. А это значит, что где-то поблизости от Норика в первой половине VI века и произошла историческая встреча — руги впервые встретились со славянами. Перечисляя разные народы, рядом стоят — руг, склав, норец.

К VIII веку многочисленные славянские племена заселили южные берега Балтийского моря ( нынешние территории Германии и Польши) и стали здесь основным населением. Как и в других местах, славяне достаточно быстро и мирно ассимилировали другие народы, которые жили в этих местах с давних пор. А это значит, что те стали говорить на славянском языке, переняли славянские обычаи, начали верить в славянских богов. Но и славяне перенимали обычаи и верования у других народов.

Прибалтийские руги и родственный им народ вагров, тоже постепенно перешли со своего родного на славянский язык. И в скором времени их стали называть русами, руйянами или рутенами. А их остров Рюген начал называться Руйеном, Руденом, или Руссией. Земли вагров, расположенные на Ютландском полуострове, по-прежнему назывались Вагрией. Но столичный город Вагрии именовали уже на славянский манер — Старгородом. А сами вагры превратились в варинов или варягов.

В конце VIII века на землю вагров надвинулись франки, и они стали переселяться на восток Балтийского побережья. Общая беда сплачивает народы и через какое-то время они приобретают общее название «варяги», а позднее — русы. Судьба тех племен, что жили на прибалтийских землях, оказалась трагичной. Несколько столетий подряд они подвергались вторжениям западно европейских государств — Дании, Германии и других. Борьба шла с переменным успехом, но XIII веку самобытный мир балтийских славян, ругов и варинов-варягов все-таки был уничтожен.

В XIV веке, в 1308 году, остров Руген — Руйен подвергся страшному землетрясению, и немалая его часть ушла под воду. После землетрясения основная масса людей ушла в поисках иных мест. И славянская речь исчезла в этих местах навсегда.

Русский народ сохранил память о своих далеких предках: сказочный остров Буян — это и есть тот самый остров Руген — Руйен...

Русь, Руйяны, Рутены — разные обозначения слова Русь; в разных языках переводится как красный, рыжий. Такое обозначение древних русов могло быть связано с их внешним видом (цвет волос, татуировки, цвет боевой раскраски и т. д.). Римляне их так и называли — флави рутены, то есть рыжие рутены. В древние века красный цвет был символом могущества и власти. Поистине великие люди живут в великой стране.

Жизнь русских людей в далеком прошлом состояла из череды будней и праздников.

Будни — это дни, наполненные трудами и заботами. В будни пахали и сеяли, косили сено, жали, молотили хлеб, воспитывали детей, хоронили покойников.

Будничная жизнь людей была унылой и однообразной. В праздники же люди отдыхали, пировали, радовались жизни. В эти дни они осознавали себя частью единого общества. Считалось, что чередование праздников и будней упорядочивало жизнь людей, а сбои могли привести к хаосу и гибели мира.

Праздничных дней в России в XVIII — XIX веках было много. Самые древние связаны с земледельческим календарем русов — предков. Начинаясь в декабре, когда «солнце поворачивалось на лето», они продолжались весь год и заканчивались поздней осенью с завершением уборки урожая. Главными среди них были: Святки, Масленица, Семитская неделя, Ивано — Купальские празднества. А также праздники сбора урожая. Отмечались зимнее и летнее солнцестояние, весеннее и осеннее равноденствие.

В основе этих празднеств лежали языческие представления об устройстве мира. Они имели языческий характер и были направлены на обеспечение благополучия и здоровья людей.

С конца X века, когда было принято на Руси христианство, стали устанавливаться некоторые праздники православной церкви. Окончательно Россия приняла христианство только в начале XVII века. В дальнейшем пышные, яркие, торжественные богослужения укрепляли веру людей в Бога и память о святых угодниках.

В эпоху Петра I родились гражданские праздники, такие как встреча Нового года (в ночь на первое января), в честь побед русского оружия, морские и некоторые другие. Все они были направлены на воспитание у людей чувства патриотизма, любовь к императору, укрепление духа армии, приобщение к европейской культуре.

Многие христианские праздники рождались на месте языческих. Так Рождество Христово появилось вместо праздника «не умирающего солнца», Пасха — вместо обряда языческих весенних празднеств, Рождество Ивана Крестителя — вместо древнего праздника Ивана Купалы, а Троица — вместо святого Семика.

Праздником в России считалось и воскресенье, наступающее после шести рабочих дней и назывался праздник «Неделя», то есть время, когда работать было нельзя. Кроме того, в русском быту существовали и семейные праздники: именины и семейные братчины, отмечавшие важные события в жизни близких людей. Каждый из праздников имел свой ритуал.

К концу XIX века религиозно — мифологическая основа обрядов была утрачена и, все приобрело вид интересной игры. Русские люди считали праздники необходимым, едва ли не важным, событием в жизни. Они воспринимались как дело святое, угодное Богу, апостолам и всем святым. Поэтому устраивались жертвенные пиршества в надежде на его благоволение, защиту от бед и несчастий, на обретение желанного благополучия.

Русские люди относились к празднику с уважением — прекращались абсолютно все работы и даже родилась пословица — «День свят — все дела спят». Работа в праздничные дни считалась грехом, не уважением к Богу и святым. Этот день требовал преображения, избы приобретали нарядный облик, люди появлялись в церкви и на улице в красивой одежде, причем, чем значительнее праздник, тем богаче должен быть костюм.

Празднования сплачивали семьи, сближали родственников и знакомых, появлялась возможность для новых знакомств...

Рос-си-я. Российская федерация — самое большое государство мира, имеет площадь более 17000 квадратных километров. Столица Российского государства — замечательный город Москва. Территорию России омывают 12 морей, входящих в состав трех океанов: Атлантического, Тихого и Северного Ледовитого, а также замкнутое Каспийское море. Самая северная точка на материке — мыс Челюскин на полуострове Таймыр. Самая южная точка находится в Дагестане на границе с Азербайджаном.

Россия так велика, что просто дух захватывает. И весна приходит в разные концы страны в разное время. На Дону уже пашут, а у берегов Ледовитого океана в берлогах еще спят медведи. Пока в тундре весеннее солнышко растопит снег, поля в низовьях Волги станут золотыми от созревающего хлеба. С приходом весны оживают поля и леса, всюду поют птицы, вьют гнезда. Столько интересного кругом, что совсем незаметно наступает лето.

Каждое время года прекрасно по своему — весна полна надежд, лето и осень приметны раздольем, изобилием урожая, теплом.

Но самое прекрасное время года это не лето и даже не осень, это — зима. Зимы богаты снегом, морозами, вьюгами, но бывают и солнечные дни и, тогда свеженький снежок сияет белизной и чистотой, слепит глаза. Кружевные белые деревья ярко, сказочно выделяются на голубом фоне неба. Воздух чист и прозрачен, а дома стоят тихие, чопорные и на каждом оконном стекле причудливые, неповторимые узоры. Не зря ее в народе называют «Волшебница Зима».

Я могла часами слушать песню «Встреча зимы» И. Никитина.

Здравствуй, гостья — зима!

Просим милости к нам

Песни севера петь

По лесам и степям.

Есть раздолье у нас, -

Где угодно гуляй;

Строй мосты по рекам

И ковры расстилай.

Нам не стать привыкать

Пусть мороз твой трещит:

Наша русская кровь

На морозе горит!

И почему-то сильно волновалась, когда пела ее потихонечку для себя.

В те редкие встречи с братом, когда он, наконец, приезжал в отпуск, чтобы повидаться с родителями, я приставала к нему с расспросами о Сибири, Тайге, о Северном Сиянии! Но он совсем не обижался, улыбался и начинал рассказывать снова и снова:

— Северное Сияние над Тюменью отличается от Северного Сияния полыхающего над Арктикой, — в очередной раз затаив дыхание, я слушала брата и уносилась в фантастические сполохи и завидовала ему, и ненавидела, потому что он это уже видел, а я еще нет.

Я слушала и тихонько шептала:

— Как там все замечательно! Вот вырасту, обязательно уеду в Россию, и всю эту красоту буду не только видеть, но и трогать руками, вдыхать, впитывать в себя каждой клеточкой. В Россию и только в Россию!!!.

Часть 1. Глава 7

В нашей семье была традиция: в начале каждого лета отец отвозил меня к бабушке в село, за 160 километров от Баку. Но он ушел в армию на «переподготовку», а Вера о традиции ничего не знала. В результате чего передо мной открывалась перспектива остаться на все лето в городе, днями изнывать от жары и духоты, прятаться где-нибудь в тени, пить теплую, невкусную воду, пахнущую хлоркой. Правда к вечеру жара спадала, становилось легче дышать и тогда дворы наполнялись шумом, смехом, стуком мяча и костяшек домино. Кто-то выносил гармонь, и тогда устраивались танцы прямо здесь, во дворе. Со стороны клуба с танцплощадки доносились звуки духового оркестра, и кое-кто из молодежи убегал туда. Мы, детвора, ватагой носились друг за другом или за мячом, а иногда дружно отправлялись на пляж.

Этим летом все так и было бы, если бы бабушка сама не приехала за мной. Она любила меня и не хотела нарушать традицию. Поезд «Баку — Махачкала» (все называли его почему-то «ученик») прибыл на станцию Хачмас в четыре утра. Это то время, когда день борется с ночью и побеждает, в результате наступает рассвет, темнота редеет, становится прозрачной, а воздух дрожит и бьет в нос свежестью, влагой, настоянной на многолетних травах, неповторимым, незабываемым запахом Родины. Сердце ухает и бьется все чаще, а дышится все легче и глубже.

— Хачмас, здравствуй! Я приехала.

Бабушка вынесла из вагона вещи: кирзовую сумку и зембель.

Зембель — это плетеная из соломы корзина, узкая и длинная, с двумя маленькими ручками, очень мягкая и гибкая. В сумках кое-какие вещи мне на лето и еда на дорогу. Сумку и зембель бабушка связала между собой веревочкой и перекинула через плечо.

— Ну, Катря, пойдем потихоньку? Пока до леса дойдем, уже и рассветет. Идти-то далеко, восемь километров.

Мы шли пешком, потому что автобусы здесь никогда не ходили, да и ходить не будут никогда. Бабушка взяла меня за руку и мы пошли на перекидной мост через железную дорогу. Потом шли по еще сонным улицам города на восток. Последним домом была двухэтажная школа десятилетка, выкрашенная в жёлтый цвет. Улицы освещали фонари — круглые, матовые — на деревянных столбах, но с рассветом они погасли. Над входом в школу висела обыкновенная электрическая лампочка, которая освещала прямоугольный белый плакат, где прямыми черными буквами было написано «ШКОЛА». Выше висел транспарант: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ».

За городом нас встретило желто-горячее солнышко. Оно сияло и улыбалось:

— Доброе утро.

Мы шли по проселочной дороге, не спешили, тише едешь — дальше будешь. Слева простирались колхозные поля пшеницы, а с правой стороны вдоль дороги бежала канава — искусственный отвод от реки. Время от времени воду направляли на полив колхозных полей. Такие канавы были прорыты в каждом близлежащем селе. За канавой раскинулись поля помидоров, огурцов, моркови, баклажан, болгарского перца и опять пшеницы. Оглянулась назад — на горизонте, на окраине города, как часовые стояли пирамидальные тополя и водонапорная башня в форме ручной гранаты времен Великой Отечественной Войны.

У входа в Гасаповку текла настоящая горная река Кубинка. Вода в реке чистая, быстрая, очень холодная, перекатывала и обтачивала булыжники, превращая их в камни — голыши. В шестидесяти километрах раскинулся Кавказский хребет, оттуда и брала свое начало река. Она не очень широкая, но достаточно коварная и поэтому мост перекинут через нее подвесной — на двух тросах поперек лежат редкие доски, а вместо перил — веревочка. Мост раскачивался в такт шагам и, о, ужас! Так и норовил скинуть меня в воду. Я крепко зажмурилась и присела на корточки, держась за грязные неструганые доски.

Услышала:

— Ну, Катря, смелее.

Бабушка шла уверенно, иногда быстро переступала, сбивала ритм, чтобы успокоить раскачивание моста и подбадривала меня...

Уф! Наконец-то, мост позади! Теперь опять можно болтать о чем угодно. Бабушка отличный собеседник, она умеет не только слушать, но и говорить, тем более, что мы с нею не виделись целых пол года. Я была у нее в гостях на зимних каникулах, но это так мало, всего десять дней. За те шесть месяцев, что мы не виделись, накопилось много новостей и хороших и плохих.

Вошли в село Гасабовку. Дорога вильнула сначала влево, затем вправо, и снова влево. По обе стороны дороги стояли хатки из самана, покрашенные белой известью и крытые камышом. Русское село утопало в зелени садов. Орехи крупные и мелкие, местные называли так орехи грецкие и фундук, вишня, черешня и очень много яблонь. Кроме того, в каждом саду росли персики, хурма, абрикосы, много сортов винограда. Как-то сразу кончились хатки и началась другая архитектура — квадратные дома с открытыми большими верандами и плоскими крышами. Дома сложены из самана, но не беленые, а просто обмазаны глиной и от этого они серые и скучные. Здесь живут турки и таты. На улицах полно не привязанных собак. Мы взяли палки, тут их под ногами валялось в достаточном количестве, и пошли очень медленно. Это следующее село — Хазбулат, а значит до Ароновки осталось всего четыре километра. Половина пути пройдена.

Выйдя за село, на зеленой травке у обочины дороги сделали привал. Бабушка достала хлебушек, вареные яйца, сало кусочками. На свежем воздухе завтрак казался очень вкусным. Попили воды из речки и — вперед...

Ухоженные колхозные поля закончились и сразу за селением Хазбулат начался ароновский лес. Он приветствовал нас шумом листвы высоко над головой, хотя ветра не было. Это, по-видимому, осины перешептывались между собой, да еще иногда слышался крик сойки. Вдруг раздалось неутомимое КУ-КУ.

Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить? — спросила я и весело рассмеялась. Я ее совсем не слушала — в десять лет еще кажется, что жизнь бесконечна и такого события как смерть, со мною никогда не случится.

Мы шли в село дальней дорогой или как ее называют «дорога в обход», но сюда есть дорога и короче. Называется она «дорога через Водопровод».

«Водопровод» — это огромная труба под землей, она проложена вдоль железной дороги под городом, затем через поля, лес, село Павловку и дальше... Что течет в этой трубе, вода или нефть — неизвестно. Но называется — «Водопровод».

Можно выйти на эту дорогу, если отправишься от вокзала в другую сторону, через Старый Хачмас. Нужно выйти на переезд и дальше идти вдоль железной дороги по узкой тропинке бегущей рядом с насыпью. То и дело под ногами оказывается крупный щебень, ссыпающийся с железной дороги слева, а справа тянется кювет заросший бурьяном, иногда оттуда доносится шуршание убегающих ящериц. То и дело выскакивают из под железной дороги маленькие речушки не более метра шириной. Их берега одеты в бетон, а сверху, как правило, лежит широкая доска. За тропинкой бетон заканчивается и речушка плавно убегает в кусты. Здесь, в жаркий полдень, слышно кваканье лягушек и черные глазки — бусинки торчат над водой в тихих заводях.

Так можно пройти в русское село Павловку, но на полпути ароновцы сворачивают вправо, где тропинка сливается с дорогой, широкой и пыльной. Навстречу будут попадаться кусты, затем редкие отдельные деревья, потом они станут встречаться все чаще, и постепенно войдешь в лес. Редкие высокие деревья и поляны заросшие ежевикой, хорошо освещены. Чистый, ароматный воздух наполнен щебетом птиц.

Постепенно лес становится все гуще и гуще. Кроны деревьев смыкаются где-то очень высоко над головой. Толстые стволы покрыты плющом, с вершин свисают, толстые как канаты, лианы. В кронах осин поселилась омела белая и с земли можно рассмотреть большие светло-зеленые шары. Все деревья лиственных пород: ясень, клен, граб, акация, тополь, осина, дуб. В поймах речушек и канав много вербы, ольхи. Вперемешку растут и фруктовые деревья: кизил, алыча, айва, яблони-кислицы, фундук, грецкий орех. Много шишек «Мушмула» — этот фрукт растет только на юге страны. Боярышник — черный и красный. И все это богатство зарастает кустами свидины.

Удивительное южное растение — «бронза». Это нежные клейкие молодые листочки на гибких очень крепких стеблях толщиной до двух сантиметров, покрытых толстыми острыми шипами. Со временем они станут жёсткими и не съедобными. Стебли опутывали заросли, создавая непроходимые чащи и мрак. Это растения местные жители называют «бронзой», вероятно, сравнивая с твердостью бронзы. В таких местах без острого ножа пройти невозможно. Осенью по лесу — грибы разных пород, но преобладают опята. Шляпки опят достигают пятнадцати сантиметров, мясистые, плотные. Крупнее грибы уже не собирают.

В дождливую и теплую осень бывает обилие грибов. Двухметровые пни покрываются сплошным ковром из опят. Грибы встречаются тут и там, да и полянки сплошь усыпаны шляпками грибов, будто дружные семейки выскочили на солнышко погреться. Но все равно нельзя привыкнуть к такому чуду. Встретишь такую полянку или заросший пень, и чувствуешь, как радостно стучит сердце, и азарт захватывает тебя. Ты наполняешь грибами емкость, которую приготовил для урожая, но не можешь уйти домой, снимаешь что-нибудь из одежды, наполняешь их тоже и тогда начинаешь убеждать себя:

— Все, хватит. Завтра приду еще, а сегодня мне уже достаточно.

И когда идешь домой и несешь свою добычу, все равно смотришь по сторонам, ищешь грибы, и жалеешь о том, что не можешь забрать их все сразу.

— Завтра приду обязательно, — обещаешь себе еще раз. И действительно приходишь, собираешь, заготавливаешь на зиму. Но такое бывает в октябре и начале ноября, когда я уже в Баку.

Лес такой дремучий, что местами скрывает часть дороги от солнца и от этого стоит сумрак, звуки меняются, шум листвы гуще, появляется эхо. Непроизвольно чувства обостряются, замедляется дыхание, цепенеет тело, и рождается страх.

Прислушиваешься. Над головой шумит осина, птицы смолкли, нестерпимо хочется поскорее пройти это место, поскорее выйти из дремучего леса на солнечную полянку. Хочется почувствовать кожей, впитать в себя радость лета, а страхи оставить в глухом девственном лесу.

И тут тебя ждет сюрприз. Прямо в лесу начинается село. О! Это же Ароновка. Село с единственной улицей и тремя десятками саманных домов, с камышовыми крышами. На некоторых домах белеет новый шифер, сюда вернулись с войны мужчины, а значит и достаток в доме выше.

— Здравствуй, Ароновка! Моя родная, моя любимая Ароновка.

Маленькое село, затерявшееся в девственном лесу Закавказья. Жители села все сплошь вдовы с детьми или вовсе бездетные. Не успевшие родить себе ребенка на радость и на горе, забаву и утешение, надежду на спокойную старость.

Не успели родить ребенка, потому что счастье в замужестве прервала война, и оно было коротким, мимолетным, что теперь кажется сном в летнюю ночь. А жизнь тяжелая, голодная, порой невыносимая. И тогда время от времени разгорались скандалы между соседями. Скандалы громкие, но без рукоприкладства, и когда бывает выпущен весь пар, они продолжали жить и работать как ни в чем не бывало.

К некоторым женщинам вернулись мужья с фронта инвалидами и только Феклу, проводившую на фронт троих мужчин — мужа и двух сыновей, судьба пожалела, вернула их живых и здоровых. В разное время они вернулись с войны, но вернулись и принесли в дом счастье и достаток.

Село делилось на два района: «Тот край» и «Этот край». Граница между районами пролегла по двум Колхозным Дворам. Это были две усадьбы, располагающиеся друг напротив друга по обе стороны дороги. На одном колхозном дворе находилась кузница с ручными мехами. Работали здесь кузнец — Воловик Иван, рядовой русский мужик и его помощник, шестнадцатилетний мальчик Алеша.

У входа в кузницу стояло полузасохшее дерево, на котором висел кусок рельса. По нему ударяли в нужное время — это означало начало работы, обед, конец работы, пожар или собрание колхозников. На этом подворье находилось и подворье колхоза. Председатель колхоза мой родной дядя, Верченко Алексей.

На этом же дворе расположились парники для выращивания рассады, складские помещения для инвентаря, здесь были и амбары для хранения зерна. Во время уборки у входа на колхозный двор стояла электрическая веялка. Женщины лопатами накидывали зерно на транспортерную ленту, состоящую из отдельных секций, лента в верхней точке переламывалась и ступеньками уходила вниз, превращаясь опять в ленту, зерно порционно падало на кучу уже чистым. Полова отсеивалась и скапливалась огромными кучами в той стороне, куда дул ветер.

Мотор веялки монотонно гудел, женщины спокойно пели, а зерно сыпалось в одну кучу и, по мере накопления, вручную ведрами насыпали его в мешки, отвозили в амбар на бричке. Через усадьбу этого Колхозного Двора люди ходили в Хачмас — так гораздо ближе, чем идти по дороге.

На усадьбе другого Колхозного Двора находилась животноводческая ферма, где содержалось до сотни коров, стояли конюшни с лошадьми и быками — тягловой силой. В колхозе не было своих сельскохозяйственных машин, и все работы выполнялись при помощи быков и лошадей. Вспашку же, посев и уборку пшеницы, перевозку зерна на элеватор выполняли машины присланные с МТС (машино-тракторная станция) из Хачмаса, где работал другой мой дядя Верченко Михаил.

Через все село вдоль дороги пробегала небольшая речушка — «канава». Надо сказать, что «канава» текла вдоль каждого двора, прижимаясь к забору правым берегом и левым берегом — к дороге, примерно, до середины села. У бабушкиного двора «канава» перебегала дорогу в большой металлической трубе, затем заходила во двор и текла в глубину сада, разделяя дворы двух моих бабушек, — Феклы и Фроси.

Затем «канава» сворачивала вправо и дальше текла через огороды сельчан за село в лес...

Не спеша, мы преодолели длинный, но приятный путь от Хачмаса до Ароновки, небольшого села, которое есть только на районной карте. Оно не имеет никакого стратегического или промышленного значения. Но оно имело огромное значение в жизни сельчан, потому что здесь был исток нашей, в том числе и моей жизни. Здесь было начало начал.

Незаметно мы подошли к дому Гнитиев, который стоит в середине села.

У калитки рос грецкий орех, а вдоль забора по берегу канавы — молоденькие пирамидальные тополя. От старых тополей остались только пни. Древесина пошла на строительство. Дом у бабушки новый, красивый, построен два года тому назад, спешно. И на то была веская причина.

Однажды воскресным утром дед уехал в Хачмас на базар кое-чего продать и чего-нибудь купить. И надо же было такому случиться — надоело старому дому стоять, и решил он, что все, хватит, отстоял, отслужил свое, пора и на покой. Подумал так и уронил одну стенку, естественно и крыша тоже упала.

Стенка упала только одна, та, что с улицы, а другие две к ней прилегающие, разрушились частично. А стена, что выходила в сад, осталась стоять, как ни в чем не бывало. Причина же, по которой рухнул дом стариков, состояла не в старости дома и уж, конечно, не в его легкомыслии. Он был еще совсем не старый и вполне мог простоять еще с десяток лет, а то и больше. Причина была в другом.

Дело обстояло очень даже интересно. В Ароновке в то время электричества еще не было, а мой отец Павел, поживший в городе в цивилизации: с газом и электричеством, самонадеянно поверил в свое могущество и принялся устранять этот недостаток. Географическое расположение дома очень способствовало этому.

«Канава», отводок от реки «Кубинки», протекала вдоль глухой стены дома. Отец сделал плотину, поднял воду, чтобы получился водопад, а дальше все просто, соорудил что-то в виде мини-электростанции, провел провода и повесил электрическую лампочку. И лампочка действительно горела, хотя, конечно, не так ярко как в городе.

Удивлялась вся деревня такому чуду техники — надо же, их сельчанин самостоятельно соорудил электростанцию.

Но восторгаться пришлось не долго. Стены дома, сложенные из самана, подмокли, от поднятой при помощи плотины воды и раскисли, потеряли свою крепость. Естественно, получился завал. Дом полностью не рухнул только благодаря крепкому устойчивому сооружению посредине — благодаря спаренной русской печи. Одна большая для выпечки хлеба, другая — маленькая, для приготовления пищи.

Балки, лежащие на трубе, зависли и образовали что-то в виде шалаша. По счастливой случайности бабушка готовила обед и находилась возле печки, а не в другой части дома. Тут случилось несчастье и она оказалась пленницей завала.

Когда прошел первый шок и пыль немного рассеялась, Фекла осмотрелась — часть стены и дверь в сенцы стояли. Ей со страшной силой захотелось выбраться поскорее на свободу, на свежий воздух. Она осторожно приоткрыла дверь и тут же с потолка в сенцах посыпалась большими кусками штукатурка и пыль. Делать было нечего — придется сидеть тихо, как мышке, чтобы сохранить жизнь. Как знать наверняка, что стены не станут валиться дальше.

Она присела возле печки, прислонилась к ней спиной и стала молиться, просить бога о помощи и ждать помощи от людей.

На шум завала сбежались соседи, стали кричать, звать:

— Фекла! Фекла! Ты дома? Ты живая?

— Да, живая. Слава Богу, — подала голос пленница.

— Ты не ранена? С тобой все в порядке?

— Да. Ой, Господи, спаси и сохрани. Помоги, Господи!

Стенка, где был вход, стояла, но когда открыли дверь, она стала медленно рассыпаться, грозя жизни спасателей. Тогда сельчане, взяв инструменты, принялись за дело основательно, не дожидаясь хозяина дома, Максима.

Работа шла полным ходом, когда появился дед. Запричитал. Заохал.

— О, Боже, что случилось? Фекла! Где Фекла? — не на шутку перепугался дед.

— Да жива твоя бабка, жива. Только откопать ее надо.

Работали дружно и к вечеру бабушка была спасена.

Так было покончено со старым домом, и теперь нужно было срочно строить новый. События пришлись на весну, под жилье приспособили пространство между сараем и летней кухней, здесь располагался навес, на котором хранили сено зимой. Получилась комната, состоящая из двух стенок и крыши. Срочно соорудили из подручных материалов две другие стенки, а вход завесили покрывалом. Внесли мебель и постель. Получилось совсем неплохо. Гораздо лучше, чем ничего.

Как только было покончено с переселением, дед принялся разбирать развалины и сносить то, что устояло, не развалилось само. Приходили сыновья, Михаил и Алексей с женами. Трудились добросовестно.

Волею судьбы оба сына женились на Евдокиях и, чтобы различать их, ароновцы прозвали жену Алексея Евдохой, а жену Михаила — Дуняхой. Братья были неродными детьми деду, но жили дружно, без обид.

Сельчане тоже не остались в долгу, в выходные дни пришли, сделали замес и сделали саман для нового дома. Плату за это не взяли, только вместе пообедали, да вволю попели песен. И так, с божьим благословением и с помощью сельчан дед Гнитий к осени сложил новые стены и поставил крышу. До дождей семья вселилась в новый дом.

На следующее лето стали проводить отделочные работы. Новый дом получился лучше старого, на высоком фундаменте с крыльцом в три ступеньки, со стеклянной верандой и с деревянными полами. Дед мастер на все руки. Плотницкие работы он выполнил по высшему классу, сам работал каменщиком, кровельщиком и стекольщиком.

Вот так и появился новый дом...

От дома родителей направо, через один двор, стоял дом Алексея, а налево, так же через двор — Михаила.

Павел же младший сын, любимый и балованный, казался особенным ребенком, заслуживающим лучшей доли, чем жизни в деревне и работы в колхозе, — уехал жить в Баку. Не было дня, чтобы мать не поминала его в своих молитвах, а порой тихонько пела любимую песню «Оренбургский пуховый платок» и плакала украдкой, не вытирая слез.

Войдя во двор, я чувствовала, как восторг переполняет меня. Из сада к нам навстречу вышел дед, замечательный дед Максим, мой любимый дедушка, которого я видела рядом с собой с тех пор как стала осознавать себя.

Часть 1. Глава 8

Весть о моем приезде разнеслась мгновенно и гости не заставили себя долго ждать. Первой прибежала Любочка Верченко, очень худенькая девочка со смуглой кожей. Дочь Михаила и Дуняхи. Любочка поздний, послевоенный ребенок, дочь Дуняхи от первого брака.

— Любочка, — спросила бабушка, — что Ваши делают?

— Да письма читают, — небрежно ответила она, — мамка почтальон, вы разве не знаете, бабушка?

— Знаю, — покачала головой бабушка.

И было не понять одобряет она поступок снохи и сына или, наоборот, осуждает.

Мы не виделись с Любочкой со времен прошлогодних каникул и за этот год она заметно подросла. Сейчас ей уже пять лет. Пять лет, это не три года, когда ребенок еще мал и ему не доверяют в одиночестве гулять по двору, особенно, если во дворе бежит такая коварная река. Это не четыре года, когда ребенку не доверяют самостоятельно бегать в гости к бабушке или пойти погулять на «Тот Край» Ароновки. Сейчас Любочке уже пять лет, и она достаточно большая девочка, ей разрешено гулять в одиночестве, и даже вечерами ходить к бабушке на лавочку.

Лавочка у бабушкиного двора, это не просто лавочка — это Лавочка с большой буквы, это место встречи ароновцев. Сюда приходят все и всегда, если только не случаются срочные отъезды, или нелады со здоровьем. Лавочка являлась своеобразным клубом, на ней решались важные вопросы или перемывались кости отдельным людям, разумеется, тем, кого не было здесь в данный момент. Сюда приходили поделиться радостью или горем. Ведь горе на двоих — это горе пополам, а радость на двоих — двойная радость. Такая простая и всем известная истина.

В действительности все не так. Горе на миру ослабевает, теряет свою остроту и на душе становится легче. На миру и смерть красна, а вот с радостью дела обстоят иначе. Радость одного вызывает зависть у другого, и раздражение у третьего. Но ароновцы все равно приходили на Лавочку, соблюдая обычай, судачили, облегчая свои души.

На Лавочку приходила Любочка иногда с сестрой Тоней, иногда с родителями, а иногда и вовсе одна. Она слушала байки удивленно раскрыв свои коричневые глаза под цвет волос и бровей. Иногда и сама что-нибудь рассказывала. Эта смуглая худенькая девочка со слабым здоровьем, но ласковая и жизнелюбивая.

Однажды зимой, когда Любе было только полтора года, родители ушли на работу. Михаил — в Хачмас в МТС, а Дуняха — в колхоз, старшая дочь Тоня выполняла свои обязанности в семье — убирала в доме и смотрела за сестрой. Одела Любочку и строго — настрого приказала:

— Играй во дворе. К канаве не подходи! Поняла? Не подходи.

Любашка покивала головой и отправилась во двор. Походила по дорожке, присела на корточки, поковыряла палочкой землю, вспомнила:"К канаве не подходи!" Почему нельзя подходить? Ладно. Нельзя, значит, нельзя.

Пошла по саду, рассматривала кору деревьев, постучала палочкой по стволу, затем, постепенно углубляясь в сад, добралась до громадного тута. По нему вились лианы винограда и у самой земли толщина лиан достигала десяти сантиметров в диаметре, а оттого, что дети постоянно на ней катались, как на качелях, лиана прогнулась и образовала у самой земли что-то в виде петли. Люба тоже взобралась на лиану, легла на нее животиком и таким образом покачалась на ней. Холодный ветер качал голые ветки и гнал тяжелые облака, а вода шумела, журчала в канаве, будоражила любопытство:

«Ну почему не подходи? Что там в канаве? Я не буду подходить, я издали посмотрю на все», — думала малышка.

Она пошла по дорожке и не заметила, как оказалась на берегу. Через речушку перекинут мостик, а вода чистая и быстрая, по ней иногда проплывают сухие веточки и листочки. Люба взошла на мостик, посмотрела вниз. Ух, ты! Вода бежала так быстро, что казалось, будто ты летишь, а вода стоит на месте. Если долго смотреть на воду, то начинала кружиться голова и чувство реальности исчезало. Палочка все еще была у Любочки в руках, она присела на корточки и попыталась достать палочкой воду. Достала. Засмеялась. Хворостинка хлопала по воде, а брызги крупными бусинками разлетались во все стороны. Было очень весело и интересно, и вдруг какая-то непонятная сила подтолкнула маленькое тельце и оно, перевернувшись в воздухе, опустилось прямо в воду у мостика. Страшно удивившись, Любочка стала судорожно глотать ледяную воду и не заметила, как перестала чувствовать.

Тоня заправила постели, подмела пол, протерла пыль и тут вспомнила — «Любочка!»

Забыв одеться, Тоня выскочила в темные сенцы, затем во двор.

— Люба! Любочка, ты где?

Тишина.

— Любочка, где ты? Любочка, миленькая, где ты?

Десятилетняя Тоня обежала двор и метнулась в сад. Любочки не видно. Зимний, по южному, сырой, пронизывающий холод охватил тело девочки. Платье из фланельки (в Ароновке эту ткань называли байкой) не защищало от холода и желание скорее найти сестренку, толкнуло Тоню дальше в сад. Любочки не видно.

— Боже мой, неужели... — от догадки у Тони перехватило дыхание, она с отчаянием выкрикнула ещё раз, — Любочка!

Очень опасное место — канава через весь сад, уходящая к соседям Григоренковым. Тоня — туда. Добежала до канавы, остановилась у мостика.

Холодный ветер качал голые ветки деревьев, трепал юбку Тони, леденил тело, но она не обращала на это никакого внимания — нужно найти Любочку, обязательно нужно найти. Догадка подтвердилась — так и есть. Любочка сидела на дне, а вода холодная, горная бежала быстро посреди русла и медленно разливалась на больших заводях и даже возвращалась обратно, затем снова вливалась в быструю струю, равнодушно журчала, огибая макушку детской головки. Личико девочки обращено к Тоне, на нем застыло удивление — так вот оно как? Глазки закрыты.

Отчаяние ударило по детскому сердечку, стучало в висках.

— О! Горе! Люба. Любочка!

Через долю секунды Тоня нагнулась, подхватила девочку под мышки, потянула вверх, не замечая непосильной тяжести в руках, одежда намокла. Маленькое личико бледно, глазки закрыты, а ротик не дышал.

Детское сердечко Тони разрывалось от страха и горя, слезы заливали лицо.

— Скорее, — подгоняла себя нянька, — к бабушке, бабушка поможет.

Не разбирая дороги, Тоня со своей ношей бросилась к бабушке Фекле за помощью, толкнула дверь ногой и отчаянно закричала:

— Бабушка! Любочка утонула, — плакала Тоня. — Ой, что теперь будет, — слезы лились рекой и смешивались со слюной.

— Что теперь будет?!

Бабушка подхватила Любочку, посмотрела на нее, положила на кровать, зашептала молитву. Сняла с плиты кастрюлю с горячей водой налила ее в корыто, раздела девочку и стала ее растирать, опуская ее в горячую воду и доставая оттуда. Молилась. Растирала и молилась. Казалось, что время остановилось и все бабушкино старание вокруг ребенка бесполезно, но — через несколько минут Люба заплакала. Вздох облегчения вырвался из груди Феклы, а Тоня перестала плакать. Теперь плакала Люба, она порозовела и кашляла. Бабушка вытерла ее, завернула в одеяло и стала носить по комнате с молитвой на устах. А Люба все кашляла и кашляла и в небольших перерывах между приступами кашля, плакала.

После этого случая у Любочки легкие стали слабыми. Хоть ее баловали и кормили досыта, она всегда была худенькой и плохо росла.

Стоило мне приехать, как она мчалась к бабушке, чтобы повидать меня первой. У нее славный покладистый характер и родители были такими же милыми людьми.

К вечеру пришла Клава Верченко, другая моя кузина, дочь Алексея и Евдохи. У них трое детей, двое довоенных, уже взрослых и послевоенная, Клава. Надя, старшая дочь, работала на консервном заводе в Хачмасе и ежедневно ходила туда на работу. Средний ребенок Владимир, красивый рослый парень, не захотел работать в колхозе и отправился на Север за "длинным рублем, а я в тайне ему завидовала — он видел Северное Сияние, и я хотела видеть, мечтала:

— Вот вырасту и уеду в Россию.

За несколько лет работы на Севере он заработал кучу денег и пропил их. Вернулся домой с тем результатом, с каким и уезжал. Женился под давлением отца и с помощью отцовских денег поехал в Тюмень за невестой. Ароновцы были удивлены тем, что невеста оказалась рядовой русской женщиной.

— Наверно стоило ехать за нею в Тюмень.

Время ответило на вопрос — Анна, жена Владимира, оказалась очень терпеливой, трудолюбивой и чистоплотной. Они вырастили дочь Ларису, но жить на одном месте так и не научились. Клавдия была на один год старше меня и все пыталась руководить мной, а я этого не терпела, сама любила командовать другими, поэтому Клавдию недолюбливала. А может, причина была в другом, в ее имени или характере девочки.

Клава. Произносишь, а язык цепляется за букву Л, как вода в речке — за камень голыш. Клава. Слово произнесено, вода споткнулась и ушла дальше, осталось чувство разочарования и неудовлетворения. Да и первая буква К, как ступенька. На нее еще нужно взобраться; как препятствие, которое еще нужно преодолеть. Девочка насмешливая и жестокая. Она может воробью вставить палочку в клоаку, на палочку привяжет ниточку и отпустит. Объяснит:

— Зачем воробьев жалеть? Это жиды. Когда Христа распинали, они, воробьи, таскали и подавали гвозди.

Если горбушку хлеба потереть чесноком, а сверху потереть салом, то получается очень вкусно. Мы с Клавой ели такой хлеб во дворе, а Бобик, пес Клавы, тоже хотел. Мы отламывали по кусочку хлеба и бросали Бобику, он ловил, моментально проглатывал и ждал еще. Клава зачерпнула горсть глины, сдавила в комок и кинула собаке. Тот, не подозревая подвоха, поймал ком глины и разжевал. Бедный пес, он так расстроился, плевал, плевал, помогал себе лапой и никак не мог очистить пасть. Клавдия весело и громко смеялась. А я сказала:

Неужели тебе не жалко собаку, это же твоя собака.

Клавдии всегда интересно все, что происходит вокруг, а у меня мечты, то чего нет и может не быть никогда.

Очень тихо, стараясь быть незаметной, вошла моя родненькая сестричка. Она остановилась возле летней печки во дворе и во все глаза смотрела на меня. Волна радости подкатилась к сердцу и замерла, не могу же я броситься к ней навстречу. Что скажет бабушка — поругает или одобрит? Глаза темные и лучистые, широко открыты. Они выражали радость встречи, любопытство — моя сестра, как она теперь? Надежду — лето впереди, будем вместе играть.

Но подойти ко мне она почему-то не могла. Я тоже не могла. Мне постоянно твердили, что Откидачи такие и сякие, и не надо с ними иметь никаких дел. Я так и поступала. Старалась мимо двора не пройти, а пробежать и чем быстрее, тем лучше.

Таня стояла подросшая, стройная как березка. Красивые, темно-каштановые волосы пышной копной обрамляли беленькое личико и глаза, яркие, блестящие, неотрывно смотрели на меня. Как мне хотелось подойти, обнять, крепко прижать к себе мою маленькую, шестилетнюю сестренку. Но я не могла позволить себе телячьи нежности, тем более в присутствии взрослых.

Она жила в соседнем дворе, у бабы Фроси, у матери нашей мамы. И, возможно, оттого, что мы жили порознь, или от всех семейных передряг, но характеры у нас обеих были очень жесткие. Ароновцы так и говорили:

— Катя, какие вы с Таней колючие. Нельзя быть такими колючими, надо быть немного помягче, поласковее. Вы девочки...

А нам очень хотелось быть счастливыми и жить всем вместе, и чтобы никто, и никогда не совался к нам с нравоучениями.

Еще приезжали в Ароновку на каникулы две сестры, Романько Валя и Лена. Приезжала их кузина, Варя Волкова, моя подружка по Артему. Местных детей было много, и мальчиков и девочек. Скучно в Ароновке не было никогда.

Варя корявое имя, поэтому все звали ее Валентиной. Ее младший брат Вова, серьезный мальчик, жил как-то сам по себе. Когда произношу или слышу имя Вова мне представляется мягкая квадратная подушка, а если скажешь Владимир, то в подушке появляется камень и она становится тяжелая. Таня, Татьяна, мягкое густое облако, любопытно что там внутри? Какая тайна? Теперь захотелось разобрать и свое имя — Катя. Первая буква К — ступенька, но я ее не произношу и это хорошо. Катя — яркое, оранжевое, как солнце. Вторая часть имени — Рина, цвет темной зелени. Катерина — солнце над лесом.

Нашу маму зовут Лиза, Елизавета. Это цвет молодой зелени, цвет весны, цвет надежды. Отчество мамы Васильевна, яркая голубизна. В результате получается картина голубые незабудки на зеленом поле. Замрешь и слышишь серебряный звон колокольчиков.

Но ее все зовут почему-то Лидой. Лида, совершенно другой звук, темный и непрозрачный, холодный, как и сама жизнь мамы. Другое имя другая судьба.

Часть 1. Глава 9

Однажды на лавочке Клава завела разговор:

— Катя, ты помнишь тот день, когда твой отец из армии пришел? Мы еще бегали его встречать.

— Помню, конечно.

— Расскажи, пусть девчата послушают.

— Клавка, ты и так помнишь, а другим знать необязательно.

— Катя, не груби, а то не будем с тобой играть.

— Это я не буду с вами играть, — встаю, — и, если ты расскажешь, учти, будет кровная обида на всю жизнь, — и я ухожу во двор, мне не хочется больше с ними играть.

Орех фундук растет букетом. Крайние молодые стволики с крупными круглыми листьями пригибаются к земле, образуя подобие шалаша. Это укромное место манило к себе. Оно как верный друг, ждало меня в любое время, оно выслушивало мои радости и горести, успокаивало. Там под орехами, приходили в голову мудрые, как мне казалось, мысли. Здесь я находила ответы на многие вопросы, поставленные жизнью. Вот и сейчас воспоминания нахлынули лавиной.

Четыре года назад, когда мне было не полных шесть лет, к бабушке пришла Клава и сказала:

— Бабушка, дядя Павлик приехал. Катя, бежим встречать!

Встречать? Конечно, бежим. Это интересно — бежать и встречать. А зачем кого-то встречать? Бабушка и дедушка тут, а кто еще нужен? Стою, размышляю.

Клава схватила меня за руку и властно сказала:

— Ну, чего стоишь? Папку твоего встречать! Бежим!

Папку я почти не помнила, знала, что он есть и находится сейчас в армии, уже третий год. Бабушка возила меня в военную часть в Кутаиси, где служил мой отец. Я помню тесную и темную комнату, и мандарины. Помню, какие-то мужчины, одинаково одетые, все время совали мне в руки мандарины. А папку я не помнила, я любила бабушку и дедушку. Они все время были рядом со мной и волноваться мне не из-за чего. Но если моего папку встречать, то бежим, конечно.

— Бежим, — отвечаю я и срываюсь с места.

Мы выскакиваем на дорогу и бежим на край села. К нам присоединяются и другие дети, получилось что-то в виде игры.

Клавдия бежит на шаг впереди меня. Какая досада — моего папку она встретит первая. Я прибавляю хода, но дыхания не хватает и я опять отстаю на шаг. Еще, еще немного. Нам навстречу идут двое: он и она. На нем одежда песочного цвета, в руках небольшой чемодан. На женщине поверх белого платья с мелкими букетиками цветов, темный пиджак. В руке она держала небольшой сверток в авоське, это вязаная вручную сетка в форме сумки из крепких ниток с двумя ручками.

Да, правда, это мой папка. Я с разбега обняла ногу в солдатской форме. Клавдия вцепилась в другую ногу. Белая юбка с букетиками мелких цветочков коснулась моего лица. Это еще кто?

— Папка, папка приехал! — радостно кричу я.

Он наклонился, взял меня под мышки и поднял к себе на руки. Не Клавку взял, а меня! Это мой папка. Мой! Гордость переполняла меня, вот смотрите все и у меня папка есть!

Мы шли все вместе, не спеша, к бабушке.

Сельчане выходили из своих калиток поприветствовать Павлика и его спутницу. Всех мучил вопрос — кого это он привез?

— Здорово, Павлик, а это кто? — спрашивали они и беззастенчиво рассматривали женщину.

— Жена, — гордо сообщал он, — знакомьтесь, Люба.

— А как же Лида? — иногда задавался вопрос.

Некоторые предпочитали промолчать, а посудачить потом, за спиной Павла, обсудить, посмаковать чужую жизнь во всех подробностях. Получить заряд энергии от чужих передряг и жить дальше.

Одни говорили: «Вот так Лидка, нарожала детей по молодости, по глупости, а он другую бабу привез. Как она теперь будет жить? Бедная головушка».

Другие, наоборот, злорадствовали — «вот тебе и замуж. Получай. Думала, ты самая умная и самая красивая, а он лучше нашел. Не лучше, конечно, но другую бабу нашел, это точно».

— Ну, дура, — говорили третьи, — она что же, хотела детьми его удержать? Рожала каждый год. Разве же мужикам дети нужны? Им только бабью задницу подавай...

И никто не мог себе представить, что же на самом деле чувствовала Лида и ее маленькие дети. Почему-то взрослые имеют защитные мысли о детях — они не могут понимать и не могут чувствовать, потому что еще маленькие. Никто из взрослых уже не помнит, что у маленьких детей бывает большое горе.

К вечеру пришли Верченко, оба брата со своими семьями, отметить демобилизацию Павла. Собрались только свои. Накрыли стол, во главе сел мой отец, виновник торжества. Рядом с ним с одной стороны села я, а с другой стороны — Люба.

Выпили за встречу, вторую рюмку выпили за родителей, а третью — за здоровье.

Тут открылась дверь и вошла Лида с грудным ребенком на руках — это моя мама принесла трехмесячную Таню, а трехлетняя Рая шла сама.

— Можно к вам? Добрый вечер, — сказала Лида, она положила маленькую Таню на сундук, большой, коричневого цвета, обитый жестяной полоской по всем углам. Он служил мне кроватью, если появлялся лишний гость. На моей кровати лежала трехмесячная Любочка, дочь Михаила и Дуняхи.

Лида положила Таню, одернула платье и пошла к столу. Села рядом со мной, поцеловала:

— Здравствуй, девочка, — и к отцу, — ну, здравствуй, Павлик. Что была одна жена, теперь будет две? — спросила нарочито бодро.

— Да, была жена Лида, теперь будет жена Люба, — поторопилась с ответом женщина в белом платье с букетиками цветов. Павлик промолчал.

— Павлик, как жить будем, у нас ведь трое детей? — спросила опять.

Михаил погулял по комнате и собрался сесть на сундук, прямо на малышку, не замечая того, что сундук уже занят. У Лиды перехватило дыхание, слова перепутались, а мысли пролетали одна за другой, рисуя картинки дальнейших событий. Что делать? Оценила обстановку.Не успеть спасти Танечку. Ноги понесли ее прямо к кровати и она делает вид, что тоже хочет сесть на Любочку. Врешь, не сядешь на Таню, будешь спасать свое чадо. И тут разразилась буря.

Оказывается, все ждали момента. Михаил спровоцировал скандал, он хотел, очень хотел устроить скандал, чтобы как-то помочь брату. Он кинулся спасать свою дочь.

Тучи набежали быстро, полетели молнии и попали в Лиду и только в Лиду. В эту беззащитную молодую женщину, родившую от любимого мужа подряд троих детей. Буря подхватила ее, вынесла вон из дома, избила мужскими, крепкими кулаками свекра и деверей. Ее муж, ее любимый Павел, который несколько месяцев тому назад приезжал в отпуск на побывку, так нежно обнимал и обещал золотые горы и реки полные вина, как поется в той песне, которую он любил и играл на гармошке в любую свободную минуту. Ее любимый муж забыл все, растоптал их любовь, растоптал их будущее и обнимал сейчас другую, что приехала с ним. Кто она? Зачем она явилась сюда?

— Бабушка, бабушка, маму бьют! — зашлась в крике Раечка. Она бежала в соседний двор к бабе Фросе и голосила, искала помощи. Детский умишко не мог осознать всей жестокости взрослого мира и ужас несправедливости охватил трехлетнего ребенка.

— Маму бьют!

Сбежались соседи, отбили Лиду и отвели к Откидачам.

Сколько будет потом разговоров, пересудов. Будут переживать и смаковать события несколько лет.

Часть 1. Глава 10

Как-то забежала Клавдия:

— Катя, пойдем со мной к тетке Мане. Меня мама послала, а мне не хочется идти одной.

— Пойдем? — я пожала плечами и отправилась к бабушке отпрашиваться.

— Бабушка, можно я пойду с Клавой на «Тот Край» к тетке Мане?

— Ступай, — отвечает бабушка. У нас так заведено, взрослые должны знать, где находятся дети.

Дом обычный для Ароновки, небольшой, крытый камышом, крашеный белой известью снаружи и внутри, стоял на Том Краю деревни. И двор обычный, сад и огород и канава для полива вдоль забора, все как обычно, но заходить сюда я боялась.

Хозяйка дома — Мария, полная очень спокойная уверенная в себе женщина, лет пятидесяти. Большие серые глаза на типично русском лице, говорила медленно и даже приветливо. Постоянно говорила о доброте и предлагала свои услуги выгнать камни из почек или вылечить цирроз печени, снять головную боль или боль в спине, предлагала приворожить любимого или любимую. Бывало, что некоторые сельчане наведывались к ней.

Собака, большая желтоватая дворняга привязана в стороне от тропинки, полаяла на нас, сообщив хозяйке, что к ней идут гости.

Мы приготовились стучать, но в этот момент дверь открылась, а тетка Маня стояла на пороге и улыбалась одними губами:

— Заходите девчата, заходите, рассказывайте, чего вы хотите.

Мы переступили порог и остановились. По моей спине пробежал холодок, что-то надавило на плечи и голову так, что я невольно пригнулась, мелкие пупырышки покрыли все тело и очень захотелось уйти отсюда поскорей.

Мария занималась с Клавой, а я рассматривала комнату, не вникая в их дела.

В комнате обстановка самая обычная — беленая мелом печь, обеденный стол, он же кухонный, шкафчик для посуды и пара табуреток. Все выкрашено в синий цвет. На табуретке стояло оцинкованное ведро с водой, сверху кусок фанерки и алюминиевая кружка. Дверь в другую комнату плотно закрыта ситцевой шторой синего цвета. В комнате два небольших окна, занавешенные марлевой занавеской, чистой и красиво присобранной, пропускали достаточно света, но его все равно не хватало. Казалось, свет в комнате будто бы замешивался на чем-то неизвестном.

Казалось, что здесь в воздухе находится еще что-то газообразное, прозрачное, но вполне ощутимое. Постепенно это что-то собралось в одно густое черное облачко и оно проплыло через всю комнату к противоположной стене. Я не могла пошевелиться или что-то сказать. В этот момент от страха перезабыла все слова на свете и только глаза следили за движением этого ужаса. Проплыв под потолком, облачко растаяло в противоположной стене. Как только оно исчезло, способность двигаться вернулась ко мне, тогда я рванула дверь и выскочила во двор. Остановилась. Надо же Клаву подождать.

Сердце сильно колотилась в груди, но дышалось уже гораздо легче. Вышла Клава, спросила:

— Тебя что, укусили там? Выскочила как ужаленная.

— Потом, Клава, потом.

— До свидания, тетя Маня, спасибо.

Маня не любит угощать, но брать обожает. Хоть чего-нибудь взять, любую мелочь, какую-нибудь ерунду, но взять.

— Бабушка Фекла, дай жарку, печку растопить.

— Возьми, — бабушка нагребает на совок Марии жару из печки и протягивает ей.

— Спасибо, бабушка. В то послевоенное время экономили не только керосин для ламп, но и спички. А дрова, что их экономить, в лесу жили.

— Как дела, все благополучно? Если что-нибудь нужно, позови, я почитаю. Знаешь, другим помогает и тебе поможет.

— Ладно, Маня, если будет нужно, скажу, — провожает сельчанку до калитки, та уходит.

— Бабушка, — спрашиваю, — Вы правда к ней пойдете? У нее плохой дом, страшный и тенета там летают.

— Не говори ерунды. Как паутина может летать?

— Бабушка, это не паутина. Это какая-то тень густая, ее, наверно, и пощупать можно. Мы ходили с Клавой, стояли у двери, а тенета пролетели через всю комнату, мне стало так страшно, а Клаве хоть бы что. Она какая-то нечувствительная, я сказала ей про тенета и рада не была, она обсмеяла меня как хотела.

— Катя, вечно ты фантазируешь.

— Нет, это не фантазии, — вмешался дед, — а колдовство! И ведьмы есть на свете с виду они ласковые, улыбаются в глаза, а за спиной гадости делают. Они не могут жить достойно, потому что продали душу дьяволу.

— Как продали? Дедушка, что они получили взамен?

Думали, что получат, надеялись получить благополучие или еще чего-нибудь. Но скажи пожалуйста на милость божью как можно верить сатане? Называют-то его как? Черт, бес, лукавый. Ты слышишь, Катя? Лукавый! Обдует, объегорит, облапошит, обведет вокруг пальца кого угодно. А некоторые верят лукавому и лезут в кабалу. И все по глупости. У каждого человека есть выбор верить богу или дьяволу. Обратно ведь дороги нет и выбор нужно делать, когда душа еще чистая, и поступки, и мысли. Исправить ошибку будет невозможно. Лукавый не отпустит обратно и не простит.

— Знаешь, Катя, те люди, колдуны и ведьмы, дьявольские рабы. Они и ночами спать не могут, им сатана работу дает, да еще ездит на них верхом, катается.

— Ну, Вы и скажете, дедушка.

— Правда, Катя. И книжки такие, бесовские, есть. Их читать нельзя. «ЧЕРНАЯ МАГИЯ» называются, — дед разглаживает пышные усы.

— Катря, боже тебя упаси такую книжку в руки взять, — забеспокоилась бабушка, а дед спокойно и неторопливо продолжал:

— А если начал читать, то нужно делать все, что там написано.

— А если не будешь делать? — любопытствую я.

— А если не будешь делать, то тебя черти заездят. Будут мучить, пока подчинят себе или замучают до смерти.

— Тетка Маня такая ласковая, нежная, сочувствует, хочет помочь, а дома почему-то тенёта летают.

— Катя, ты уже большая, подумай сама.

Надо подумать. Укромное, уютное место под орехами ждет меня. Ореховый шалашик, хранитель моих тайн, невзгод, несбывшихся надежд и мечтаний о прекрасном будущем, чтобы привести мысли в порядок, вот что мне сейчас нужно.

Крона из гибких веточек и крупных листьев превращается в волшебный купол, отгородивший меня от всего мира. Палочкой я разгребла осыпавшиеся сухие листья, разровняла пыль на земле и начала вычерчивать линии, треугольники, квадратики, буквы, а мысли унеслись далеко, в тот роковой, тот жестокий 1952 год.

С высоты прожитых лет я могу рассуждать о событиях, происходивших в те далекие пятидесятые годы с моими родителями. Моя отдушина, мой шалашик под орехами и сейчас принимает меня в моих воспоминаниях и снах. И точно так же, как и тогда в детстве, я нахожу ответы на вопросы, поставленные жизнью или получаю душевное равновесие.

Двое молодых людей решили создать семью, еще не окрепнув физически и духовно. Их тянуло друг к другу.

Они не могли насмотреться, наслушаться, не могли надышаться друг другом и, казалось, что это навсегда. Но жизнь очень жестокая и коварная штука, она бьет и бьет безжалостно.

Это в сказках счастливый конец, когда двое влюбленных женятся, но в жизни вот как раз после свадьбы и начинается новая сказка и какая она будет?..

Итак, материальной базы для устройства быта не было и строить жизнь на голом месте оказалось не по силам.

За шесть лет совместной жизни молодые супруги обзаводились детьми, а вместе с детьми прибавлялись и трудности.

Постоянный недостаток денег, очень тесное, ну очень тесное жилье в семь квадратных метров, бессонные ночи, а как же иначе с малолетними детьми, неумение уважать друг друга и неумение самоотверженно трудиться в семейной жизни дало трещину. Как молодые деревца от непогоды гнутся до земли, так и молоденьких Лиду и Павла били и так трепали жизненные трудности. Одни молодые деревца крепнут на ветру, другие ломаются и, если не сломаются совсем, то вырастают с искривлёнными стволами. Молодая семья решила попросить помощи у родных.. Детей решили отдать бабушкам, чтобы облегчить немного свою жизнь.

Так и сделали, меня отдали бабушке Фекле, Раечку отдали бабушке Фросе. Родители пошли навстречу и взяли детей на воспитание. Но это им не помогло, подоспевшая разлука, связанная с действительной службой в армии Павла, дала трещину в семейной жизни и в тот роковой, 1952 год, семья развалилась совсем.

Остались горечь разлуки, досада и кровная обида. Обижались друг на друга, их любовь не выдержала испытания, обижались на детей, это они, дети, народились сразу. Обижались на родителей, почему они не помогли, или не могли помочь, или не хотели, но кто там будет разбираться, почему не помогли. Как бы там ни было, но обида переполняла душу и переливалась через край.

Сделали свое дело и соседи, своим навязчивым любопытством подливали масла в огонь, раздували пожар обид еще больше. Обиженная Лида горевала, горечь каленым железом жгла душу, искала выход, а тут рядом друг — ласковая, добрая Маша. Она втерлась в доверие, ужом вползла в душу, уговорила, убедила отомстить Павлику, наказать, чтоб знал, как изменять жене, знал, как бросать маленьких детей. Наказать неверного мужа. Чтоб и другим неповадно было. Так и сделали.

Как всегда ритуал исполняли не у Маши дома.

Вечером в кругу семьи в доме у бабы Фроси все уселись вокруг стола, на обеденную тарелку положили свадебную фотографию Лиды и Павла, где они такие молодые и красивые, где у них глаза горят счастьем, любовью и верой в светлое будущее; свадебную фотографию, служившую точкой отсчета совместной жизни, поместили на тарелку. Зажгли лампаду и Маня прочитала заклинания, она читала их шепотом и все слышали что это «молитва». Затем кухонным ножом, неизменным спутником нашей жизни; кухонным ножом, при помощи которого ежедневно готовится пища для семьи, что бы жить и процветать; кухонным ножом Маня разрезала фотографию пополам, отделив Павлика от Лиды навсегда. Половинку фотографии, где был изображен Павел, она на этой же тарелке сожгла. Со стола все убрали, лампаду потушили и Маня, удовлетворенная, отправилась к себе домой, а Лида осталась в кругу своей семьи опустошенная раненая птица.

— Лида, очнись у тебя дети. Тебе жить надо!

Часть 1. Глава 11

К полудню в селе появилась афиша. Она висела на старой осине, местные жители называли это дерево белолисткой. Осина имела ствол диаметром около полутора метров и при взгляде на нее невольно возникал вопрос — сколько же дереву лет? Сколько помнят ароновцы, она всегда была такой, как будто время для нее не существовало.

Со стороны канавы сразу с земли начиналось дупло, оно имело форму шалаша и мы умещались там втроем, а то и вчетвером. Афиша вывешивалась со стороны дороги не часто, так пару раз в месяц, ее прибивали гвоздями прямо к дереву, совершенно не заботясь о нем. Таких мощных белолисток в Ароновке было три. Они росли как-то равномерно распределяясь вдоль улицы села. Но афиша вывешивалась только на ту, что стояла посреди села. На белом листе бумаги синей краской сообщалось об индийском фильме «Бродяга».

По селу весть разнеслась мгновенно. Просмотр нового художественного кинофильма приравнивался к годовому празднику. В каждом дворе спешно завершались ежедневные домашние дела и люди, возбужденные ожиданием предстоящего праздника, готовились основательно. К концу дня приехала из Хачмаса грузовая машина с оборудованием для показа кинофильмов. Она называлась кинопередвижка.

Машина останавливалась всегда у Григоренковых. Во дворе, под раскидистым грецким орехом, устанавливали лестницы и к ним крепили экран, зрители же располагались перед экраном кто, где мог. Киномеханик заводил движок-компрессор и включал музыку. Индийские мелодии летали над селом, созывая людей к просмотру.

Ароновские ребятишки собирались возле кинопередвижки, как только слышали звук работающего двигателя подъезжающей машины. Это свободный, не занятый домашними делами народ, а взрослые одетые в праздничные наряды, со стульчиками или табуретками в руках стали подтягиваться к заходу солнца. Некоторые приносили длинные лавки, чтобы сидеть всей семьей. Несмотря на то, что двор очень просторный, стало тесно. Оплату за просмотр фильма собирали по рядам, причем билеты покупались по семейно. С наступлением темноты сборы и приготовления закончились и за спинами зрителей затрещал аппарат. На экране пошли кадры. По рядам пробежал шумок и затих.

На экране красивые люди в красивых одеждах жили, любили, страдали, пели и танцевали. Часть кончалась и киномеханик менял ленту, зрители оживлялись и опять затихали. Но стоило киноленте оборваться или киномеханику замешкаться или долго перезаряжать аппарат, то зритель неистовствовал — громкий оглушающий свист чередовался с криками «сапожник»! И сопровождался дружным топотом. В этом дружном порыве не было злости, а только возможность пошалить не только детям, но и взрослым. Но тут фильм продолжался и порядок восстанавливался.

Комары, как всегда донимали сельчан, но тогда было не до них — все внимание на экран.

Фильм заканчивался, все вставали притихшие, женщины вытирали глаза. Теперь обсуждений и переживаний снова и снова будет на неделю, а то и дольше, а там, глядишь, и опять фильм привезут, другой, может про шпионов? И тогда все повторится: на белолистке появится афиша, кинопередвижка остановится у Григоренковых, такие уж они гостеприимные люди, народ в ускоренном темпе управится с домашними делами, оденется празднично и, прихватив стулья и деньги, отправится в местный импровизированный клуб под открытым небом за впечатлениями. Опять в Ароновке будет праздник.

Часть 1. Глава 12

Любочка, Клава, Валя Волкова и я болтали о том о сем, сидя на лавочке. Сумерки сгущались, тени становились все плотнее и, наконец, взошла полная луна. Она полыхала на небе, освещая землю «хоть иголки собирай» так было вокруг светло. Но тени от деревьев, домов, заборов становились все чернее и зловещее.

Пятилетняя Любочка рассказывала сказку про козу, «с одного бока драную, а с другого бока лупленую», а потом рассказала детский стишок:

Серый волк зубом щелк.

Накатила голодуха —

Не слыхать живого духа.

Идет дело к ночи,

Горят волчьи очи.

Разгораются.

Волк на добычу собирается.

Очаровательный стишок и рассказала его Любочка с детской непосредственностью и откровенностью.

Следующий рассказчик Клава. И под стать времени и луне мы услышали про любовь молодых. Парень с девушкой любили друг друга. И случилось же парню умереть внезапно от несчастного случая. Девушка не могла забыть своего любимого и стала тосковать. Выйдет на улицу, присядет на лавочке, вот как мы сейчас сидим, и ждет милого. День ждет, неделю ждет, месяц ждет и дождалась. Как только стемнеет, приходит к ней ее любимый, садится рядом, говорит. А речи сладкие, манящие. Клянется, что любит, обещает много счастья, зовет с собой. Она так сильно любит, что не способна думать о будущем и прошлом, она хочет счастья. Она слепо верит парню и хочет ехать с ним куда угодно. И вот в полнолуние приезжает парень к девушке на белом коне и спрашивает:

— Месяц светит мертвец едет, не боишься, девица?

— Нет, не боюсь, — отвечает девушка.

Парень опять спрашивает:

— Месяц светит, мертвец едет, не боишься, девица?

Нет не боюсь.

— Месяц светит мертвец едет, не боишься, девица-а-а!!! — кричит Клава и двумя руками очень резко — нам в бока.

— А-А-А!!! — дружный визг, крик, хохот. Сердца наши ухнули, оборвались и упали на землю где-то под лавочкой.

От таких историй кровь застывала в жилах, а мы все равно собирались вечерами говорили, говорили, говорили.

С тех пор стоило полной луне появиться на небе, как тут же всплывали слова:"Месяц светит мертвец едет, не боишься, девица?" И снова, как в первый раз леденящий ужас захватывал сердце, сковывал тело и вытеснял все мысли из головы.

На прощание сказала девчатам:

— Приходите завтра, баба Фрося будет рассказывать историю зарождения Ароновки.

— Я знаю, что почти вся земля принадлежала Откидачам, — с пренебрежением отозвалась Клава.

— А подробности? — удивилась я. — Интересно же послушать. Клава, приходи.

— Приду.

— И вы, девочки, приходите.

— Придем.

— Пока.

— До завтра.

— До завтра, — отвечаю.

Бабушка уже ждала меня, чтобы идти спать. Они с дедом сегодня были в гостях на другой лавочке возле Кобцевых.

Полная луна прошлась по небу и зацепилась за верхушку тополя. Вокруг нее высвечивался яркий круг, отчего небо казалось чернее, а яркие южные звезды очень громко звенели.

Часть 1. Глава 13

Иногда меня встречала бабушка Фрося.

— Катя, ты заходи к нам. Что же ты гордишься? Тебя бабка Гнитиха не пускает? А ты потихоньку приходи. Я тебе дам чего-нибудь. Приходи, скоро мама приедет.

— Хорошо, бабушка, — ответила я и бегом кинулась дальше. Если когда-нибудь, то можно пообещать, а вот если сейчас идти к ним... Нет, нет! Скорее, скорее домой! Не хочу нравоучений ни с чьей стороны. Я не виновата, что родители разошлись, я пострадавшая сторона. Как вы этого не понимаете, взрослые люди!

Убежище, пристанище, укромное место, как хочешь его назови, местечко под орехами ждет меня, ждет в любое время, чтобы выслушать, дать совет, снять боль с души. Боль в душе скверное чувство, но местечко под орехами для того и существует, чтобы облегчить мои страдания.

Ветки с круглыми крупными листьями укрыли меня не только от любопытных людей, но и создали уют, все невзгоды остались там за пределами орешника. Теперь я могла побыть наедине с собой, наедине со своими мыслями, собраться с силами, чтобы жить дальше.

Опять они вмешиваются в мою жизнь, я хочу просто жить, жить и радоваться жизни. Бабушка Фекла никогда не ругает ни бабушку Фросю, ни мою маму Лиду. Живет так, будто их и нет вовсе. Общаться им все равно приходится, они живут по соседству, но скандалы не устраивают по пустякам.

Бабушка Фрося, наоборот, меня постоянно останавливает, чтобы поговорить о маме.

— Катя, ты заходи до нас, мама скоро приедет.

Или:

— Катя, мама приезжала, ты приходи к нам. Она тебе на платье привезла.

Такие встречи и разговоры меня всегда раздражали, западали в душу и жгли обидой.

Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, если мама хочет меня видеть, то почему, почему не ищет со мною встречи? Она не хочет прийти к нам домой, я знаю, ее побили, выгнали, понимаю ей очень обидно. Но я? Как же я? Разве я не должна жить с мамой? У меня есть бабушка, хорошая, добрая, чуткая к моим бедам бабушка.

У меня есть замечательный дедушка, который любит меня, рассказывает всякие истории и даже сказки, а я сажусь на маленький стульчик возле его ног и слушаю. Это все прекрасно, но я хочу и маму.

У Вальки Волковой есть и бабушка, и дедушка, и папа с мамой, и брат Вовка. У Любочки есть весь набор родителей, у Клавы, да у всех, у всех на кого ни кинь, у всех есть все родители. Так почему же у меня не так? В чем я виновата? Может быть, я уродец и мне так и надо!

Когда мама приезжает она никогда не навещает меня, не подойдет, не поговорит, и тогда в Баку, несколько месяцев тому назад, когда мы приезжали к ней с папкой, она меня не обняла, ни о чем не спросила. Даже чаем не напоила.

Несколько лет тому назад, когда мне было еще только три года, с бабушкой случилось несчастье. Ее сбила машина и покалечила. Она получила травму черепа, повреждение правой кисти руки и другие ушибы. Увезли ее в городскую больницу, а маме дали телеграмму, чтобы она срочно приехала. Мама приехала, но меня с собой не взяла, оставила опять в Ароновке, с дедом, но чтобы облегчить ему работу, она сделала то, что запомнилось мне на всю жизнь.

Мама расчесала мне волосы, заплела косы, надела новое платье и взяла в Хачмас погулять. По пути зашли в парикмахерскую. Там усадили меня в кресло перед зеркалом. Оттуда смотрела на меня любопытная девочка с толстыми косичками. Взрослые щебетали вокруг меня, обещали красивую прическу, но стоило парикмахеру взять в руки ножницы, как я стала сопротивляться. Мне казалась, что вместе с волосами я потеряю и что-то важное, еще не знаю что потеряю, но что-то очень необходимое в моей жизни.

Я не стала сидеть смирно как овечка, а вскочила и стала одеваться. Тогда мое пальто повесили на гвоздик под потолком и, как бы я ни подпрыгивала, достать не могла. Я сопротивлялась, кричала, но сильные взрослые люди со мною справились, они все равно постригли меня. Наголо! Моя голова блестела черным отливом, как только что выбритые щеки деда. Я выглядела так, будто у меня и не было никогда красивых волос. Теперь на улице будут дразнить:

— Стриженый, кошеный, на дороге брошенный, а я шел, нашел, насрал и пошел.

Зачем она так сделала? Зачем?

Сколько было слез пролито, а все напрасно. На сердце добавилась еще одна обида.

На следующий день мы с мамой отправились в больницу проведать бабушку. Маме выдали белый халат, а мне разрешили идти так, без халата, наверно, в больнице не было маленьких белых халатиков.

Войдя в палату, я не увидела бабушку, а только кровати и белые постели. Много белых постелей, но я знала, что бабушка, моя родненькая бабушка здесь и отчаянно закричала:

— Бабушка, она меня постригла! — если бы этот крик отчаяния мог мне помочь.

Пройдя по палате между кроватями, мы, наконец, увидели бабушку. Она полулежала на подушках с забинтованной головой, как разведчик, раненый бандитской пулей и перевязанной правой кистью руки. Что у нее еще было ранено, под одеялом не было видно. Я еще раз пожаловалась бабушке, совершенно не заботясь о том, что ее тоже нужно пожалеть, поддержать. Но мне было только три года, мне нужна была ласковая и верная рука. А это и была моя Баба-Мама.

Так зачем баба Фрося все время врет насчет мамы? И Елечка врет и Куленчиха — все врут. И новое платье у меня есть. И не одно. И платья, и туфли, и даже пальто — все мне покупают бабушка и дедушка. Они говорят, что оказывают помощь моим родителям. Старики оказывают помощь, а мне приятно получать обновки.

Совсем недавно мы с бабушкой ходили к портнихе, к тетке Рае Бидашихе. Дедушка привез мне красивый материал на платье из своей поездки в Баку. Он сливы продал и накупил на гостинец конфет карамелей, я их терпеть не могу, привез печенья, пряников, бабушке новые тапочки, а мне материал на платье. Бабушка его немного поругала за то, что купил материал черного цвета. Сказала, что девочке нужны веселые расцветки, яркие. Но мне материал понравился — по черному полю бегут белые коротенькие полосочки. Вот из этого материала и сшила мне платье тетка Рая Бидашиха.

Не платье, а мечта — юбка при собрана по талии, рукава фонарики, а горловина — каре. Старшие девчата носят платья таким фасоном, а теперь и у меня есть. Вечерами иногда надеваю его, чтобы посидеть на лавочке.

Что же я сижу здесь? Меня теперь дома ждут.

Поднялась на крыльцо в три ступеньки, затем прошла светлую веранду и открыла дверь в комнату, дедушка сидел на маленькой табуретке у двери слева. Возле него стоял открытый маленький сундучок с сапожными принадлежностями, на коленях у него не дошитый тапочек. Дед всегда работал, он не мог сидеть без дела. Его руки такие неторопливые на первый взгляд всегда что-нибудь делали.

Дед обожал носить военный офицерский китель, военную офицерскую фуражку и хромовые сапоги. По праздникам он носил новую одежду, а в будни заношенную, но такую же военную. Рубашки он покупал ситцевые темные, в мелкую клетку или узкую полоску. Всегда в любую погоду дед носил ватный жилет, который застегивался на мелкие черные пуговицы и воздушные петли. Офицерская фуражка темного зеленого цвета с малиновым кантиком и черным блестящим козырьком гордо сидела на голове.

Дед держался очень прямо, важно и никогда никуда не торопился. Если он что-то делал, складывал сено или чинил «чоботы», полол помидоры или поливал из канавы огород, то все делал очень хорошо. Но в то же время был вспыльчивым и не стеснялся применять матное слово. По праздникам любил выпить и тогда пел застольные песни и отплясывал «камаринского мужика» лучше всех. Мог устроить в селе какие-нибудь состязания, например, перепрыгивать через не докопанный сельский колодец. И не было силы способной оттащить его от этого занятия.

У бабушки не хватало сил и слов, чтобы отговорить его от опасного мероприятия, ей только и оставалось, как причитать:

— Вот чертов дурак что надумал, ну пусть молодежь прыгает, так старый хрыч все туда же.

— Диду, идем до дому, — уговаривала его бабушка. А сельчане, глядя на такое представление, потешались. Не каждый день выпадал случай повеселиться.

На лице его всегда была добродушная улыбка под роскошными усами, а на щеках была недельная небритость.

Суббота банный день и тогда он доставал сверток с полочки, разворачивал тряпочку, не спеша. Там все аккуратно сложено: помазок в стаканчике, опасная бритва в коричневом футляре, оселок в черном чехольчике и кожаный ремень, чтобы наводить бритву. Маленькие ножнички с загнутыми в сторону концами.

— Медицинские, — гордо объяснял он мне. Все это богатство раскладывалось на столе перед маленьким прямоугольным зеркальцем размером 15 × 20 сантиметров. К задней стенке зеркальца прикреплена металлическая проволочка, удерживающая зеркальце в «стоячем» положении. Угол наклона можно было менять по желанию.

Дед вспенивал кусочек мыла, наводил бритву, как будто исполнял обряд, все аккуратно, неторопливо, основательно. После того, как с бритьем было покончено, он брал маленькие ножнички и выстригал себе в носу волосы, после чего подравнивал усы и все принадлежности складывал обратно. Очень аккуратно и не спеша. Сверток ложился на свое прежнее место, на полочку, а дед отправлялся купаться.

Купались в большой оцинкованной ванне по очереди. Вначале наливалась вода для меня. Потом наливали воду для дедушки и последней купалась бабушка. Воду грели в большой алюминиевой кастрюле на печке, а чтобы разбавить горячую воду до нужной температуры, холодную имели в большой деревянной бочке, которая всегда стояла на углу дома. В бочке собиралась дождевая вода, она была чистая и мягкая, ею купались, мыли голову, стирали белье. После купания дед выливал воду и наливал следующему члену семьи.

Банный день закончен. Все чистые, умиротворенные одевались потеплее и отправлялись на лавочку для вечерних развлечений.

Часть 1. Глава 14

Вечерами на лавочке решались разные вопросы, рассказывались услышанные когда-то случаи из жизни незнакомых людей. Но гораздо интереснее было послушать истории из жизни наших сельчан и родственников. Особенно родственников. Что может быть интереснее рассказа о любви твоих родителей, их свадьбы и жизни.

Если за один вечер история не была рассказана, то она продолжалась на следующий вечер и на следующий, а потом начиналась другая. Время проходило. Незаметно приближалась осень и все не рассказанные истории ждали следующего лета, чтобы быть рассказанными и услышанными благодарными слушателями.

Крупные яркие звезды звенели мелкими колокольчиками и шептали:

— Смотри, какая чудесная девушка... Чем тебе не жена? Ты уже взрослый, Павел, не упусти своего счастья, уговори ее выйти за тебя замуж. Ну... Смелее...

Уши горели, нет, не то слово, полыхали огнем, но темная южная ночь скрывала смущение.

— Лидуня, — наконец, Павел собрался с духом, — выходи за меня замуж. Выходи?

От услышанных слов, у Лиды перехватило дыхание, меня Павлик замуж зовет? Меня? Самый прекрасный из всех ребят хочет взять меня в жены? Она смотрела на него внимательно, не веря своим ушам, не веря своему счастью. Но разум все-таки пробился к языку и послал вопрос:

— Павлик, а не рано? Ты еще в Армии не был, а мне только пятнадцать лет.

Молоденький горячий парень стал убеждать:

— Ну и что с того, что молодые? Моложе, так рублем дороже. Золотая пора — молодые года. У нас с тобой вся жизнь впереди. Уедем в Баку, устроимся на работу, получим квартиру. Будем жить поживать и добра наживать

— Жизнерадостный, веселый Павел говорил, сыпал пословицами, умел уговорить:

— Лидунечка, я тебя так люблю, так люблю, что слов не хватает рассказать, как именно я тебя люблю. Сильно — сильно, — шептал он, — хочу, чтобы ты стала моей женой. Хочу видеть тебя постоянно, слышать. Поживем пока у нас, а потом уедем в Баку. Вот посмотришь, все будет хорошо.

— Хорошо, я выйду за тебя. Я тоже тебя люблю. Сильно — сильно, — шептала она, прижимаясь щекой к любимому лицу.

«Боже мой, как стыдно и как приятно», — подумала она, а вслух сказала:

— Я буду ждать сватов.

— Завтра и придем сватать. Хорошо? Завтра, — повторил юноша, провожая любимую до калитки.

— Завтра, — счастливая Лида помахала рукой и вошла во двор.

Павел сидел в одиночестве у ее двора на дрючке под вековой грушей, свидетельницей многих тайн молоденьких девочек и ребят. Он хотел собраться с мыслями, обдумать, что же он все-таки натворил. Хорошо это или плохо жениться в восемнадцать лет. Но молодость полна надежд, желаний, ее переполняют мечты. Молодость способна свернуть горы и покорить все океаны, и такой поступок, как женитьба, казался правильным.

— Да, я хочу эту девушку. Хочу. Думаю, что правильно поступаю. А там время покажет.

Он встал. Задумчивый и счастливый Павел отправился домой в соседний двор.

— В конце концов, я ее знаю с восьми лет, а сейчас ей уже пятнадцать. Семь лет — это же целая вечность. Она такая миленькая, славная девочка. Она обязательно будет моей женой, — обнимая подушку, думал Павел. Сон не шел, а мысли все роились в голове. — Утром и поговорю с родителями. Пойдем сватать. Какая она будет красивая невеста, — он беззвучно шевелил губами и только под утро забылся коротким сном.

***

Долгожданный следующий день — четвертое августа 1946 года тянулся бесконечно долго. Наконец, все дела были переделаны и уже к вечеру под звонкое пение цикад, трое чисто выбритых мужчин вышли со двора Гнитиев. Трое, празднично одетых мужчин, направились во двор Откидач Ефросиньи.

Ефросинья Павловна 1904 года рождения проводила мужа Василия на фронт, да и не дождалась, вместо мужа получила с фронта извещение «пропал без вести». Сначала горевала, а потом решила, что он жив, но к ней не вернулся, потому что она недостаточно хороша, продолжала самоотверженно трудиться, чтобы поднять на ноги оставшихся сиротами четверых детей.

Еще в конце войны Фрося заметила, что старшая дочь Лида стала тайком уносить хлеб из дома. Поинтересовалась:

— Лида, ты куда хлеб несешь? Ешь дома.

— Мама, — спрятав кусок хлеба за спину, Лида испуганно прошептала. Она понимала, что сейчас голодное время, а она хлеб раздает. Что скажет мама? Потом подумала и решила признаться, — мама, Настя есть хочет.

— Какая Настя? У нас в Ароновке нет никакой Насти.

— Есть Настя. Мама! Она в бурьяне живет!

— О, Господи, — всплеснула руками Фрося, — Лида, веди ее сюда, посмотрим на твою Настю.

— Хорошо, — повеселела Лида и радостно сорвалась с места, но хлеб не положила, а понесла его Насте, подумала, а вдруг та не захочет прийти к ним и останется голодная.

Немного погодя, обе девочки предстали перед Фросей.

— Мама, это Настя, — сообщила Лида.

Девочка лет тринадцати, давно не мытая, в грязном подобии одежды, опустила голову, всем своим видом говоря:

«Я не виновата, что война, я не виновата, что папа на фронте, а мамку убили где-то в дороге. Я не виновата, что отстала от других беженцев. Если бы не все это, я была бы хорошей девочкой. Я жила бы дома и слушалась родителей».

Рядом с нею стояла гордая Лида — это я нашла ее. Это я не дала умереть девочке с голоду.

Фрося, увидев такое жалкое создание, всплеснула руками:

— Боже ж ты моя воля. Да чем же ты еще жива? Настя, раздевайся. Неси свою одежду к печке, я ее спалю. Пусть все вши погорят. Иди сюда я тебя керосином намажу. Вот так. Хорошо.

Она поставила оцинкованную ванну на землю, налила горячей воды, пригласила:

— Лезь в ванну. Ты наверно сто лет не купалась, — она намыливала девочку мылом и смывала, поливая водой прямо из ведра.

После того как девочку одели в одежду Лиды, тоже не новую, но чистую и заштопанную, можно было заметить, что волосы у Насти черные, прямые и мягкие как шелк. Глаза тоже черные, маленький носик — это была прелестная девочка, но очень худая и голодная.

— Ладно, Настя, оставайся у нас жить. Где четверо там и пятой место найдется. Ты уже большая, будешь помогать мне с малышней управляться. Хорошо?

— Хорошо, тетя Фрося. Спасибо Вам, спасибо Вам большое.

Это было несколько лет тому назад, а сейчас возле двора Фроськи, как звали ее сельчане, собирался народ: молодые девки и парубки, дети и взрослые мужики и бабы ожидали интересных событий.

— Здравствуйте, товарищи.

— Здравствуйте, старички — добрые мужички,

Бабоньки — умницы

И девоньки — красавицы,

Милые вдовушки -

Бедные головушки.

Расскажите, покажите

Здесь живет княгиня молодая

Елизавета Васильевна?

— Здесь, здесь живет, — улыбались сельчане, вступая в игру, кивали головами.

Трое мужчин: Гнитин Максим, Ющенко Иван и Верченко Алексей, не торопясь, степенно вошли во двор.

— Здравствуй, хозяюшка, — все трое поклонились в пояс, выбрасывая правую руку до земли.

— Мы шли мимо и услышали, что у вас есть товар, а у нас есть купец, красавец-молодец. Нам нужна не рожь, не пшеница, а красная девица. Елизавета Васильевна здесь живет?

— Здесь живет, здесь, — приветствовала Фрося. — Проходите, садитесь, гости дорогие, сваты золотые.

Сельчане во двор не заходили, им все было видно и через низкий плетень. Дети Фроси окружили гостей и с любопытством следили, что это делают взрослые? Лиды не было видно.

— Я спрошу свою доченьку.

Я спрошу свою милую

Пришел к нам селезень,

Пришел к нам во двор.

Выйди к нам уточка,

Выйди к нам, серая,

Узнай своего жениха, — поддержала игру и Фрося.

Сильно смущаясь, Лида вышла из Хаты и остановилась за спиной матери, опустила взгляд.

— Фрося, начал, не спеша, Максим, — отдай Лиду за моего Павла.

— Максим, — ахнула мать, — да ей же всего пятнадцать лет, ты что думаешь.

— Ну, так Павлу тоже только восемнадцать, — степенно поглаживая усы, сообщил Максим. — Молод человек — молоды и думки.

— Лида, что ты скажешь? Любишь Павлика? Пойдешь за него замуж? — спрашивает у дочери.

Девушка залилась румянцем, потупила взгляд и еле слышно произнесла:

— Люблю. Пойду. — Всего два слова. Только два слова «люблю» и" пойду«. Такие обычные слова. Но на этих словах должна закончиться беззаботная жизнь молодой девушки и начаться новая, взрослая жизнь молодой женщины. Возможно тяжелая жизнь, возможно счастливая, совершенно неизвестно, но такая заманчивая новая жизнь с любимым человеком в другой семье.

— Ну, вот видишь, Фрося, Лида согласна, все будет хорошо. Свадьбу на какое число назначим?

— Проходите сваточки в хату, за столом все и обсудим, — пригласила Фрося гостей. — Проходите, садитесь к столу, чем богаты, тем и рады.

— Выпьем за такое дело, сядем рядком, поговорим ладком. Все решим, не спеша, не торопясь. Последняя свадьба в Ароновке была еще до войны. После войны это первая свадьба, погуляем на славу, не ударим в грязь лицом.

Мужчины извлекли из корзинки бутылку водки и булку хлеба, передали хозяйке дома.

***

Одежда невесты символ красоты, нежности, чистоты и невинности. Здесь важно все: и головное украшение, и платье, и обувь.

Веночек на голову невесте заказали односельчанке — Чернышевой Ольге. Но ее так никто не звал. Все называли просто Чернышка. Она жила на краю села и имела троих детей, младшая девочка была нездорова. Сельчане звали ее за глаза Маня-дурочка.

Свой крест Ольга несла безропотно и душой не зачерствела. Она была не только труженицей, но и рукодельницей, не упускала возможности подработать, делала чудесные веночки для невест, цветы для приглашенных на свадьбу гостей. Не отказывалась от заказов, если нужно было сделать венок или букет цветов на похороны.

С материалами до войны, конечно, было проще, бумаги, парафина, краски хватало, а сейчас приходилось пользоваться подручными материалами.

Русская смекалка всегда находила выход из положения даже тогда, когда уже казалось, что выхода нет. Не зря же русская пословица гласит: голь на выдумки хитра.

Ольга заказ приняла с радостью. Она, вероятно, получала удовлетворение от результатов своего труда. Цветы делала из подручных материалов. Початки кукурузы очищала, тонкие внутренние листья нарезала лепестками и листочками. Потом окрашивала их в розовый, красный, синий цвета, а листики — в зеленый цвет. Сушила, разложив все это на столе и даже на подоконниках. Затем собирала в цветы, используя медную проволоку. Собранный цветок, удерживая пальцами за проволочку, опускала в расплавленный парафин и уже готовое украшение подвешивала на веревку, протянутую через комнату.

Цветы для приглашенных гостей готовы, теперь можно приступать к изготовлению свадебного веночка для невесты. Цветы для веночка требовали более тонкой, более кропотливой работы.

Из ствола сухого подсолнуха Ольга извлекла сердцевину белую и воздушную, отщипывала от нее мелкие ровные шарики, она прикрепляла их к тонкой медной проволочке, затем опускала в расплавленный парафин и также подвешивала на протянутой веревке. Это цветочки. Теперь нужны мелкие белые листочки.

Еще с довоенных лет она берегла немного белой бумаги и несколько парафиновых пластинок. А вдруг пригодятся.

Не всегда будет война и разруха, когда-нибудь наступит и просветление. И тогда молоденькая девочка захочет выйти замуж, и вот тогда пригодятся белая бумага и парафин и ее умение. Теперь такое время пришло. Молоденькая хорошенькая девушка хочет выйти замуж и она должна, она обязана быть красивой. Для этого Оля постарается. Она сделает чудесный веночек на хорошенькую головку невесты. Оля постарается.

Готовые белые цветочки-бусинки и округлые белые листочки собрала воедино, используя свою буйную нерастраченную фантазию. В результате получился чудный веночек, такой нежный, что, глядя на него, непроизвольно, захватывает дыхание от восторга.

Давненько ароновцы не видели радости, а только военное горе, разлука с любимыми, встречи больных и раненых, разруха в стране и деревне, постоянное недоедание и даже нищета.

В послевоенное время людьми, как и весной в природе, затрачен огромный потенциал, чтобы потом начался расцвет и плодородие. Давно не видели ароновцы веселых радостных праздников и теперь такой намечался. Первая свадьба за много лет. Уж они попразднуют, уж они порадуются за молодых. Они подготовятся как надо и помогут чем надо, и продуктами и делами. Предстояла великолепная возможность повеселиться от души.

Каждый готовился по своему — кто приобретал себе одежду, кто обувь, а кое-кто готовил самогон. Азербайджан великолепный южный край. Теплый влажный климат способствует росту чудесных садов. Сливы, яблоки и груши, черешни и вишни, персики и абрикосы наливаются сладчайшим соком. Янтарные гроздья винограда от ранних сортов до поздних имеют неповторимый вкус. Сочные вызревшие на солнце фрукты содержат достаточно сахара, чтобы можно было переработать его в спирт. Чем мужское население Ароновки и занялось.

Здесь росли не только великолепные фрукты, но и овощи, поэтому какая бы разруха в стране ни была, в этом благодатном крае никто не умер от голода.

***

На следующий день после сватовства Лида подошла к маме, спросила:

— Мама, веночек для невесты тетя Оля сделает, а платье мне кто сошьет? Я в чем буду на свадьбе?

— Лида, я знаю, как должно быть, — говорит Фрося.

— Мама, расскажите, — у Лиды горят глаза и румянец залил щечки.

— Мать жениха должна купить невесте подвенечное платье, фату и кольцо. Но это так должно быть. Сейчас трудное время, что невозможно придерживаться всех правил. Сейчас у всех нужда.

— Мама, вот я и хочу спросить, что мне делать. Меня бабушка позвала, хочет на платье дать.

— Это хорошо. Пойди к ней, может все получится как надо.

— Ладно. Тогда я пошла.

Идти близко. Пройти по собственному саду, перепрыгнуть через канаву, что течет по меже между дворами и оказываешься у соседей. Лида так и сделала. Увидела будущую свекровь во дворе возле печки, обратилась:

— Бабушка, здравствуйте. Вы меня звали?

— Здравствуй, Лида. Пойдем в хату, я тебе материал на платье дам.

В комнате полумрак, потому что густая листва высоких фруктовых деревьев закрывала солнечный свет. Справа у входа стоял большой коричневый сундук, оббитый жестяной полоской по всем углам. Когда-то это был новый сундук, деревянный, выкрашенный коричневой краской с ярким орнаментом зеленого цвета. Все углы скреплялись блестящей жестяной полоской при помощи маленьких, таких же блестящих заклепок. Внутри сундука к боковой стенке прикреплен маленький ящик для мелких вещей. Сундук назывался скрыней, а маленький ящичек — прискрынок, прискрыночек. Сундук имелся в каждом доме, он был необходим для хранения одежды, платков и платочков, постельного белья и отрезов тканей. Там хранились и документы, драгоценности, у кого они еще остались. Многие женщины поменяли свои драгоценности на необходимые вещи в трудное голодное время.

В сундуках хранились письма, писчая бумага, письменные принадлежности, и прочие мелочи. Издревле сундук давался молодой девушке в приданое родителями и являлся символом благополучия.

Этот сундук Фекла получила в приданое от своих родителей, тогда он был новый и блестящий, и в нем лежало приданое. Сейчас же, по истечении времени, сундук потерял свой блеск, краски потемнели, а в некоторых местах и совсем стерлись, жестяные полосы и заклепки не только поблекли, но и заржавели. Безжалостное время делает свое черное дело.

Фекла подняла крышку сундука и стала перебирать его содержимое. Потом извлекла отрез цвета бардо и подала Лиде.

— Держи. Это тебе на платье. Красивое платье получится.

— Спасибо, бабушка, — счастливая Лида, прижав материал к груди, отправилась обратно той же тропинкой.

— Мама, посмотрите, какой красивый материал мне дала бабушка.

— Красивый, я не спорю. Но этот материал не годится невесте. Отнеси обратно. Пусть бабка сошьет себе на похороны платье из этого материала, а тебе пусть белой ткани даст. Невеста должна быть в белом платье. Бабка не знает, что ли?

Сердце защемило как перед бедой. Относить материал очень не хотелось, но мама сказала, неси. Опять прыжок через канаву и она уже во дворе жениха.

— Бабушка, мама сказала, что такой материал не годится на платье невесте, нужен белый. Дайте мне белый материал.

— Белого вам захотелось? Давай сюда. Не хотите этого, говна вам, никакого не получите.

Настроение Лиды испортилось окончательно. Ей не дают материал на платье, значит, у нее на свадьбе не будет белого платья. Не будет? Она не будет красивой невестой? Лида представила себя невестой в своем старом выцветшем платье с заштопанными локтями, в стоптанных старых тапочках рядом с красивым ярким женихом. А все гости нарядные веселые показывали на нее пальцем и весело смеялись:

— Смотри, смотри, какая оборвашка. А все туда же, замуж...

— Чувяки, чувяки у нее какие... ха — ха... только до ветру в таких ходить...

— Ну и платье, ну и невеста, вот насмешили, так насмешили... ха — ха — ха... ха — ха — ха...

Лида тряхнула головой, отчего, тяжелые длинные золотые косы качнулись из стороны в сторону. Она отогнала видение и слезы, стараясь говорить твердо и внятно.

— Я не хочу замуж. Я не пойду замуж, — она повернулась на месте и бросилась домой, опять прыжок через канаву и — по тропинке в своем дворе.

— Мама, я не пойду замуж, она не дала мне белый материал, сказала: «Говна вам, а не материал».

— Ну не хочешь замуж и не надо. Никто тебя из дома не выгоняет. Ты моя доченька и я тебя люблю. Живи дома. Ты такая молоденькая, что тебе еще можно побыть девушкой. Успокойся, вытри слезы, — она обняла Лиду за плечи, вытерла фартуком слезы, улыбнулась, глядя дочери в глаза, попросила, — улыбнись. Вот и молодец. Ничто не стоит твоих слез.

Часть 1. Глава 15

В соседнем дворе невеселая Фекла повторяла снова и снова:

— Не хочет она замуж. Куда ни принцесса. Спросила бы сначала, хотят ли тебя? Не хочешь, не надо. Кума с воза, кобыле легче. Павлик совсем молоденький, ему еще учиться надо и в армии служить. Ишь невеста, закружила парню голову, одурманила его. Замуж, видите ли, ей захотелось. Вырасти сначала, соплячка, — все ворчала и ворчала Фекла, не могла успокоиться.

— Какой может быть замуж в пятнадцать лет. Скажи на милость Божью, какая ты жена? Что ты умеешь? Стирать или готовить? Специальности никакой, даже школу не закончила. Невеста... ни рожи, ни кожи.

— Мама, что случилось? — во дворе появились Павел и Максим. Они принесли с сенокоса по приличной охапке сена, связанного веревкой. Развязав узлы и смотав веревки в мотки, собирались пообедать, а потом сделать еще одну ходку. Надо перенести и сложить аккуратно все сено, укрыть его до дождей, чтобы не промокло, не сгнило. Будет сено — будет и молоко. У коровы молоко на языке. Покормишь хорошо и подоишь отлично.

— Лидка замуж не хочет идти. Ну и слава Богу. Ты теперь спокойно доучишься, а там и в армию пойдешь, отслужишь как надо. Погуляй пока молодой, сынок, успеешь жениться. Успеешь еще ярмо на шею надеть, — уговаривала Фекла сына.

— Как не хочет замуж? — растерялся Павел. — Она обещала, она любит меня и я ее люблю. Мама, батько, вы же обещали мне свадьбу. Я хочу Лиду! Хочу!

Он схватил веревку. От волнения лицо покраснело, руки дрожали.

— Павлик, успокойся. Зачем спешить тебе с женитьбой. Какая женитьба может быть в восемнадцать лет? Успокойся, подумай.

— Не буду я думать! Я уже думал! Не будет свадьбы, не будет Лиды, зачем тогда жить? — он рванулся с места и побежал через сад в сторону леса.

Максим смотрел на все это и не понимал, как можно допустить, чтобы с его сыночком что-нибудь случилось.

— Ты что, мать, сдурела что ли? Пусть женится, тебе какое дело. Ты же обещала ему, а теперь не хочешь свадьбы.

— Пойми, Максим, рано ему, рано. Да и Лидка, какая она жена? Соплячка еще, а не жена.

— Да вспомни, сама-то ты, когда вышла замуж? В шестнадцать! И была уже взрослая. А Лидка — соплячка.

— У меня другое дело. У меня муж был взрослый. Он на много лет был старше меня и уже имел свое дело. А эта хочет сесть на нашу шею.

— Пойми ты, это Павлик ее хочет, — Максиму было жалко Павла, жалко своего единственного сына. Михаил и Алексей сыновья Феклы, а Павлик его единственный, кровинушка. Нет, нельзя допустить, чтобы он натворил беды.

— Ишь, удумал, побежал в лес с веревкой. Еще чего доброго — повесится. Черт, он всегда под рукой, караулит. Может подтолкнуть к беде и очень даже просто. Господи, спаси и сохрани моего сыночка. Отведи его от беды, — шептал Максим, торопясь в лес вслед за сыном.

— Обязательно надо догнать и вернуть домой. Догнать, уговорить, вернуть домой. Обязательно. Пусть женится, если хочет. В конце концов, он мужчина, пусть бабы переживают за свою судьбу и судьбу детей. А он мужик. Не сложится семейная жизнь бросит, женится на другой бабе. Только бы найти его. Господи, помоги мне.

Вечером того же дня Максим, Алексей и Павел пришли в дом Фроси.

— Здравствуй, Фрося, как поживаешь?

— Потихоньку, сам знаешь, как без мужика.

— Тяжеловато тебе, столько детей. У тебя своих детей четверо, а ты еще Настю взяла.

— Ничего, Настя хорошая девочка, уже большая. Настя не обуза, а помощница. Ничего, проживем как-нибудь. Бог даст, скоро полегчает. Ничего.

— Что ты заладила, ничего, да ничего. Мы за Лидой пришли. Отдашь ее замуж, тебе легче будет.

— Мне Лида не мешает. Она помощница по дому и трудодни уже зарабатывает. Зря вы так. Лида не мешает, она дома, — повторила Фрося.

— Ясное дело, не мешает. Но вот в чем дело, Павлик ее любит. Хочет жениться и все тут. Павел, любишь Лиду?

— Люблю, конечно, зачем тогда весь сыр-бор.

— Лида, ты не хочешь выходить замуж, потому что у тебя платья нет? — спросил рассудительный Алексей.

— Да, — прошептала девушка.

— Пойми, платье достать не трудно. Мы поговорили и решили — возьмем платье у Щербачки. Фекле и говорить не будем. Зачем ей говорить? Знаешь, Лида, платье совсем новое, розовое, нежное такое. Шелковое. Ты носила когда-нибудь шелковое платье? — уговаривал Максим.

— Нет, не носила, — лицо девушки оживало, появился блеск в глазах.

— Вот видишь, а платье совсем новое. Тетка Полька только один раз его надевала перед войной и больше не было случая. Так оно и пролежало в сундуке, дожидалось, когда Лидуня замуж соберется. Красивое, шелковое.

— Знаешь, какая ты в нем будешь красивая! Молоденькой девушке розовый цвет к лицу.

— Такая красивая невеста, на зависть всем жителям Ароновки, — наперебой уговаривали Лиду мужчины.

— И хорошей женой будешь, не зря же тебя Павлик любит, — добавил дед.

— Лида, выходи за меня замуж, — опять предложил Павел.

— Лида, выходи за Павла замуж, — повторил дед.

— Я бы пошла, но мама Павлика меня не хочет, — очень тихо произнесла Лида.

— Да брось ты в самом деле. Она как любая мать хочет сыну счастья. Если Павлик хочет тебя, значит и она захочет. Вот увидишь.

— Фекла хорошая, добрая, посмотри, она ароновцам помогает и роды у баб принимает. Она тут почти всем детям бабушка, всех ловила при рождении.

— Лида, подумай, от чего ты отказываешься. Первая любовь самая чистая, самая крепкая и самая долговечная.

— Подумай, Лида.

— Ладно, я пойду за Павлика замуж, я люблю его.

— Вот и добро. Вот и гарно, а то не пойду, да не пойду. Веночек для невесты уже заказали, не отменять же заказ. Неудобно как-то перед людьми.

— Фрося, мы пойдем, пожалуй. Будем готовиться к свадьбе. Надо горилку гнать и все такое. А как же, все должно быть как у людей и даже лучше. Всех ароновцев пригласим и погуляем на славу.

— До свидания, Максим, до свидания, ребята. Вы же смотрите, чтоб мы стыда не обобрались.

— Фрося, не волнуйся, все будет в порядке. Спокойной ночи.

— Взаимно.

Гости ушли, дочь повеселела, а мать была настроена на другой лад:

— Лиду любим, Лиду хотим. Балованный у них Павло, потакают ему много. То ему гармошку, то ему невесту и так во всем.

— Мама, гармошку ему не зря купили. Вы сами слышите, как он хорошо играет с малых лет. Талант у человека.

— Лида, не буду я тебе мешать. Сама выбирала, сама и жить будешь. Но мне совсем не нравится эта затея.

***

Воскресным днем собрались ароновские бабы у Фроськи, чтобы напечь «шишек».

«Шишки» — это кулинарное изделие из теста, внешним видом напоминало готический замок в миниатюре, с множеством башен и башенок, размером с булочку. Делали дрожжевое сдобное тесто и, когда тесто было готово, его раскатывали на столе и вылепливали маленькие булочки. Эти булочки были настоящим произведением искусств и называли их по-деревенски просто шишки.

Если этот замок в миниатюре перевернуть вверх дном, возможно, и было отдаленное сходство с еловой шишкой. Но башенки не переворачивали, а складывали основанием вниз в корзину, застеленную белым полотенцем. Количество шишек соответствовало количеству гостей, которых следовало пригласить на свадьбу.

Когда все было готово, молодые, жених и невеста, брали корзину и шли с нею по селу, держась под руки. Шли медленно, не торопились, осознавая, всю важность происходящих событий. Все предсвадебные хлопоты и сама свадьба, это обрядовая игра, которая случается с тобой только один раз в жизни. И каждый, даже самый молодой человек понимает, что такое больше не повторится и изо всех сил стремились, прочувствовать кожей, впитать в себя все происходящие события и запомнить на всю жизнь

Наши молодые важно шли по дороге, гордые и счастливые. Одной рукой Павел держал свою любимую Лидуню под руку, в другой руке он нес корзину с шишками. Дойдя до очередной калитки, они заходили во двор, потом в дом.

— Здравствуйте, — говорили вместе и в пояс кланялись хозяевам, все также держась за руки. Затем выпрямлялись, жених поднимал корзинку, а невеста брала одну шишку и подавала каждому приглашаемому. Дружно говорили:

— Мы приглашаем вас на нашу свадьбу. Приходите в субботу седьмого сентября в дом Откидач. Мы ждем вас, — опять не спеша, кланялись и уходили, все также важно ступая. Шли к следующему двору, приглашали, вручали свадебную шишку и шли к следующему. Таким образом, было пройдено все село. Пригласили всех, никого не забыли.

— Вот и все Лида, мы пригласили всех и шишки кончились.

— Тогда пойдем домой, — и также, не спеша, отправились обратно. Дома Лида спросила:

— Мама, возьмите корзинку. Мы всех пригласили. Можно я еще немного погуляю?

— Можно, доченька, последние денечки гуляй. Потом будешь мужней женой, гулять не придется.

***

Подоив корову и выгнав ее в стадо, Фрося пошла в хату, чтобы разбудить детей. Последний раз ее старшенькая девочка ночевала дома на своей постели в своем доме. Завтра она будет Гнитина и уйдет жить к Гнитиным, а в родной дом будет приходить только в гости. Но что поделаешь, для этого мы их рожаем и растим, вздохнула Фрося и подошла к кровати.

— Лида, доченька, вставай. Ты не забыла, какой сегодня день?

— Доброе утро, мама. Нет, не забыла. Сегодня день моей свадьбы, — девушка счастливо улыбнулась и подняв руки, потянулась, — сегодня самый счастливый день в моей жизни.

Во дворе у плиты суетились ароновские женщины. Они готовили к свадебному пиршеству. Девушки и молодые женщины пели, а некоторые пели прямо за работой.

— Садил мужик черемушку,

Садил, поливал.

Расти, расти черемушка,

Как белая заря.

Созрей, моя черемушка,

Как черная грязь.

Не зрелую черемушку

Нельзя ее сорвать;

Просватана невестушка,

Нельзя ее так взять.

Минутку помолчали и опять затянули еще печальнее первой:

— У ворот моей матушки

Вырастала травушка,

Кто же травушку стоптал,

Кто стоптал шелковую?

Приходили сходатаи,

Женишки богатые -

Сватали Лизунюшку,

Сватали Васильевну.

Просили приданого:

Гусака чубарого,

И гусыню серую,

И село с деревнею! -

Нам не жаль приданого:

Гусака чубарого!

Ой, нам жаль Лизунюшку,

Ой, нам жаль Васильевну,

Молода Лизунюшка,

Молода Васильевна!

Звонкие девичьи голоса разносились над селом, пели — голосили над судьбой невесты, оплакивали ее горькую участь. Но тут же врывался веселый задорный голосок:

— Во городе перстни ковали,

Посередь Москвы золотили,

У царя в Москве оценили.

Кому этими перстнями обручаться?

Так отроку с отрочицей,

Добру молодцу с девицею,

Павлу-то Максимовичу

С Елизаветой Васильевной.

Умывшись со сна и одевшись, Лида села на свою кровать и опустила голову, задумалась.

— Лида, — мама переживала за дочь, — Лизонька, иди, поешь, а то потом не скоро тебе придется кушать. Иди, во дворе бабы дадут тебе поесть, они уже много блюд наготовили.

Она принялась будить младших детей.

— Вставайте, детки, надо прибрать в доме. Скоро гости придут. Идите во двор, там позавтракаете.

Фрося убирала в доме и все думала, думала.

— Почему она не отговорила дочь? Зачем нужен такой замуж, когда доводов против гораздо больше, чем доводов за. Павло у них балованный и еще совсем молодой, ни специальности, ни денег. Будет Лида всю жизнь в навозе копаться как я. Что это за жизнь? Ни тебе выходных, ни тебе праздников, ни тебе радости в жизни. Ничего. Да и бабка ее не хочет, будет обижать Лиду, — слезы текли по щекам, но Фрося их не замечала. — Лида, Лида, что ты надумала? Мешать тебе я не хочу — будешь потом упрекать. Смотри сама. Тебе жить, я только помогать буду, если смогу, все остальное тебе самой делать. Может и не страшно все это. Может, я зря паникую?

У них семья не обычная. Говорят люди, когда умер у Феклы муж, осталась у нее куча ребятишек и тогда она стала подрабатывать — бабчить, принимать роды у баб. И люди стали звать ее бабушка — повитуха или просто бабушка, когда ей не было еще и сорока лет. Она и в Ароновке почти всем ребятишкам, родившимся после 1940 года, бабушка. Фекла всех ловила, всем помогала родиться. До той поры они жили где-то на Мугани, на самом юге Азербайджана.

Трудно женщине жить без мужа, это я знаю по себе, ох, как трудно, да еще когда детей мал мала меньше. Тут ей Бог и помог — послал Максима. Однажды он пришел с той же просьбой что и другие:

— Здравствуйте. Скажите, я правильно пришел? Бабушка Фекла здесь живет?

— Здравствуйте, я Фекла.

— Помогите Христа ради, жинка рожает, — он сложил ладони вместе и поднес их к подбородку, умоляюще продолжал:

— Она плачет. Ей страшно.

Фекла улыбнулась.

— Пойдем, надо же помочь человеку родиться.

— Я знал, что Вы пойдете, мне люди так и сказали. Бабушка Фекла хорошая, добрая, она обязательно поможет

— Подожди немного, я сейчас соберусь и мы пойдем. — Фекла вошла в дом и закрыла за собою дверь. Немного погодя она вышла и улыбнулась.

— Ну, идем?

— Идем. Меня зовут Максим, — представился он, удивляясь, какая молоденькая и какая хорошенькая бабушка. Ты смотри, какая бабушка, глаз не оторвать, не каждая молодка так хороша, как эта бабушка. Вслух сказал:

— Жену зовут Валентиной.

— У нее первые роды?

— Да, первые.

— Поэтому и плачет. Первые роды всегда страшно, а потом пойдет как по маслу, — засмеялась Фекла. — Смотрю на тебя Максим, ты похоже боишься сильнее, чем она. Не трясись, все будет хорошо. Родит она сына. Ты же сына хочешь или дочку?

— Конечно сына, — ответил Максим, любуясь Феклой.

— Все отцы хотят иметь сына, да еще первым ребенком. Назовете его как?

— Не знаю, пусть жинка называет, она мучается.

— Фекла, а у Вас дети есть?

— Есть. Когда был жив муж, мне жилось нормально, а теперь трудно, — она понизила голос и вздохнула. — Что греха таить, трудно живется.

Незаметно подошли к маленькому домику с низенькой дверью. Чтобы войти, нужно наклониться.

— Заходите, бабушка, — Максим открыл дверь и отступил на шаг назад, пропуская Феклу вперед. Рослой Фекле домик показался низковатым, но это не ее жилье и ей нет до этого никакого дела.

— Здравствуйте, бабушка, — маленькая, худенькая женщина стояла, облокотившись о стол обеими руками. — Как хорошо, что Вы пришли. Нам знакомые посоветовали обратиться к Вам за помощью. Они Вас очень хвалили.

— Здравствуй, Валя, тебя так зовут? Вот и хорошо, Валюша, — нежно, успокаивающе заговорила Фекла в пол голоса. Сейчас мы с тобой будем рожать.

Максим мне нужна горячая и холодная вода, мыло, полотенце, или чистая тряпка. У вас есть пеленки для ребенка?

— Есть, все есть, — засуетился будущий отец. Вода горячая в чугуне на печке, смотрите. Вот таз. Холодная вода в бочке у двери.

— Прекрасно. Все у нас есть, пока ты нам не нужен, можешь пойти, погулять, — распорядилась Фекла и, закрыв дверь за Максимом, обратилась к роженице:

— Валенька, миленькая, давай с тобой поговорим. Посмотрим, как обстоят у нас дела. Главное, не бойся, все будет хорошо.

Управившись с роженицей и ребенком, Фекла позвала Максима:

— Папочка, заходи, принимай сыночка. Красивый, славный мальчик.

Молодой папаша глупо улыбался и был совершенно растерян.

— Ну-ну, успокойся, все уже позади. И с мамочкой и с ребенком все в порядке. Я вам больше не нужна, пойду домой.

Счастливая и уставшая от родов мать, попросила:

— Максим, проводи бабушку домой.

— Конечно, провожу. Действительно, ночь на дворе. Идемте, бабушка.

— До свидания, — бабушка наклонилась к младенцу-свертку, лежащему рядом с мамочкой, — расти большой и здоровый, — улыбнулась, — и пусть удача всегда будет с тобой. До свидания.

Максим пошел провожать Феклу и провожает до сих пор. Домой он больше не вернулся, воспитывал чужих детей, потом родился у них Павлик. Старшие дети, те, что от Верченко, умерли — тиф скосил, а двое остались. Самый старший Алешка и средний Мишка. Максима они зовут и считают батьком, хотя Алешка почти ровесник деду.

Сорокалетняя баба с оравой детей увела чужого мужика на десять лет моложе себя и прожила с ним всю оставшуюся жизнь. Теперь вот совместного сына женят. Может в той семье действительно все будет нормально и Лиду они примут, и будут относиться к ней как к своей? Господи, помоги моей доченьке в жизни.

Часть 1. Глава 16

Чтобы свадьба стала праздником, нужно позаботиться об этом заранее. Обдумать все мелочи, ничего не забыть, ничего не упустить. Кажется, все сделано, все приготовлено, но все равно не спокойно и суетно. Хочется снова подумать, а не забыли ли чего-нибудь еще.

Свадьба — это праздник не для молодых, для них это прелюдия, точка отсчета совместной жизни. И по значимости главный семейный праздник для них будет гораздо позже и называться будет Золотая Свадьба по истечении пятидесяти прожитых вместе лет. Трудных и не очень, счастливых и несчастных, таких разных лет. Для молодых праздник будет потом.

А сейчас будет свадьба, просто свадьба, праздник для родителей. Это они вырастили полноценных зрелых людей, способных любить и создать семью. Это они хотят видеть на свадьбе своих детей самыми прекрасными и самыми счастливыми, потому что это их дети, их кровь и плоть и они всегда бывают самыми, самыми...

К застолью готовились несколько дней. От соседей приносили столы, лавки, посуду. Сентябрь — время еще теплое, поэтому столы устанавливали во дворе. Готовили и у Откидачей и у Гнитиных. Сельчане помогали готовить с удовольствием. Хлопоты были трудными, но и приятными, порой ожидание праздника лучше самого праздника. Сейчас нужно одеться и идти к невесте, сегодня вечеринка. Гулянье у невесты. А завтра венчание и гуляние в доме жениха.

Ради такого случая из сундука достали праздничную одежду, она была идеально чистая, сверкала яркими красками и имела довоенный покрой.

С утра, управившись с хозяйством, Максим занялся собой. Не спеша, побрился опасной бритвой, наведя лезвие на кожаном ремне, очень аккуратно подровнял усы, черные и пышные, выстриг неопрятные волосики в носу, налил тройного одеколона в ладонь и вытянув шею по гусиному, сказал:

— Ах... — протер подбородок с ладони, затем шумно подышал, еще раз сказал, — ах, хорошо! — сложил бритвенные принадлежности в тряпочку, завернул и положил сверток на полочку на прежнее место. Надел свою праздничную синюю рубаху косоворотку с белыми перламутровыми пуговицами и свой единственный костюм серого цвета в очень мелкую, едва заметную, полоску. Серые костюмные брюки заправил в черные яловые сапоги, начищенные гуталином до зеркального блеска. И весь он такой нарядный, одухотворенный с гордо поднятой головой, всем своим видом говорил:

— Это мой сын женится. Посмотрите, каков молодец, есть еще такой хоть один? Напрасно будете искать. Не найти вам другого такого красавца.

Фекла выгладила праздничную одежду Максиму и себе платье. Это было любимое платье Феклы и с ним связаны приятные воспоминания. Платье сшито из светло-зеленого натурального шелка, с длинными рукавами и аккуратным маленьким воротничком. Отрезом из шелка Феклу премировали за хорошую работу во время войны и после нее по выращиванию тутового шелкопряда, за выполнение и перевыполнение плана по сдаче коконов тутового шелкопряда.

Одежду ароновцы гладили уже утюгом, до этого у них были гладильные приспособления, большая скалка и рубище, рубель — толстая, длинная деревянная палка, имеющая с одной стороны ребристость. А сейчас у них уже был утюг, большой чугунный полый внутри. Туда и засыпался древесный жар. Боковые стенки имели отверстия для поступления воздуха, чтобы поддерживать горение угля. Крышка удерживалась маленькими петелечками приделанными к задней стенке и удерживала утюг в закрытом виде маленькая защелка на боковой стенке. На крышке утюга имелась деревянная ручка. Насыплешь древесного жару в утюг, помашешь им из стороны в сторону и готово, можно гладить.

Покончив с работой, Фекла принарядилась, причесала свои мягкие волосы, заплела теперь уже тонкие косички, завязала их на голове корзинкой и надела сверху шелковый кремовый платок с кистями. По полю платка шли такие же кремовые крупные цветы.

— Фекла, что значит красивая одежда. Ты помолодела сразу на десять лет. Ты хоть и взрослая, а красивая до сих пор. — Максим смотрел на нее восхищенными глазами. Он любил ее по-прежнему.

Она улыбнулась в ответ и ничего не сказала, все ее мысли были о сыне. Женится ее самый младший сынок, самый любимый и желанный. Плохо, конечно, что она не сумела убедить его не делать глупостей, не хватило у нее слов и настойчивости, а тут еще Максим потакает Павлику, пусть женится. Что теперь будет? Он совсем не видел других девчат. Молодость для того и дана, чтобы радоваться жизни, знакомиться с девками, менять их, менять до тех пор, пока не встретишь ту единственную, неповторимую, одну на всю жизнь. Когда уже убедишься в том, что другой, лучшей не будет никогда.

— Господи, — вздыхала Фекла, — у Павлика совсем другой случай. Живем мы по соседству, они играли вместе на улице, теперь работают вместе в колхозе на одних полях. Других девок-то он еще и не видел... Нельзя им жениться, нельзя. Не смогла я его убедить, не смогла... Теперь как Бог даст. Я помогу им, конечно, чем смогу, но это такая мелочь. Им самим надо трудиться, гнуть хребет. А гнуть-то еще нечего, хребты такие нежные и тонкие — не выдержать им нагрузки, ох, не выдержать.

Пришли братья Михаил и Алексей, сосед Иван Ющенко и еще несколько друзей. Все нарядные, гордые, красивые.

— Павлик, ты готов?

— Что-то я волнуюсь, — признался жених.

— Все правильно, так и должно быть, — засмеялся Алексей, он давно женат, но чувства, которые сейчас испытывал его младший брат, не забыл.

— Одевайся. У Откидачей гости уже собираются и девки все время поют.

— Народ с утра толпится, любопытства у него не отнять, — заметил Иван.

— Павлик, я принес тебе костюм, надень, — Алексей держал в руках темно-синий шерстяной костюм в узкую белую полоску. Он приобрел его по случаю еще до войны и как всякий нормальный человек берег его для праздника.

— Добротный и красивый костюм, ты будешь в нем хорошо выглядеть. Надевай.

— Действительно красивый костюм. Рубашку дала мне мама Лиды.

— Теща дала, — засмеялся Ющенко.

— Рубашка дядьки Василия. Белая хорошая рубашка.

— Привыкай, Павлик, он твой тесть. Без вести пропавший на войне тесть.

— Ах, какой славный жених, — восхищенно причмокнул языком Максим.

— Ребята, вот цветы, берите, приколите себе по цветочку, пригласил Максим. Павлик, а тебе беленький цветочек. Вот так. Ваня, тебя перевяжем полотенцем, ты у нас дружок. Ребята, все цветы взяли? Хорошо.

Павлик шутил, старался быть веселым, но волнение не отпускало. Страх прочно сидел в позвоночнике и мешал думать.

— Батько, мама, вы готовы? Пора идти, — подал голос Михаил, заметно волнуясь.

— Сейчас пойдем, — мать взяла икону, стоявшую в красном углу на столике. Икона потемнела от времени, ею благословляли родители Феклу, а те в свою очередь получили ее от своих родителей. Над иконой висела лампада, такая же темная, и передавалась она следующему поколению вместе с иконой. Фекла повернула икону лицом от себя и подошла к Павлу. Он стоял на коленях на расстеленном одеяле по такому случаю, покорно опустив голову. Подошел отец с румяным караваем на белом полотенце, остановился рядом с матерью.

— Благослови, Господи, нашего сына Павла на новую жизнь, на новые дела. Будь счастлив, сынок.

— Будь счастлив, сынок, — повторил отец.

Родители трижды крестили сына иконой и хлебом, обнося их по солнцу. Затем Павел поцеловал икону и хлеб, и встал с колен. Он старался глубже спрятать свой страх и сильное волнение, но это плохо удавалось. Он стоял на пороге новой жизни. Совершенно новой, взрослой жизни. Теперь он без пяти минут муж, мужчина, на него ложится ответственность за их маленькую семью. Конечно, он постарается, как пить дать, постарается. Он защитит Лиду от житейских неприятностей, воспоминание о невесте изменило его лицо, он счастливо улыбнулся, защитит свою любовь, как он это сделает, он еще не знает, но уверен, что защитит обязательно.

Сейчас они пойдут в соседний двор выкупать невесту, а завтра привезут батюшку и они с Лидочкой обвенчаются. Кто бы знал, как он ее любит, как он ее хочет. Он взял в руки кошку, серую с зелеными глазами, погладил. Их домашнюю кошку, ласковую и умную, хорошую охотницу на мышей и даже крыс. Не каждая кошка берет крысу, а их Мурка берет. Умница Мурка. Кошку отпустил, подошел еще раз к зеркалу, оно имело прямоугольную форму и было помещено в деревянную голубую рамочку висело на стене с наклоном, чтобы можно было увидеть себя в полный рост.

Достал из кармана брюк расческу, причесался еще раз, колечки черных, жестких волос постоянно топорщились и сбрасывали фуражку с головы.

— Да на кой она нужна тебе, — спросил Михаил.

— Не нужна.

— Павлик, готов? Ну, с богом, позвала, — позвала мать. Во дворе пели гости:

— Не тёсан терем, не скоблён,

Только хорошо украшен,

Всякими разными красками.

Не учён Павел, не учён,

Не учён Максимович, не учён,

Только хорошо снаряжён.

Шёлкова ниточка к стенке льнет,

Павел батюшка челом бьет,

Максимович родному кланяется:

«Благослови, батюшка, женитися.

Уж есть у меня корона, написана на ней разлука,

Написана на ней разлука.

Разлучить Лидочку с матушкой,

Разлучить Васильевну с родненькой

С родимой ее матушкой».

***

Да по широкой улице

Сыты кони понаставлены

Им шёлком ноги спутаны,

Серебром занузданы.

Там ходил — похаживал

Павел — добрый молодец.

Он гладил — поглаживал.

Своих вороных коней.

Не потейте, конюшки, не потейте, вороны:

Недалече ехати -

До моей до суженой,

До моей до ряженой, -

До Лидушки

Васильевны!

Родственники жениха посидели за своим праздничным столом, произнесли несколько тостов за здравие и счастье, подкрепились и, подняв себе настроение, отправились к соседям на вечеринку. Заинтересованные лица уже сообщили, что в доме невесты все готово, девки и бабы поют, и все ждут жениха и его свиту. Со двора вышли Максим, Фекла, жених с дружком, братья Михаил и Алексей, их нарядные жены и друзья. Жених самый нарядный и красивый счастливо улыбался.

Дойдя до калитки, свадебный кортеж остановился — калитка перекрыта шутниками, Щербачка и Куленчиха ждут выкупа.

У Михаила обнаружилась бутылка самогона, у Алексея — стакан и чашка с маринованными огурчиками.

— Открывайте ворота, нам невеста нужна, — весело кричит Михаил.

— Не пустим, просим плату. Пусть жених откупается.

Павлик наклонился к Алексею и что-то шепнул на ухо. Тот подставил стакан и Михаил налил самогон до краев.

— Держи стакан, тетка Полька, пей за здоровье жениха. Молодец. Теперь ты пей, тетка Вера, чтобы жизнь у жениха была полная, — подал второй налитый до краев стакан, Алексей. — Берите огурчики, закусывайте, бабоньки. Кому еще налить? Держи, молодка.

С шумом и смехом бабы открывают калитку, пропускают жениха и его гостей во двор.

Здесь по периметру двора накрытые столы, а посреди двора свободная площадка для танцев.

Родители и гости остались во дворе, а жених с братьями и дружком вошли в хату.

За столом рядышком сидели две невесты, накрытые одинаковыми платками, так чтобы лиц не было видно. С обеих сторон стояли молоденькие девочки — подружки и сестры невесты. Тут же были и два брата невесты. У всех веселые и жизнерадостные лица. Перед невестами на столе — роскошное гильцо. В других местах страны его называют Сад. Гильцо это зеленая ветка, ствол которой обернут цветной бумагой или фольгой, на тоненькие веточки прикрепляют бумажные цветы, разноцветные ленты. Если свадьбу играли зимой, то наряжали еловую или сосновую ветку, а в тех краях, где не растет сосна, наряжали голую ветку, но все равно наряжали.

— Здравствуйте. Мы за невестой пришли, — громко сообщили молодцы. Вокруг невест хитрый, веселый шепот и смех.

— Пусть жених угадает свою невесту, а потом посмотрим, отдадим ее или нет, — весело щебетала подружка невесты, она же двоюродная сестра, Толстухина Лиза.

Павлик внимательно посмотрел на невест. Конечно, он узнает свою Лидочку. Сомнений быть не может, выдохнул и указал пальцем на одну из невест:

— Эта.

Раздался дружный смех и подружка сняла платки. Одна оказалась нашей героиней торжества, а другая, ее двоюродной сестрой, Толстухиной Галей. Увидев невесту, Павел затаил дыхание — как она хороша! Из-под нежного белого веночка выглядывали золотые кудряшки, это подружки завивали горячей вилкой, старались. По ароновским обычаям можно позволить себе такую вольность, завить волосы вокруг лба, но это и все. После свадьбы и никогда больше не должно быть ни стрижек, ни завивок, ни крашенных губ, ничего такого. Стригутся и завиваются только девицы легкого поведения. Это точно.

Но сейчас ради такого события завить волосы надо лбом можно. Конечно, можно. Тем более, что это так хорошо смотрится. Сразу над золотыми локонами очень нежный белый веночек невесты, и за веночком короной обрамляла хорошенькую головку невесты крупная складка фаты. Длинная часть белой тюлевой фаты фалдами ниспадала до пола и невеста держала ее перекинутой через левую руку. Все это убранство возвеличивало и украшало молоденькую девочку. Розовое шелковое платье подчеркивало румянец на ее белом личике. Серые глаза стали голубыми и сияли счастьем.

— Все-таки я прав, — Лида самая прекрасная из всех девушек на свете и теперь она моя, моя навсегда!

— Я невесту угадал, теперь она моя, — заявляет жених.

— Нет, нет! — дружно кричат девчата, — выкупите у нас невесту. Она у нас самая лучшая, и самая дорогая.

— Хорошо, — весело нараспев, поддерживает игру дружок, Иван Ющенко. — Мы даем вам за невесту кило конфет, — он кладет на стол кулек с карамельками.

— Мало, мало! — громко кричат девчата и смеются весело, задорно, как можно смеяться только в молодости.

Тогда я прибавляю вам еще печенье, — и поверх кулька с конфетами он кладет одно печеньице.

— Нет! — опять орут девчата, — мало!

— Хорошо, — соглашается дружок, — еще добавлю, — и сверху кладет еще одно печеньице.

— Мало!

— Еще одно, — хитро улыбаясь, говорит Иван.

— Ты что шутишь? — кричит Лиза, подружка невесты. Она перевязана ситцевым отрезом и к груди приколот красный цветок из кукурузных листьев.

— Ладно, уговорили, забирайте все печенье, — он высыпает на стол печенье рядом с конфетами.

— Ну что, отдадим невесту жениху?

— Невесту отдаем. Вот только место за столом рядом с невестой занято. Если хочет жених сесть рядом с невестой, покупайте и место, — заявляет Галя.

Иван шутливо вздохнул и полез в карман.

— Ах, какой красивой платок, — он извлек из кармана сложенный, яркий головной платок, взяв за уголки, стряхнул его, как это делает фокусник в своих выступлениях и изящно положил Гале на плечо.

— Такой платочек стоит места рядом с невестой. Правда, девочки!

— Хорошо, — соглашается Галя и уступает место жениху. — Садись.

Под дружный смех Павел садится рядом с Лидой и берет ее за руку. Глупо и счастливо улыбается. Подходит Алексей, становится рядом и ведет молодых во двор к свадебному столу.

— Садитесь, гости дорогие, устраивайтесь поудобнее, берите стаканы, выпьем за молодых.

***

Несмотря на усталость после вчерашней вечеринки, ароновцы принялись за ежедневные дела во время. С утра, управившись со скотиной, принялись приводить и себя в порядок. Сегодня свадьба продолжается. Сегодня приедет батюшка, и будет венчать Павлика и Лиду. Все хотели успеть на эту церемонию из многих соображений. Каждая женщина прошла через это, но у всех это было по-разному. Теперь хотелось, ох как хотелось, посмотреть чужое венчание и сравнить со своим венчанием, и позавидовать в тайне, потому что у нее если и было, то все было не так, или в ее жизни вообще не было такого замечательного события. Но что поделаешь, у каждого своя судьба. Молодые вчера были красивыми, сказано, молодость. Молодость и здоровье — залог красоты. Потом жизнь так бьет и ломает, что от красоты не остается и следа. Если, конечно, постараться, то можно будет заметить на уставших изможденных морщинами лицах слабые следы былой красоты. Но это будет потом, а сейчас это цветы. Благоуханные цветы жизни.

По улице пронеслось:

— Батюшку привезли, батюшка приехал.

Все непроизвольно перекрестились и стали собираться к Мишкиному дому. Вот и молодые такие же нарядные и красивые, как и вчера. Алексей, старший брат жениха, связал молодым руки вместе и повел их по улице, держа за нарядный платок.

Народ расступился, давая церемонии пройти во двор. Вокруг слышался шепот, сейчас после венчания они все пойдут к Гнитиям, будут есть и пить, петь и танцевать. Праздник продолжится.

В доме Михаила зажгли лампаду. В руки невесте дали икону, а жениху — зажженную свечу и обряд венчания начался. Друг Иван и дружка невесты Лиза, держали над головами молодых, церковные венцы, а батюшка Иоанн взял в руки евангелие. Он читал на распев молитвы и клал кресты.

— Павел и Елизавета, нарекаю вас мужем и женой во веки веков и да разлучит вас только смерть, — громким басом сообщил он, перекрестил молодых еще раз и дал им поцеловать крест на книге. — Будьте счастливы.

Алексей подошел к молодым, взял их за платок и повел на выход из дома. У порога стояла сваха с лукошком и ждала молодых. Она набирала в корзинке смесь: орехи, конфеты, монеты и хмель, и сыпала на молодых горсть за горстью, как только они показались во дворе. Она шла следом за молодыми, и все сыпала и сыпала смесь, приговаривала:

— Чтобы жили сытно, богато, хмельно, чтобы были сладкими друг другу.

Сейчас свадебному кортежу следовало пройти по улице мимо дома невесты к следующему дому — дому жениха. Теперь у невесты будет другой дом, будет еще одна мать. Захочет ли Фекла стать ей матерью?Захочет ли Максим стать ей отцом? Своего отца она больше никогда не увидит. Захочет ли Максим понять ее, полюбить как дочь? Кто это может знать заранее? Теперь будет у Лиды другой образ жизни. Совсем другой. Теперь она будет мужней женой. Женой....

Сердце стучало. Страх и любопытство по очереди захватывали девушку.

Со двора уже неслась песня:

— Взъезжал Павлуша на крутую гору,

Взъезжал Максимыч на

Крутую гору!

Затрубил во трубочку

Во серебряную!

Подавал весточку

Родному батюшке

Родной матушке!

«Батюшка мой, батюшка мой,

Я еду домой!

Еду домой, еду домой

С молодой женой!».

Одна песня сменяла другую:

Выглянь, матушка,

Во стекольчато окошко,

Как сын-сокол едет,

Соколицу везет,

Небывалого гостя,

Что век не бывала,

Двора не знавала.

Посади лебедку

Под святые на лавку;

Начнет же лебедка,

Начнет гурковати,

К дому привыкати.

Войдя во двор, Алексей пригласил молодых:

— Добро пожаловать домой.

Народа был полный двор, все нарядные и веселые ждали молодых. Столы ломились от угощения.

— Заходите, присаживайтесь, гостечки дорогие, — приглашал гостей хозяин дома. Говорил громко, стараясь перекрыть шум, — садитесь, занимайте места. У нас все места самые лучшие, самые удобные, проходите, садитесь.

Развязали руки молодым, посадили их за отдельный стол, стоящий с торца длинного стола. Таким образом, любой человек, сидящий за длинным столом мог видеть при желании жениха и невесту. Рядом с молодыми сели Лиза, подружка невесты и Иван, друг жениха.

Снохи, Дуняха и Евдоха, работали здесь уже несколько дней. Домой ходили только ночевать. Они щипали и разделывали птицу, пекли сладкие пироги и ореховые рулеты, шишки и красивые караваи, квасили молоко и варили кисели. Теперь приготовления закончены, во дворе стоят накрытые столы. Теперь можно и отдохнуть и погулять на славу.

— Ну что давайте, отметим это событие, гости дорогие. Выпьем за здоровье молодых, — пригласил Максим.

— За молодых, — дружный перезвон стаканов раздался над столом и тут же послышался другой звук, исходящий от работающих челюстей.

— А теперь выпьем, — предложил второй тост Алексей, — за батька и маму. Спасибо, что вырастили нас.

Часть 1. Глава 17

К вечеру появился дед с мешком в руках, остановился посреди двора и позвал меня:

— Катя, иди сюда, посмотри, что у меня в мешке, — он загадочно улыбался и ждал, когда мое любопытство достигнет предела.

Дед поставил мешок на землю, взял его обеими руками за нижние углы, осторожно опрокинул и высыпал содержимое. Крупный, но еще угловатый, черный щенок оказался на земле. Он старательно встал на мощные белые лапки, тряхнул головой, отчего его черные уши мотнулись в одну сторону, затем в другую и внимательно посмотрел на меня. Деда он уже видел, когда тот сажал его в мешок и еще раньше, когда дед пришел посмотреть на щенков и выбрать одного. Меня он увидел впервые.

— Дедушка, — радостно воскликнула я, — щенок! Какой замечательный щенок!

— Нравится? — неторопливо поглаживая усы, дед улыбался. Он был доволен, что угодил мне. Но я думаю, если бы пес имел другой окрас, он все равно нравился бы мне.

— Да, дедушка, нравится, — радовалась я. — Посмотрите, какие у него лапы. Белые и большие, — восторг переливался через край.

— Лапы большие, это значит, пес будет большим, когда вырастет. Большого пса во дворе иметь хорошо, волки и лисы не зайдут во двор, побоятся.

— Дедушка, а как мы его назовем?

— А ты как хочешь его назвать? — вопросом на вопрос ответил дед.

— У него лапки выделяются, большие и белые, — я на секунду замолчала и радостно выдала, — давайте назовем его Лапко.

— Лапко, — нежно повторила я уже собачке, придвинув к нему лицо почти вплотную.

— Хорошо, пусть будет Лапко, — согласился дед.

Я гладила собачку по головке и, делая ударение на втором слоге, все повторяла:

— Лапко, Лапко, хороший.

Потом обняла его и взяла на руки, прижалась лицом к его мордочке. В ответ он лизнул меня в щеку. Я засмеялась.

— Бабушка, бабушка, — я понеслась к бабушке со щенком в руках. — Посмотрите, какого щенка дедушка принес! Красивый! Смотрите, какой черненький песик, блестящий и глазки черненькие, а лапочки беленькие и большие. Мы назвали его Лапко. Хорошая кличка? — звонкий голос не скрывал моего счастья. Бабушка улыбнулась в ответ и сказала:

— Хорошая кличка. Молодцы вы с дедом.

Мы уже неслись по двору наперегонки. Кто вперед — я или Лапко?

Как хорошо, что дедушка принес собачку!

Часть 1. Глава 18

Днем мы собирались всегда на лавочке, что стоит возле Гнитиев, а уж потом отправлялись в в лес за цветами или ежевикой, боярышником или на речку. В лес нельзя было ходить далеко, там водились лисы и шакалы, рысь и даже волки.

Вечерами из леса слышался лай лисиц и шакалов. Мы ходили шумной гурьбой, да к тому же было лето, зверье в это время года сытое, но взрослые все равно приказывали нам далеко не заходить и друг друга не терять. На речку ходили ловить раков, так как купаться в такой речке нельзя - мелкая, в самых глубоких местах до полутора метров. И важная причина, гораздо важнее других причин, это - холодная вода. Очень холодная, она только что сбежала с гор и в пути не успела согреться. В такой воде рыба не водится, а вот раки есть, они любят чистую, проточную воду.

Там, на берегу речушки, можно поиграть, можно пошуметь, раки не боятся шума. И потом такой чистый и ароматный воздух только в ароновском лесу. Я утверждаю так, а сама в свои десять лет не была ни в каком другом лесу. И сравнить мне, конечно, не с чем, но то, что я имела — Ароновку, ароновский лес, ароновские поля, ароновский воздух, все это очень любила и думала, что лучше нигде нет.

На лавочке, где же еще, собрались подруги и весело выбирали игру. Много разных игр можно выбрать, чтобы играть здесь, например: испорченный телефон, кольцо на лицо, в садовника, или монах в синих штанах и много других игр подвижных и не очень.

Решили играть в «Кольцо на лицо», угадывать, у кого спрятан фантик.

Все чинно сидели на лавочке и держали перед собой, сложенные вместе ладошки и всем своим видом предлагали — у меня, у меня. А тот, кто вадил в это время, старался угадать, так у кого же на самом деле фантик? И если он угадывал у кого был фантик, то садился на место сидящего, а тот, шел вадить.

В любой игре обязательно был ведущий. И, конечно, это была Клава Верченко. Ведущий начинал считать, чтобы определить кому вадить. Считалка тоже была игрой.

На златом крыльце сидели:

Царь, царевич,

Король, королевич,

Сапожник, портной.

Кто ты есть такой?

Все желающие играть выстраиваются в кружок, и при каждом произносимом слове водящий указывает рукой на очередного игрока, на кого падает слово «такой» выбирает, например, сапожник.

Теперь отсчет начинается с него.

На златом крыльце сидели:

Царь, царевич,

Король, королевич,

Сапожник — на кого падает это слово, выходит из круга.

Считалка начинается сначала, но отсчет начинается от следующего игрока после вышедшего из круга. И так до тех пор, пока не оставался один игрок. Оставшийся игрок должен вадить.

У нас игрок определился, это была Валя Волкова, она отошла к дороге и стала к нам спиной. Мы быстренько уселись в ряд и выставили ладошки лодочкой, всем хотелось фантик.

Клава отстегнула булавку от платья и, зажав ее в своих руках, прошлась по ряду ладошек своими. Каждый захлопывал свои руки, делая вид, будто фантик у него. По окончании процедуры Клава объявляла:

— Кольцо на лицо!

Валентина повернулась, подошла поближе и стала внимательно на нас смотреть. Потом сказала:

— У Любочки.

Любочка открыла ладони. Пусто. Дружный смех.

— Валя, вадить, — скомандовала Клава и стала опять раскладывать фантик по ряду ладошек.

— Кольцо на лицо!

Валентина повернулась, посмотрела, повернув голову в пол оборота. Она плохо слышала и слушала одним ухом, приоткрыв рот и внимательно глядя на собеседника. Валя съедала окончания слов и поэтому, не все понимали, о чем она говорит. На Артеме, да и в Ароновке тоже я была ее личным переводчиком.

— У Кати.

— Да, фантик у меня, — раскрываю ладони и иду к дороге. Иду, сильно сказано, ходить я почти не умела. Всегда вприпрыжку на одной ноге. Иду к дороге, отворачиваюсь. Сзади возня, приглушенные смешки, радость витает над этой суетой, слышу:

— Кольцо на лицо!

Поворачиваюсь, медленно иду и смотрю на лица. Все веселые, хитрые, ждущие.

— У Лены.

Лена раскрыла ладони.

— Правильно! — дружный смех. В то время мы, дети, много смеялись, было действительно смешно, или не было, мы смеялись все равно. Взрослые же в то время много пели.

Клава шла раскладывать фантик по рукам и вдруг:

— Сволочь! Убью! Гадина, — доносилось со двора Щербачки.

Бах! Бах! Выстрелы из ружья один за другим.

— Пальма, проклятая, всю черешню пособирала. Убью, гадина!

Это Щербачка воспитывает свою собаку, чтобы она не собирала и не ела сладкую черешню под деревом, осыпавшуюся за ночь. Щербачка сама ее соберет и сделает из ягод горилку (самогон), а потом будет продавать местным мужикам, за что и получила свою кличку — Шинкарка.

— Полька, да ты сказылась, чи шо? На шо ж ты собаку стреляешь?

— Отозвалась Куленчиха старшая со своего двора. — Це же твоя собака.

— А твое какое дело, — Щербачка оставила в покое Пальму, которая перепрыгнула через загату и спряталась в бурьяне возле канавы.

Гать, гатить, загораживать, забирать чем-нибудь забор. Загаты — это такие заборы, имеются только в Ароновке. Здесь над огородами преобладают сады и для широкого забора земли не жалко, потому что под деревом, в тени, все равно ничего не растет.

Обрезанные ветки деревьев, складывают по меже и за многие годы вырастали загаты в метр шириной и до двух метров высотой. В таких загатах в обилии водились змеи, а куры, спрятавшись в высокой траве и ветках, иногда высиживали цыплят.

— Ты вечно суешь свой нос куда не следует. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. — Щербачка идет к калитке и кричит.

— Наведи порядок сначала у своем двори, а тоди уже до мене суйся. Иди, иди сюды, я тоби морду набью. Сука старая, я знаю на шо ты способна, выходи на дорогу. Щербачка остановилась у своей калитки, — ну иды, иды сюды, брехливая скотина, — она перешла ароновский говор.

Теперь понесло Куленчиху. Она вышла со двора, остановилась у своей калитки, подбоченилась:

— Грязнуля, да ты вечно немытая ходишь! Чистую юбку завсегда надеваешь поверх грязной! Ты - шинкарка! Ты торгуешь самогоном! Спаиваешь чужих мужиков! Если бы у тебя был свой мужик, вин уже помер бы от водки, — зачастила обиженная Куленчиха.

Щербачка быстро повернулась и пошла к себе во двор. Ей вслед неслась брань, не переставая, но уже через минуту Щербачка вышла с балалайкой, остановилась у своей калитки, заиграла. Наигрыш был веселый, задорный, ритмичный. Теперь Куленчиха бранилась под аккомпанемент.

Это было незабываемое зрелище. Щербачка, улыбаясь, наигрывала на балалайке, в такт притопывала правой ногой, а рясная темно-синяя юбка вздрагивала вместе с хозяйкой. Куленчиха же, подбоченясь левой рукой и жестикулируя правой, выкрикивала ругательства. Обе стояли у своих дворов, разделённые пыльной дорогой. Обе не решались покинуть свою территорию и дальше оскорблений дело не заходило. Этим двум женщинам с одинаковой судьбой, двум вдовам необходимо было выпустить пар, чтобы их котлы жизни не взорвались.

Мы забыли о своей игре и, раскрыв рты, наблюдали ссору.

— Катя, Катя, иди домой, позвала меня бабушка, — нехорошо слушать скандал. Иди в дом, пусть они успокоятся.

***

День прошел очень быстро. Разговоры, встречи, разговоры. За день я устала и с удовольствием легла спать на свою кровать. Это была железная с жесткой сеткой кровать с названием Солдатская Кровать. Специально для меня бабушка имела ватный матрац. Они с дедом спали на перинах, а я перину не любила, я любила матрац, чтобы было пожестче. Утром проснулась с улыбкой, я - у бабушки.

Издалека доносился зов:

— Мо — тя! Мо — тя!

Немного погодя:

— На — дя! На — дя!

— Фрося, Фро — ся!

Это кричали женщины. Колхозница, живущая на краю села, брала тяпку или ведро, в зависимости от разнарядки шла на работу. Дойдя до калитки следующего дома, звала свою подругу, теперь уже вдвоем они шли дальше по улице и вызывали следующую. Выйдя за село, с тяпками на плече и с узелками с едой в руках, женщины затягивали песню. Раздольную, красивую:

Ой кто-то с горочки спустился.

Наверно милый мой идет.

На нем защитна гимнастерка.

Она с ума меня сведет...

Песня уходила все дальше в лес, за лесом простирались колхозные поля, она звучала оттуда до самого начала работы. Песня помогала жить в трудное военное время и после войны, она сглаживала острые углы и шипы, что подставляла жизнь, в результате синяки и ссадины были не такими болезненными.

Выйдя во двор, я увидела, что бабушка готовила завтрак, а дед топил печь.

— Бабушка, можно я буду подкладывать дрова? — спросила я.

Вскоре мы ели прямо со сковородки. Жареная картошка и кусочки жареного сала плавали в жиру. Дед не признавал вилок и зачерпывал картошку деревянной ложкой, при этом расплавленный жир в большом количестве попадал в ложку и отправлялся в рот. Под ложку дед подставлял кусочек хлеба. После картошки ели сладкую молочную рисовую кашу. Объедение.

После завтрака бабушка стала убирать со стола, а дедушка отправился на огород. Мне хотелось помочь бабушке на кухне и я, взяв чугунок после каши, пошла к канаве, чтобы почистить его. Сорвала листики хмеля, они жесткие, шершавые на ощупь, намочила их в воде, макнула в золу и принялась драить закопчённый чугун. Затем ополоснула его в канаве и вот он уже блестит алюминиевым боком. Все. Дело сделано. Можно готовить обед.

Бабушка чистит картошку, а я растапливаю печь и представляю себя взрослой, умелой и очень самостоятельной.

Печь находится перед домом. Около печи посреди двора рослая вишня на два ствола. Под вишней стоит обеденный стол, рядом молоденькое деревце белой черешни, за вишней вдоль дома раскинулись кусты черной смородины, но она декоративная, ягод почти не бывает. От калитки до самой летней кухни стоит ряд вишни. По периметру усадьбы с трех сторон растет лещина, а под ее раскидистыми ветками всегда жили сказки. Для меня. Иногда я ходила туда со своим детским горем или радостью. И каждый раз получала то, что хотела.

***

На поляне за последним двором мы играли в лапту. Мы, приехавшие из Баку и местные, родившиеся и жившие всегда только в Ароновке. Прямо на траве отметили квадрат пылью с дороги, но этот квадрат почему-то назывался кругом: «выйти из круга» или «зайти в круг». Мы все разделились на две команды. Члены одной команды вошли в круг, а другая команда заняла позиции по обе стороны круга. Внешняя команда выбивала игроков из круга, а тот, кто был внутри, старался не быть выбитым и, кроме того, ловил пролетавший мяч — запасал себе очки. Было весело и интересно.

По дороге шли женщины, остановились посмотреть нашу игру. Елечка подошла поближе, погладила меня по голове. Если бы она знала, как я ненавижу телячьи нежности, на мне сразу выросли невидимые иголки, а внутри все сжалось в ожидании неприятностей. Елечка своим маленьким детским языком сказала:

— Бедная силотка, Катя, ты маму не забывай, она холё-ё-сая, — нараспев причитала Елька, — а бабка Фекла вле-е-дная, я знаю. Ты ее не слю-ю-сай. Маму надо любить, а баба Флеся холё-ё-сая.

Настроение мое было испорчено. Я оттолкнула руку Елечки, отбежала в сторону и грубо ответила:

— Где моя хорошая мама? Где?

Я повернулась к тетке спиной и поймала мяч. Досада не проходила.

— Катя, давай! — дружно кричала моя команда за кругом. Игра продолжалась, а детские обиды скоро проходят.

После игры в лапту мы отправились к алыче. Ягоды были уже крупные, но еще совершенно зеленые. Заспорили, кто больше съест и не скривится. Все дружно жевали зеленые, твердые, очень кислые ягоды алычи и старались не кривиться. И, чтобы скрыть неприятные ощущения, смеялись.

Подошло время обеда и мы постепенно разбрелись по домам. Бабушка наварила борща со свежими овощами и не зажарила его, а затолкла. Молодой, зеленый лук, укроп, петрушка, старое сало, соль переталкивалось в деревянной ступе деревянным пестиком. Ступу дедушка сделал сам и очень гордился этим изделием. Все ароновцы любили заталкивать супы и борщи, по утрам слышался перестук, и сразу становилось ясно, кто уже истопил печь и приготовил обед, а кто еще нет. Лучшей хозяйкой считалась та хозяйка, которая успевала раньше всех истопить печь и управиться с хозяйством, и со стороны было заметно это негласное состязание.

Борщ источал запах укропа, сала и чеснока и тут я поняла, как сильно проголодалась. Но оскомина заставила встать из-за стола.

— Боже мой, Катя, — сокрушалась бабушка, — ты опять алычу ела? Уже черешня поспела, а она ест алычу,

— Бабушка, не могла же я уйти, когда все ели на спор.

— Да, небось, ты спор и затеяла. Ну, теперь терпи, — советовала бабушка. — Макай палец в соль и натирай зубы. Больно? Ничего. Натирай хорошенько, теперь сполосни водой и садись к столу. Борщ вкусный.

Это было правдой. Не бывает еды вкуснее, чем в детстве.

***

Черешня уже поспела и ароновцы планировали рвать ее и везти на базар в Баку. К поездке готовились основательно. Готовили деревянные ящики на четыре — пять ведер, корзины на пять ведер. Корзины, наполненные черешней или вишней сверху обшивали тканью и прямо на ткани крупными буквами подписывали фамилии, чтобы потом каждый мог взять свои. Рвали черешню два дня. Старики не могли нарвать за это время 50 — 60 ведер ягод, поэтому нанимали подростков и платили за работу. Не знаю, как в других селах, но в Ароновке в то лето 1958 года нарвать один килограмм черешни или вишни стоило 50 копеек. И подростки нанимались, хотели заработать.

Южные деревья очень высокие. До нижних веток добирались по лестнице, а потом ходили по веткам. Тоненькие окраинные веточки пригибали к себе крючком на длинной палке, кирлигой. Ведро с помощью крючка вешали на ветку и рвали ягоды с «хвостиком», с плодоножкой, для лучшего хранения. Сорванную черешню в первый день рассыпали на скатерти или на газеты расстеленные прямо на землю в тени, в сараях, в домах. На другой день ссыпали в ящики и корзины. Сверху ящик застилался срезанной травой солодки и потом прибивали несколько дощечек, чтобы при транспортировке ничего не рассыпалось.

Рвала черешню и я. Рвала черешню — громко сказано. Я боялась высоты. Может из-за плохого зрения или оттого, что несколько лет тому назад на строительстве дедушкиного дома падала вниз головой и сломала нос. А может, трусихой родилась. Такая смелая, бойкая, очень подвижная на земле, на дереве я превращалась в безвольный мешок с соломой. Мне было стыдно за свой страх, стыдно за неуклюжесть и я старалась быть как все. За день мучений я нарывала до двух ведер ягод. Конечно, такими темпами я не могла заработать даже на мороженое. Но у меня была привилегия — я любимая внучка и оценивалась не моя работа, а мое старание. Клава часто обижалась и упрекала бабушку, но от этого любви к Клаве не прибавлялось.

На другой день к вечеру подошла грузовая машина и увезла черешню и продавцов-ароновцев в Баку на базар на несколько дней. Мы с бабушкой остались дома и ждали деда с гостинцами. После поездки они назывались почему-то бакинцами и так каждый раз. За лето приходилось много раз ездить в Баку, отвозить то черешню, то вишню, то сливы, то яблоки и многие другие фрукты и овощи.

Возвращение «бакинцев» для ожидавших было праздником. Вместе с гостинцами привозили деньги, это и было благополучием семьи.

Праздники в Ароновке праздновались необычно прекрасно. Каждый праздник имел свой запах. На весенний праздник Пасхи, пахло сдобным тестом, жареным мясом, домашними колбасами. Летний праздник Троица имел запах срезанной травы — мяты, чабреца, роз.

Хозяйки заранее белили стены, красили окна, если в том была необходимость, стирали занавески, скатерти, салфетки. Украшали жилище сломленными ветками, букетами цветов, пол усыпали свежесрезанной мятой. Комнаты пропитывались запахом мяты и цветов.

С утра все отправлялись в Хачмас в церковь, а к полудню возвращались домой, собирались родственники, соседи, накрывали столы и праздновали. К вечеру собрались сыновья с семьями. Снохи, Дуняха и Евдоха накрывали стол в доме.

— Пойдемте в хату, а во дворе комарье будет докучать. — На столе преобладали овощи и пироги с фруктами. Самогон занимал на праздничном столе центральное место.

Шепеляво играл патефон:

Вдоль деревни, от избы и до избы,

Зашагали торопливые столбы;

Загудели, заиграли провода, -

Мы такого не видали никогда,

Нам такое не встречалось и во сне,

Чтобы солнце загоралось на сосне,

Чтобы радость подружилась с мужиком,

Чтоб у каждого — звезда под потолком.

Небо льется, ветер бьётся больней,

А в деревне частоколы из огне,

А в деревне и веселье и краса,

И завидуют деревне небеса.

Вдоль деревни, от избы и до избы,

Зашагали торопливые столбы;

Загудели, заиграли провода,

Мы такого не видали никогда.

Пластинки меняли одну за другой, подкручивали пружину и тогда музыка неслась в более быстром темпе, но не долго, всего минуту-другую, потом темп заметно замедлялся и приходилось снова крутить ручку, натягивать пружину.

Ой, вы гуси, до свиданья

Прилетайте к нам опять

Только Дона и Кубани

Вам теперь уж не узнать...

Танцы под пластинки сменялись застольными песнями. Танцевали все. Я тоже. Мне даже нравились танцы по кругу. По кругу, потому что места было маловато, что там душой кривить, вот и придумали такой способ — ходят все друг за другом и выписывают кренделя.

Открылась дверь и вошли веселые, жизнерадостные соседи Вера Григоренкова и ее муж Иван. Они очень разные — она маленькая, ловкая, веселая. Он же, наоборот, высокий, медлительный и молчаливый.

— Добрый вечер добрым людям, — весело поздоровались они.

— Проходите к столу. С праздником вас.

Иван полез за стол, а Вера пустилась в пляс — ее темперамент не позволял ей высиживать за столом. Она подбоченилась и запела частушки:

Ой, яблочко, куда ты котишься

Ко мне в рот попадешь, не воротишься.

Гармонист, гармонист, рубаха зеленая

Не у тебя ли, гармонист, хата развалёная.

Надоело мне быть со взрослыми и я пошла гулять. На лавочке меня ждали подруги. Нарядные, красивые. Волосы аккуратно расчесаны и заплетены в косы. Вместо бантов украшения из живых цветов. В основном это чайные розы. Платья светлые приталенные и у каждой обязательный атрибут — пояс. Юбки пышные, присобраны по талии или в крупную складку. Складки тоже разные, у одной крупная бантовка, у другой односторонние складочки, у третьей юбка плисе. У некоторых девочек на шее крупные стеклянные бусы, у некоторых брошки приколоты у воротничка, а некоторые украсили себя живыми розами.

Мои подруги сидели на лавочке и ждали меня. Мимо прошли старшие девочки, уже девушки, высокие стройные нарядные. Они держали друг друг под руки, а в руках у каждой букеты чайных роз. Они взялись под руки и важно, можно сказать, гордо ступали по пыльной дороге в новеньких туфельках и пели:

Ой. Кто-то с горочки спустился

Наверно милый мой идет.

На нем защитна гимнастерка

Она с ума меня сведет.

Новые платья и новые туфли надевались только по праздникам, по воскресеньям и еще, когда шли в церковь. До города шли босиком или в старой обуви, а на подходе к Хачмасу мыли ноги в речке Кубинке и переобувались. В город входили уже нарядные и чопорные, хотя город провинциальный, улицы пыльные и только несколько улиц в центре города заасфальтированы. Но само слово город преображало сельчан.

Девушки прошли на окраину села и остались там. Молодые парни ловили девчат и тискали их, а те вырывались и весело смеялись. И тем и другим нравилась такая игра. Подурачившись немного на лавочке, мы тоже отправились на окраину села. Там на поляне старшие водили хоровод, а мы бегали около. Нас, малышню, в хоровод не брали. Ребята моего возраста и постарше сидели и полулежали на траве и посмеивались.

Незаметно стемнело. Яркие крупные звезды мерцали на черном небе, цикады очень громко трещали на все голоса, родной ароматный воздух наполнял тело жизненной силой и совсем не хотелось осознавать, что день закончился и пора идти домой.

На третий день после отъезда, к вечеру привезли пустые ящики и корзины с базара из Баку. Разгрузили их у Откидач Семена и машина ушла, по домам ящики разнесут ароновцы вручную. На следующий день приехали и «бакинцы». Ехали они все тем же поездом «учеником» — «Баку — Махачкала». Привезли деньги и гостинцы: колбасу, булочки, конфеты. Кроме всего прочего мне дед привез еще босоножки. Розовые босоножки на каблучке-танкетке и с белой сетчатой вставкой впереди. Очаровательные босоножки! Я таких никогда не видела и, уж конечно, не носила. Они мне пришлись впору — дед знал, что делал. Босоножки — это не горсть конфет и даже не килограмм, съел и забыл. Босоножки — это вещь, да заметная, ценная вещь.

Вечером я их надела и пошла гулять. Сколько радости и зависти вызвали босоножки, они стали очередным яблоком раздора между бабушкой и дедушкой с одной стороны и их внучкой Клавой с другой стороны. Обида опять посетила маленькое сердце. Бабушка оправдывалась.

— Клава, ну чего обижаться? Ты рядом живешь, а ты хоть когда-нибудь пришла, помыла пол? Или ты когда-нибудь спросила, как дед с бабою живет? А Катя, она все делает.

Все делать я, конечно, не могла, бабушка преувеличивала, но я не приезжала к бабушке, я приезжала к себе домой. Этот дом в Ароновке был Моим Домом и мне очень хотелось его обустроить, помыть, побелить.

Как печально, что ароновские улицы пыльные, а тут и вишня и ежевика оставляют грязные синие пятна. Белые вставки на розовых босоножках стали грязными, красоты как не бывало. Дедушка меня успокоил:

— Катя, мы их сейчас покрасим, — и тут же закрасил белые вставки соком вишни. Яркий красный цвет сока прямо на глазах потускнел, потом посинел. Босоножки стала серыми и невзрачными. Обидно.

Вечером Клава сказала:

— Так тебе и надо, не будешь задаваться.

Я понимаю, что ей тоже хочется получать подарки, но помочь ей ничем не могу.

Часть 1. Глава 19

Земли на приусадебных участках у каждой семьи по двадцать пять соток, поэтому места хватило для сада, огорода и двора. Верченко Алексей вслед за дедом начал строить дом, семья увеличилась, а хатенка старенькая, да и маловата. Войдя к нему во двор, видишь, слева стоит старая хата, а параллельно ей стоит новый высокий с большими неокрашенными, но уже застекленными окнами, оштукатуренный дом.

Все делали вручную. Лепили саман, копали фундамент, заготавливали строительный лес и даже распиливали его на доски все вручную. Теперь крыли крышу шифером. С листом шифера поднимались по лестнице и подавали тому, кто сидел наверху.

Алексей поднимался по лестнице, а Вовка, его сын на корточках сидел наверху и ждал, чтобы принять очередной лист шифера, положить на место и прибить его шиферными гвоздями. Такие гвозди длинные и в шляпе.

Я вошла во двор, весело и громко спросила:

— Здравствуйте. Как дела? Вовка, что ты делаешь?

— Да крышу матом крою. Помоги мне. Начинай материться, — тоже громко ответил он. Отец его молча улыбался. Вовка знал, что после таких слов я обязательно покраснею и продолжал отпускать колкости. Мне опять стало неуютно в этом дворе, очень захотелось уйти, уйти немедленно, убежать бегом и никогда больше не возвращаться сюда. Но я остаюсь, потому что все будет выглядеть неучтиво. И в следующий раз, не скоро, но я все-таки опять приду. И опять мне будет неуютно в этой семье.

Во дворе у стены старой хаты мама Клавы стирала в корыте, поставив его на две табуретки. Стираное белье бросала в другое корыто, стоящее на других табуретках. Чувство ответственности, а хочешь, назови это совестью или боязнью обидеть человека, но это что-то толкнуло меня к корыту.

— Тетя Дуся, я вам помогу. Можно?

— Помоги, Катя, — улыбалась она. — Клавдия, и ты иди, помоги нам с Катей.

Взрослая женщина делала свое дело, посматривая на нас с улыбкой, а мы с Клавой соревновались — кто работает лучше. Когда со стиркой было покончено, Евдоха заметила:

— Девчата, вот когда вы вырастете, то у Клавы будет хороший муж, а у Кати — пьяница. Посмотрите, у Клавы подол платья сухой, а у Кати мокрый. Мне опять стало неуютно, досада сжала горло.

«Видишь, как своей доченьке, так хорошего мужа желает, а мне — пьяницу», — мне казалось тогда, что как она сейчас сказала, то так обязательно должно и случиться.

— Ну, чего хмуришься? — веселилась Клавдия. — Идем раков ловить.

— О, раков я люблю. — Люблю раков есть и люблю ловить, и за такое предложение готова простить всех.

Она сняла с крыши рачни. Это самодельные раколовки изготовленные из подручных материалов — на небольшие круги из проволоки натянута сетка с ячейкой два сантиметра. В трех местах к кругам привязаны три веревочки длиной 30 − 40 сантиметров и связанные вместе. Длинная палка, срезанная с орешника двухлетка, привязана вместе связки Раколовок оказалось четыре штуки.

— Мама, дай селедку для приманки.

Евдоха вынесла нам уже порезанную соленую селедку, ржавую и невкусную. Каждый год ранней весной Алексей ездит на один из Промыслов, купит свежей сельди, насолит целую бочку и едят ее тремя дворами. Тогда она бывала свежей и очень вкусной. Иногда он брал с собою и Клавдию.

Но однажды с ними поехала и я. Тогда еще жила с бабушкой и дедушкой в Ароновке, и море видела впервые. Вода была до горизонта и по всей её поверхности плясали солнечные зайчики. Нам с Клавой было разрешено побродить по воде у самого берега. Несмотря на то, что была еще весна, вода была теплая и ласковая, она выбрасывала к нашим ногам пучки коричневых водорослей. Гораздо позже я узнала, что эту траву называют Зостерой и набивают ею диваны, кресла и матрасы.

В ту поездку я узнала, что промыслы стоят вдоль берега моря на расстоянии трех километров друг от друга и имеют порядковые номера: 1, 2, 3... 8.

Всего их было восемь. На них принимали рыбу от рыбаков и обрабатывали. Работа на Промысле была сезонной и туда нанимались иногда желающие подработать из окрестных сел. В основном это были женщины.

В той же поездке я впервые увидела, как азербайджанки делают персидские ковры, сидя на полу у себя дома. Ковры, точнее сказать, будущие ковры были натянуты на специальные станки, устройство которых я узнала только спустя много лет.

Сейчас было лето и оставшаяся селедка стала соленой и ржавой, мы положили ее в сумку и отправились в лес.

— Я две рачни понесу и сумку, — радуюсь я.

— Ладно, я остальные.

Идти совсем недалеко, пройти за огороды, потом по тропинке через поле пшеницы, тут под лесом и речушка, узенькая, мелкая, с заросшими осокой берегами. В тихих заводях в разных местах мы поставили раколовки и принялись ловить лягушек. Ловила Клава, она их не боялась совсем, а я не могла к ним даже прикоснуться.

Она брала длинную палку, подкрадывалась к лягушке и била по ней со всей силы. Лягушка издавала звук «чвяк» и замирала в неудобной позе. Клавдия брала ее в руки:

— Крупная, много мяса будет, — поднесла лягушку ко рту и прокусила кожицу. Она сдирала кожу с лягушки, где руками, где зубами очень азартно, затем разорвала освежеванную тушку на части, приготовила приманку — раки больше любили свежее мясо, чем ржавую селедку.

Пока она проделывала все это с лягушкой, смутные чувства одолевали меня: брезгливость, жалость, возмущение. Зачем она набила столько лягушек, ведь нам хватило бы и двух-трех, все равно остальных бросили валяться и гнить под кустом свидины. Но раков я любила и поэтому молчала.

— Катя, держи, держи лягушку, она хоро-о-шая, — время от времени Клавдия совала мне в руки лягушку и весело смеялась.

Я отдергивала руки и прятала их за спину, отскакивала назад.

— Я пошла проверить рачню, — сообщила я и побежала к речке. За палку вынула рачню из воды и ура! Рак. Схватила его за спину и отправила в кирзовую сумку, он же яростно щелкал клешнями, старался ухватить меня за руку.

— А у меня тоже рак, — кричит Клава, — да крупный, смотри! — Она схватила его за спинку двумя пальцами и подняла над головой.

Я взяла вторую рачню, подняла:

— Ой, смотри, смотри, рак прицепился снизу, сейчас упадет, — подхватила его другой рукой, в тот момент, когда рак сообразил отцепиться от приманки, но не тут-то было.

— Врешь, брат. Не уйдешь, — рак больно «кусает» меня за палец клешней, но я не обратила внимания и запихнула его тоже в сумку. Они шевелились там темные, блестящие, кусачие. Капельку крови слизнула языком:

— Ничего страшного, зато какой красавец.

— Катя, смотри какой маленький, совсем еще ребенок, — маленький рачек сидел на ее ладони, испуганно водил черными глазками на ножках и шевелил усами. Он казался таким жалким, что я представили себе, как он плачет.

— Я брошу его обратно в воду, осенью поймаю. Пусть немного подрастет. — Клава сует малыша в воду, он энергично сжимает и разжимает шейку, уплывает задом наперед, шейкой вперед.

К вечеру сумка наполняется и мы очень довольные, собрав рачни, отправляемся домой.

Раков нельзя ловить в те месяцы года, в которых нет буквы Р. Так январь, февраль, март, апрель — ловить раков можно, а вот май, июнь, июль, август, в летние месяцы года, ловить раков нельзя. Они линяют, меняют свой старый панцирь на новый и заняты выращиванием потомства. Но мы нарушали правила и ловили раков с середины августа.

В конце мая возьмешь рачиху (у нее широкая шейка), перевернешь вниз спинкой и видишь на шейке много-много маленьких, не больше восьми миллиметров ростом, рачков. Они плотно прижаты друг к другу и мама держит их всех вместе маленькими ножками, расположенными на шейке в два ряда.

Озорство охватывает тебя и любопытство. Потрогаешь рачье потомство указательным пальцем, легонько потрешь пальчиком по маленьким шейкам, а затем сунешь руку с самкой в воду и вся малышня тут же спасается бегством. Они молниеносно уплывают в разные стороны. Смогут ли они теперь жить без мамы? Этот вопрос не приходит в тот момент.

Из сумки доносились таинственные звуки «лик-лик-лик». Раки шевелились, такие темные, зеленоватые, блестящие от воды. Клешни угрожали всему миру и все время цеплялись за клешни других раков, их многочисленные ножки перепутывались, а черные глазки на ножках испуганно таращились по сторонам. Возьмешь одного рака за спинку полюбоваться, а на нем, оказывается, висит целая гирлянда из раков. Глупые, попались... теперь пиши, прощай.

Евдоха встретила нас с улыбкой.

— Ну что, девчата, поймали хоть что-нибудь?

— Да, мам, полная сумка, посмотри.

— Молодцы, девчата, пока буду варить раков, погуляйте немного.

Она взяла сумку с раками и ушла, а к нам подошел дядя Леша и спросил:

— Девчата, а вы случайно не встретили в лесу чучмеков?

— Нет, никого не встретили, — ответила Клава.

— Ну и хорошо, что не встретили, а если встретите, то как себя будете вести, вы помните? Клава, ну-ка скажи мне.

— Пап, помню, конечно, нужно сказать:"Здравствуй, отец" и тогда он меня не обидит.

— А если встретите подростка или молодого парня?

— Здравствуй, брат, — выпалила я, — и гордо и независимо пройти дальше.

— Правильно, ну а если много подростков встретилось и негде спрятаться, тогда что надо сделать?

— Знаю, знаю, нужно срочно прикинуться, что ты чего-нибудь боишься или заблудилась и слезно просить помощи, — затараторила Клава.

Этот экзамен она выдержала с честью, потому что урок диктовался самой жизнью с раннего детства. Ароновка — одно из небольших русских сел на азербайджанской земле и здесь нужно иметь знания по выживанию, особенно девочкам.

На своей территории мы тоже вели себя порой недостойно. Помню, как-то проходили через Ароновку два мальчика из соседнего села. Село азербайджанское и называлось Ахмедоба. Нас, детей Ароновки оказалось много, поэтому мы были смелыми и наглыми. Мы окружили ребят и стали улюлюкать над ними, мы вели себя как жестокие первобытные дикари, а Клавдия все грозилась намазать им губы свиным салом.

Ребята были очень напуганы, что-то лопотали на своем азербайджанском языке и пробирались сквозь толпу к концу села, а мы, провожая, весело потешались над их растерянностью. Ребята, по-видимому, уже очень жалели, что пошли через село, а не обошли его стороной.

Не все было плохо на их земле, и не много требуется от нас, русских, для спокойной жизни. Нужно уважать их закон и в них самих видеть людей. Они как дети наивны, честны, почитают стариков, уважают женщин и детей. Женщин уважают порядочных. Это значить: женщина — мать, женщина — сестра, женщина — дочь. И, если ты как раз к таким и относишься, то с тобой будет все в порядке. Но если ты не родственница, то назовись сестрой или дочкой и тогда с тобой тоже будет все в порядке, даже если ты другой национальности.

Евдоха позвала нас, она уже сварила раков с укропом и солью, вывалила на стол, а мы все уселись вокруг и принялись за трапезу. Раки были красные, как после бани и очень ароматные. Вкусный запах лез в нос и вызывал зверский аппетит. Это был не ужин, это была мечта. Ради этого уже стоило жить.

Евдоха завернула немного вареных раков в бумагу и сказала:

— Катя, отнеси деду с бабкой гостинец.

Дома я опять лакомилась раками — и бабушка и дедушка захотели меня угостить.

Часть 1. Глава 20

Как только дневные дела были переделаны, начинался ежевечерний ритуал: умыться, вымыть ноги, а еще лучше искупаться, надеть чистую одежду с длинными рукавами, носки, туфли. Можно надеть и теплую кофточку, можно — и платочек, потому что вечерами очень прохладно и обильное комарье постарается попить нашей кровушки вволю.

Мы садились на лавочку у калитки. Напротив лавочки и сбоку лежали части спиленных деревьев, их называли дрючки. Они были темными от солнца и дождя, с выщербленными сучками. Отполированные одеждой, сидящих на них, ароновцев. Рядышком всегда сидели соседи Кобцевы, дед Петро и баба Мотя. Говорят, Петро просидел всю войну в подвале у жены. Подвал, опять же по слухам, имел выход в лесу далеко за деревней. Так что Петро не был пленником подвала, а имел возможность ночью погулять не только по двору, но и по лесу. Вероятно, поэтому он не пользовался уважением сельчан. Его жена Мотя была великой труженицей, тихой и молчаливой женщиной.

Рядом с Кобцевыми садились Куленчихи, мать Вера и дочь Нина. Обе вдовы войны. Щербачка, Романьковы, пожилая чета Хитровых. Детей у них не было, но он делал детские деревянные коляски и кроватки, игрушки — свистульки, для взрослых плел корзины. Его изделия пользовались большим спросом всей округи. Молодожены Григоренковы — веселые, жизнерадостные. Иногда приходила Елечка, иногда приходили и жители «Того Края».

Семечки смачно сплевывались на землю. У каждого в руках сломанные веточки деревьев, чтобы гонять комаров.

Вода звонко и весело журчала за спиной у сидящих людей на лавочке и лениво, приглушенно — в той канаве, что текла через дорогу, они сливались тут же и рождали третий звук. И уже новая широкая канава уходила в глубину двора.

Луна, большая, волшебная луна, ярко освещала все вокруг и от того тени были такие густые и жуткие. Сидя на лавочке с другими людьми, я не чувствовала страха , но если нужно войти во двор в одиночку... При полной луне всегда появлялись лишние тени, они извивались, протягивали ко мне свои щупальца, звали:

— Иди сюда, иди, не бойся. Я сейчас схвачу тебя и утащу в кусты. Ха — ха — ха. Иди. Ну укушу... Разок или два... Подумаешь... Ха — ха — ха. Иди.

Ледяная рука страха касалась моего сердца, поднималась выше и сжимала горло. Становилось трудно дышать. Шаг, еще шаг.

— Нет, это просто тень от дерева. Она не может меня схватить, — шептали губы.

Остановилась:

— Если это тень, то почему она шевелится? Ветра нет, а тень шевелится. Если пойду дальше, она схватит меня.

Но вечно стоять тоже нельзя. Пойду назад, к бабушке. На лавочку!

Не оборачиваясь, спиной, не отрывая взгляда от жуткого видения, отступила на шаг, другой...

— А-А-А! — бросилась назад, у калитки обернулась, лишней тени не было. — Если сейчас пойду опять, будет тень? Или нет? Лучше не пойду. Потом пойду вместе с бабушкой. А уж в дом войти одной? Никогда!

В переднем углу на столике стоит икона. Очень старинная, темная от времени и всегда смотрит на меня, будто спрашивает:

— Ну что, правильно ты живешь? Не грешишь? Грубить старшим нельзя. Грех! Смотри мне... — и пальчиком грозит.

Интересно и тревожно сидеть на лавочке со взрослыми, смотреть на луну, слушать байки, вдыхать дрожащий воздух и не думать о том, что уже поздно и пора спать.

Дом стоял под деревьями, свет от луны не пробивался в окна и поэтому в доме темно хоть глаз коли, как говорили ароновцы. На ночь оставляли лампу горящей, но фитиль прикручивали, чтобы мне не было так страшно.

Вообще-то электричество в Хачмасе уже было. Возле пекарни недалеко от железнодорожного вокзала стояла электростанция. Примерно каждую секунду она выбрасывала порцию копоти и звука, отсюда появилось название в народе, — «Чих — Пых». Электрический свет горел только до двенадцати часов ночи, а затем электроэнергию отключали. В Ароновку тоже проводили электричество, столбы уже поставили и по ним тянули провода. Скоро, совсем скоро в каждом доме будет телевизор и тогда жизнь сельчан изменится. Они будут уединяться и тосковать по прежним временам.

А пока им не обойтись без лавочек, пока еще можно слушать рассказы и наблюдать за людьми сколько угодно.

Видеть как скрытная Копчиха все больше молчит, а если и говорит, то очень осторожно, вначале думает, взвешивает слова, а потом только произносит, чтобы не сказать лишнего, не выдать никаких личных секретов.

Забавно наблюдать за Елечкой, Леной Толстухиной, но так ее никто не звал. Елечка и все. Она не произносила некоторые буквы, а некоторые произносила по-детски на распев, хотя сама была довольно взрослой и некрасивой женщиной.

— Вот чёльтова душа-а, не хочет лябо-о-тать, все пье и пье во-о-дку, — жаловалась она на своего единственного сына Гришку.

— Елька, что ты плачешь, посмотри какой он сад посадил, — говорили сельчанки.

— Да-а, посади-ил и уха-а-живает, а во-одку пье и меня ругае-е...

В отличие от Елечки Щербачка, Щербакова Полина Ивановна, родная сестра Василия, пропавшего без вести на войне, худая, подвижная женщина среднего росточка, чернобровая и черноглазая, не унывала ни днем ни ночью. Она могла рассказать с душой, в лицах, как артистка. Мы слушали ее рассказы, смотрели на ее лучистые глаза, живое лицо, на ее убедительные жесты и получали удовольствие от прожитого вечера.

Фроська, Ефросинья Павловна, жена Василя и невестка Щербачки, говорила спокойно, негромко и если с нею не соглашались, она не старалась убедить окружающих в своей правоте, а наоборот замолкала, выдыхала многозначительное Хм... и отворачивалась от собеседника, покачивая головой вниз, вверх и опять вниз. Все, спор на этом прекращался, она оставалась при своем мнении.

Люди знали историю села, но не точно и не подробно, а только понаслышке, но всем хотелось знать наверняка, поэтому просили:

— Фрося, расскажи.

И мы, не только дети, но и взрослые, слушали, затаив дыхание.

В далеком 1912 году шесть друзей, шесть здоровых, сильных полных оптимизма молодых людей решили в корне изменить свою жизнь. Решили — сделали. Шестеро друзей приехали в Хачмас искать счастья. Двое из них были уже женаты и приехали сюда с семьями. Четверо остальных, Лиходед, Ганжа, Олихов и Николай Толстухин, были еще холостыми, а семьей обзавелись уже здесь. Но они не все поселились в Ароновке. Некоторые в Павловке, некоторые — в Борисовке.

Брат Николая Толстухина Павел Толстухин рыжий, среднего росточка, но шустрый такой, энергичный, был женат на кубанской казачке Марфе. Полная, уверенная в себе женщина родила к тому времени троих детей, двенадцатилетний Яша уже хорошо помогал отцу, девятилетняя Фрося нянчила младшего Емелю пяти лет. Когда дети выросли, Емельян женился на Елечке и она родила Гришку.

Сельчане покивали головами — знаем, знаем Гришку Толстухина.

Другой семьянин был Откидач Иван, коренастый, сильный мужчина со смоляной вьющейся шевелюрой. Очень трудолюбивый, добросовестный человек уже несколько лет был женат на Настеньке, худенькой, терпеливой и ласковой женщине. Они отлично дополняли друг друга, отчего семья была дружной и крепкой. Ко времени переезда у них тоже было трое детей, черноглазая, живая Полина двенадцати лет, помощница в доме; восьмилетний подвижный Василек с черными волосами и четырехлетняя миленькая Женечка — забава для родителей. Сейчас Полине уже пятьдесят четыре года и вы все ее хорошо знаете, это наша Щербачка. Василек тоже нам всем известен — это отец моих детей, без вести пропавший на войне. Извещение об э том я получила, но почему-то не верю в его смерть. Думаю, что он жив и живет где-нибудь с другой бабой.

— Фрося, не придумывай ерунды. Война страшная штука, на ней все бывает, — стал утешать сельчанку Михаил. Он точно знал, что такое война. Не так уж и много прошло времени с тех пор, как он вернулся с фронта. На своем танке Т-34, он дошел до Берлина и вернулся обратно. Его до сих пор мучают кошмары по ночам, и он часто просыпается в холодном поту, с учащенно бьющимся сердцем.

— Не отвлекайся, Фрося, рассказывай дальше.

— Ну а Фроська, это я. — Фрося немного помолчала и продолжила. — Я немного перескочила во времени. Вернусь в 1912 год. Приехали все с намерением свернуть горы, но наладить сытую счастливую жизнь.

Надоело им жить в батраках, надоело перебиваться поденными заработками, когда нет не только уважения людей, но нет и самого необходимого для жизни, нет веры в завтрашний день. Поденная работа дает возможность прожить только один день, а на следующий день опять нужно будет найти себе заработок. И все бывает, как Бог даст и густо и пусто. Трудолюбивая душа не хочет так жить, она не только не боится работы, она требует работы. И требует уважения.

Так что же делать? Извечный вопрос на Руси — что делать? А делать что-то надо. Надо принимать радикальные меры. Менять жизнь в корне.

Выбор пал на Хачмасский лес. Он тянется на сотни километров между морем и хребтом Кавказских гор. Лес естественными полянами и настоящей горной рекой Кубинкой.

Для покупки земли денег привезли маловато, но переселенцам пошли навстречу и оформили кредит на пять лет, при условии, что будущее село будет называться Ароновкой. В честь барона Арона брата хозяина земли, жившего в то время в далеком Париже.

Все так и сделали. Будущее село назвали Ароновкой, повыше засучили рукава и принялись за работу.

Сил и желаний было достаточно, чтобы уже к весне освободить землю от зарослей, а по весне вскопать и засеять. Для начала посадили небольшой огород и выкопали землянки. Корчевали лес, подходящие бревна запасали для строительства будущих домов, сараев, амбаров. Жизнь кипела. Молодые, здоровые ребята обзаводились семьями и достатком. К 1917 году все долги были отданы.

Мой свёкор имел дом и сараи, где стояли пара быков, тягловая сила, две дойные коровы, кормилицы, домашняя птица, пара свиней. К тому же у него были покос, поля пшеницы и огород — всё что нужно для жизни.Жизнь была насыщена работой круглый год, но зато теперь он назывался хозяином, а не батраком. У него был дом, земля. И это не просто дом, это был свой дом, это своя земля, это своя скотина и свои ребятишки сытые и веселые.

И вот однажды поздним осенним вечером за длинным столом на деревянных лавках сидела большая дружная семья. Они устали за день на полевых работах и теперь ужинали, собираясь отдохнуть за ночь, чтобы утром с новыми силами приняться за новые дела.

Во главе стола сидел отец Иван, а вдоль стола сели ребятишки по старшинству Поля, Василек, Женя, Афанасий и Семен. Младшие родились уже здесь, в Ароновке. Рядом с Семеном мать Настя помогала сыну справиться с ужином. Грудная Раечка лежала на кровати, общий ужин ее еще не волновал.

Когда счастливая семья сидела за столом, в окно постучали. Этот стук изменил всю дальнейшую жизнь сельчан, много горя и страданий выпало на их долю.

Хозяин дома Иван Откидач открыл дверь и впустил своего друга Мамедова Аслана.

— О! Аслан! Заходь, сидай вечерять с нами, — приветливо пригласил хозяин дома.

— Спасибо, друг, я только чай. Спасибо.

— Как живешь, Аслан?

— Слава Аллаху, хорошо. Хлеб есть, здоровье есть, слава Аллаху, — отвечал Аслан, беря в руки стакан с горячим крепким чаем. Уж в чем в чем, а в чае азербайджанцы толк знают.

— Иван, я пришел сказать плохой новость. Уезжай, друг, живой будешь. Собирай дети, что можешь взять, возьми, — сильный акцент. — Я помогу. Возьми мою бричку, возьми две брички, сколько надо да-а. Возьми, а, возьми. Возьми возницу, он назад лошадь и бричку приведет.

В доме смятение, дети затихли, с любопытством поглядывают на гостя. Что еще скажет?

— Ваня, скажи сельчанам. Уезжай, брат, живой будешь. Уезжайте все русские. Слышал, Иван, вчера ночью Борисовку всю зарезали. Теперь Ароновку хотят резить. Езжай, да, прошу.

Хозяин пошел проводить гостя и обговорить подробности отъезда или бегства, как хочешь это назови, но бегство, оно и есть бегство. Проводив Аслана, сразу же отправился по соседям.

Начались срочные сборы в дорогу. Бычков резали, мясо солили, птицу щипали и потрошили всю ночь. Коров решили гнать своим ходом и дорогой доить. Все-таки молоко это очень неплохо, и не только детям, но и взрослым. Особенно в дороге.

На рассвете ароновцы отправились в путь.

Жизнь только стала налаживаться и вот уже надо ехать. С насиженных мест неизвестно куда и зачем? Зачем уезжать? Ведь ладили мы с соседями, ладили с азербайджанцами, турками, ладили с лезгинами, татами и людьми других национальностей. Что случилось? Почему вырезали все русское село? А теперь за другое хотят приняться?

Караван бричек запряжен быками и лошадьми. В бричках сложены узлы с одеждой и постелью, посуда в ящиках, запасы картошки, лука, муки и мяса. Коров подгоняли по очереди.

Что могли взять — взяли. Все остальное бросили. Жаль. Очень жаль. Все кровью и потом нажито, все в жизни необходимо, все дорого. Но Аслан сказал:"Уходи", значит нужно идти. Верный друг лучше всяких денег. Храни, Господь, его и его семью.

Шли днем, не спеша, с привалами на обед, да и коровы должны пастись, ведь у коровы молочко на языке. Вечером становились лагерем и разжигали костры. Время неспокойное, вокруг ходили банды головорезов, поэтому мужчины по очереди охраняли лагерь.

— Лучше вперед, в неизвестность, чем под нож басурмана, — говорили люди между собой и шли дальше.

Маленькие детки стали болеть и двоих пришлось похоронить на чужой стороне. Иван лишился маленькой дочурки Раечки. Дети постарше притихли, стали вялыми, совсем перестали играть. До Кусарчая добирались около двух месяцев. Там сели в товарный вагон и все, что не могли взять с собой, бросили. Возницы возвратились обратно, а наши беглецы отправились дальше. И только через три месяца они, наконец, добрались до станции Кавказская, а оттуда до Михайловки, откуда были родом, рукой подать.

Итак, хождение за счастьем закончилось в точке отправления.

— Ну что же, по крайней мере, мы живы в отличие от борисовцев, как и обещал Аслан. Слава Богу.

— Бабушка, Борисовка перестала существовать? — спросила Любочка.

— Нет, Борисовку переименовали в Гасаповку, — продолжала Фрося. — Дальше жизнь пошла в страшной нужде. Семьи друзей расквартировались по местным жителям, и пошли работать по найму. Опять в батраки...

— Наконец, пришел 1921 год. Советская власть установилась прочно. Страны Закавказья присоединились к России и стали называться Советскими Социалистическими республиками. Вся держава стала Великой и называлась теперь СССР — Союз Советских Социалистических Республик. Новая власть разрешила вернуться на свои земли. Свое есть свое, но к тому времени прошли тяжелые шесть лет и в 1923 году наши беженцы вернулись обратно. И что они увидели? Какой ужас! Все строения сломаны, а ухоженная земля присвоена местным беком. Но советская власть справедливость восстановила — беженцам землю возвратили.

Все сходились на том, что худшее уже позади, а впереди прекрасное, светлое и чистое будущее. Желания жить и бороться с нуждой достаточно. Семьи крепкие, мужская дружба верная и наши мытари принялись за дело. Нужно начинать все с начала. Общими усилиями построили дома, сараи, амбары. Пахали и сеяли. Постепенно нужду победили.

Но в 1933 году партия и правительство произвела революцию в сельском хозяйстве. Единоличные хозяйства стали объединять в коллективные, отсюда появилось название — КОЛХОЗЫ.

До сих пор говорят, что народ стали сгонять в колхозы, так и было. Я уже была замужем за Василем и жила у Откидачей. Мой свекор к тому времени числился середняком, самым зажиточным хозяином в округе. Он поступил мудро. Если партия и правительство решили, значит, это решение верное и, не долго думая, он записался в колхоз всей семьей и со всем своим имуществом. Для подсобного хозяйства нам оставили 25 соток земли. Но на жизнь нам хватало, в колхозе мы получали и деньгами и зерном. Хватало.

А тех, кто сопротивлялся, сгоняли силой, да еще и наказывали. Слышали, как в Хачмасе разорили зажиточного бека, да еще и сослали в Сибирь. Так больше о нем никто ничего и не слышал. И назвали его кулаком, врагом народа. А какой он враг? Он, просто — напросто, был хорошим хозяином, крепким как кулак. Всем известно, что каждый палец в отдельности слаб, а сожми их в кулак и уже сила. Кто сопротивлялся советской власти, тех разорили и сослали, а мы как жили, так и продолжали жить. Как работали так и продолжали работать, только по осени урожай свезли не к нам, а в колхозные амбары. За правильное решение и большое имущество, принесенное в колхоз, моего свекра избрали председателем колхоза. К этому времени нас с Василем решили отделить от большой семьи. Колхоз выделил нам 25 соток земли и помог построить хатенку. Жить бы да радоваться, но тут нагрянула новая беда. Великая Отечественная война. Мужиков забрали на фронт. Осталась я с четырьмя детьми.

— Сестра мужа Полинка вышла замуж за Щербака перед самой войной, она не успела родить ни одного ребенка, так и живет одна.

— Нет, у меня есть Пальма, да кошки. Я люблю кошек, — вставила слово Щербачка.

— Тетя Поля, сколько у вас кошек?

— Семь штук. Они ласковые, мышей ловят и ночью с ними тепло спать.

— Вот и вся история Ароновки, — продолжила Фрося. — Перед войной и в войну сюда приезжали новенькие. Работать они шли в колхоз, им выделялось земли 25 соток и оказывалась помощь в строительстве домов. Когда возвратились в 1923 году, Лиходед и Ганжа ушли жить в другое село, в Катериновку. Все остальное вы знаете сами.

Часть 1. Глава 21

Какое-то непонятное чувство останавливало меня, удерживало от общения с лягушками, ящерицами, тритонами, хотя умом я понимала — они совершенно безопасны. Клавдия живых берет не только в руки, но даже в рот, ей все нипочем. Она могла поймать маленькую змейку и нянчить ее, а я от одного вида этой змейки могла потерять сознание и все равно, как бы я не старалась быть аккуратной, но бородавки напрыгали мне на руки. Возможно лягушки тут совсем не причем, а дело в каких-нибудь микробах, но я была убеждена, что все неприятности от хладнокровных.

Бабушка в панике — мне скоро идти в школу, а на руках бородавки. На видном месте. У девочки!

Она добросовестно лечила, выжигала их кислотой, перевязывала ниткой и потом что-то с этой ниткой делала, заставляла меня «мыть» руки в пыли на том месте, где только что купались куры. Все усилия напрасны.

Тогда дед принес новый рецепт лечения бородавок. В полнолуние, когда в темной комнате высвечивается яркий квадрат окна, необходимо потереть бородавками о пол. Легонечко так потереть, не до боли. Потереть бородавками о пол. И вот тут появилось но. Огромное НО... Оно заявило о себе громко и твердо. Я не могла этого сделать. Я не могла потереть бородавками о пол. И хуже всего то, что не смогла объяснить причину.

А НО существовало, останавливало меня, не позволяло выполнить дедушкину просьбу, а потом уже и приказ. Дед верил в свое лечение и хотел, во что бы то ни стало избавить меня от проблем. Он уговаривал меня как мог, но по натуре своей был вспыльчивым человеком и уже скоро начал кричать на меня, давить. Я не понимала, как можно лечиться при полной луне, если у меня всегда при полнолунии всплывают слова Клавы: «Месяц светит, мертвец едет, не боишься, девица?» Глупо, конечно, умом я понимаю, но сердцем...

И потом при полной луне очень темные тени, они мне угрожают, а я как ни в чем не бывало, должна лечиться при таких обстоятельствах. И первое, что срывается с моих губ, это твердое:

— Не буду.

— Три, Катя. Как же ты пойдешь в школу? С такими руками нельзя.

— Три, Катя, — уговаривает бабушка, она никогда не повышала на меня голос.

— Не буду!

— Три, — выходит из терпения дед.

— Не буду, — твердо отвечаю я. Я точно знаю, тереть нельзя. Даже, если совсем не больно.

Дед вышел из себя, засуетился, снимая ремень:

— Три, говорю! — замахивается ремнем и обжигает мне спину.

— Не буду, — столкнулись две силы воли.

— Три! — ремень опять обжигает мне спину.

— Не буду, — я даже не плачу.

Дед замахивается опять, но бабушка виснет у него на руках.

— Ты что дед, с ума сошел?

Я ушла в другую комнату и села на самодельный диванчик. Слез не было и слов не было, но точно знала, что так лечиться нельзя.

Часть 1. Глава 22

Собираясь вечерами на посиделки, я сильно волновалась. Будто темные чары оказывали на меня давление и влекли послушать странные рассказы еще и еще.

К вечеру мы опять сидели на лавочке. Смеркалось и кроны деревьев хорошо были видны на фоне темнеющего неба.

— Клава, смотри, человек стоит на верхушке ореха. — Я показала рукой, и сама поверила в то, что увидела в собственном воображении. — На фоне неба между ветками, одной рукой держится за веточку, а другую поднес к голове. Это дозорный. Он Ароновку охраняет, чтобы не было ничего плохого.

— Ерунда. Это ветка такая, а в темноте кажется человеком.

— Правда, Клава, смотри. Вчера его не было здесь.

— Вечно ты чего-нибудь выдумаешь.

— И рост у него, ого-го, какой, — продолжала я, — метра три или больше. Он ходит по верхушкам деревьев и охраняет лес от пожара.

— В лесу есть лесовик, — леший. Помнишь, Катя, мы заблудились в Ахмедобинском лесу. Так это нас леший водил, чтобы мы больше в лес не ходили.

На лавочке стали собираться ароновцы — посидеть. Так сборы и назывались — посиделки. Посиделки без семечек никогда не обходились.

— Бабушка, посмотрите, на верхушке дерева стоит человек — это кто? Клава говорит ветка или леший.

— Это Агашка полоумная хату свою ищет и не может найти, — ответила Щербачка.

— Бабушка Поля, расскажите кто такая Агашка. Пожалуйста.

— Фроська лучше расскажет, — ответила Щербачка, обмахиваясь веткой вишни.

— Фроська, расскажи, — попросил кто-то из взрослых.

— Ну ладно. Слушайте.

И начинался неспешный рассказ:

— Еще в 1912 году приехал мой отец и дядько Николай с Краснодарского края. Об этом я уже рассказывала. Приехали, чтобы устроить свою жизнь. Я уже говорила, что денег было маловато, но хотелось иметь свою землю, хозяйство, хотелось обеспеченной жизни.

Тут дошли слухи, что в Катериновке местный барин выдает дочь дурочку замуж и дает приданое — десять десятин земли. Николай был холостым, отчаянная голова, решил, да и посватал дуру Агашку. Ее отец свое слово сдержал — сыграл свадьбу, и все как полагается, подвенечное платье, фата, цветы, венчание в церкви. Отделил землю.

Николай, добрая душа, поделился землей с братом, моим батьком Павлом. Однако жить с сумасшедшей бабой не смог. «Дурне оно и есть дурне». Запил не то с горя, не то с дуру. За Агашкой нужно было следить, ухаживать, лечить. А как он мог ухаживать за больной женой, если каждый день пил? Хозяйство пошло в упадок. Агафье становилось с каждым днем хуже и хуже, а в полнолуние ей бывало так худо, что она убегала в лес и бродила там до тех пор, пока не найдут и не приведут домой. Иногда сама возвращалась. Грязная, ободранная, голодная, но с прояснением в глазах.

Однажды она вот так же убежала в лес и не вернулась. Ее искали несколько дней, но так и не нашли. Наверное, заблудилась и ее съели волки. С тех пор призрак появляется то там, то здесь, в разных местах. Говорят люди, что она до сих пор что-то ищет и никак не может найти.

— Бабушка, а дед Коля женился на другой женщине? Как его жизнь сложилась?

— Нет, не женился он на другой, потому что тоже погиб. Продал землю, а деньги пропил и с перепою умер. Так пользы и не получилось с той женитьбы.

— Страшно, она же сумасшедшая, бродит по вершинам, смотрит, ищет, наверно, свой дом, что потеряла много лет назад.

— Зачем тогда убегала? Что ей дома не жилось?

— У сумасшедших свой мир и свои страхи. Может, она боялась чего-то дома или кого-то, кого все остальные не видели.

— Как можно видеть, если никого нет?

— Значит, есть, если она видела.

«Да есть, я тоже иногда вижу, нет, не вижу, скорее, чувствую и почему-то знаю, что вот тут и вот там что-то есть, очень страшное, злое, опасное. Оно притаилось в темном месте и ждет, ждет, а вдруг я сейчас близко подойду и тогда...

Тогда это что-то выйдет на охоту и станет сытым, а потом опять притаится в темном углу, и будет охотиться уже на другую девочку или мальчика. Я чувствую это, если я одна, но если иду с бабушкой или с дедом, или с подругами, то никого нет, путь свободен. Правда бывает ночью, если бабушка уже спит, а я еще нет, тогда оно обязательно появится в темном углу или сразу во всех темных углах, тогда я притаюсь на кровати и дышу чуть слышно, чтобы оно меня не заметило».

Неужели Агашке было так страшно, что она не могла оставаться в доме? Неужели в лесу не так страшно — она ведь туда бежала. Или она бегала в лес за своей погибелью? Бегала пока не нашла ее. Признаться, что я тоже вижу нельзя, — засмеют и кличку приклеят, и никто не пожалеет. Им только кажется, что они жалеют сиротку, а в действительности они копаются в моей душе по локоть в крови. Они даже не понимают того, что мне больно.

А может, не хотят понять. Вчера вот опять Куленчиха встретила меня и давай петь какая у меня хорошая мама и плохой папа. И так всегда. Они взрослые люди, а не понимают, что папа и мама это одно целое. И слово такое есть — родители. И не может ребенок понять, что кто-то из родителей плохой. Нельзя понять, как это мама или папа, может быть спереди хорошая, а сзади плохая. Абсурд. Мама есть мама. И этим все сказано.

Произносим, «мама» и слышим, что слово очень мягкое, такое теплое и ласковое, доброе слово. Мама — объемное слово, кажешься себе маленьким, слабеньким человечком, а мама придет, развеет все страхи, укроет тебя, защитит от бед и невзгод, поможет в твоей жизни, поддержит, не даст упасть. Мама несет свет, тепло, жизнь. Мама.

Почему мамы становятся некрасивыми с возрастом? Потому что свою красоту они отдают детям.

Почему мамы становятся больными с возрастом? Потому что свое здоровье они отдают детям.

Почему мамы становятся слабыми к старости? Потому что свою силу они отдают детям.

Такая прекрасная миссия у женщины, быть мамой. И далеко не каждой женщине дано.

— Вот и ходит призрак Агашки, ищет что-то, — продолжала свой рассказ баба Фрося.

Мы все сидели тихо, обдумывали каждый свое. Удивлялись.

— И чего только нет на белом свете.

— Да. И не говорите.

— Ну что же пора идти отдыхать, — вздыхали сельчане, вставая со своих мест. Луна к тому времени переместилась с одного края неба на противоположный.

— До завтра.

— До завтра. Спокойной ночи.

— Взаимно.

Мы расходились по домам с тем, чтобы завтра вечером опять собраться на лавочке и продолжить не рассказанные истории и сказки. Сплетни. Без этого жизнь ароновцев не может быть полной.

Укладываясь спать и, глядя на живой огонек лампы, спросила:

— Бабушка, у Агашки были дети?

— Да, у нее была девочка.

— Я, наверно Агашкина внучка или правнучка, — тихонько с тоской в сердце призналась я.

— Нет, Катя не переживай. Во-первых, у нее родилась здоровая девочка, а, кроме того, я точно знаю твою родословную. И с чего это ты решила, что ты родственница Агашки?

— Бабушка, я вижу живые тени и что-то еще и от этого мне бывает очень страшно, — все-таки призналась я.

— Нет, Катя, это просто твои фантазии. Спи спокойно. Все будет хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — я облегченно вздохнула и счастливая закрыла глаза.

Часть 1. Глава 23

Во дворе возле печки Фрося готовила, а дети играли, крутились возле бабушки, ждали обед. В ее дворе всегда было много детей — сначала это были дети и друзья детей. Потом появились внуки, от ее пятерых детей родилось двенадцать внучат. Я — тринадцатая, жила в соседнем дворе. И вся эта компания собиралась летом у нее во вдворе. Не всегда в том дворе была роскошь и сытость, порой, хозяйке всего и доставалось, что облизать ложку, какой она раскладывала еду по тарелкам. Но детский смех и шум раздавался всегда.

Деревянная лестница стояла прислоненная к дому, чтобы в любой момент можно было забраться на чердак. Ее никогда не убирали, ни зимой, ни летом. На чердаках хранили зимние яблоки, груши, подвешивали к балкам гроздья винограда. Стояли в ряд мешки с сухофруктами. Орехи грецкие и фундук рассыпали по чердаку для просушки, а потом тоже ссыпали в мешки. Орехи всегда стоили дорого, поэтому часть продавали, чтобы купить детям одежду и обувь. Воров в Ароновке не было, их и не боялись. Замков в Ароновке тоже не было, всегда закрывали дверь на вертушку или палочку. А иногда и вовсе снаружи ставили веник, просто чтобы было видно, — в доме никого нет.

Сейчас на перекладине лестницы сидела домашняя кошка Анфиска. Рыжая с яркими поперечными полосками, делающими ее похожей на тигра, на нежного миниатюрного домашнего тигренка с зелеными глазами и пышными красивыми вибриссами. Кошка сидела важная и независимая, как царица.

Во двор вошел сосед Верченко Михаил и без обиняков в упор заявил:

— Фроська, твоя кошка съела моих цыплят.

— Не может того быть, наших-то цыплят она не трогает, — защищалась Фрося. Кошка немедленно повернула голову и внимательно посмотрела на Михаила.

— Может, — убеждал он, — как только цыплята стали пропадать, я стал следить и увидел, точно, твоя кошка была. Рыжая такая, шустрая.

— Не знаю. Дома она не берет, может думает, что у соседей можно? — засомневалась хозяйка.

— Ты как хочешь, а я кошку убью. Я цыплят для нее выращиваю, что ли? — возмущался Михаил.

— Бабушка, посмотрите, — закричала Таня. — Кошка не брала цыплят. Посмотрите, она клянется, что не брала цыплят, видите, она землю ест. — Все, и взрослые, и дети теперь смотрели на кошку и были немало удивлены. Как только речь зашла об ее убийстве, она спрыгнула на землю и стала царапать ее передними лапками, затем наклонялась, брала комочек земли в рот, жевала ее, опять царапала лапками землю, опять брала комочек земли и опять жевала.

— Бабушка, видите, видите? Она не ела цыплят. Не надо ее убивать, — горячо защищала и просила за свою любимицу внучка.

— Ну, ей Богу, — сказал сосед, — вы что верите, что кошка понимает, о чем мы говорим?

— Ты же сам видишь. Она действительно клянется.

— Хватит пороть ерунду, я убью ее и делу конец.

— Если считаешь, что ты прав, убивай, — как-то очень удрученно сказала хозяйка, — а я не хочу из-за кошки ссориться с соседями.

Михаил решительно шагнул и нагнулся, чтобы взять кошку в руки и, что потом он с нею сделает, он и сам еще не знал, но вдруг из нежного создания она превратилась в рыжую бестию. Спинка изогнулась, шерсть встала дыбом, глаза сощурились в узкие злобные щелочки. Из оскаленной пасти послышался предостерегающий звук:

— Ш-ш-ш...

Михаил на секунду замер и в следующую секунду она молнией метнулась в сторону и скрылась в саду.

— Ну все, пропали остальные цыплята, теперь всех дотаскает, — сокрушался Михаил и расстроенный ушел домой.

— Дети притихшие во время этих событий, теперь стали высказывать свое мнение.

— Бабушка, хорошо, что Анфиска убежала. Умница! Она не брала цыплят, а ее хотят убить.

— Правильно сделала, что убежала. Ишь, нашелся хозяин, убьет чужую кошку. Своих пусть убивает.

— Дети, тихо. Нельзя старших осуждать. Мы же не знаем, может, она и вправду воровала. Девчата, несите хлеб и чашки, сейчас обедать будем.

С тех пор прошло несколько дней и, однажды, на лавочке Михаил сообщил:

— Фрося, я зря тогда ругался с тобой из-за цыплят. Я все-таки подкараулил преступника и поймал его в капкан. Ты знаешь, это был кот, рыжий, правда, но с другим рисунком, матерый такой, хищный. Не серчай на меня. Ладно?

— Мишка, чего ты просишь прощения? Ты же убил нашу Анфиску.

— Нет, не убивал. Как тогда она убежала, больше я кошку не видел.

— В том-то и дело, что и мы ее больше не видели. Как убежала тогда, так и не пришла назад.

— Бабушка, — сообщила догадку Таня, — это она не простила нас. Вы разрешили ее убить, а она не виновата. Она клялась, что не виновата, а Вы не поверили, она обиделась и ушла.

— Не может того быть, чтобы кошки понимали наши слова.

— Выходит, что она все чисто поняла. Так ведь? — искал поддержки у сельчан Михаил. Он все равно не мог понять, как это может быть, чтобы маленькое, хищное животное понимало человека. А человек такой большой и умный не может понять животных.

Часть 1. Глава 24

— Фрося, расскажи о Маньке Калининой. Как она объявилась в Ароновке?

— Она беженка. В войну прибилась к нам. Сначала на квартире пожила, а потом хату себе купила.

— Расскажи подробнее, молодежь-то и не знает...

— Февральским днем вошла в Катериновку полная женщина среднего роста. Одета она в коротенькое зеленоватое пальто, сшитое из шинели итальянского солдата. Из-под пальто выглядывала длинная широкая юбка. Обута в черные резиновые сапоги. На голове завязан коричневый шерстяной платок с бахромой и светлыми широкими полосами по краям. Почти полный мешок был связан с сумкой и перекинут через плечо. С женщиной был мальчик лет десяти, невысокий, но довольно упитанный. На нем серое пальто и старенькая шапка-ушанка.

Вошли они в село, спросили у первого встречного, где живет их знакомый. Им показали, ведь в деревне все друг друга знают.

Постучали. Вышла женщина не молодая и не старая, энергичная, приветливая.

— Здравствуйте. Иван Михайлов тут живет?

— Да, жил здесь раньше Иван. Умер. А вы кто ему?

— Мы земляки. Задолго до войны жили в одном городе. Мне бы остановиться где-нибудь. Как жалко, что Иван умер. Он совсем не старый был. Как жалко.

— Заходи, заходи в хату, — пожалела ее хозяйка дома.

— Я не одна, со мною сынишка. Леша, иди сюда, заходи во двор.

— Тем более заходите, — сердце хозяйки сжалось от жалости к бездомным. — Проходите в хату, проходите.

— Меня зовут Марией, — спокойное открытое лицо. Большие серые глаза.

— Я Тоня. Мой муж болел и умер, но у меня есть сын, он скоро придет с работы.

— Раздевайтесь, в хате тепло. Сюда повесим одежду, — на стене вешалка под занавеской. — Садитесь, отдыхайте. Скоро будем кушать.

— Мы с Лешей давно в дороге. Устали. Хочется, наконец, прибиться к берегу. У меня денег немного есть, как попадется, куплю хатенку.

— Бывает, продаются. Надо походить поспрашивать. Я всех знаю, помогу.

— Спасибо тебе, Тоня. Я в долгу не останусь. Я тебя отблагодарю. Не пожалеешь, что приютила меня. Спасибо.

— Не думай об этом, — Тоня сняла с печки старое одеяло, открылись глазу чугуны, с одного сняла крышку и зачерпнула горячей воды.

— Маша, вы умыться хотите с дороги, идите сюда, к печке, здесь теплее, — она налила в тазик воды, подала кусочек мыла, из сундука достала чистое полотенце. — Умывайтесь. Потом ноги помоете, этой рубашкой вытрете. Она старая, но чистая.

— Большое спасибо тебе.

Тоня налила борщ по тарелкам. Отрезала по кусочку хлеба, остальной хлеб завернула в полотенце и положила в стол. На стол поставила солонку и подала чеснок.

— Маша, ешьте борщ, чеснок, хлеб. Леша, ешь, сынок. В дороге все сухомятка, поешьте горяченького. Вы устали, отдыхайте.

Пока гости обедали, Тоня вынесла воду во двор, веником размела пролитую воду по земляному полу.

— Маша, можно я вам постелю одну постель с сыном.

— Конечно, Тоня, мы иногда спим с Лешкой в одной кровати. Сейчас не до жиру, быть бы живу.

У Тони в очередной раз сжалось сердце от жалости к этим чужим людям. Бедные, бедные. Как они живут без кола, без двора, без крыши над головой? Как можно скитаться по чужим углам? И питаться чем придется, да, еще с ребенком. Надо им помочь, обязательно надо. Не должны люди быть обездоленными. Ведь мы же люди, мы должны, мы обязаны помогать друг другу. Пусть поживет пока у нас, думаю, что Митя не будет против такого решения. Поживет неделю другую, думаю, что не объест нас. Помогу, повожу по адресам, подберем им хатенку и будут они жить как все нормальные люди, а мальчик пойдет в школу. Надо учиться. А как же, обязательно надо.

Тоня все думала и думала о бедной беженке с ребенком, и чем больше она думала, тем больше ей хотелось помочь бездомным.

Тут дверь открылась, и прихрамывая, вошел молодой парень.

— Здравствуйте. Мама, у нас гости?

— Да, Митя, знакомься. Это Мария Анатольевна, а это ее сынок Алексей. Они знакомые папы. Поживут пока у нас, надо же им где-то остановиться.

— Конечно, — согласился Митя, — пусть поживут.

— Митя, ты почему не женат? — поинтересовалась Мария.

— Не нашлось подходящей невесты, — засмеялся парень.

— На тебе венец безбрачия, я сразу вижу. Я займусь тобой, и у тебя такая жена будет, — она сжимает кулак и поднимает большой палец вверх, жест всем понятный. — Я кое-что умею и тебе обязательно помогу.

— Ерунда все это, — засмеялся Митя.

Тоня налила для него горячей воды в таз, как недавно наливала воду для гостей и подала полотенце.

— Умывайся, сынок, и иди вечерять. — Тоня суетилась, она заметно ожила при появлении гостей. Жизнь внесла дополнение к ежедневной рутине.

— Знаете, я могу боль снимать, камни из почек выгонять, приворожить.

— Да как же? Грех это. — растерялась хозяйка дома.

— Какой грех, если я помогаю людям?

— Ну, хорошо, хорошо. Давайте спать, вы устали с дороги. Отдыхайте.

Мать с сыном еще долго шептались на кухне при свете керосиновой лампы. Утром Тоня вошла в хату:

— Маша, доброе утро. Вставайте. Я уже приготовила завтрак. Идите, умывайтесь, в рукомойнике теплая вода. Вот чистое полотенце, — хотела угодить Тоня. Она очень хотела помочь людям, им трудно, они давно в дороге, у них нет дома. Им надо помочь. Обязательно надо.

— Маша, я узнала, продаются несколько хатенок в Залиевке, Борисовке, Павловке. Мы сходим с тобой. Я знаю куда идти, помогу тебе.

— А когда пойдем?

— После завтрака и пойдем.

Февраль на юге не лучшее время для села. Густая грязь налипала на сапоги, и ее без конца приходилось счищать при помощи палок, на которые опирались в пути и ими же отбивались от собак.

— Как хорошо, что Лешу оставили дома, а то бы он устал.

— Да он уже большой, ему одиннадцатый год. Просто было с едой плоховато, вот он и не подрос, как следует.

— А с учебой как же?

— Учиться нужно. Как же не учиться? Он обязательно будет учиться. Такое время идет, что неучам трудно придется жить. На следующий год Лешка пойдет в школу, а пока устроимся, дома посидит.

Сплошные серые тучи заслонили все небо, воздух тоже казался серым и унылым, мелкий частый дождь обмывал голые ветки деревьев и они выделялись черной вязью на сером небе. Несмотря на унылость природы, идти стало веселее — от дождя грязь сделалась жидкой и перестала липнуть к сапогам..

— Тоня, ты такая хорошая. Никто меня так хорошо не встречал. Все мне. Я обязательно тебя отблагодарю.

— Маша, не думай об этом. Пусть у тебя все получится, как ты хочешь.

Вечером выяснилось, что Леша все-таки заболел. У него насморк, кашель. Тоня заволновалась:

— Я сейчас затоплю печь, заварю корень солодки от кашля, еще надо напарить парня и все пройдет.

— Успокойся, — очень уверенно заявила Мария, — я его сама полечу. Лешка, иди сюда, — она позвала сына. Затем стала водить своим пальцем по лицу ребенка вокруг носа, что-то нашептывая. Потом вслух сказала:

— Ну, вот и все. Завтра будет здоров.

— Маша, пусть хоть чаю горяченького попьет, — сомневалась в успехе лечения хозяйка.

— Лешка, чай будешь пить или взвару хватит?

— Взвар попью, — буркнул мальчик и опять затих.

— Ну и все, не волнуйся. Не первый раз, — как-то уж очень уверенно произнесла Мария.

— Ты мать, знаешь, что делаешь, — пожала плечами Тоня.

Дни шли за днями и каждое утро, придя с утренней дойки на МТФ (молочно-товарная ферма), Тоня управлялась с домашними делами — кормила животных и птиц на своем подворье, готовила завтрак для всех членов своей теперь большой семьи и шла будить постояльцев.

— Машенька, вставайте. Попейте молочка, я уже подоила корову и завтрак приготовила. Как у тебя настроение, сходим сегодня в другое село или вы отдохнете?

— Тоня, наверное, отдохнем. Лешку еще полечу, все еще сопит носом.

— Вы любите кашу кабашную с молоком? Еще борщ сварила. Сегодня нет дождя. Может до завтра дорожки и подсохнут. Тогда завтра и пойдем, а сегодня отдыхайте.

После завтрака Мария достала карты, села к столу и стала раскладывать.

— Тоня, иди сюда, я тебе погадаю.

— Не хочу. У меня и так жизнь расписана, как по нотам, — отозвалась хозяйка дома, гремя посудой.

— Иди, неужели тебе не интересно знать что будет.

— Нет, не интересно. Я хочу утром проснуться и жить. Как проживу день, так вечером знаю все, что произошло за день.

— Странная ты женщина. Все хотят знать, что с ними может случиться в будущем, а ты не хочешь. Ну, как знаешь.

Она открыла какую-то брошюрку без обложки и стала читать. На многих страницах закладочки. Она перелистывала книгу по закладочкам, внимательно читала, не произнеся ни слова. Потом положила книжку и опять взяла карты.

— Я и по руке умею гадать. Только скажу, что гадаю по руке, тут же тянутся ко мне сотни рук с просьбой погадать и платят немало. Люди готовы, что угодно отдать, лишь бы удовлетворить свое любопытство. А ты даже бесплатно гадать не хочешь. Странная ты женщина.

Тоня пожала плечами и ушла во двор — у нее дела.

Вечером Тоня спросила:

— Маша, что это ты читаешь?

— Это молитвы. Иди, посмотри.

Тоня подошла, взглянула на открытую страницу, удивилась:

— Разве это молитвы? Я знаю совсем другие.

— Молитвы разные бывают. Чтобы грипп прошел, я читаю эту, — указывает пальцем, — а чтобы спина не болела, читаю другую.

— Наговоры какие-то, — прошептала хозяйка дома, — они помогают?

— Конечно. Я твоему Мите почитаю, и он обязательно женится, вот увидишь.

Тоня посмотрела на нее внимательно и повернулась, чтобы идти по своим делам.

— В городе мою комнату обокрали, так я почитала и, знаешь, соседский парень с ума сошел, — весело сообщила гостья.

Ужас отразился на лице хозяйки:

— Так нельзя. Неужели тряпки стоят человеческой жизни?

— Пусть не берет чужое, — заявила Мария, — пусть знает с кем связался!

Она сидела гордая, очень уверенная в собственной правоте.

Страх не покидал Тоню. Вот кого она пригрела. Неужели у Вани была такая землячка? Возможно, он ничего и не знал о ее делах. Землячка да и все. Что же теперь делать? Как быть? Ведь слово поперек и будешь инвалидом. А чувства благодарности, жалости, пожалуй, ничего этого у нее нет. Только осознание своего всемогущества, да еще безнаказанности. Да... Ситуация...

Шли дни за днями, неделя за неделей, подходил к концу второй месяц. Для Тони это время казалось вечностью, она устала физически и морально и уже не верила в то, что когда-нибудь она все-таки останется в своем доме со своей семьей и только со своей семьей. Когда, наконец, придет то время, то замечательное, счастливое время, когда она опять будет хозяйкой в своем доме, а не слугой квартирантов. Тоня решила опять завести разговор о покупке дома.

— Маша, ты так и не выбрала себе хатенку? Мы уже столько сел обошли.

— Не нравятся мне они. Какая хатенка получше — дорого стоит. Похуже — покупать не хочется.

— Мы с тобой еще в Ароновку не ходили. Говорят, там тоже продаются. Сходим как-нибудь?

— Сходим, — соглашается Мария и опять раскладывает карты. И так постоянно, если они никуда не идут, Мария читает свою книжку, раскладывает карты, потом опять читает книжку и опять — карты.

— Маша, идите обедать, борщ и каша пшенная с молоком. Леша, идите кушать.

— Тоня, ты такая добрая. Спасибо тебе. Мне даже стыдно за стол садиться. Если дом хороший куплю, я и тебе денег дам. Тебе пригодятся деньги, когда сына будешь женить.

«Интересно, а если плохой купишь, то мой труд ничего не будет стоить?» — подумала Тоня, но вслух сказала:

— Маша, не думай об этом, идите обедать.

После обеда в дом к Тоне пришла бабушка, спросила:

— Тоня, твоя жиличка хату покупает?

— Да. Мы уже много сел прошли, а ей все не нравится.

— Пусть у меня купит, я продам. Мне срочно нужно уехать.

— Бабушка Миля, что случилось? Зачем Вам нужно уезжать? — заволновалась Тоня.

— Ой, не спрашивай, мы в такое влипли, в такое. Не спрашивай, — бабушка вздыхала, охала, поднимала подол фартука, шумно сморкалась в него и все говорила, но понять, зачем срочно продают хату и уезжают, было невозможно.

— Где она, зови, пойдем смотреть хату. Пусть купит.

— Маша, — позвала Тоня, — иди сюда. Познакомься. Это бабушка Миля с Ароновки, она тоже продает свою хату. Пришла, чтобы предложить тебе ее купить. Сходите, посмотрите, а я сейчас не могу пойти с тобой, мне уже пора на работу идти.

— Хорошо, мы и сами сходим. Не беспокойся.

Уже смеркалось, когда Маша пришла из Ароновки. Село находится всего в трех километрах от Катериновки в живописном девственном лесу. И, возможно, ароматный воздух, возможно, что-то еще повлияло на решение Марии, но, войдя в дом Тони, она объявила:

— Беру. Мне понравился дом. Буду жить в своем. Я его так отделаю, — опять поднимает руку со сжатым кулаком и поднятым большим пальцем, — так отделаю, он будет как игрушка.

— Ну, и, слава Богу, что выбрала, наконец, себе домик. Маша, я его не видела, не могу тебе сказать ни плохого, ни хорошего. Сама смотри. Тебе жить в том доме, тебе деньги платить. Смотри хорошенько.

— Да, Тоня, все нормально. Мне понравился.

— Ну и хорошо. Когда оформлять будете?

— Бабушка торопится, завтра и пойдем в сельсовет.

— Маша, я уж не пойду больше с тобой. Не обижайся. Ты теперь и сама все знаешь.

— Спасибо тебе, Тоня. Ты такая хорошая. Я никогда с тобой не расплачусь.

— Перестань, не говори ерунды. Маша, мы уже поужинали, Лешу покормила, иди и ты, поешь.

— Тоня, мне карты правду сказали. Я вчера погадала и узнала, что сегодня дом выберу. Вот. А ты не веришь в гадание.

Тоня пожала плечами и стала убирать со стола, мыть посуду.

Ночью Мария проснулась от стонов, подошла к кровати:

— Тоня, что случилось? Ты так сильно стонешь.

— Спина болит, — прошептала спящая и Мария поспешно наклонилась к ней, как будто ждала случая и прикасаясь кончиками пальцев к спине Тони, что-то зашептала.

— Вот и все. Больше болеть не будет. Спи.

И действительно, Тоня укрылась одеялом и затихла. До утра все было спокойно.

Как-то Митя позвал маму шепотом, спросил:

— Мама, посмотри, он все время грызет сахар.

— Он в столе у меня взял головку сахара. Пусть ест, ему расти надо.

— Мама, как я понял, ты ему не давала сахар. Он сам взял, значит, украл, а ты молчишь.

— Митя, у него есть мать и она в ответе за сына.

— Хорошо. Смотри сама. Думаю, что ты знаешь, что делаешь.

Выбрав момент, когда Мария ушла по делам, а Алексей остался дома один, Тоня спросила:

— Леша, где ты взял сахар?

Но вместо ответа, он наклонил голову и засопел. По-видимому, отвечать не собирался.

— У нас в столе взял, да, Леша? — подошел Митя. — Ну что молчишь, говори, где взял сахар?

Мальчик превратился в жалкого беззащитного ангелочка и всем своим видом говорил: «Что вы пристали ко мне со своим сахаром? Я никогда ничего не возьму без разрешения, потому что не смогу. Посмотрите на меня. Разве может ребенок с такой внешностью взять чужое?»

— Леша, ты не сопи, а говори, — настаивал Митя, — где взял сахар?

— У мамы, — наконец выдавил Алексей и пошел в другую комнату, сел на «свою» кровать.

— Мама, я вижу, ты устала с ними. Готовишь из своих продуктов, кормишь их, посуду за ними моешь, а они поступают по-свински.

— Ничего, сынок, они скоро уйдут. Давай потерпим еще немного. Хорошо?

— Я не вмешиваюсь совсем, а они обнаглели, на голову садятся. Ладно, мама, ради тебя потерплю еще немного. Она только и делает, что гадает. Гадай не гадай, а работать не будешь, ничего не будет. Интересно, кто им будет готовить в их доме?

— Митенька, успокойся. Готовила же она до того как к нам пришла, и после нас будет готовить. Что же ты так плохо о ней говоришь?

— Наглая она, уселась на шею. Что она о себе возомнила, все ей должны, все обязаны, а не то она заговор почитает и накажет. Ты смотри Богиня какая нашлась.

— Тише, тише, Лешка услышит. Все ей расскажет. Я семечек нажарила, когда печку топила, бери, лузгай. Леша, — позвала Тоня, — иди и ты, бери, грызи семечки.

— Маша пришла. Рассказывай, как дела. Я так переживаю, как будто это я покупаю дом.

— Все нормально. Документы сделали, завтра нужно еще идти.

— Маша, семечек хочешь? Возьми.

Мария разделась, сняла грязные сапоги, надела старенькие чувяки и пошла к столу. Зачерпнула со сковороды горсть семечек и запела:

— Вкусные семечки. Тоня, что ты делаешь — все хорошо. Давай я тебе погадаю на картах.

— Не надо мне гадать. Кстати, Дашка Шалота заходила, хотела тебя видеть.

— Тогда я схожу к ней, — она надела калоши, накинула коричневый в крупную клетку платок и вышла во двор. Лешка молча начал одеваться.

— Леша, ты куда?

— Гулять, — он все еще обижался.

— Иди.

Леша догнал маму, они о чем-то долго разговаривали, потом мать ушла к соседке, а сын остался во дворе.

— Ты смотри на него, он еще и обижается, — удивился Митя. — Мама, ты Машке ничего не скажешь?

— Пока нет. И ты не говори. Просто все прячь. Мы сами спровоцировали кражу. Если бы все замыкалось, он бы не взял.

— Мама, о чем ты говоришь? А как же мы? Как другие сельчане? Ты разве забыла, что у нас в селе замков нет? Сараи, дома, амбары, все закрывается на палочки, крючки, щеколды. Подойдешь к крыльцу, смотришь, веник прислонился к двери, значит, хозяйки в доме нет, а может, и вовсе дома нет. Ну что же приду попозже. Никто чужого не берет и так должно быть.

— Конечно, так должно быть, но...

Тоня развела руками, говоря:

— Ничего не поделаешь, они такие, какие есть и не нам их судить.

Придя с утренней дойки, Тоня в очередной раз затопила печь и принялась готовить завтрак и обед. Нужно Машу покормить и проводить на новое место жительства. Пока они приготовят обед у себя дома, пройдет время, поэтому покормить их нужно здесь. Сама Маша сидела за столом и гадала на картах.

— Тоня, Дашка просила полечить спину. Я ей помогла. Я всем помогаю. Напрасно ты отказываешься от лечения, — она сидела за столом и раскладывала карты — важная, уверенная в себе и в своих поступках.

— Маша, Леша, идите кушать. Вам идти-то надо.

— Да, да, мы пойдем в свой дом. Знаешь, Тоня, я его так отделаю, — поднимает большой палец вверх. Так отделаю, никто не сможет сравниться с красотой моего дома. Поросенка хочу купить и кур, гусей тоже хочу, чтоб я не бегала на базар. Хочу чтобы все было свое. Огород посажу, а сад уже есть.

— Маша, если будет нужна помощь, позови, я приду и помогу тебе.

— Я и сама справлюсь, — большие серые глаза смотрели все время в сторону, будто бы боялись встретиться с глазами Тони.

Леша, упитанный подросток с пухлыми и как-то обвисшими щеками, уплетал оладьи со сметаной. Маленькие, близко посаженные, серые глазки хитро прищуривались. Он говорил мало, больше молчал и, казалось, что не понимает о чем идет речь, а может, это только казалось. Руки его все время были в движении, будто жили своей жизнью отличной от жизни своего хозяина. Он постоянно что-нибудь держал в руках, мял или теребил, если не грыз семечек.

После завтрака Маша отправилась к столу в другой комнате и опять принялась раскладывать карты. Тоня, убирая со стола, смотрела на нее в недоумении: «Она, не собирается уходить?» Вслух сказала:

— Маша, тебе нужно идти в свой дом. Тебе все равно нужно туда идти — это твой дом и тебе там жить. На первый случай я дам тебе немного продуктов, а потом уже сама купишь.

— Тоня, я хотела пожить у тебя до мая.

— Маша, я устала. Вы как снег на голову свалились на меня и живете уже два месяца. Признаться, я на вас не рассчитывала и хочу пожить своей семьей. И потом, Маша, тебе все равно туда идти. У тебя будет время подготовиться к весне. Весной будет много работы. Ты же хотела все свое, теперь у тебя будет такая возможность, иметь все свое. Не обижайся, но я тебе и так помогла.

Мария плотно сжала губы, и они стали похожи на две тоненькие белые полоски, помолчала, потом своей манерой говорить, произнесла:

— Спасибо, ты хорошо помогла. Приходи ко мне, когда надумаешь. Ты теперь мне как сестра. Даже лучше. Мои сестры меня так хорошо не встречают, как ты встретила.

«Они тебя лучше знают», — подумала Тоня.

— Маша, возьми бутылек капусты, я набрала из кадушки для тебя, соленых помидоров, буряка, луку — дома борща сварите. Огурцов тебе положу, варенья.

— Картошку не давай, не надо. Я в Ароновке куплю, мне бабка обещала оставить.

— Вот и замечательно. Обживетесь, тогда будете есть свое, а на первое время возьмите. Донесете потихоньку.

Мария собирала вещи молча, всем своим видом показывая обиду, на слова Тони отвечала не сразу и немного нараспев. Управившись с вещами, позвала сына:

— Лешка, пойдем домой.

Тоня проводила их до калитки, пожелала удачи.

— Маша, не обижайся, я два месяца тебе помогала, ходила с тобой, готовила. Сделала все, что могла.

— А это я хотела, чтобы ты со мной ходила, — высокомерно заявила Мария. Этой фразой ударила Тоню в самое сердце, победоносно посмотрела на нее сверху вниз, собрала пену со своих слов, но вдруг, словно опомнившись, зачастила приторно елейным тоном:

— Тоня, ты у меня первый человек, ты у меня гость самый желанный, если тебе будет что-нибудь нужно, приходи ко мне в Ароновку. Я тебя никогда не отблагодарю.

Квартиранты ушли, а Тоня вошла в дом, села на табуретку, чтобы собраться с мыслями.

«Ты смотри, они ушли с обидой. Митя прав — Маша наглая. Два месяца сидела у нас на шее и обиделась. Вот как люди могут». — На душе неприятные ощущения не хотели исчезать. Тоня все сидела и думала. — «За квартиру не заплатила, за еду не заплатила, за то, что стирала после них, готовила, мыла посуду, за мои нервы, за весь мой труд, плата — обида. Не деньги — я их не просила и даже не человеческая благодарность, а лицемерие и обида. А ведь я ее даже не знаю... Знакомая Вани... Да мало ли у Вани было знакомых? Бывают же на свете такие люди».

Вспомнились слова:

— Это я хотела, чтобы ты со мною ходила. — Горечь и боль опять обожгла сердце, сжала горло. — Она восприняла мою заботу, мою доброту, как свое всемогущество. Какой ужас. А какими словами она говорит, лицемерными, скользкими, дешевыми.

Тоня долго сидела и все думала, думала. Не надо сидеть, надо идти работать. В тяжелых раздумьях прошел день. Вечером Митя успокаивающе говорил:

— Мама, тебе давно надо было ее проводить. И не переживай, такое как она не стоит слов. Не жди благодарности, она же по-русски сказала: «Я тебя никогда не отблагодарю». Мама, она не сказала: «Я тебя не смогу отблагодарить», а сказала: «Я тебя никогда не отблагодарю». Так что успокойся и забудь как плохой сон. Мама, улыбнись. Помнишь, как ты весело смеялась, когда два азербайджанца украли пирог со стола в твоей кухне. У тебя всегда пироги получались замечательные — сладкие, сдобные, даже, если война и нужда. Ты как-то умела приготовить из того, что было. Вспомни. Ты что тогда сказала? Пусть попробуют русских пирогов. Я еще испеку, а они как ели свои пустые лаваши, так и дальше будут их есть. Ну, вот и умница. Уже повеселела.

— Митя, я так всегда старалась помочь людям, а теперь я даже не знаю правильно ли я поступаю. Хочется сделать доброе дело, а какое же оно доброе, если я пригрела зло. Теперь это зло здесь живет и множится. Если бы я ее не пригрела, она бы ушла дальше и у нас воздух был бы чище. Теперь это зло меня жалит. Она сегодня напомнила мне о своем всемогуществе.

— Мама, о каком добром деле ты говоришь? Ты просто перила на мостике. Люди идут в обе стороны и те, и другие держатся за перила и не жди благодарности. Никто никогда не благодарит перильце или мостик за то, что они есть. На одних людей можно опереться, на других нельзя. Тебя просто использовали. Вот и все. Успокойся и забудь о ее существовании.

Фрося немного помолчала и продолжала:

— На этом история не закончилась. Время от времени Мария появлялась в доме Тони без приглашения. Она не чувствовала никаких угрызений совести и вела себя беззастенчиво. Появилась она и в конце весны.

— Здравствуй, Тоня.

— Маша пришла, — оживилась Тоня. Приветливо улыбнулась, простив обиду. — Проходи, рассказывай, как ты устроилась в своем доме.

Мария прошла к столу, села на табурет, вытянула ноги вперед, запричитала:

— У меня столько работы, столько работы. Бабка весь хлам бросила, никак не разберу. Посадила рассаду в комнате — она тонкая и длинная, а перец совсем не взошел.

— Где твоя рассада стоит?

— Возле печки.

— Возле печки тепло, но темно, а растения любят свет. Нужно ящички поставить на окно, полить и накрыть стеклом, а когда рассада взойдет, нужно стекло снять, а ящички поворачивать так, чтобы солнышко освещало рассаду со всех сторон. Тогда она будет крепкая и жизнестойкая.

— Семена перца покупала на базаре. Так хвалили, так хвалили, а он совсем не взошел.

— Ты когда перец сажала?

— Уже двадцать дней прошло, а он все не всходит.

— Перец действительно долго всходит. Если под стеклом, то — на четырнадцатый день, а если без стекла, то — на двадцать восьмой день. Так что у тебя еще не все потеряно.

Мария замялась, потом призналась:

— Да, знаешь, Тоня, туда кошка два раза сходила. Так что сама понимаешь

— Не переживай, я дам тебе семян. Еще не поздно посеять. Перец у меня не плохой, я сама собираю семена и сажаю свои. Перец, помидоры, капусту, что тебе еще дать?

— Кроме перца ничего не надо. Спасибо.

— А как соседи. Понравились тебе?

— Да как тебе сказать.

— Ничего, привыкнешь, все будет отлично. Чтобы пересаженное растение, прижилось, нужно тепло и время. Пройдет время, и вы с Лешей приживетесь.

— Тоня, я купила утят, а они убежали.

— И не нашла?

— Нет, — Маша горестно покачала головой

— В этом ты сама виновата. За всем нужно смотреть. А как же ты думала? Не потопаешь — не по лопаешь.

— И вообще мне там не нравится. Все плохо. Облапошила меня бабка.

— Маша, ну что ты так духом упала. Ты же смотрела дом. Все видела. Мы с тобой столько домов посмотрели, что ты должна была научиться выбирать. И потом в чем проблема? Почитай свои молитвы.

— Не хочу собирать черноту в доме.

— Если так... Маша, я не знаю, чем тебе помочь.

— Чем же ты мне поможешь? Поговорила, вроде и легче стало.

— Маша, обедать будешь?

— Да. Немного.

— Главное, смотри на жизнь веселей.

Сразу после обеда Мария собралась домой.

— Ладно. Спасибо, Тоня, я пойду, у меня мало времени, да еще к Дашке нужно зайти.

— До свидания, Маша. Нужно будет, приходи.

— До свидания, — Маня пошла к калитке и уже с дороги буркнула, — приходи.

— Мама, ты Машку приглашаешь, а она что-то бросила в корзину с орехами.

— Я видела, как она бросала. Подошла к корзине, посмотрела и ничего не увидела. Тогда я угостила ее этими орехами. Говорю: «Маша, угощайся. Ешь, орехи полезные», и поставила ей корзину на колени. Она вся напряглась и будто вжалась в стул, на котором сидела, к корзине не прикасалась некоторое время, потом стала дышать и высыпала орехи в сумку. Я думаю то, что она принесла нам, теперь отдаст кому-нибудь еще. Вряд ли она будет есть орехи сама. Вот гадость какая на свете живет.

— Мама, это плата за гостеприимство. Я так думаю.

— Она не хочет собирать в своем доме черноту. А в моем доме, значит, можно было собирать? Она со своей книжкой не расставалась, читала ее целыми днями. Теперь к Дашке Шалоте ходит, видно, там читает свою книгу. Странно все таки, мы два месяца смотрели дома, и довольно хорошие были и не дорогие, а ей все не нравились, а тут бабка повела ее показать свой дом и она сразу же решила купить. Что-то тут не так. Дерзко, конечно, так думать, но мне почему-то показалось, что ее магия слабее бабкиной. А может это дом нас выбирает, а не мы дом? Да Бог с ней, что человек делает, он все для себя делает.

Фрося закончила свой рассказ и замолчала. Молчали и сельчане, каждый переживал услышанное. Мария давно здесь жила, и каждый вспоминал, сколько раз пользовался ее услугами. Все хотели осмыслить услышанное.

— Да, очень странная эта Манька, — нарушил молчание Платон. — На первый взгляд — сама доброта.

— Да, — вздыхали сельчане.

— Ну что же пора по домам, — поднимались со своих мест ароновцы.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— До завтра.

Часть 1. Глава 25

Какими бы длинными не были летние каникулы, они все равно подходили к концу. Как все хорошее или плохое когда-то кончается, так заканчивалось и лето 1958 года. На дворе стоял конец августа. Воздух изменился, стал влажным и, как всегда бывает в августе, духота повисла надолго. Теперь часто дул сильный ветер, он раскачивал ветки деревьев и почти спелые грецкие орехи сыпались на землю. Из года в год для нас детей, это было грустное время, потому что лето заканчивалось и через несколько дней должен был начаться новый учебный год. Отсчет времени для нас начинался не на Новый год 1 Января, а с первого сентября, потому что мы подрастали, взрослели на летней вольнице, на летних каникулах именно до первого сентября, а с началом учебы начинали жить уже в новом качестве. И так из года в год.

Это было грустное время, но и прекрасное. Потому что все еще было тепло и беззаботно и поспевали орехи. Пожалуй, не найти такого человека, который не любил бы грецких орехов.

Если взять такой упавший, но еще в зеленой скорлупе плод и разбить камнем, положив его на другой камень, сочный зеленый сок ударит в нос специфическим горьким запахом скорлупы и взгляду откроется ядро нежное, сочное, вкусное, только предварительно нужно снять тонкую желтоватую кожицу. Если не снимешь кожицу, то есть ядро ореха не сможешь из-за горечи.

Мы, дети теперь только этим и занимались. Собирали орехи в зеленой кожуре, разбивали, очищали ядрышки от кожицы и ели их. При соприкосновении с зеленой кожурой на коже рук оставались коричневые пятна. А при долгой работе с кожурой, пятна на руках становились темно-коричневыми и даже черными.

— Катя, не ешь орехов, посмотри на свои руки. Как с такими руками ты пойдешь в школу? — сокрушалась бабушка. Мы с дедом пришлем тебе орехов в посылке. Пожалей свои руки. Нельзя же с такими пятнами ходить в школу.

Милая моя бабушка. Она хорошо разбирается в премудростях жизни, но она не знает, что эти ореховые пятна на руках, моя гордость. Через несколько дней я буду уже в Баку и мои ровесники и одноклассники будут спрашивать у меня:

— Катя, что это у тебя с руками? Почему у тебя такие темные пятна на коже?

На что я очень небрежно отвечу:

— А, это пятна от грецких орехов.

Те, кто уже знает о происхождении этих пятен, будут молча задерживать взгляд на моих руках. И те, и другие будут страшно завидовать мне, что я не жарилась лето в городе как они, а отдыхала душой и телом в селе. Значит, фрукты и овощи были не покупные, а вольные и прямо с корня, прямо с дерева Кроме того, были и воздух и вольница... А бабушка переживает за пятна на моих руках...

— Бабушка, я горжусь пятнами на руках. Мне будут завидовать, что я ела орехи и не только орехи.

Она недоверчиво смотрела на меня, на мои руки, вздыхала и продолжала свои дела.

Прекрасное лето подходило к концу. Валю Волкову и ее брата уже увезли на Артем. Романьковых девочек тоже увезли. Скоро и за мной приедет отец. Лапко заметно подрос. Мы с ним подружились, хорошо или плохо, лето мы провели вместе. Вместе играли и вместе росли. Только Лапко рос заметнее, чем я. Он рос, как в сказке говорится, не по дням, а по часам. Интересно, узнает он меня на следующий год? Говорят что у собак хорошая память, но то у собак, а Лапко еще ребенок. Запомнит ли он?

Вот на следующее лето и проверю.

Часть 2. Глава 1

В коридоре милиции у стола стояла женщина в черном халате, грубо приказала:

— Подойди сюда.

Я тут же получила толчок в спину, не сильный, рассчитанный, отработанный тычок, потому что в следующий момент я оказалась у стола.

— Так, что у тебя в карманах? Сумочку на стол, часы, кольца, серьги — все давай сюда, на стол, — потребовала надзорка, грубая, неприятная женщина.

Я сняла сумочку с плеча и положила на стол, но тут же услышала:

— Раздевайся!

— Это еще зачем? — растерялась я.

Она бесцеремонно ощупывала меня со всех сторон, приказала:

— Снимай брюки.

С каждым ее прикосновением неприязнь и обида подкатывали к горлу. Негодование помутило рассудок.

— Раздеваться? — повысила голос я. — Вам кольца надо? На! — я снимала их про одному с пальцев и швыряла в лицо. Кольца покатились по дощатому, крашеному когда-то полу. Сзади меня стояли два милиционера, грубая охранная сила. — На... на... возьми, подавись.

— Тише, тише. Сейчас наручники наденем, — посмеивались менты.

— Еще чего тебе дать? Нашли преступницу! — злость давила изнутри. Не помня, что говорю, я вырывалась из рук, билась, кричала. Наконец, меня отволокли в камеру и бросили на пол. Дверь с оглушительным грохотом и лязгом захлопнулась. Повернулся ключ в замке. В голове бился вопрос.

— За что? За что? За что? За что?...

***

— Соседка, — слышу мужской голос, — ты жива?

Открыла глаза, осмотрелась. Серые бетонные стены шубой, маленькое зарешеченное окно под потолком, железная дверь с шипами.

«Наверно, чтобы не стучали», — подумала я.

Над дверью электрическая лампочка тоже за решеткой, пол деревянный покрашен в цвет беж.

— Соседка, ты там? — опять мужской голос, — уже четвертый день тебя не слышно. Ты умерла что ли?

— Четвертый день? Я здесь четвертый день?

— Тебя внесли, и ты затихла. Уже четвертый день. За что тебя?

— Еще не знаю. Я на рыбозаводе работаю мастером.

— Ну, все ясно. Кому-то рыбы не дала.

«Боже мой, четвертый день... А как же дети? Дети дома... Дети одни дома и такие маленькие. Андреечке шесть лет и Павлику всего полтора годика» — потекли мысли. Негодование заполыхало с новой силой. Встала. В углу камеры стоит бак-выварка с крышкой — это теплый благоустроенный туалет, на полу эмалированный чайник зеленого цвета без крышки с мутной водой. Стучу в дверь. Тишина. Никто меня не слышит. Снимаю туфель и стучу каблуком в железную дверь. Грохот стоит как в кузнице.

Наконец, открывается дверь, на пороге милиционер с ехидной ухмылкой на лице:

— Ну, чего стучишь? Пришла в себя? Не стучи, сиди тихо.

— Я не хочу сидеть. Мне надо домой, у меня маленькие дети. Выпустите меня, я не виновата.

— Все вы тут не виноваты, — с нескрываемой ненавистью произнес мент и с грохотом закрыл дверь.

Я сняла туфель и опять стала греметь, бунтарь во мне проснулся и не хотел затихать:

— Выпустите меня, слышите, выпустите! Выпустите меня!

«Как можно сидеть безропотно, если дома маленькие детки? У нас нет никого, кто мог бы посмотреть за ними. Никого. Живем я и Ваня. Но Ваня тоже как ребенок, он самостоятельно никогда не принимает решений, всегда советуется со мной. Его нужно слегка подталкивать и поощрять, тогда будет порядок».

— Я тебе сказал, сиди тихо, — грубит милиционер и приказывает своему подчиненному, — забери у нее воду, пусть так посидит, подумает, — они забрали чайник с водой и замкнули дверь. Я опять осталась одна. Слезы лились потоком. Обида душила.

«Следователь все время спрашивал о деньгах. Куда дела похищенные деньги? Какие деньги? О деньгах я ничего не знаю. По договорённости я отписала три тонны рыбы на магазин и отгрузила ее в откормочный совхоз на корм скоту. За это дала пятнадцать ящиков вяленого синца и выписала накладные, доверенность прикрепила к накладной, что оставила для отчета. Продавец магазина, получив накладную от меня, должна была выписать свою накладную для совхоза. Какое количество рыбы она указала в накладной, я не знаю. Даже не узнавала, думала, что меня это не касается. Оказывается, коснулось, да еще как коснулось. Боже мой, что же теперь делать? Как там мои деточки? Иван выпить любит, если напьется, что тогда будет с детьми? Как вы там, мои маленькие мальчики?»

Мозг услужливо рисовал картины одну страшнее другой о том, что может случиться с детками. Моими маленькими сыночками.

— Как тебя зовут? — слышится голос. Над дверью вентиляционная решетка и оттуда идет звук такой громкий и чистый, будто говорят со мной в моей камере.

— Катя, — отвечаю.

— А нас здесь трое. Дима, Вася и Толик. Тебе сколько лет?

— Двадцать семь.

— Катя, у тебя дети есть и муж?

— Да, все у меня есть. Муж есть и два сына, Андрей и Павлик. Маленькие еще, — на душе потеплело, но тепло очень скоро переросло в жар, он жег сердце, и я опять залилась слезами. Скоро за окном стемнело, но лампочка горела постоянно, и днем, и ночью.

Утром послышалась возня в коридоре. С лязгом открылась соседняя камера, и поспешные семенящие шаги нескольких человек прошлепали мимо моей двери. Немного погодя, группа уже спокойно прошествовала обратно. Дверь замкнули и открыли дверь моей камеры:

— На оправу! — громко объявил уже другой милиционер.

— Я не хочу, — растерялась я.

— Не хочешь — не надо, но все равно выходи, подыши свежим воздухом. Ты уже пятый день здесь, а еще ни разу не выходила на улицу. Я встала и пошла. В полутемном коридоре никого не было. Дворик, куда я вышла, был очень маленьким, огорожен высоченным забором из сетки рабицы. Двор кончался туалетом на несколько очков, без дверей. Какой ужас! Свежий воздух раннего утра пытался пробраться в это душное вонючее помещение, но у него это плохо получалось. Я немного постояла во дворике и пошла обратно. Милиционер участливо спросил:

— Может тебе чего-нибудь нужно?

— Нет, ничего не нужно.

Я вошла в камеру и села на пол.

— Да у тебя воды нет, — ахнул мент, — чего же ты молчишь? — Он закрыл дверь и ушел.

Немного погодя, мне принесли воду в том же чайнике без крышки и чай в алюминиевой миске, кусок черного хлеба. Чай был мутным, а сверху плавали жиринки немытой посуды.

— Я не хочу такого чая, можете забрать обратно.

— Ты давай не дури. Ты уже сколько дней не ела и не пила? А тебе еще долго здесь сидеть. Привыкай, другой пищи не будет. Катя, подумай, тебе нужно домой?

— Да, конечно, нужно.

— Вот ешь, что есть, а то с голоду умрешь, и дети будут сиротами. Ты поняла меня? Так хоть потом у детей будет мать, а умрешь — матери не будет никогда. Так что ешь, привыкай.

«Боже мой, как собачке, поставили на пол миску и ложку не дали. Могли же чай и в кружку налить, в конце концов. Почему такое презрение? Чем же вы лучше? Не преступники. Боже праведный, если подумать хорошенько, то вспомнится, что ни один работяга, ни один простой смертный не пришел в цех и не попросил для себя рыбы, а приезжали все власть имущие: исполком, милиция, прокуратура, можно долго еще перечислять тех, кто занимал более или менее высокие посты. Еще этот контингент любил приехать на берег моря для отдыха. Привезут с собой спирта в канистрах, не плохую закуску, девочек и «гудят» на берегу водохранилища у нас под причалом прямо на виду у рабочих. Посмотришь на них, а они вовсе не стесняются, они даже гордятся своим положением. Им наплевать на мнение простых смертных».

— Катя, это завтрак, — продолжал объяснять мент, — а обед будет нормальный. Его из столовой сюда доставляют.

— А кто раздает обед и завтрак?

— Раздают суточники.

— Это кто такие?

— Кому по пятнадцать суток дают за пьянку, за хулиганство.

— И посуду они моют? Не проходя медосмотра?

— Какой медосмотр? — засмеялся милиционер.

— Пока пей чай, а обед будет нормальный. На ужин опять будет чай.

— Ладно. Уговорил, — я поднесла миску ко рту и проглотила обиду и унижение вместе с остывшим чуть подслащенным чаем. Хлеба откусила пару раз — желудок бунтовал вместе со мной.

Миску унесли. Теперь я более ясно осознала действительность. На мне платок завязан на шее сзади. Я развязала его, и стриженые волосы захотелось причесать. В сумочке осталась расческа, а зеркальце отобрали. Тут обнаружились серьги в ушах и часы на руке под узким рукавом кофточки. Я так сильно буянила, что меня плохо обыскали.

Часы стояли не заведенные. Ничего страшного, я спрошу время у мента и подведу стрелки. Я уже не одна — со мною мои часы, они тикают и на душе не так тоскливо. Нет, не правда, на душе очень противно, и сердце почему-то волнуется, будто ждет беды.

— Катя, — голос из соседней камеры, — у тебя двое детей?

— Да, — отвечаю и настораживаюсь.

— Одному лет шесть, а другому чуть больше года?

— Да. Они, что, здесь?

— Да. Они с суточницей.

— А муж? Где муж? Что с ним?

— Он в вытрезвителе. Он выпил для храбрости и пошел к прокурору с детьми. Стал требовать твоего освобождения.

— А его отправили в вытрезвитель, — догадываюсь я.

— Да, так и было. Ты не волнуйся, его не сильно били. А дети с суточницей.

— Дети в чем одеты? Они хоть в теплой одежде, не раздеты? Не знаю, я не видел. Это я разговор подслушал в ментовке, когда меня водили на допрос.

Опять каблуком в дверь:

— Выпустите меня, я деточек посмотрю. Я не убегу, честное слово. Я только посмотрю.

— Нет здесь твоих детей. Сиди тихо, — приказали грубо.

— Есть. Мое сердце чувствует, что есть. Выпустите! Пожалуйста!

— Говорю тебе, нет твоих детей.

— Есть. Я слышу, как они плачут. Выпустите меня. Я знаю, они с суточницей сидят. Я сама с ними посижу. Неужели алкашка лучше посмотрит за моими детьми, чем я сама? Выпустите! Пожалуйста. Я точно не убегу. — Я кричала, плакала, умоляла, потом опять требовала, я хотела видеть своих детей, обнять, прижать к себе и никогда с ними не расставаться. Чтобы никто на свете, тем более, чужая грязная алкашка, не прикасался к моим ненаглядным деткам. Моим самым замечательным, самым красивым, самым умным, самым-самым деткам не прикасалась грязная, вонючая алкашка. Еще не известно, куда она дела своих деток и почему она променяла их на водку.

— Не положено! И не ори! — грубо захлопнули дверь.

Боже мой, мои деточки, я слышала, как они плакали, слышала и стучала в дверь и спрашивала: «Это мои дети плачут? Я слышу, дети плачут».

— Нет здесь никаких детей. Это тебе приснилось, — отвечают. Душа болела не зря. Дети все-таки были, были и плакали, я слышала их. Слышала, а помочь не могла. «Люди!.. за что? Дети не виноваты ни в чем».

— Выходи, — открыли дверь, отвели меня в другое здание, потребовав отвести руки назад. Какой ужас!

В желтом здании очень строгие кабинеты. Сытый, властный прокурор лет сорока потребовал:

— Говори, где похищенные деньги и сейчас идешь домой.

— Денег нет, и не было.

— Ты понимаешь, что говоришь? Ты сейчас идешь к детям. Говори, куда спрятала деньги!

— Денег не было. Испорченную рыбу, три тонны, я отдала в откормочный совхоз, за это дала пятнадцать ящиков рыбы, но выписала накладную, — стараюсь быть спокойной.

— Зачем накладную выписала на магазин?

— Чтобы рыба прошла по документам как доброкачественная. Автоматически выполнялся план по выпуску. Рабочие получили бы зарплату и премию. А на испорченную рыбу нужно было бы составлять акт на списание и акт на уничтожение. Для этого необходимо собрать пять — шесть человек из разных организаций одновременно в одном месте, а это сделать сложно. И потом директор рыбозавода имеет право списать отходы до ста килограммов, директор рыбтреста — до пятьсот килограммов, а здесь испорчено целых три тонны рыбы. Самое лучшее, на мой взгляд, то, что я и сделала — отправила рыбу на корм скоту, а выписала накладную на магазин. Что Студеникина указала в своих накладных, я не знаю.

— Я посмотрю на тебя — ты не мать, — напирал на меня прокурор, — ты не мать! Ты не хочешь пойти домой к детям! Говори, где деньги?! Ты меня слышишь? Где деньги?!

— Денег не было, — очень стараюсь быть спокойной, — я же вам говорю, как было. Вы должны разобраться, я виновата только в том, что сделала, а денег я не похищала.

— Но ты же ездила в отпуск, — продолжал реветь прокурор, — потратила, так и говори.

— В отпуске я не была два года, — спокойно объясняю, — а пойти в отпуск собиралась, поэтому денег могла и накопить, как вы думаете? Зарплата у меня сто пятнадцать рублей. Если бы я откладывала ежемесячно по десять рублей, то за два года я вполне накопила бы на отпуск.

— Да, ты не мать. Ты зверь своим детям. Уведите ее в камеру!

«Он, что тупой или упрямый? Почему он меня не слышит? Не должно же такого быть... Сколько фильмов просмотрено и книг перечитано и везде правда побеждает. Должны разобраться и в моем случае. Конечно, разберутся. Нужно только немного подождать. Похищенных денег не было, во всяком случае, о похищении денег я ничего не знаю.

Может быть Шура украла их давным-давно, а теперь хотела покрыть растрату?

Мне объяснили, что Студеникина, поставив на приход полученные от меня 3000 кг рыбы, выписывает на откорм совхоз 5400 кг. И сдает отчет. Это какой же надо быть глупой, чтобы отпустить то, чего нет, и никогда не было. На приходе 3000 кг. А на расходе 5400 кг. Естественный вопрос — откуда? Колесо завертелось.

Но я-то причем? Неправда не пристанет, они разберутся, обязательно разберутся и накажут меня только за то, в чем виновата. За испорченные три тонны рыбы — скумбрии холодного копчения. Эту скумбрию повесил на меня мой директор, он уговорил меня принять ее обратно из магазина, потому что в ней завелись опарыши. Обещал списать. А когда подписал накладную, признался, что списать может только сто килограммов. Сволочь. Май месяц, тепло, мухи — цари над рыбой. Что хотят, то и делают, а хотят они отложить потомство. Отсюда такое бедствие. Вот я и придумала, как избавиться от этого «добра».

Надо же мне было влипнуть в такое дерьмо, как Студеникина».

***

Как-то утром в глазок на моей двери посмотрели три глаза по очереди, серый и два карих. Это мои соседи по несчастью возвращались из туалета.

— На оправу, — громко объявил мент, открывая дверь моей камеры.

Я встала с пола и пошла, ничего не поделаешь, более униженной я себя еще никогда не чувствовала. Попросила:

— У меня бак полный, я сама не отнесу.

— Ты что стирала вчера что ли?

— Да, — покивала головой.

— Как можно стирать, имея один чайник с водой? — удивился мент.

— Приспособилась. Мыло у меня было.

— Ладно, иди, сейчас мужики вынесут.

Ребята из соседней камеры поспорили между собой кому идти в мою камеру. Двое вошли, поздоровались, пожирая меня глазами, взяли бак за ручки, подняли и удивились:

— Ты что слониха? Нассала полный бак.

— Да нет, — ответил за меня мент, — у нее был банно-прачечный день. Неси-неси. Вам за честь поухаживать за дамой.

— Мы ничего. Мы с удовольствием.

В этом заведении жизнь шла своим ходом. Покончив с одной процедурой, переходили к другой. За дверью послышалось шарканье веника и голос:

— Не торопись, окурок оставил. Вот еще один.

Приникнув к «глазку», я увидела часть картинки, поняла, что суточник убирает помещение. Прошу:

— Можно я подмету и помою.

— Не положено!

— Я быстрее и лучше сделаю и кости разомну. Я уже устала от безделья. Пожалуйста.

— Говорю, не положено! — разозлился мент.

«Ну и получайте свои грязные полы. Суточники вам намоют, если они их и мыть не умеют, да еще и не хотят. Завтра попрошусь. Завтра другой дежурит. Но я не могу, не могу сидеть вот так. Не могу ничего не делать, ничего не знать, ни о чем не думать. Врете. Думать я могу, и сколько хочешь, могу. Если не можешь что-то изменить, научись жить с этим. Так гласит мудрость. Но мне нужно научиться жить не с Этим, а в Этом. В этом замкнутом, душном вонючем помещении, без связи с внешним миром, ничего не зная о своей семье, ничего не зная о своих детках.

Как они там? Уже пришла осень, холодно. Их надо одевать теплее, кормить как следует. Павлушок еще совсем маленький, у него случаются мокрые штанишки и если вовремя не поменять их, то мальчик может заболеть. Он уже хорошо говорит, только букву «р» еще не умеет произносить, пропускает ее. Забавно получается. Старший сын Андреечка — это совсем другой ребенок. Большой, можно сказать, взрослый. Если дал слово, то держит его обязательно. Буквы все выговаривает, говорит полными предложениями, слушать его сплошное удовольствие. Знает стихов море и сказки любит. Я ему книжки читала и сама запомнила. Потом стали читать стихи наизусть, по очереди: я — один, он — другой, я — третий, он — следующий. Иногда просит:

— Мама, давай песню про тебя споем.

— Давай, — соглашаюсь я и начинаю.

— Расцветали яблони и груши

Поплыли туманы над рекой, — он присоединяется и с удовольствием поет:

Выходила на берег Катюша

На высокий берег на крутой.

Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла

Про того, которого любила

Про того, чьи письма берегла...

Дверь открывается — на пороге мент:

— Улыбаешься? Наверно, дома была? Держи передачку, муж принес.

Я вспыхиваю вся, вскакиваю, шаг к двери, сейчас увижу Ваню и, может быть, деток. Как они там? Живы? Здоровы? Мои родненькие. Как я соскучилась, кто бы знал. Он мне сейчас расскажет все.

Милиционер очень спокойно поймал меня за талию рукой, придержал:

— Не суетись, он уже ушел. Свидание вам не положено. Я сказал ему, что нужно тебе, а пока вот тут смотри, что он принес. Да все не ешь сразу, а то заболеешь.

Я сникла как побитая собака, села на пол, развернула сверток: кусок белого хлеба, ножка от утки и немного пряников. Белый хлеб — какая прелесть. Я южанка, люблю белый хлеб, от ржаного — болит желудок.

Ножка от утки, всего лишь ножка от утки. У нас уток пятьдесят штук. Это Ваня их выкормил, в его обязанность входило кашу варить, кормить, выпасывать на берегу моря. Вечером сытые утки вразвалочку брели домой. Ваня ухаживал за утками, а я ухаживала за Ваней, за нашими детьми и еще на производстве имела ненормированный рабочий день. Сейчас утки поспели, пора собирать урожай, но собирать урожай моей семье придется без меня.

Как давно я не ела нормальной человеческой еды. Утка прелесть. Я бы, конечно, приготовила ее не так. Я ее пожарила бы на сковородке, предварительно натерев солью и специями, нашпиговала бы чесноком. Покрытая румяной корочкой, утка распространяла бы одуряющий аромат. Отварная она тоже хороша. Спасибо Ване, не забыл обо мне.

Мент сказал, что он принес отварную утку целиком, но мне передали только ножку, остатки вернули обратно. Присаливая, я не заметила, как съела все мясо. Да и что тут есть? Одна утиная нога, граммов сто пятьдесят не больше, ну, а если и больше, то совсем не на много. Что же я мяса никогда не ела что ли и рыбы?

В цеху была традиция. Ежедневно в одиннадцать и в шестнадцать часов устраивались десятиминутные перекуры. Рабочие усаживались вокруг перевернутого ящика, застилали его упаковочной бумагой и резали несколько приглянувшихся рыбин цимлянского вяленого синца. Ели рыбу с хлебом, свежими помидорами, свежими огурцами, вареной картошкой, в зависимости от времени года. Меня не устраивали кусочки рыбы, я любила есть целиком. Брала рыбку одной рукой за хвост, а другой — за анальный плавник и разрывала великолепного вяленого и только вяленого синца так, что кожа с чешуей оставалась в одной руке, а очищенная тушка в другой. Я дочищала рыбку и съедала ее целиком без хлеба и всего прочего.

По прошествии лет я так и не научилась есть рыбку кусочками. Только — целую, и только сладкие места. В обеденный перерыв обедала как все нормальные люди и толстой никогда не была. Вероятно, мой темперамент сжигал все излишества, поэтому я всегда тоненькая, легкая, подвижная.

Рыба, скоропортящийся продукт. Ее переработку нельзя отложить на завтра.

Цех находился на берегу Цимлянского водохранилища в хуторе Попов. Выпускал охлажденную рыбу крупных пород: судак, сазан, лещ отборный, жерех, сом. Сома приходилось потрошить, причем обязательно, и отделять голову. Иногда мы готовили из сома балык — отменный деликатес и тогда он весь расходился мелкими партиями по власть имущим рукам. Из мелкой речной рыбы готовили вяленую и холодного копчения.

Кроме того, получали в переработку большие партии рыбы мороженной океанических пород: скумбрию, ставриду, пристипому, сельдь, салаку, сардину и сардинеллу. Самая ужасная в переработке мелкая скумбрия. В готовом виде это тоненькие, нежирные, невзрачные хвостики по цене один рубль тридцать копеек за килограмм. Такой продукт никто не хочет покупать.

Хороша в переработке, в смысле не дает больших потерь, пристипома и в готовом виде она имеет приличный товарный вид. Но ее так мало, а скумбрии мелкой так много, что невольно хочется задать вопрос — куда смотрят снабженцы, когда заключают договора на поставку сырья? Расплачиваться-то за всё не им, а материально ответственным лицам. И сиди теперь вот тут.

Что-то неприятно в желудке, будто прокисший борщ в кастрюле покрылся пузырьками и потихоньку бродит. Неужели это от утки?

— Не ешь всю, а то заболеешь, — сказал мент.

Теперь верю. Колики и тошнота. Мне только поноса не хватает. Стучу. Теперь стучу в дверь не так громко как в первое время. За тот месяц, что я просидела в одиночной камере, я поняла, что плетью обуха не перешибешь.

— Тебе чего, — из открытой двери.

— У вас аптечка есть? — спрашиваю.

— Есть. Что тебе дать?

— Тетрациклин.

— Одной таблетки хватит?

— Пока хватит, — стыдно просить левомицетин, сразу поймет чем дело, думаю, тетрациклин тоже достаточно сильный антибиотик.

Стыд меня еще не оставляет. Хотя в туалет хожу при них, но каждый раз требую:

— Отвернись.

— Да я не смотрю, — успокаивает меня и действительно поворачивается ко мне спиной. Не смотрит, но зато все слышит. Стыд-то какой! Неужели этот вопрос нельзя решить по-другому? Или все это специально надумано?

***

Таблетку проглотила и легла на пол. Постель осталась дома, да еще в моих мечтах. Сейчас кончается сентябрь, днем еще тепло, а ночью нестерпимо холодно. Просыпаюсь в полночь от холода и хожу. Туда — сюда. Два метра в длину и два метра в ширину камеры. Можно ходить и по кругу, но тогда кружится голова. Делаю зарядку, приседаю, прыгаю, тогда просыпаются соседи и выказывают недовольство. Хожу, хожу, хожу и под утро согреваюсь, то ли от ходьбы, то ли к утру потеплело и теперь я могу спать до утреннего чая в миске с куском черного хлеба. Правда, теперь у меня появилась еда, не ахти какая, но все же.

Передачку приносит не только Ваня, но и его родственники, живущие недалеко от милиции. Жду зимнюю одежду — на днях Ваня должен принести.

Так не может долго продолжаться, нужно что-то делать. Нужно написать отцу письмо. Точно. Нужно написать, пусть поможет мне выбраться отсюда. Он отец или не отец? Он любит называть себя папулечкой. Вот и помоги мне папулечка, пожалуйста. Стучу:

— Можно я письмо напишу отцу, а вы его отправите? — чуть слышно шепчу я. — Помогите мне, пожалуйста, — умоляюще смотрю на мента, — не такой уж я тяжкий преступник. Ладно?

— Ты что, с ума сошла? — смотрит на меня внимательно. — Ладно, бумагу я тебе принесу, а как ты его будешь отправлять, твое дело.

— Спасибо, — благодарно шепчу я.

«Папочка, родненький, от Вас требуется всего лишь приехать сюда и дать кому нужно. Обратитесь к Ивану, он все объяснит. Писать много нельзя, вдруг это письмо к прокурору попадет и сработает против меня».

Завтра письмо суточнице суну, когда обед будет раздавать. Отец поможет, он не может не помочь. Когда я ехала на новое место жительства, в Россию, он не дал мне ничего: ни посуды, ни одежды, ни постельных принадлежностей — значит, у него не было.

Мачеха сказала:

— Куда везти, если ты не знаешь, где будешь жить. А денег на дорогу тебе дадут в техникуме. Вот тебе билет от Майкопа до Баку и десять рублей на еду в дороге, хватит, здесь всего сутки ехать.

Да, конечно, денег у него не было, а то бы он мне обязательно дал.

Теперь деньги у нас с Ваней есть свои, не надо ни у кого просить. Отец возьмет деньги у Вани и сделает все, что надо. Он так и сделает. Обязательно! Ване нельзя связываться с деньгами, за ним следят, а отцу можно, он просто отец, он имеет право помочь и поможет. Нужно только подождать.

Как сильно болит желудок. Хочется верить, что таблетка поможет.

— Соседка, хочешь анекдот?

— А он приличный?

— Ты что еще не привыкла к хамству?

— К хамству нельзя привыкнуть

— Можно, — уверил меня голос из соседней камеры.

— Не дай Бог. Придется сломать себя, переступить.

— А ты сейчас что делаешь? Лебезишь перед ними.

— Не то. Это называется приспособиться. Так мне дешевле — меньше затрат и больше выгода. Еще мне домой хочется... — с тоской произнесла я.

— Всем хочется. Не думаю, что до суда тебя отпустят. А после суда тебя отправят на зону. Так что запасайся терпением. Ну что рассказать анекдот?

— Вся жизнь сплошной анекдот. И ваших историй я наслушалась. Но если хочешь рассказать, валяй, все равно делать нечего.

Отправят на зону, отправят на зону...

Да нет же адвокат говорит, что срок будет условным. В похищении денег я не участвовала, а за испорченную рыбу мне применят статью «за халатное отношение» до трех лет, ну а так как имеются малые дети, то срок назначат условный.

Не могу я здесь больше сидеть, не могу. Не могу! Разнесу все эти стены или убьюсь. Что-то будет... что-то будет... скорее второе. Господи, счастье в жизни такое недосягаемое и такое хрупкое, а горе крепкое, прочное, ну, прямо, монументальное. Не осилить, не преодолеть. Где взять сил и терпения? Где взять? Боже, помоги мне. Помоги. Господи, дай мне сил и терпения...

— Опять плачешь, — на пороге мент, рукой придерживает дверь, — сколько в тебе воды?

— И понизив голос, — к тебе муж пришел. У тебя кольца были, сколько их, там, в кладовке?

— Три. Одно обручальное и два с камнями.

— Снимай свои сережки и часы, я мужу отдам, а то все равно потеряются. А так они дома будут. Может, еще и сама будешь носить.

Делать нечего. Снимаю и кладу ему в руку. Одно из двух: или отдаст мужу, или нет, я все равно не проверю. Но если отдаст, то и дальше у меня все сложится благополучно.

— Катя, ты все время просишься на работу. Хочешь побелить дежурку? Вечером, когда начальства уже не будет, а потом в душе искупаешься, в вытрезвителе. Мы воду подогреем. Хочешь?

— Конечно, и с удовольствием. От безделья я уже отупела.

— Ты не от безделья отупела, а от горя. Не вешай нос. — Улыбнулся и закрыл дверь.

Неужели и среди ментов люди есть? Ночью как-то подошел к двери, смотрит в «глазок» и шепчет:

— Чего не спишь?

— Холодно.

— У нас фуфайка есть, тебе дать?

— Давай.

И действительно, под чужой, грязной фуфайкой мне стало теплее.

Порой кажется, что будущего уже не будет никогда и настоящее остановилось в этой камере и скоро растворится совсем. А вот прошлое было, было...

Часть 2. Глава 2

Когда был сдан последний экзамен за восьмой класс, начались очередные замечательные каникулы, но они уже не воспринимались так ярко и красочно как раньше. Появилась необъяснимая грусть и, однажды, прибежали подружки:

— Катя! Оказывается, есть такой техникум. Рыбный! Оттуда выходят мастера. Представь себе, белый халат, консервы! А главное то, что посылают на практику в Россию. Это техникум союзного значения. Ты всегда мечтала в Россию. Пойдем, подадим документы.

— Когда нужно ехать?

— Сейчас.

— Сейчас я не могу. Отец баню хочет делать, нужно песку натаскать, — я подняла два полных ведра песка, которого нагребла сбоку от дороги. Благо, здесь везде песок, все-таки это бывшее морское дно. Отправилась домой. Девочки, мои одноклассницы и подруги шли со мною, намереваясь поговорить с моими родителями.

Решение идти в техникум, родителями было одобрено. Переодеваясь, я успокаивала себя:

«Значит, так нужно. Значит, мне судьба идти в рыбный техникум, а не в институт журналистики. Что мать сказала в сердцах?

— Сколько ты будешь сидеть у отца на шее? Ты хочешь заканчивать одиннадцать классов, а потом — институт. Это еще восемь лет учебы. Совести у тебя нет. У тебя вся жизнь впереди, а у отца одна жизнь и он для себя еще не жил.

Если пойду в техникум, буду получать стипендию и специальность получу. Будут белые халаты или не будут, но в Россию уеду наверняка. Пожалуй, это шанс. Россия моя мечта. Это чудесная прекрасная страна будет мне доступна. И Оля Железнякова будет со мной учиться, она очень старалась, уговаривала моих родителей. Все. Решено. Иду» ...

Мы отправились в школу, затем в поликлинику и на следующий день поехали в Баку подавать документы.

Техникум расположился в Завокзальном районе по адресу: улица Чапаева дом 49. Это большое, красивое пятиэтажное здание серого цвета из бетона и стекла зеркально прилепилось к точно такому же зданию средней школы. С другой стороны через дорогу — железнодорожный техникум и все это царство напротив сталелитейного завода имени лейтенанта Шмидта, где когда-то работал мой отец кузнецом, а моя родная мать Лида работала сначала рабочей, а потом буфетчицей. Еще чуть дальше, за сквериком раскинулся знаменитый на всю страну стадион имени Ленина.

Улица Чапаева широкая, разделенная двумя трамвайными путями, с первого взгляда показалась мне красивой и, почему-то, родной.

Подруги вступительные экзамены провалили, а я сдала и была принята в техникум. После этого улица Чапаева встречала и провожала меня в течение четырех лет.

Девчонки вернулись в школу. В девятый класс пошли полным составом без меня. А я пошла по длинной дороге, ведущей к моей мечте. Училась без особой радости, скорее по убеждению, чем по желанию, но буквально через год, по вечерам, сидя где-нибудь на лавочке или на бревнышке, будь то Ароновка или мой Артем, я рассказывала подругам о многом. Собрав воедино южный темперамент и мое красноречие, я рассказывала о перспективах на будущее, о работе на рыбозаводе где-нибудь на Дальнем Востоке, например, в Находке или еще лучше, во Владивостоке. Рассказывала о путине на Балтийском море в Калининграде или на Черном море в Новороссийске, Геленджике. Рассказывала о работе в Астрахани на икорно-балычном комбинате.

Подруги сидели молча, не перебивали, слушали с открытыми ртами, не сводя с меня зачарованных глаз. И по их блестящим глазам я видела, что они уже готовы ехать со мною на путину, на берег любого моря и даже на судно в Атлантический океан, которое называется Матка, где производят посол рыбы, готовят консервы, перерабатывают, если сказать короче, на месте лова. Они поедут со мною на край света, ведь там так хорошо, так замечательно, если поверить мне на слово.

Часть 2. Глава 3

С годами менялись мы, менялись условия нашей жизни, менялись интересы. Некоторые уехали, некоторые нашли себе новых друзей и подруг, и только дружба с Петей оставалась прежней. Оставалась все такой же легкой и верной. На долгих два года как-то увозили меня родители в Россию, но вернулись обратно. Жизнь на российской земле родителям не приглянулась. Показалась тяжелой и не обустроенной.

По возвращении на Артем они купили себе самостройку на Новом поселке. Я ходила теперь в другую школу, приобрела новых друзей и подруг. И только Петя, старый друг, был действительно, лучше всяких новых, по-прежнему приходил ко мне. И мне с ним было так легко и просто, что такому чувству и таким отношениям мог позавидовать почти каждый.

Годы шли, Петя поступил учиться в техникум на КИП и А, я тоже ездила на занятия в город. Ездили мы на одном и том же электропоезде, виделись ежедневно. Как-то незаметно для нас, мы стали ходить друг к другу на свидание и, однажды, Петро сказал:

— Катя, выходи за меня замуж.

Я вздрогнула. Замуж... Моя мать вышла замуж за свою первую любовь, и что из этого брака получилось? Нет, я не хочу судьбы своей матери. Уверена, что за первую любовь выходить замуж нельзя. Ни в коем случае. Никогда! Вслух сказала:

— Замуж? Да ты что, Петя? Мне всего семнадцать лет, — и весело рассмеялась.

Он посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

— Ну и что? Ты такая красивая и я тебя сильно люблю, — немного помолчал, вздохнул и продолжил:

— Я дома уже сказал о женитьбе, родители согласны. И жить приглашают к себе. Катя, соглашайся.

— Я жена, — четко произнесла я, прислушалась к себе, повторила, — жена, — и громко рассмеялась. Я не могла представить себя женой, ну не могла и все тут. Не доросла. Опять весело рассмеялась.

Он смотрел на меня внимательно, спокойно, в его взгляде была любовь и преданность. Я знала наверняка, что он будет ждать меня сколько угодно.

А я мечтала не о Петре. Зачем о нем мечтать? Он и так всегда рядом, особенно, когда нужен по тем или иным причинам. Только появилась потребность в нем, а он уже здесь, будто бы и не уходил никуда. Я мечтала не о Петре, с ним-то проблем не было никогда. Я мечтала о далекой прекрасной стране. Мечтала о России и только о России.

— Петенька, ну как я могу выйти замуж, если мечтаю доучиться и поехать жить в Россию. Понимаешь? — уговаривала я. — Понимаешь, жить — в Россию.

Он соглашался ехать со мною на край света, предлагал мне города на выбор и остановили мы свой выбор на Владивостоке. Замечательный город и он достаточно далеко находится от Азербайджана, чтобы не слышать унизительных слов:

— Слушай, а, иди да своя Россия. Иди, да.

— Нет, Петя, жениться нам нельзя, во всяком случае сейчас. — И Петя был со мною согласен.

Два года спустя, когда провожала Петю в армию, то уговаривала не только Петю, но и его родителей.

— Катя, оставайся у нас жить, ты ведь все равно живешь на квартире. А Петя придет с армии, тогда сами решите, как быть дальше.

— Остаться жить у вас? — я задумалась. — Спасибо, конечно. А как же моя мечта? Нет, я не могу. Я должна ехать. А Петя пусть служит и тогда, после его службы, мы решим. А пока нет. Извините, нет. Я еду в Россию.

Я видела, когда они подошли к сыну и мать развела руками, говоря, мы сделали что могли, я видела. как приуныл Петя, мой друг, мой защитник, мой ангел хранитель. Но я не имела права повторить судьбу своей родной матери.

Как они не понимают, что Россия, мечта всей моей жизни. И если я туда не уеду, то не будет мне счастья в жизни, а, возможно, не будет и самой жизни. Буду влачить жалкое существование.

Представила себе жизнь в Баку: полное бесправие, потому что я русская женщина, постоянные унижения и никаких перспектив в отношении работы. Чтобы устроиться на хорошую работу, необходимы мохнатая лапа, в смысле денег, или знатный дядюшка. Ни того, ни другого я не имела. А значит, жить в Азербайджане мне не следует. Умом я это прекрасно понимала, и сердце тянулось в неведомую даль. Там, в далекой стране у меня все получится, все сложится, как нельзя лучше и я буду счастлива.

Обязательно буду!

Часть 2. Глава 4

Около сотни домов стояло в трех километрах от грейдерной дороги в степи на холме. В то время степь выглядела сплошь ухоженными полями, расчерченными на квадраты лесополосами. Лесополосы представляли собой не только насаждения акаций и кленов, там росли вязы, дубы, абрикосы, смородина. Особенно хороши смородиновые лесополосы в июле, когда ветки тяжелеют от красных, желтых, черных спелых ягод гроздьями.

Глазу открывался простор, необъятность и хотелось вдохнуть полной грудью. Раньше хутор Попов стоял ниже по реке Чир, а в начале пятидесятых годов по распоряжению Сталина его перенесли на холм. Переселенцы получили дотацию от государства и свои дома и домишки перетащили на новое место. Некоторые хуторяне уехали совсем, не захотели жить на новом месте, а может, они давно мечтали сбежать в город, и теперь такая возможность представилась.

Хутор Попов стал жить на новом месте, а другие хутора, как Соцков, Балабаны, оказались на дне моря. Людей расселили по другим местам кто где пожелал.

В водоем запустили мальков рыб речных пород, и получилось прекрасное Цимлянское водохранилище.

Строились грандиозные планы на будущее. Построили чудесный морской вокзал с кассой, комнатами отдыха, залом ожидания. По морю пустили «трамвай» — ракета на подводных крыльях. Прекрасный белый лебедь рассекал волны и вселял радость в сердца людей.

Со временем пассажиров не стало и «трамвайчик» отменили, а белый морской вокзал перестроили в цех по переработке рыбы речной и океанической. Речную рыбу добывали в Цимлянском водохранилище, океаническую привозили по железной дороге, которая проходила в шестидесяти километрах от хутора Попов по станции Суровикино и — в сорока километрах от Нижнего Чира, где и расположилась центральная усадьба завода. В хуторах Попов и Суворов были пункты по переработке рыбы. Сюда я и приехала работать.

Бакинка с детства я мечтала уехать в Россию. Вовсе не потому, что не любила свой город, очень любила, но жаждала совершенно новой неизведанной жизни, а такая жизнь мне представлялась только в России.

Я отвергла замужество, отвергла работу в родном городе и мечтала, мечтала о России. И вот я уже здесь.

Из вещей у меня чемодан и дорожная сумка. В чемодане книги и конспекты, а в сумке немного одежды, денег не было совсем. Они у меня были, конечно, но их было так мало, что когда я доехала, наконец, до места, указанного в направлении на работу, деньги кончились. И мне пришлось одолжить пятнадцать рублей у моей однокурсницы Аллы Соловьевой. Она ехала на работу в Иловлинский район, ехала от родной мамочки и везла с собой запас денег, чтобы могла прожить до зарплаты.

В кабинет директора я вошла смело, хотя сердце трепетало как воробышек. Тепляков Николай Гаврилович улыбнулся мне и сказал:

— Ты долго ехала, вакансий уже нет. Если только на пункт в Поповку.

У меня был билет в один конец, я ответила:

— В Поповку, так в Поповку.

— Тут же вызвали ведущих специалистов, и через час я уже сидела в машине на пути к своей новой жизни. Я получила должность лаборанта при цехе и маленькую комнатку, бывшую кассу, где и должна была организовать лабораторию.

Организовать лабораторию было не сложно, но только в ней, в лаборатории, никто не нуждался.

Мастером в цеху в то время был Головань Николай Андреевич. Крупный мужчина шестидесяти лет, истративший все свои нервы на производстве. Он был АС-ом в своем деле. Качество рыбы на всех стадиях обработки мог определять органолептическим методом — на вкус, на цвет, на запах, на ощупь, того же требовал и от меня. Он не уставал повторять:

— Твое место в цеху! Рыбу пробуй на всех стадиях обработки.

Мое рабочее место было не в лаборатории, а в цеху, за весами. На одних весах в складе готовой продукции взвешивали рыбу вяленую и копченую. На других весах в холодном цеху — охлажденную, там же ее пересыпали дробленым льдом.

Постоянных рабочих было десять женщин. В цеху были и мужчины, но они все были специалистами. Казанков Иван Антонович — механик, он же тракторист, Попов Виктор Иванович — Электрик, он же тракторист, Соцков Владимир Ильич — бухгалтер и помощник мастера, Головань — мастер цеха, и еще два сторожа тоже мужчины.

В здании конторы работала уборщица Нюся, взрослая женщина, чистюля. Умела вымыть не крашенный, затоптанный черными резиновыми сапогами пол до белизны, а затем посыпала его красным песком, такой тоже существует, натирала и смывала песок. Доски становились желтыми, яркими, излучавшими солнечный свет и вносившими ясность в сознание.

Рабочий день начинался в девять часов утра и заканчивался в шесть часов двенадцать минут вечера.

Угрюмая бабка Федора хмуро пригласила войти в курень.

— Раскладушку поставишь здесь. Где будешь готовить, меня не волнует. Захочешь печку топить, привози дрова. Платить будешь пять рублей в месяц.

Я осмотрелась: внутри домик был даже меньше, чем снаружи, делился большой печью на две комнаты. Первая комната, как я поняла, кухня. Здесь обеденный стол, шкафчик для посуды, потом я узнала, что он называется поставом, вероятно, от слова ставить. Ставить посуду, поставить, постав — замечательно. В этой же комнатке стояла большая железная кровать с горой огромных пышных подушек. У стола стояла деревянная не крашенная табуретка. В другой комнатке — огромный сундук, такой же старый, как и сама бабка, возможно, они ровесники; стол с множеством разных безделушек расставленных и разложенных поверх голубой скатерти; желтый комод тоже застелен скатертью и на нем также полно всякой безвкусицы. На стенах висели чьи-то портреты. Домик деревянный и по казачьему обычаю натерт желтым песочком и внутри и снаружи. Маленькие окошки за ситцевыми белыми занавесками мало пропускали солнечного света.

Я поставила вещи, разложила раскладушку, постелила постель. Постельные принадлежности и раскладушку я получила на складе рыбцеха. Шифоньером мне служил гвоздик на стене, и мне его вполне хватало, потому что одежды у меня почти не было.

Такое событие как приезд нового специалиста не осталось не замеченным в хуторе. Стали приходить люди, знакомиться. Пришли и две сестрички Юля и Таня, дочери Петюшки Крапивина. Юля была мне ровесницей, девятнадцати лет, маленькая, худенькая, миленькая девочка. Светлые волосы она собирала в два жалких хвостика, вздернутый носик говорил о легком характере, и слушать ее было очень забавно — она говорила на ярко выраженном местном диалекте. Буква Ч заменялась на букву Щ и слова приобретали совсем другое звучание. Ничего — нищаво, чугунок — щугунок.

В хуторе даже существовала дразнилка:

— Эй, казащок, пощем пущок лущок?

— Пятащок.

Таня была двумя годами младше, но Юля была такая нежная, что невольно хотелось называть ее Юлечкой. Я так и сделала.

Юлечка старалась набиться в подруги, она знала буквально все и обо всех. Вечером на следующий день она уговорила меня пойти в Клуб.

В таком небольшом хуторе был магазин, даже два магазина. Они стояли рядом и имели большие прямоугольные вывески, где на белом фоне было написано большими синими буквами «ПРОДУКТЫ» и «ПРОМТОВАРЫ», еще были почта и сберкасса в одном здании и самое приметное здание хутора — Клуб с бильярдным столом, магнитолой и набором пластинок, под которые танцевала молодежь, с небольшой библиотекой.

Два раза в неделю привозили из райцентра художественные кинофильмы. В «кино» ходили почти все хуторяне, потому что телевизоры были еще не у всех, а как говорится «не хлебом единым...»

Ряды стульев жались к противоположным стенам, посреди зала проход упирался в сцену с экраном и кулисными комнатами, перед сценой, как и в каждом клубе, площадка, где устраивались танцы. В конце зала стоял бильярдный стол, по нему гоняли шары местные парни.

Зал был почти пустым, и мы с Юлечкой прошли ближе к экрану, сели по правую сторону от прохода. С этого момента Этот стул стал моим.

От бильярдного стола отделился один молодец и, вразвалочку, не спеша, прошел по проходу. Дойдя до ряда, где сидела я, демонстративно оценил меня с головы до ног, опять же демонстративно повернулся и пошел обратно к столу. Боже, что творилось у меня в душе. Я готова была уничтожить его. Я возненавидела его. Я... спросила Юлечку:

— Кто это?

— Романов Иван, рыбак, уже пенсионер.

— Юлечка, почему пенсионер?

— Потому что ему уже двадцать пять лет, а он еще не женат.

— Понятно.

В зал стали входить люди, занимать места. Юля сидела справа от меня, а слева осталось свободное место.

С этого дня установился распорядок: утром иду на работу, вечером в Клуб. С бабкой Федорой было очень трудно.

Сентябрь кончился, ночи становились все холоднее. Печку бабка не топила, ей было ни к чему переводить дрова. Она спала на перине и укрывалась теплым одеялом, а мне под байковым одеялом было очень холодно. Утром я просыпалась от холода, скорее одевалась и шла на завод. Мое меню состояло из хлеба и рыбы и, наоборот, из рыбы и хлеба. Я даже чай не пила, потому что на сахар не было денег. Первое время было очень трудно. Во-первых, я здесь чужая. У меня совершенно другой говор. Знания производства теоретические, а практических очень мало и любая работница знала гораздо больше меня. Еще у меня не было ни одной родной души, кому можно доверить горе и поделиться радостью. Родных не было ни рядом со мной, ни где-то еще, даже в другом городе. Отец не понимал меня совсем.

На меня смотрели настороженно и испытующе — что ты нам преподнесешь?

Так дальше продолжаться не могло. Мне очень хотелось изменить свою жизнь. Но как? Поговорить не с кем. Вокруг все чужие, подозрительные и сплетницы. Доверять я никому не могла, особенно Юлечке. Мне казалось, что она льнет ко мне только за тем, чтобы разузнать побольше, и насочинять получше. Ее нездоровое любопытство не нравилось мне.

Поэтому приходилось жить молча, несмотря на скудную однообразную еду и холод ночами.

Произошли изменения моей жизни в лучшую сторону после вмешательства уборщицы рыбцеха тетки Нюси.

Где-то через месяц, тетка Нюська внимательно посмотрела на меня:

— Катя, ты такая неулыба, у тебя что-нибудь случилось? И выглядишь совсем неважно.

Тут меня прорвало — слезы лились ручьями, заливали лицо, синий сатиновый халат, надетый поверх ситцевого платья.

У Насти все было по-другому. Дом теплый, светлый. Из коридора попадаешь на кухню, где большая русская печь для выпечки хлеба спарена с небольшой плитой, на которой готовят обед и ею же обогревают дом. Печь отделила небольшую комнатку, там я и поселилась. К моей раскладушке Настя выделила стол и стул. Какая прелесть, у меня есть своя комната. Она разрешила мне пользоваться ее посудой, а в октябре, это был уже октябрь, стали топить печь.

С работы я приносила свежую рыбу на котлеты или на жареху, иногда варила уху. Настя всегда готовила первое, а я второе, и так уж повелось, ужин мы объединяли и садились за стол вместе. Иногда открывали бутылку вина, и тогда пили ее несколько вечеров.

Настя действительно была веселая, добрая женщина. Детей у нее не было, а муж погиб шесть лет назад, во время купания наткнулся в воде на колышек, заметили это поздно, он уже утонул. Невнимательная с горя Настя попала под гусеничный трактор, очень долго болела и теперь сильно хромала на правую ногу. У нее открытое лицо с серыми лучистыми глазами, неунывающий характер. После работы мне было куда пойти. Домой! Дом был чужим, но меня там принимали, а это уже много значит в жизни. Время от времени Головань давал мне отборных вяленых синцов?

— Пообедать, — говорил каждый раз и улыбался. Жизнь менялась к лучшему.

Часть 2. Глава 5

Помню, приближался выпускной вечер в восьмом классе. Мы с мамой купили шелковый материал, по которому бежали очень узкие белые и голубые полоски. Уже и фасон выбрали: юбка в крупную складку — бантовку, стоячий воротничок и рукав три четверти с отложными манжетами. На этом остановились. Мама всегда кроила и шила сама, а я только помогала шить, выполняла отдельные операции. И вдруг бунт на корабле — материал лежит, время идет, и я стала волноваться:

— Мама, Вы почему мне платье не шьете? Скоро выпускной бал.

— Я не буду шить, сама шей.

Вот те раз.

— Мама, я не умею шить, — убеждала ее в отчаянии.

— Умеешь, я знаю, что умеешь.

— Нет, не умею, я могу только помогать. Я не кроила ни разу.

— Ну и что с того? Ты ежедневно видела, как я это делала.

— Вы хотите, чтобы я шила платье из шелка сама? — догадалась я. — Я же его испорчу.

— Не испортишь. Зато танцевать на балу будешь очень гордо.

— Мамочка, я не буду, я боюсь. Боюсь, что испорчу и на праздник не пойду.

— Хочешь, сначала шей из ситца. Получится, тогда будешь шить всякие.

— Хорошо, уговорили.

Я порылась в стопке ситцевых отрезов, выбрала себе один и разложила его на столе. Выкроек у нас в доме не было ни одной. Все платья, юбки и блузки, костюмы Вера кроила без выкроек. Я это видела и собиралась сделать то же самое.

Из ящичка стола достала все портновские принадлежности и положила на уголке стола. Сантиметром обмерила себя, записала. Материал сложила по долевой нитке так, чтобы лицевая сторона оказалась внутри, а изгиб ткани шел по середине спинки, полочки или рукава, в зависимости оттого, что в данный момент раскраивается. От уголка ткани мелом нарисовала линии плеча, пройму, горловину, длину изделия, отметила выточки. Рисунок полочки готов, нужно не забыть о припусках на швы. Все готово, можно резать, взяла в руки ножницы и тут заметила, как сильно дрожат руки. Обернулась к плите и увидела спину мамы, она готовила суп:

— Не дрожи, режь спокойно, у тебя все получится, — произнесла она, спокойно не оборачиваясь ко мне.

«Как она может видеть не глядя? Нельзя так доверять, вдруг испорчу материал», — думала я, стараясь унять дрожь в руках.

— Хорошо, будь что будет, — и стала резать ткань по меловым линиям.

К вечеру платье было готово. Отгладила все швы утюгом, надела, в волнении подошла к зеркалу:

— Мама, посмотрите, получилось. Получилось ведь! Какое красивое. Не испортила.

— Вот видишь, у тебя все получилось, а ты боялась.

— Мама, сшейте, пожалуйста, на выпускной вечер платье Вы. Выпускной вечер бывает раз в жизни, и я не хочу испортить себе праздник. Я боюсь шить шелковое платье.

— Хорошо, сошью тебе последнее платье, все остальные будешь шить сама. Вспомни хорошенько, ты все операции шить умеешь, и с разными материалами работала, вот правда кроила сегодня в первый раз. Зато куклам шила. Вспомни.

— Куклам? Это не серьезно, это ерунда на постном масле. Куклам можно шить и тяп-ляп, они не обидятся.

После этого я шила платья уже спокойно. Сначала шила только себе, а потом и подругам. Как говорят: «Лиха беда начало, лиха беда почин».

***

Готовый костюм я немедленно надела и пошла в люди. Реклама сработала. Заказы посыпались по несколько штук в день. Все хотели носить платья нового фасона. Как бы то ни было, а бакинская мода опережала российскую на несколько лет. Теперь моя жизнь стала полной. После работы я готовила ужин и бралась за выполнение очередного заказа. Иногда заказчицы не уходили домой, а садились рядом и наблюдали за моей работой. Постепенно я приобрела скорость и стала сшивать платье за вечер. Работу свою не оценивала совсем, люди сами оценивали и приносили мне продукты питания: сало, свиной жир, мясо, яйца, молоко. Это мне нравилось, я почувствовала силу в теле и совершенно перестала кружиться голова.

Каждый вечер обязательно приходила Юлечка, для приличия посидит немного и начинает звать меня в Клуб. Кино я любила и, когда его привозили, обязательно шла. Садилась на Свой Стул, справа садилась Юлечка, а слева от меня стул оставался пустым всегда, даже, если народа было много и некоторым приходилось стоять у стен. Иногда на этот свободный стул садился тот парень, что оценивал меня в первый день. Однажды он сказал:

— Не сердись, подружка, я уже привык с тобой кино смотреть.

Перед началом фильма всегда крутили пластинки, и мы с Юлечкой танцевали. Иногда меня приглашал тот парень, «пенсионер», но здесь, в хуторе не принято танцевать с ребятами. Девочки танцевали друг с другом, а ребята играли в бильярд, курили прямо в зале, стояли группами и о чем-то говорили.

Спустя некоторое время он стал провожать меня до дома Насти, который стоял в центре хутора в десяти метрах от Клуба. Весь процесс провожания длился не более трех минут.

— До свидания, — говорила я и открывала калитку.

— До свидания, — разочарованно отвечал он.

Закрывалась калитка, закрывалась дверь в дом и все, я дома. С Настей мы жили дружно, она относилась ко мне как к дочери.

— Катя, ну что ты так рано пришла? Погуляла бы. Иван-то ведь ходит следом.

— Ну и что? — я раздевалась, если не хотела спать, то открывала книгу. Читать я любила. Фантастику, приключения и путешествия, сказки. О! Как я любила сказки и понятно почему — в них, в сказках, всегда счастливый конец. Так и в моей жизни, часть мечты сбылась — я уже в России, осталось немного постараться, и я буду счастливой. Обязательно буду.

После нескольких провожаний Иван стал приходить к Насте домой без приглашения. Как только я приду с работы и начну готовить ужин, он уже тут как тут. Хоть часы проверяй.

— Катюня, пойдем, погуляем?

— Я не могу. Я еще не ела, — и продолжала делать свое дело.

Он плотно садился на стул и смотрел на меня, говорил с Настей ни о чем и ждал меня. Сидел и ждал.

Я ужинала и только тогда шла с ним гулять.

Иногда мне не хотелось идти, тем более что идти-то и некуда и тогда я садилась шить очередное платье. Иван все равно сидел. В одиннадцать часов ночи я объявляла:

— Покойной ночи. Я буду спать.

— Покойной ночи, — отвечал он и уходил, чтобы завтра прийти снова.

Часть 2. Глава 6

Вдоль берега залива стояли два двора, двор рыболовецкого колхоза и двор рыбозавода. Два двора, как два брата, первыми встречали рассвет. Солнышко выныривало прямо из моря, а садилось далеко в степи.

На границе между морем и заливом стояли рыболовные суда, а до берега и обратно рыбаки добирались на лодках при помощи весел. В лодках обычно лежали снасти и сумки с едой, сидели рыбаки. Вечером в лодках лежала рыба, а рыбаки были угрюмыми или веселыми — все зависело от улова. И только один рыбак в лодке стоял, высокий, стройный, красивый, если ему не выпадала очередь грести.

— Довыпендриваешься, — ненавидела я его, — пойдешь ракам на корм.

Приближался Новый год. К этому времени я купила себе постельные принадлежности, теплую одежду и валенки. Я еще никогда не носила валенок. Они были темно-коричневого цвета, мягкие, легкие, валяные вручную. Они так и назывались — самовалка.

В моей жизни это были первые валенки. В Баку в течение всей зимы я носила осенние туфли, демисезонное пальто и тонкий шёлковый платок с яркими цветами. В хорошую погоду платок завязывала на шее. Такова была мода.

Зимнее пальто я еще не купила. Но ходить в осеннем не позволяла русская зима, поэтому, отбросив стыд в сторону, в клуб я ходила в фуфайке. Она пропахла не только сыростью, свежей рыбой, но и дымом из коптильных камер, потому что я в ней работала с утра до вечера. Фуфайка была одна на все случаи жизни. К тому, как я была одета, люди относились по-разному. Одни меня понимали и сочувствовали, другие сочиняли всякие небылицы. Иван Романов все чаще ко мне подходил, приглашал танцевать, теперь уже каждый просмотр фильма сидел рядом.

Шла репетиция художественной самодеятельности, участвовать в которой я отказалась. Объяснила:

— Я уезжаю.

В тот вечер он не дал мне сразу уйти домой, придержал за руку.

— Ты, правда, уезжаешь?

— Правда.

— Но ты же вернешься? Я буду ждать, — волновался он.

— Жди, — смеялась я, — жди и я вернусь. Только очень жди.

Калитка хлопнула, затем дверь. Все. Приятных сновидений.

В Белореченск поезд пришел в двадцать три часа. Автобус до Майкопа пойдет в семь часов утра, поэтому я села на лавочку на перроне и приготовилась ждать до утра. Снега не было. На перроне чисто и малолюдно. Женщины торговали грецкими орехами, яблоками, пирожками, водой. То и дело громко кричали торговки:

— Горячие пирожки! Горячие пирожки!

Я пожимала плечами и удивлялась, как пирожки могут быть горячими на морозе много часов подряд. Неужели у них есть очень хороший термос? Свежий воздух вдыхался легко, но он нахально лез за шиворот и в рукава моего не нового осеннего пальто.

От Белореченска до Майкопа автобус шел сорок минут, на автовокзале пересела на другой автобус, городской и доехала до Преображенского Собора, затем по улице Свобода пешком.

Пешком пришлось идти довольно далеко, почти до реки Белой, там и был дом отца. Я шла с тяжелой сумкой, везла отцу гостинец, привет с рыбозавода. Я везла вяленого и копченого синца, самую замечательную рыбу на мой вкус. Если идти на легке, то идти не так уж и долго, но с тяжелой ношей я шла целую вечность.

Когда я, наконец-то, добралась до места, оказалось (какая досада), что мои родители здесь уже не живут. И бабуся очень любезно рассказала мне как их найти.

Здесь идти не далеко всего пару кварталов вдоль реки. Дом нашла быстро. Это был дом на два хозяина, родители занимали одну половину.

Мачеха встретила меня приветливо:

— Катя приехала, проходи.

За разговорами прошла половина дня. Пришел отец с работы, обрадовался:

— Дочь приехала!

— Папочка, я соскучилась ужасно и приехала к вам встречать Новый год, — обнимала я отца, а он довольный улыбался.

После ужина отец взял гармонь и сыграл для меня несколько песен — он всегда так делал. Я любила его игру, и мне было совершенно не важно, на чем он играл: на гармони, гитаре, балалайке или мандолине — он играл прекрасно. Он входил в состав кружка самодеятельности при Клубе пивзавода, играл на мандолине. Их кружок самодеятельности принимал участие в Новогоднем голубом огоньке. Кроме того, они выступали в кинотеатрах города. На память об этом времени остались фотографии, которые он хранит в альбоме вместе с другими семейными фотографиями.

Отец гордился своим умением и тем, что его игра нравится мне, поэтому всегда старался сделать мне приятное.

Еще через час мне объявили:

— Ну, ты тут, дочь, располагайся, а мы пошли встречать Новый год. Нас у Петровых ждут.

Привет. Вот те раз. Сюрприз. Я двое суток добиралась сюда, чтобы встречать Новый год не одной, а с родными и что я услышала?

— Дочь, располагайся, а мы пошли встречать Новый год.

В конце концов, надо что-то делать. Действительно, не сидеть же в чужом доме одной. Да еще в такой праздник.

Решено — одеваюсь, беру деньги и иду на автобус. Еду в город. Что будет дальше, не знаю, но вперед и только вперед.

До парка имени Пушкина я доехала на автобусе № 2. Дальше пошла пешком, как говорится, куда глаза глядят. Не спешу, спешить мне абсолютно некуда. Впереди огромная афиша: Новогодний бал-маскарад в театре имени Пушкина. Ниже, цена билета два рубля. Заманчиво. Очень заманчиво. Захожу в театр. У билетной кассы никого нет. Приветливая кассирша. Все прекрасно. В билете указан номер моего посадочного места в партере. Хочу все осознать, мысленно повторяю: «Бал-маскарад в Русском Драматическом театре имени Пушкина».

Вхожу в зал. Что я вижу! Зал полон, похоже, что ждали только меня, потому что сразу же на сцену вышел конферансье и начался праздничный концерт. Если будешь готовиться заранее, так удачно может не сложиться. Я ехала двое суток, чтобы попасть в Новогоднюю ночь в театр! Об этом можно только мечтать.

По окончании концерта конферансье пригласил всех сидящих в зале пройти с ним. На втором этаже в фойе стояла огромная елка. Настоящая, сверкающая разноцветными гирляндами, игрушками и мишурой, елка. Электрические гирлянды причудливо перемигивались. Под прекрасной елкой были Дед Мороз и Снегурочка. Это же сон. Сказка! Мечта!! А я как золушка нежданно-негаданно в своем единственном белом костюме оказалась на сказочном балу.

Взявшись за руки, вслед за Дедом Морозом и Снегурочкой мы шли друг за другом в хороводе вокруг елки. У Деда Мороза роскошная белая борода, красная шуба, расшитая золотом и отороченная по низу и по рукавам белым мехом, пушистый белый воротник сливался с белой бородой. Посох был поистине волшебным — резьба по дереву с украшением из мишуры. Снегурочка мила и нежна в своей голубой, длинной до пола шубке с белыми меховыми манжетами, на голове голубая корона, украшенная новогодними жемчугами и бриллиантами.

Гости бала не все случайные люди. Чтобы встретить Новый год в театре, некоторые готовились основательно. Вот идет незнакомка в платье из новогоднего дождя, на глазах блестящая маска. Вот идет маска-корона, переходящая в очки. А эта маска только очки, но какие! В форме волшебной бабочки с неповторимым узором на крылышках. Эта дама несет свои очки на палочке. А эта маска строгая: очки с усами и огромным мясистым носом, но это мужчина. У мужчин маски и костюмы скромнее. Хотя мы все водили хоровод как дети, костюмов зверей нет совсем. Взявшись за руки, мы пели единственную на многие годы песенку «В лесу родилась елочка»...

Чувства охватили меня необычные — неловкость смешивалась с любопытством и озорством, от этого становилось весело.

Первый танец вальс. Трам-трам-трам-там-там...

Я стала у стеночки, чтобы не мешать танцующим парам. Следующий танец танго. Такой чудесный, такой удобный для знакомства танец. А вот и Принц. Белокурый парень, высокий и элегантный, подошел ко мне и пригласил на танец. Сердце дрогнуло. Я подала руку. Шагнула. Музыка, вечно молодая музыка заполнила зал, сердце, душу, уносила, уносила в сказку. Его звали Олег. У стеночки мы почти не стояли — танцевали, танцевали и вдруг бой часов. Полночь. Самый настоящий бой курантов, усиленный через микрофон. И сразу суета: появились бокалы шампанского вина, коньяк, водка, оказывается, гости бала заранее позаботились об этом, но не все. У меня и моего принца ничего не было, мы оба попали сюда случайно, но такая мелочь не может испортить настроения в двадцать лет. Все прекрасно и без шампанского.

Дед Мороз и Снегурочка объявили конкурс на лучший карнавальный костюм. Приз вручили девушке в костюме из мишуры. Было несколько и поощрительных призов.

Конкурсов было много и разных. Мы носили в зубах ложки с шариками и скакали на одной ножке, пытались сесть на один стул и так далее и так далее. Потом опять танцевали.

К трем часам ночи, не сговариваясь, мы с Олегом решили идти домой. На улице по-зимнему тепло. Звезды яркие, крупные. Автобусы, конечно, уже не ходили, и прохожих не было и нам спешить было некуда. Поэтому мы побрели по проезжей части дороги в сторону дома моего отца. Говорили о пустяках, кривлялись, смеялись. К утру добрели до родительского дома. Попрощались. Родители были уже дома, спали. Отец открыл дверь и ничего не спросил. Ему все равно.

Назавтра Олег пришел. Прекрасно. Он мне тоже понравился. Красивый парень, а главное, мне с ним интересно и легко общаться. Как известно молодость дома не сидит, и мы отправились на экскурсию по городу.

Если не ходить на автобус, а пройти пешком по берегу реки Белой, то придешь в парк культуры имени Пушкина и, пройдя по пустынным аллеям парка, выйдешь на центральный перекресток города. Направо от входа в парк находится драматический театр, где нам довелось встретиться в новогоднюю ночь и встретить Новый 1968 год. Напротив театра расположился пивзавод. Налево от входа в парк большое здание городской больницы. На пересечении улиц Мопра и Свобода стоит Собор Преображенского. Мимо идут автобусы, по выходным и праздникам в парк стекаются люди. Прямая дорога от парка ведет к авто и железнодорожному вокзалам, они находятся на одной площади.

Одна из достопримечательностей города парк культуры имени Пушкина. Входные ворота аркой, сделанные из бетона покрашены в розовый цвет. Прямо от ворот в глубину парка расходятся аллейки, направо — аттракционы. Прямо и налево — танцплощадка, кафе. Дальше, в глубине парка еще одно кафе на свежем воздухе.

Задней стороной парк спускается к реке Белой, но городской пляж находится не здесь, а выше по реке. Пологим берегом река обращена к городу, а обрывистым — к лесу. Если посмотреть внимательнее, то заметишь, что очень давно, может быть тысячу лет назад, река имела другие берега. Сразу представляешь себе очень глубокую, на десятки метров глубиной и очень широкую полноводную реку. По ней могли бы пройти и суда. Возможно, так и было. Возможно, и ходили. Но сейчас реку вброд, конечно, не перейти, но переплыть ее можно.Мы посмотрели на зимнюю реку, где тонкий ледок украшал берега, а вода была мутной и тяжелой и отправились на аттракционы.

Дни шли за днями, его каникулы и мой отпуск без содержания или как его еще называют, отпуск за свой счет, подходили к концу.

Олег учился в институте внешних отношений. В разговоре сыпал русскими и немецкими словами так свободно, что мне захотелось уточнить.

— Олег, откуда ты так хорошо знаешь немецкий язык?

— Я немец.

— Как? Ты немец? — в моем голосе не прикрытое разочарование.

— Да, но мы живем здесь со времен Петра. Мы уже русские немцы.

— Не приходи больше.

— Но, Катя?!

— Не приходи.

Проклятое воспитание. С детства внушенная ненависть к немецким фашистам. Я ничего не могла с собой поделать. В душе было пусто и противно. Все. Не повезло.

Ну что же, значит, мне суждено вернуться в Поповку. Пора уезжать, но до отъезда мне нужно кое-что сделать.

— Мама, мне нужно купить швейную машинку, а то я шью на машинке квартирной хозяйки. Она обижается, говорит, что я на ее машинке деньги зарабатываю.

— А на машинку у тебя деньги есть? На отца не надейся, у него денег нет.

— На машинку у меня деньги есть.

— Если деньги есть, тогда поедем и купим. Магазины с третьего января уже работают.

Я знаю, что денег у отца нет. У него всегда для меня денег нет, поэтому я никогда и ничего не прошу. Меня отучили просить еще в раннем детстве. Много хочешь — мало получишь; есть и квас, да не про вас; на чужой каравай рот не разевай, а пораньше вставай и свой затевай.

— Дочь, я тебя вырастил, теперь ты обо мне должна заботиться.

— Плохие мачехи только в сказках, а в жизни падчерицы плохие — злые, жестокие, ленивые и требовательные.

А бедный папулечка, что он может? Ах, папулечка. Ах, бедная овечка.

Ладно, жизнь продолжается. Все будет хорошо. Нет, хорошо не то слово. Все будет прекрасно. Я еду обратно в Поповку. Там у меня работа, там у меня тетка Настя и Тот парень — Иван Романов. При воспоминании о нем в груди потеплело. Ходит ведь следом все время. Не смотрит на то, что мне нечего надеть, обнимает вонючую фуфайку. А я, глупая, в тайне мечтала остаться в Майкопе, жить и работать рядом с отцом. Ну что же, не получилось. Не переживай, Катя, это не в первый раз, тебе не привыкать. Тебе нужно строить свой муравейник. Решено, еду в Поповку.

Мы с Верой купили Подольскую ручную швейную машинку в деревянном чехле стоимостью сорок восемь рублей и весом двенадцать килограммов.

О! Вес я хорошо почувствовала своими руками, когда везла машинку домой. Автобус рейсом Суровикино — Тормосино из-за плохой дороги в хутор Попов не зашел. Мне пришлось выйти на трассе и все три километра тащить свою машинку. Это была не просто машинка. Это была моя машинка, возможность заработать на хлеб. Дорогой я отдыхала все чаще и чаще. Вначале считала телеграфные столбы, потом стала считать шаги, после очередного отдыха количество шагов неизбежно убавлялось. Всю тяжелую дорогу мечтала:

— Сейчас приду домой и лягу спать. Не могу больше идти. Все! Не могу! Но опять поднимала машинку и сумку. Домой!

Часть 2. Глава 7

Тётя Настя, так я её называла, встретила меня дружелюбно, налила тарелку борща и порезала хлеб, участливо сказала:

- Катя, ты с дороги, поешь и отдохни.

Но еда и короткий отдых или молодость наполнили меня силой и я отправилась в клуб. Такой праздник как Рождество не стоило пропускать. Хотя в церковь было не принято ходить в то время, но праздники или их подобие отмечали в каждой семье.

Стоило мне объявиться в клубе седьмого января, как Иван Романов тут же подошел:

— О! Катюня приехала, — на лице цвела улыбка широкая и ясная. Большие серые глаза искрились. — Ты насовсем приехала?

— Да. Насовсем.

— Я тебя ждал. Ты сказала, жди и я вернусь, вот я и ждал.

— Ладно, не петушись.

Молодые ребята и девчата окружили нас, здоровались, расспрашивали. Юлечка на правах первой подруги не отходила от нас.

— Расскажи, как ты встретила Новый год,

— Хорошо, — улыбалась.

— Что? Хорошо и все? Подробно расскажи, познакомилась с кем-нибудь? Ты к родителям не переедешь?

— Успокойтесь, остаюсь здесь. Что может быть лучше Поповки?

Я врала. Я очень сильно врала. Что такое Поповка? Около сотни домов и машин по счету и улицы без названий и, даже дома без номеров по сравнению с величественным городом Баку. Это чудесный, в своем не подражании, город, который не разрушался, а только достраивался и преображался.

Здесь есть на что посмотреть туристу, да и местным жителям тоже. Каждый знает свой район, что греха таить, еще центр города или какое-то свое любимое место, а чтобы все узнать...

Одна из основных достопримечательностей города — это старая крепость. На всю страну единственный памятник архитектуры, где до сих пор живут люди. Старая крепость — это крепостная стена из пиленого камня с башенками и бойницами вокруг ветхих, очень маленьких домиков, прилепленных вплотную друг к другу. Улочки только для пешеходов. Они так узки, что ни одна машина здесь не протиснется.

Сразу за крепостной стеной раскинулся старый Баку. Здесь находится основная масса нефтеперерабатывающих заводов и других промышленных предприятий.

И совсем другое дело современный город. Высоченные многоэтажные дома из бетона и стекла, просторные улицы с подземными переходами. В 1967 году осенью открыли метро, но я не успела посмотреть всю красоту и прелесть подземной железной дороги — уехала на постоянное место жительства, как и мечтала с детства, в Россию.

Девичья Башня, Набережная, фуникулёр в парк имени Кирова и сам парк. Ещё можно назвать целый ряд замечательных мест.

На фоне разросшегося современного города территория старого Баку выглядит небольшим пятачком и занимает площадь всего 22 гектара. Здесь возвышается грандиозная Девичья Башня. Она является архитектурным памятником XII столетия, форпостом средневекового Баку. Толщина стен в нижней части пять метров, в верхней части - четыре метра. Башня состоит из восьми ярусов, которые соединены каменной винтовой лестницей. В центре башни имеется колодец, сообщающийся подземными коридорами с другими башнями, одно из которых находится на Апшеронском полуострове, на расстоянии сорока километров. Все это имело когда-то стратегическое значение.

Об этой башне сложено много легенд и даже наш современник Афрасияба Бадалбейли написал музыку и поставил балет «Гыз Галасы», что в переводе на русский язык означает «Девичья Башня». В начале шестидесятых годов у подножия Девичьей башни велись раскопки. Под двадцатисантимеровым культурным слоем открылись старинные турецкие бани.

Открывается глазу великолепная панорама Баку с нагорного парка культуры и отдыха имени Кирова. Это самый высокий памятник города Баку — двадцати шести метровый монумент С. М. Кирова, установленный в парке. Туда ведет лестница, состоящая из бетонных ступенек в начале подъема, и заканчивается она мраморными ступенями у подножия памятника.

Подняться в парк и спуститься с него можно и другим путем — на фуникулере. Это значит, вы поднимаетесь на вершину холма в расписанном яркими красками вагончике. Он поднимается вверх и спускается вниз при помощи троса и специального механизма. И, пока вы едете, можете рассматривать панораму города.

Глазу открывается подковообразная Бакинская бухта протяженностью почти 20 километров. Самая большая и самая красивая в мире набережная находится в Баку. Бакинская набережная имеет свою Венецию с гондолами, мостами, цветами. Имеет сеть фонтанов, парков, множество шашлычных, чайных и кафе-мороженое, соки-воды, где можно перекусить и отдохнуть. На набережной находится и морской вокзал, — красивое современное здание.

На крупнейшей площади Баку, которая названа именем Ленина, находится Дом правительства. В нем размещены почти все министерства республики. Строительство здания осуществлялось по проекту выдающегося советского архитектора Л. В. Руднева и закончилось в 1951 году. Здание построено в классическом стиле Азербайджанского зодчества.

На этой же площади рядом с прибрежной полосой одного из красивейших приморских бульваров возвышается семнадцатиэтажное здание гостиницы«Азербайджан». Из гостиницы хорошо просматривается Бакинская бухта, великолепный Приморский парк.

Бывшая городская управа, построенная в 1914 году, ныне здание Бакинского Совета депутатов трудящихся. Бакинцы называют коротко — здание Баксовета, находится на красивой улице Коммунистической. Фасад здания сделан из глазурованного кирпича. На фронтоне здания — герб города.

В центре города на пересечении улиц Басина и проспекта имени Кирова, поднялось величественное здание из бетона и стекла, но удивительно легкое, полное света и воздуха. Это дворец культуры имени В. И. Ленина. Перед дворцом раскинулась новая площадь, украшенная фонтанами.

С 1920 года столица Азербайджана город Баку стал называться Порт-Паром, теперь осуществлялась переправа с городом Красноводском.

В городе нефтеперерабатывающая и газоперерабатывающая промышленность, а также химическая, машиностроение, производство нефтеперегонного оборудования, приборостроение, судостроение. В городе имеется семнадцать высших учебных заведений.

В 1961 году все пригороды ввели в состав города.

И это только малая часть огромного города. Там есть на что посмотреть, там есть чем гордиться. Посмотришь вокруг, что ни дом, то памятник архитектуры. Что ни фонтан, то сплошное очарование. И даже здание моего техникума построено в паре со средней школой, а рядом прекрасно смотрится здание железнодорожного техникума и все это в промышленном районе рядом с древним сталелитейным заводом имени лейтенанта Шмидта.

Во время дождя, в городе не бывает грязи, потому что чистота поддерживается не только дворниками. Дождевая вода сразу уходит в подземную канализацию, смывая пыль, делая улицы еще чище.

Сколько в городе торговых центров считать, не пересчитать.

Любой город начинается с вокзала. В Баку — это Сабунчинский вокзал. Старинное двухэтажное здание вокзала построено из черного гранита, но когда смотришь на него, то кажется, что оно такое черное от времени и хочется верить, что ему, Сабунчинскому вокзалу, уже тысяча лет. Но когда так подумаешь, то невольно улыбнешься, потому что точно знаешь историю машиностроения.

Спустившись с вокзала по таким же черным ступеням, сразу попадаешь на улицу Басина. Это не просто улица — это восточный базар в миниатюре. Одноэтажные домики — сплошь мелкие магазинчики. Здесь можно купить все, что душе угодно, что есть в городе.

Двери магазинов открыты настежь и на них висели мужские рубашки, майки, трусы, женские платья, платки. Все стены домов были превращены в витрины. Одежда чередовалась с обувью, ковровая лавка — с галантереей, нижнее белье, книги.

Овощи и фрукты в ящиках выставлялись прямо на тротуарах на перекрестках дорог. Равномерно и даже часто стояли киоски «Соки — Воды», «Газированная вода», табачные лавки, продавалось много видов мороженого.

Здесь же были мастерские по ремонту обуви, одежды, фото, мастерские по пошиву кепи. Кепи, это огромные «аэродромы», какие любят носить местные мужчины.

Увозил людей из этого торгового рая - трамвай.

Но мне почему-то всегда казалось, что эта барахолка портит впечатление. Великолепие города, его грандиозность и красота приземляется, измельчается при виде всей этой мелочной суеты. И я была права.

Со временем улица Басина тоже изменится. Здесь будет построена площадь и прекрасное изобретение человечества, радующее глаз — цветные фонтаны. Трамвайные линии перенесут на один квартал выше, в Завокзальный район.

Все в городе замечательно кроме одного большого НО. Воздух в городе загазован, особенно старый промышленный район. В Поповке же воздух чист и свеж, вокруг поля, поля, лесополосы и Цимлянское водохранилище. Еще здесь тишина. По сравнению с шумом могучего города тишина Поповки невыносима, она угнетает и вызывает депрессию.

Если посмотреть с другой стороны, живут же здесь люди и ничего. Я тоже привыкну. Это моя долгожданная Россия. Привыкну.

— Катя, ну так как же ты Новый год встретила? Рассказывай, не молчи.

— Я ходила встречать Новый год в театр. Там было замечательно. Представляете? — у меня загорались глаза, я входила в азарт. — Елка, Дед Мороз, Снегурочка и все это для взрослых. И музыка. О!.. Как там было чудесно. Нет. Рассказать об этом невозможно, чтобы понять всю прелесть, нужно увидеть самому, почувствовать. Да, ладно. Было и прошло, — я успокоилась, не стала разжигать зависть у слушателей.

— А у нас было все как всегда. Включили радиолу, потанцевали, гуляли по улицам. Но главное веселье будет тринадцатого января. Новый год по старому стилю. Тогда мы пойдем гадать. Будет весело. Катя пойдешь с нами?

— Конечно, — смеюсь я, — как можно без меня?

В тот день, отправившись спать, я все вспоминала и вспоминала волшебный Новый год 1968 года.

Часть 2. Глава 8

Как-то вечером зашла Юлечка.

— Здравствуй, Катя. Тетя Настя, здравствуйте.

— Здравствуй, Юлечка, проходи, садись, — я пригласила ее в свой закуток. Здесь была и занавеска, но я ее никогда не задергивала.

— Рассказывай, как жизнь молодая, — обращаюсь к Юлечке.

— Катя, я материал принесла, сшей мне халатик. Посмотри, тут хватит? — ситец голубенький с веселыми цветочками. Я развернула отрез, прикинула на глаз, — хватит, но рукав будет коротенький.

— Хорошо, пусть будет коротенький. Если карманы выйдут, то сделай два кармана накладных.

— Бу сделано, — смеюсь я. — Садись.

Раскладываю ситец на своей раскладушке, так удобнее. Большого стола у меня нет, а раскладушка, вернее, постель на раскладушке — это самое удобное место для раскройки тканей, раскладываю материал и принимаюсь за работу.

— Стучат, — говорит Настя, откладывает в сторону свою работу, она вяжет пуховый платок и, сильно хромая, идет открывать дверь.

— Ванюшка! — радостно восклицает она, делая ударение на первом слоге, — заходи, она дома. Проходи, не стесняйся.

— Здравствуйте, — он переступил с ноги на ногу и сильно качнулся в одну сторону, затем в другую.

— Здравствуй, — ответила я. Юлечка молча кивнула. Ваня сел на стул рядом с Юлией, сложил руки на коленях. Я продолжала кроить халат, Юля весело щебетала, Настя вязала свой платок. Все заняты.

Наконец, Иван спросил:

— Катюня, ты долго будешь занята?

Я пожала плечами.

— Пока сошью, часов до десяти вечера или чуть позже.

— Знаешь что, пойдем, проводим Юльку.

— Я тебе нужна? Ладно. Пойдем проводим. Юлечка, тебе не срочно халат нужен? Я завтра его сошью. Хорошо? — сложила недошитый халат.

— Ладушки, — весело соглашается она. Мы оделись и пошли.

Дойдя до угла дома Петюшки Крапивина, простились с Юлей, и тут я почувствовала, как в запястье моей руки вцепился Иван мертвой хваткой.

— Что случилось? — спросила я и захотела освободиться.

— Катюня, пойдем, тебя у нас ждут.

— Зачем? Кто ждет?

«Интересно, кто меня может ждать у него дома?»

— Пойдем, там все увидишь, — попросил он, не отпуская моей руки.

Мы шли к нему домой по глубокому снегу. Я была в валенках и в новеньком пальто. Купила его всего несколько дней назад. Черное с мелкими цветными вкраплениями драповое пальто с черным цигейковым воротником. Последнее время я ходила на свидание уже не в вонючей фуфайке, а в новеньком пальто и выглядела теперь более или менее прилично. Зато денег в кармане осталось всего один рубль восемьдесят копеек. Ничего, если экономно тратить, то дожить до аванса хватит.

Он все также крепко держал мою руку. Идти было совсем недалеко. Я бывала у него дома и раньше — маленький, очень маленький домик, но было видно, что хозяйка любила свой домик, он у нее чистенький, весь в оборочках, занавесочках, кружевах. Мария Петровна называла его мой Куренёчек. Жили они вдвоем, мать и младший сын Иван. У нее пятеро детей: Петр, Вера, Миша, Нина и Ваня. Младший сын родился в войну в то время, когда его отец, Андрей Иванович уже погиб на Курской Дуге.

Старший сын Петр Андреевич 1926 года рождения изо всех сил старался помочь матери поднять детей. Сразу после войны уехал в Каменск — Шахтинский и живет теперь там с женой Анной Ивановной в собственном доме. Младшие братья и сестры доучивались в Каменске, живя у Петра, и уходили на свои харчи от него.

Вера вышла замуж, но вскоре разошлась и жила с дочерью Людмилой. Ей выделили комнату в бараке от химкомбината Россия, где она работала. А через пятнадцать лет дадут однокомнатную квартиру в микрорайоне, но это будет еще очень и очень не скоро.

Нина тоже устроилась работать на химкомбинат Россия, получила комнату в общежитии, вышла замуж за учащегося ФЗО Романа Ивановича — маленького, шустрого молдаванина. Проводила его в армию, встретила и тогда они своими силами построили дом рядом с Петром. Имели двух детей, Валентину и Андрея.

Обе сестры пойдут на пенсию в 45 лет по газовой сетке и больше ни одного дня работать на производстве не будут.

После школы Михаил женился на славной девочке Полине и пошел жить к теще. Его жена закончила Луганский медицинский институт, а он после срочной службы в армии остался на сверхсрочной службе — прапорщиком. С тех пор они с Полиной жили там, куда посылала их Родина. Она работала при части врачом педиатром. Растили двоих детей Костика и Нелли.

Ваня тоже жил у Петра после армии, но очень мало. Мать жаловалась, что она уже старая и больная и ей трудно жить одной и тогда младший сын возвратился в Поповку, чтобы скрасить старость матери.

— Здравствуйте, — я робко переступила порог дома и осмотрелась по сторонам, но услышала очень приветливое приглашение.

— Катя, проходи, раздевайся, вешай пальто сюда.

В большой комнате между окнами стоял стол, накрытый коньевой скатертью с кистями, слева от стола — железная кровать, заправленная тоже коньевым покрывалом, с горкой пышных подушек. На каждой подушке надета белая наволочка с белыми кружевными вставками. Справа от стола — двустворчатый платяной шкаф желтого цвета, справа от двери стояли два желтых стула с круглыми фанерными сидениями, круглыми ножками и вогнутой спинкой. Их называли венскими стульями. Такие же два стула стояли возле стола. Один из них находился между кроватью и столом. Сюда меня и посадили.

— Роман Иванович Арион, муж Нины Андреевны, — протянул мне руку невысокий, худой мужчина. Говорил он быстро, чисто по-русски, но с легким молдавским акцентом. Я видела его первый раз в жизни.

— Садись сюда, — сам сел рядом лицом ко мне, дальше у стола села Мария Петровна. Ваня взял стул и сел впереди меня возле кровати. Теперь, если бы я захотела встать и уйти, мне нужно было бы просить выпустить меня из-за стола. Роман Иванович, не долго думая, начал.

— Катя, ты работаешь на рыбозаводе?

— Да, лаборанткой.

— А живешь у Насти Лозовой, — не то спрашивал, не то утверждал он.

— Да, — еще не понимаю что случилось, зачем меня сюда притащили и устроили допрос. Я сидела и слушала внимательно.

— Вы с Иваном давно встречаетесь?

— Месяц.

— О! Это уже хорошо, целый месяц. Вы уже знаете друг друга, а чего не знаете, узнаете потом. Так даже интересней — жить и узнавать.

Я сидела молча и слушала дальше.

— Катя, Иван любит тебя и хочет жениться, — сообщает мне Роман Иванович. Но сам Иван еще только вчера сказал.

— Катюня, я уже взрослый и после работы мне не хочется бродить по хутору. Я хочу, чтобы по вечерам ты встречала меня дома. Давай поженимся.

— Ты самого главного не сказал.

— Если много раз говорить, что любишь, то слово теряет свою силу.

— Но ты ни разу не сказал.

— Знаешь, Катюня, все Романовы однолюбы и, если я хочу жениться на тебе, то это навсегда. Если бы не любил, не сделал бы предложения. Конечно, люблю, — и нежно добавил, — давай поженимся.

— Мне надо подумать.

— Думай. Думай до завтра, а можешь и сегодня сказать.

Сказать не трудно, но как гласит умная пословица: «не давши слово, крепись, а давши — держись». Да и что сказать? Сказать, что мечтала, ждала этих слов, значит — наврать. Сказать, что люблю? Я не уверена в этом.

Конечно, у меня появилась потребность видеть и слышать его ежедневно, но любовь ли это? В конце концов, что такое любовь? Когда любишь человека, наверное, жизнь за него можешь отдать. А хочу ли я умереть за Ивана? Нет, не хочу. Я хочу жить и даже очень хочу жить, и чтобы рядом был Иван, и чтобы мне было хорошо. Выходит, любовь совсем не то, о чем пишут в лирических стихах и поэмах. Выходит, что любишь себя рядом с тем или другим человеком. Вот и все. Так просто.

Иван идет рядом и молчит, ждет ответа. Ну что же анализируем дальше. У меня есть работа. Учиться дальше мне не придется — нет возможности, да, собственно и незачем. Пете служить в далеком Севастополе еще три с половиной года, когда он придет, мне будет двадцать три и ему тоже. К тому времени я буду называться старой девой, а у него, у Петра, молодость только начнется.

С армии он придет в Баку, а я живу в далекой, богом забытой, Поповке. Похоже, ждать мне нечего. С Петром мне всегда было легко и просто. На него можно было положиться, он всегда был рядом. Всегда. Даже если в данный момент он где-то далеко, я все равно чувствовала его присутствие.

Он и фотографию свою подписал: «Катя, в трудную минуту вспоминай меня». На фотографии он в морской форме, это начало его службы в армии. Мне всегда было легко с ним, будто он был продолжением меня самой, но я хотела любви, а такая мне представлялась бурной горной рекой, чтобы кровь кипела. К Ивану меня тянет и, даже, не знаю почему. Мне нелегко с ним, но какая-то сила влечет все равно. Замуж я все-таки за него пойду. Как ни кинь, а свой муравейник заводить пора.

— Давай, — отвечаю Ивану, — поженимся. За лето я куплю себе одежду, соберу денег на свадьбу, тогда и поженимся. Осень — пора свадеб. До осени узнаем друг друга получше. Так что до осени. Хорошо?

— Хорошо.

После нашего разговора прошли всего одни сутки и что я слышу?

— Мы же договорились до осени подождать.

— Ты что, — вспыхнул Роман Иванович, — с ума что ли сошла, осени ждать. Иван уже взрослый, придет с работы и скорее бежит к тебе. Дома надо что-то делать, а он бежит к тебе.

— Я его не заставляю.

— Еще как заставляешь. Он хочет тебя видеть, вот и бежит. А женатый придет с работы, ты дома, идти никуда не надо. Вы уже оба взрослые и матери будет легче, она старая. Мам, сколько тебе? Шестьдесят один? Вот видишь, ей уже трудно топтаться. Ты молодая хозяйка — это же замечательно. Катя, ты не хочешь свой дом? Хочешь жить на квартире? — Роман сыпал и сыпал словами, не давая возможности вставить хотя бы слово.

— Мать, у тебя поросенок есть? Зарежем. Иван, рыбы принеси свежей. Нажарим рыбы, наделаем котлет. Купим ящик водки, вина. Вот тебе и свадьба. Гостей соберем быстро. Жорка Бурняшев с Раей придут, его двое детей, вот и вся родня.

Тех, кто далеко живут, звать не будем, соседи придут, вечер посидим. А чего тянуть? — энергия била ключом из этого маленького человека, она разлилась по всему дому и заворожила меня. Мне совсем не хотелось сопротивляться. Они говорили, говорили по очереди и все разом.

— Хорошо, а мне слово дадите?

— А чего тебе говорить? Завтра пойдешь к Голованю, отпросишься на три дня и все дела, — он все решил за всех.

— Мне нужно хотя бы в Суровикино съездить.

— Зачем?

— Ну, хотя бы новое белье купить, — пыталась отстоять свое я.

— Ты что голая ходишь? Потом съездите с Иваном вместе и купите все, что вам нужно.

События развивались стремительно. Я собиралась с замужеством подождать до осени, а получается — свадьба через три дня. Я мысленно махнула рукой и подумала: «что Бог дает — все к лучшему».

Провожая меня домой, Иван оправдывался, — это Роман Иванович нагнал такую спешку, говорит, пока я здесь, давай женим тебя, а то так и будешь бобылем ходить.

— Катюня, ты же смотри, через три дня свадьба. Завтра отпросись у Голованя. Надо подготовиться.

— А на свадьбу их пригласить можно? Рабочих с цеха. Всех. Их мало, всего пятнадцать человек.

— Думаю, что можно. Твоей родни нет, они будут твоей родней. И Голованя пригласи.

— Конечно, и в первую очередь.

— До свидания, — иду во двор.

— Подожди, ты теперь моя невеста, без пяти минут жена, — он держал меня за руку.

— И что с того?

— Дай, я тебя хоть поцелую. Крепко-крепко, — он держит меня в объятиях. Такой большой и сильный, что невольно кружится голова, я тону в его объятиях и кажусь себе маленькой и слабенькой девочкой. С ним как за каменной стеной, ничего не страшно.

— До завтра, — шепчу я.

— До завтра, — вторит он тоже шепотом и добавляет, — не забудь, свадьба через три дня. Не свадьба, вечер, сама понимаешь, свадьбу делать не за что. Хочешь, я тебе фату возьму у знакомых?

— Нет, не надо. Если свадьбы не будет, то и фаты не будет, а чужую я не хочу. Я хочу своего счастья, а не чужого.

Зима поощряла влюбленных и помогала им. Стояла тихая и теплая погода, снег лежал ровным слоем, а на небе мерцали звезды, но не такие крупные и не такие яркие как на юге. Это звезды матушки России.

Вошла в дом тихо-тихо, чтобы Настю не разбудить и вдруг:

— Катя, включай свет, я не сплю.

При ярком электрическом свете вижу, что, Настя не раздеваясь, лежит поверх покрывала и ждет меня. Неужели любопытство не дает спать? А может забота. Как знать?

— Ну, рассказывай. Иван-то не зря приходил?

— Тетя Настя, я замуж выхожу.

Она весело и звонко рассмеялась:

— Я тебе что говорила? Такая не должна в девках сидеть. А Ванюшка, — она опять делает ударение на первом слоге, — он хороший. Вся семья у них нормальная. Мария в войну осталась с пятью детьми и всех вырастила, никто не умер. А если он иногда выпьет, так ты борись.

Ее добрые морщинки вокруг глаз смеялись вместе с нею, а крупные серые глаза излучали тепло и радость.

Я села на свою раскладушку, положила руки на колени, опустила голову и вдруг:

— Ха — ха — ха... я замуж выхожу, — громко рассмеялась я и опять притихла.

— Катя, тебе надо у Голованя отпроситься и готовиться к свадьбе.

— Я уже знаю. Теть Насть, какая свадьба, если у меня денег в кармане рубль восемьдесят. Так, вечер. Они свинью режут. Иван рыбы принесет свежей, сказали, ящик водки купят. Вот и вся свадьба.

— Ха — ха — ха... — опять вырвался истерический смех, — я замуж выхожу. Тетя Настя, я точно чокнулась. Ни с того, ни с сего — замуж. Я же его совсем не знаю.

— Зато он знает. Вспомни, не было вечера, чтобы он не приходил, хоть часы проверяй.

У меня ничего нет: ни дома, ни денег, ни приданого, ничего. У меня даже тарелок своих нет. За те пять месяцев, что у вас живу, не купила ни одной.

— Ты думаешь, Иван слепой? Он видит, что у тебя руки золотые. Когда он приходит, ты что делаешь каждый вечер?

— Готовлю ужин.

— Правильно, готовишь, а к мужскому сердцу путь лежит через желудок. И шьешь. На весь хутор ты одна портниха. А вещи потом вместе наживете.

— Да, что вы теть Насть, я самоучка, я у мачехи своей научилась шить. Спасибо ей.

— Не переживай, все будет хорошо. Тебе уже пора свою семью заводить. Давай спать, — предлагает Настя, — время уже позднее.

— Спокойной ночи, — отзываюсь я.

— Спокойной ночи.

***

Утром пришла в цех раньше всех, села на лавочку в конторе, стала ждать. Скоро должны подходить рабочие.

Первым вошел Головань:

— Здравствуй, Катя, ты, что так рано? — удивился он.

— Николай Андреевич, я пришла вас на свадьбу пригласить, — засмеялась я.

— На чью свадьбу? — не понял Головань.

— На мою свадьбу. Я выхожу замуж за Романова Ивана, — продолжала смеяться я. А внутри меня шла борьба.

Что я делаю? Определенно я сошла с ума. Замуж. Мы знакомы всего один месяц. Почему я не пошла замуж за Петра, год назад? Мне казалось, что существует много причин: мы оба еще учились, работу по специальности в Баку я боялась не найти, а пойти на другую работу — тогда возникает вопрос, зачем училась.

Когда провожала Петра в армию, его родители оставляли меня у себя:

— Катя, живи у нас, ты все равно на квартире живешь. А Петя придет, тогда решите, как вам быть.

Остаться у них? А как же Россия? Как же моя мечта с детских лет уехать в Россию и только в Россию? Может быть, в России будет хуже, чем в Баку. Вполне возможно, но это следует проверить, испытать на своей шкуре, иначе жизнь будет казаться обворованной. Это все причины, но главная причина того, что я отвергла Петра, заключалась в страхе. Страх перед ошибкой. Мои родители поженились рано и были друг другу первой любовью. В результате этого брака четыре несчастных человека. А я хочу быть счастливой. Хочу быть очень счастливой.

Начало новой жизни уже положено, я в России и работа у меня есть, правда, пока низкооплачиваемая, но это пока. У меня все впереди. Теперь можно начинать строить свой муравейник. Молодая муравьиха, запасаясь любовью к жизни, терпением и трудолюбием, вылетает из родного муравейника и летит несколько километров в произвольно выбранном направлении. На понравившемся участке она отламывает себе крылья, чтобы назад дороги не было и начинает строить свой муравейник. Она выкопает себе норку, отложит первые яйца, будет ухаживать за ними, пока вырастут первые рабочие муравьи. Только тогда будут работать муравьи, добывать корм, чистить жилище, охранять его, нянчить и кормить молодняк. А муравьиха будет только откладывать яйца.

В конторку цеха заходят механик и электрик.

— Доброе утро. Катя, что случилось? Ты такая необычная.

— Она замуж выходит, — сообщает Головань. — Пришла пригласить нас на свадьбу.

— Правильно, — подтверждаю я. — Приходите к нам на свадьбу двадцать второго февраля к Романовым, — смех раздирает мои губы, и горят глаза.

— Ты не шутишь? — переспрашивает Попов.

— А что на мне нельзя жениться? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Не в том дело, жениться на тебе можно, но ты ведешь себя странно.

— Это нервное, — объясняю я. — Николай Андреевич, я написала заявление на трехдневный отпуск, вот, возьмите. И еще, чтобы я не приходила еще раз, передайте рабочим, что я их всех приглашаю. Хорошо? До свидания. Двадцать второго февраля к шести часам, — напомнила еще раз.

— Хорошо. Мы придем. Подожди, Катя. Тебе же рыбки на стол надо, пойдем в цех, я тебе дам.

Он отомкнул цех готовой продукции и сделал сверток из упаковочной бумаги, куда уместилось около десяти килограммов вяленого синца. Со временем я тоже научусь делать такие свертки — компактные и увесистые.

— Спасибо большое, Николай Андреевич, — у меня разом пропал смех, и полились слезы ручьем.

— Ну-ну, — сказал Головань. — Чего плачешь? Ты сама идешь замуж, тебя никто не гонит. Успокойся.

— Сама не знаю, что со мною творится. До свидания.

Я шла из цеха с тяжелым свертком и плакала не то от счастья, не то от горя. В своих чувствах разобраться еще не могла. Решила отнести рыбу сразу к Романовым, столы будут там накрывать.

Мысли текли бурным потоком. Я не пошла замуж за Петра с детства знакомого и выхожу за малознакомого Ивана. Боялась ошибки. Но может быть, я совершаю сейчас самую страшную ошибку в своей жизни, непоправимую. Как знать? При такой спешке я и отца позвать на свадьбу не успею. Да чем мне он поможет? Еще месяц тому назад мать в очередной раз сказала:

— На отца не надейся, у него денег нет.

Ясное дело, что у него денег нет. Все деньги у нее, у Веры. А Вере я кто? Никто. Падчерица. Не близко лежала, не больно болела. Поэтому в доме отца для меня нет не только денег, но и душевного тепла. Ну что же, значит, вместо отца, на свадьбе будут рабочие завода.

— Катя, перестань плакать. То ты смеялась целый день, а теперь второй день плачешь. Скоро за тобой придут, а ты вся зареванная. Тебе пора одеться, подкраситься, — не выдержала Настя.

— Я никогда не крашусь, не люблю.

— Я вижу, тебе действительно ни к чему краситься, ты и так яркая. Но все равно одевайся и сиди одетая.

— Теть Насть, вот будет позор, если они передумают, — тоска почему-то не отпускала. Мне хотелось новой жизни, но и со старой жаль было расставаться.

Правильно ли я поступила и как теперь все будет, я не знала.

В чемодан уложила одежду и постельное белье. Книги и конспекты — в картонный ящик из-под конфет, который Настя принесла из магазина. Кое-что решила оставить пока на старой квартире. Я не уезжала далеко, а всего-навсего уходила на соседнюю улицу.

С этого дня у меня будет муж и мать. Примет ли она меня, кто знает? Я столько раз называла чужих женщин мамой, что еще раз назвать, наверно, смогу. До сих пор называла мамой жен отца, совершенно чужих женщин, а Мария Петровна не чужая, она настоящая мать моего будущего мужа. Думаю, что с этим проблем не будет.

Вчера ходила к ним, помогала готовить. Мне досталось жарить котлеты из рыбы, заметила, что ко мне нормально отнеслись, без унижений, без насмешек. А то, что старушки со мною не здороваются на улице, ерунда, без этого можно жить. Все дело в том, что я чужая, совсем не ЩА-вокаю, да что там говорить, у меня все не так: и говор, и одежда, и прическа, и лицо. Но Ваня гордится:

— Казакам всегда разрешалось привозить инородных, чтобы потомство было красивое и здоровое.

И еще смеется:

— Поставишь ведро водки, я тебя в казачки приму.

— Перебьешься, мне и так неплохо живется.

Послышался шум со двора. Настя засуетилась.

— Идут, идут! Катя, ты слышишь? За тобой идут.

Что это со мной? Будто тяжесть навалилась на плечи, сдавила, сковала — не пошевелиться. Шумно заходят гости с песнями, Роман Иванович впереди, за ним жених и несколько незнакомых человек.

— Что это невеста приуныла? Вставай, пойдем в новую жизнь, — Роман Иванович живой, энергичный.

— Катюня, — Иван наклонился ко мне, — ты, что такая печальная? Передумала? Не дури, назад хода нет, уже всем сказали, гости собрались. Все, теперь только вперед, — он нежно, но уверенно потянул меня за руку. И я такая строптивая с детства, пошла покорно, не смея сказать ни слова. Ваня подхватил мой чемодан одной рукой, взял меня под руку другой и мы направились вслед за Романом Ивановичем к дому Романовых.

За нами шли сопровождающие гости. Никто нас не благословил, никто не подарил цветов и даже по улице мы не пошли. Роман Иванович пересек дорогу, направился в чужой двор, пройдя по нему, мы вышли в сад Романовых и, как говорится, вошли с черного хода. Вот так, Катерина, по-видимому, лучшего ты не стоишь. Горько и печально, прими это как факт. Но все равно не сильно печалься. В течение одного года из Катьки, как называла тебя мачеха, ты доросла до Катюни, так называет тебя твой без пяти минут муж. А это уже хорошо.

Во дворе полным-полно народа, мы прошли сквозь живой коридор и поднялись на крыльцо по двум ступеням. Люди толпились на веранде и вокруг дома, заглядывали в маленькие окошки. На пороге дома встретила нас мать:

— Проходите, дети, проходите, — она приветливо говорила и делала движения вперед всем корпусом, будто кланялась.

В большой комнате вдоль стены стояли несколько сдвинутых столов, накрытых одной общей клеенкой. Гости должны будут сесть по обе стороны стола. Нас посадили за общий стол спиной к окнам, что выходили на веранду. Несколько женщин продолжали накрывать на стол, а за спиной из коридора слышался говор хуторянок, обсуждающих события, происходящие в доме.

Постепенно подходили гости. Появились рабочие цеха со своими семьями и Головань с женой Тасей, страдающей от ревматизма. Рыбозаводские пришли все разом очень нарядные и веселые. На душе сразу потеплело, отупелая растерянность постепенно исчезала. Вот если бы еще и отец приехал, я была бы самой счастливой на всем белом свете, но родители столько раз твердили, что у них нет денег, что мне приходится мириться со статусом сироты.

— Садитесь за стол, проходите, садитесь, уже пора, — Роман Иванович усаживал гостей за стол, все повторял, — садитесь, садитесь. — Наконец, воцарилась тишина. Все ждали приглашения к первому тосту, возбужденные гости смотрели на Романа.

— Товарищи, выпьем за наших молодых, — он стоя поднял рюмку с водкой, приглашая других, сделать тоже самое.

За столом оживление, все дружно проверили свои вилки, наложили на тарелочки закуски и подняли рюмки. Послышался звон стаканов, стук вилок о тарелки и едва слышный шепот. Дружно заработали челюсти.

— Наливайте, наливайте еще, — распоряжался Роман Иванович. Он ходил с бутылкой водки, и сам наполнял пустые рюмки.

— Взяли, дружно взяли, вот так. Кто хочет тост сказать? — сыпал словами шустрый молдаван.

— Дорогие Ваня и Катя, — поднялся с места Жора Бурняшев, двоюродный брат Вани. — Поздравляю вас с самым знаменательным днем. Вы стоите на пороге новой жизни. Живите дружно, уважайте друг друга, любите. За ваше здоровье, — опять слышится звон стаканов. Послышались возгласы:

— Лишь бы жили.

— Да, лишь бы жили, а то сейчас быстро расходятся. Туда-сюда и уже разбежались.

Гомон стал нарастать, говорили все, говорили разом и говорили о чем придется. Вилки стучали по тарелкам все громче и громче. Встал Головань:

— Катя, можно сказать, ты наша воспитанница, ты член нашего коллектива. Поздравляю тебя и твоего мужа с началом вашей совместной жизни. Дарю тебе юбку и немного денег на расходы. — Тут же появился большой жестяной поднос. Юбка и деньги плотно легли на него. Он взял рюмку водки и выпил ее залпом.

Встала работница цеха Мария Казанкова.

— Дети, поздравляю вас и дарю вам полотенце, чтобы жили вместе и утирались вместе, — она положила полотенце на поднос, а сверху несколько купюр, — и вдруг громко, задиристо закричала, — ГОРЬКО! ГОРЬКО!

Мы медленно встали. Целоваться при таком количестве народа? Но ее крик подхватили другие и дружное ГОРЬКО не смолкало. Иван был рад стараться, но, видя мое смущение, Маша прокричала, перекрывая шум застолья, — привыкайте.

Что она наделала, зачем потребовала поцелуя? Еще пару дней назад я у нее спросила:

— Тетя Маша, это же будут «горько» кричать?

Она внимательно посмотрела мне в глаза и сказала.

— Нет, не бойся, горько на свадьбе кричат. У вас не свадьба, а вечер, не волнуйся, все будет в порядке.

А теперь из всех гостей она первая потребовала поцелуев молодых. Она же обещала. Теперь сидит, смотрит на нас и улыбается.

— Ничего, ничего, — повторяла, — привыкайте.

Поднос обошел весь стол, собирал подарки и деньги. Гости произносили тосты, заставляли нас целоваться, и тут погас свет. Разочарование волной прокатилось по комнате, и отчетливый голос спросил:

— А что, дежурных на подстанции не предупредили, чтобы свет не отключали?

— Я им говорил, — подал голос Жора Бурняшев.

— И водку ты им отнес?

— Нет, не отнес, но пообещал.

— Катюня, посиди одна, я схожу на подстанцию. Через пятнадцать минут будет свет, — шепчет мне на ухо Ваня. Он вскочил и убежал так быстро, что я не успела возразить. Пир продолжался при керосиновой лампе. Свет отключили, значит, сейчас двенадцать часов ночи, но застолье продолжалось во всю ивановскую. Пели песни одну за другой, танцевали весело и задорно под баян.

Я сижу одна — неужели некому отнести водку дежурным электрикам? Жених не должен бросать невесту во время свадебного застолья! Почему я сижу? Сижу молча и жду? Почему не встану и не уйду? Не рассматриваю события как проступок. Куда подевалась моя гордость, самолюбие? Сидит безропотно та, которая не давала спуску никому. Никому и никогда, а теперь сидит и ждет. А не значит ли это, что отныне и присно я буду ждать, ждать и ждать? Мысли бегут, а я сижу молча, ни намека на обиду. И как долго мне вот так сидеть? Час, два или до скончания века? О! Вот и Ваня.

Он прибежал веселый запыхавшийся, сообщил:

— Сейчас свет дадут.

И действительно, он еще не произнес слова до конца, а комната уже осветилась ярким электрическим светом. Свадебный пир в разгаре. Я подошла к Маше Казанковой, она почему-то нравилась мне больше остальных и тихонько попросила:

— Теть Маш, пойдем в туалет сходим.

— В туалет? — оживилась она, — пойдем. Она направилась к двери и, подойдя к вешалке с одеждой, сказала:

— Одевайся, — придержала меня за плечо, — Ваня, иди сюда, — позвала она, — проводи Катю в туалет. — И обращаясь ко мне, пояснила, — я не имею права уводить тебя.

— Пойдем, Катюня, — с готовностью отозвался он, накинул мне на плечи пальто и, держа за руку, открыл дверь на улицу.

— Почему она опять меня подвела? На душе было противно, я ей доверилась, пошептала в тайне от Ивана, а она тут же передала меня в его руки. Это предательство или нет? Смотря как смотреть. С одной стороны по отношению ко мне это предательство, а с другой стороны у нас с мужем не должно быть секретов друг от друга. А чтобы его не стесняться, нужно сделать так, как она сказала — привыкнуть. Для этого нужно время. Терпение и время. Господи, помоги мне.

После посещения туалета мы решили немного погулять. Воздух чистый и свежий, небо безоблачное, блестят не яркие российские звезды. Под ногами вкусно хрустит снег. Мы вышли на дорогу и побрели на край хутора. Говорить ни о чем не хотелось, мы шли молча, держась за руки. Меня постоянно мучил вопрос — правильно ли я поступаю? Но как там Ваня сказал? Назад хода нет, теперь только вперед.

— Ну что же, вперед и с песней, — засмеялась я.

Нагулявшись вволю, мы возвратились обратно и увидели, что гости разошлись, со столов все убрали и столы вынесли. В доме убрано, мать и Роман Иванович готовились ко сну.

Мать легла спать на своей кровати, в первой комнате, Роману постелили на сундуке за печкой тоже в первой комнате, нам оставили большую вторую комнату. Эти две комнаты отделяла печь, двустворчатая дверь и ситцевая занавеска между печью и дверью. Естественно, все что делалось и говорилось в одной комнате, было слышно в другой.

— Катюня, нам тоже пора спать, — он начал не спеша раздеваться. Снял костюм и аккуратно повесил его в шифоньер.

Я стала разбирать заправленную кровать. Покрывало свернула и повесила на спинку кровати. Простыня и пододеяльник имели темно-синий цвет. Простыня темно-синего цвета... У меня в чемодане лежит белая. Не долго думая, я сняла темно-синее белье и расстелила белое. Иван улыбнулся, но осторожно, для себя. Он разделся до трусов, они тоже были темно-синими, и лег на кровать, укрылся.

Я села на стул и повесила голову. Он меня не торопил. Потом тихонечко сказал:

— Раздевайся, спать-то все равно надо.

Я встала и выключила свет. В доме стояла гробовая тишина. Все затаили дыхание и ждали, что же сейчас будет. Какой ужас! Что делать? Уйти опять к Насте? Она меня, пожалуй, не пустит. И скандал будет на всю Поповку. Неизвестно еще что будет большим позором, сбежать в первую брачную ночь или лечь в постель при свидетелях? Назад хода нет, так, кажется, Иван сказал. Я тоже затаила дыхание, разделась и тихонечко легла с края.

Боже мой, как пусто и противно. Я встала и прямо так, в ночной рубашке, направилась в туалет, который стоял в конце двора.

Просила ведь, давай отложим на потом. Чтобы без свидетелей.

— Они спят, — прошептал он.

— Нет, не спят, они не дышат, слышишь, как тихо.

— Ну и что, они все равно все знают, — упрямо твердил он.

— Пусть знают, но так нельзя, нельзя. Стыдно.

Нет, меня не стошнило, но до чего же мне было противно. Будто меня унизили и обокрали. Забрали не какую-то безделицу, а что-то очень ценное, имеющее большое значение, в моей жизни. Обокрали.

Успокойся, ведь ты же была согласна на все это. Тебе все равно надо менять образ жизни. Не обокрали, ты сама отдала свою невинность. Теперь ты женщина как миллионы других. Успокойся и иди в дом. Назад хода нет. У туалета стоит Иван.

— Ты что тут делаешь? — спрашиваю.

— За тобой пришел, пошла раздетая, кто тебя знает, что ты задумала, — он заметно волновался.

— Все-таки надо было отложить на потом.

— Нет, нельзя. Я это точно знаю.

— Честно сказать, я теперь и не девка, и не баба, и не мужняя жена. Так, кто я?

— Не волнуйся, Катюня, сразу после праздника пойдем в Захаровку и распишемся. Здесь близко, всего семь километров в сторону Тормосино, — в руках он держал мое пальто, — надень, а то простудишься. И пойдем спать, — нежно говорил он.

— Пойдем, — опять покорно я шла за ним домой. Его дом теперь будет и моим домом.

Сна не было ни в одном глазу, мы лежали тихо и боялись прикоснуться друг к другу. Зато теперь послышалось посапывание из первой комнаты. Представление окончено — теперь можно и отдохнуть. Нет, напрасно я так, они просто устали: готовили, принимали гостей, убирали. Завтра, пожалуй, опять придут гости. Кроме того, что завтра день Похмелья, завтра еще и другой праздник — день Советской Армии, 23 Февраля. Так что в любом случае завтра будут гости и для хозяйки опять будет трудный день.

Перед рассветом я, кажется, все-таки уснула. Когда открыла глаза, было совсем светло, а Роман Иванович ходил по комнате и говорил:

— Катя, Ваня, вставайте, надо идти к Насте. Фатит спать, — он так говорил, «фатит спать». Не хватит, а фатит и смешным это не казалось.

— Роман Иванович, можно мне одеться? — дерзко спрашиваю его.

— Да, конечно, я ухожу. Вставайте, не стесняйтесь. Вам не нужно стесняться друг друга, а я ухожу.

Чувствовала я себя скверно и, несмотря на все усилия, выглядела неважно.

— Мама, что вчера рабочие сказали? Придут сами или за ними нужно идти? — спрашиваю у свекрови.

— Я их всех приглашала. Обещали прийти к девяти часам. Скоро будут.

Но открылась дверь и вошла Маша Казанкова. Одна.

— Здравствуйте, меня послали за вами. Катя, Ваня, Головань хочет видеть вас в цеху. Пойдемте.

— Здравствуйте. А мы вас всех здесь ждем.

— Нет, он сказал, чтобы я вас привела. Он хочет вам что-то сказать.

— Ну, хорошо. Мы можем пойти, да, Ваня?

— Пойдем. Мама, мы ушли в рыбцех.

Роман Иванович вслед распорядился:

— Вы не долго там, еще к Насте идти.

В конторе рыбцеха стояло два сдвинутых стола, с обеих сторон длинные лавки, на которых обычно сидят рабочие на пятиминутке. Теперь лавки придвинуты к столу, а на столе чего только нет, выпить и закусить не хуже чем вчера у Романовых.

— Доброе утро, а мы вас там ждем, — я приятно удивлена.

— Мы решили вас сюда позвать. Свадьба вчера была, а сегодня уже другой праздник. Проходите, садитесь.

— Спасибо, — я зашла между столом и лавкой и двигаюсь вглубь, прохожу мимо Голованя и слышу его шепот:

— Ну что, было?

Молчу и чувствую жар на своем лице, некуда спрятать пылающие щеки, все глаза обращены на меня. Ивану все нипочем, ни капельки смущения, только радость на лице.

Все уселись за стол, заговорили вполголоса, стало заметно, что здесь все чувствуют себя уютно, как дома. Народ в коллективе дружный, можно сказать, притертый. Дружно взяли рюмки.

— Товарищи, во-первых, выпьем за наших молодых. Ваня и Катя, желаем вам счастья в вашей жизни. Удачи и столько детей, сколько вы сами захотите.

Послышался звон монет, будто бы горсть мелочи пересыпали из рук в руки. Звон приближался, и я почувствовала, как в мой сапог посыпалась мелочь. Так и есть, они собрали монеты в своих карманах, передали друг другу и высыпали мне в сапог. Милые мои, добрые мои люди, они импровизировали свадебные ритуалы. Уж если не пришлось нам с Ваней наперегонки подбирать деньги с пола и делать все, что полагается делать молодым на свадьбе, то они насыпали мне мелочи в сапог. Трогательная забота коллектива обо мне, но трогательна вдвойне, потому что второго такого случая вряд ли сыщешь, даже если захочешь найти.

Звон стаканов заглушил звон денег. Застолье продолжалось. После нескольких тостов Головань предложил:

— Девчата, давайте споем мою любимую.

— Давайте, — согласилась тетка Нюська и начала.

— На Мамаевом кургане тишина

— На Мамаевом кургане тишина, — подхватили все дружно.

— В том кургане похоронена война

— В мирный берег тихо плещется волна.

Головань сидел, подперев голову рукой.

О чем он думал? Жалел об ушедшей молодости или тосковал по своим близким?

После этих событий пройдет всего один год и он, отметив свой юбилей, уйдет на пенсию и умрет от сердечного приступа. Что он оплакивал сейчас под эту песню, так и осталось тайной.

Долго засиживаться здесь мы не стали, попрощались и пошли домой, там нас тоже ждали. Этот день шел трудно, со скрипом. Кто-то болел от усталости, кто-то — с перепоя, а кто-то от бессонной ночи.

Мы сделали так, как хотел Роман Иванович. Мы пошли к Насте. Я не понимала, зачем туда надо было идти, пока не увидела все своими глазами. Оказывается, мы пошли выкупать мои оставшиеся вещи. Роман Иванович и Настя торговались самозабвенно, смеялись и шутили. Позже Роман разочаруется, когда увидит вместо одежды в ящике книжки. Вещи мы выкупили, поблагодарив Настю, за хорошо воспитанную дочь. Она вся сияла от счастья, возможно, на какое-то время забыла, что я всего лишь квартирантка. А может быть, она была хорошей артисткой и вовремя включилась в игру. Все-таки приятней верить, что радость у нее была настоящей. Она подарила мне две подушки — большие, пышные. Через год после свадьбы, она умерла от рака. Я допускаю мысль, что о себе она все знала и торопилась устроить мою жизнь. В памяти о ней остались только светлые воспоминания.

Как бы день ни скрипел, но он закончился. Гости разошлись, а мы все уставшие, но довольные, легли спать. Если кто-то и был недоволен, то чувства свои умело скрывал, не портил другим настроения.

Роман Иванович остался погостить еще. Он уехал через пару дней, прикупив у поповцев вяленой рыбки.

На утро, это было третье утро с начала свадьбы, праздник закончился, и я встала раньше всех, чтобы растопить печь, приготовить завтрак и собрать своему мужу еду на работу. Встала, чтобы вставать по утрам раньше всех всю оставшуюся жизнь.

Проводив Ваню до порога, я пожелала ему удачи:

— Ваня, счастливо тебе.

Он наклонился и поцеловал меня, смутился и торопливо переступил порог. Я возвратилась к печке, чтобы закончить свою работу.

Боже мой, что я увидела, выйдя из дома? Еще вчера было тихо и ясно. Тихие, яркие от солнца и снега дни кончились. На дворе бушевала пурга. Шел густой снег и сильный ветер кружил его и разметал. Возле препятствий, даже небольших, намело сугробы. Все было серым и небо и воздух. Подняв воротник и опустив пониже голову, я пошла за калитку. До цеха идти недалеко.

Пурга бушевала две недели, но жизнь продолжалась. Работа в цеху не зависит от погоды. Поэтому все шло своим ходом. Вот только время от времени меня одолевала тоска, и мучил вопрос. Как долго это все протянется? В том смысле, что я не жена... а просто сожительница. А если Ване надоест семейная жизнь и мне придется уйти? А я вроде, как и замужем не была...

Глупые мысли лезли в голову и мешали счастью быть полным. Мой муж, хочется вслушаться в звучание нового слова, муж — не обычно и непривычно, но, что греха таить, приятно слышать, успокаивал. Он беззаботно, как мне казалось, говорил:

— Пурга кончится, они сами приедут. Не переживай, Катюня.

Все в жизни проходит, прошла и пурга — тоскливая, снежная, шумная. И однажды утром опять наступила тишина — покой в природе и душе. Голубые тени нанесли свой рисунок на сияющую белизну снега. По дороге на рыбозавод и обратно, я дышала чистейшим холодным воздухом, который почему-то имел запах арбуза. И совершенно не было тоски по оставленной Родине, а только радость переполняла меня. Я была в восторге от пурги и от ясного синего неба одинаково.

Во время рабочего дня подошел Головань, очень просто сказал:

— Катя, звонили из Клуба, хотят, чтобы ты пришла. Сельсовет приехал что ли. Паспорт возьми.

— В Клуб? — я удивилась. — Хорошо. Я пойду? — спросила.

— Да, иди.

В Клубе, в нашем сельском Клубе, отдушине местной молодежи, Иван ждал меня.

— Пойдем, Катюня, сельсовет из Захаровки приехал, нас распишут.

— Так они действительно приехали? — у меня счастьем светились глаза.

— Я тебе говорил, что приедут, вот они и приехали, — и после короткой паузы спросил:

— Ты не передумала расписываться?

— Нет, не передумала.

— Тогда пойдем, они ждут.

Церемония бракосочетания прошла быстро и по сокращенной программе. Хотя в паспорте теперь стояла печать, а на руки выдали розовое свидетельство о браке, в душе ничего не изменилось. Я прислушалась к своим чувствам, еще раз удивилась, что нет, новых чувств не прибавилось, и отправилась в рыбцех дорабатывать день.

«Вот так, Катюня, ты теперь мужняя жена по закону, как ты и хотела. Пока все замечательно, а что будет потом, как говорится, поживем, увидим. Твоя задача строить дальше свой муравейник».

Часть 2. Глава 9

За тот месяц, что я пробыла в камере одиночке в КПЗ, в нарушение всех норм содержания арестованных, я научилась приспосабливаться к новым условиям жизни. В моем сознании опять четко определились границы чего я хочу, что нужно делать, и как это делать. Теперь я не теряла сознания от безысходности, а точно знала, что у меня дома остались маленькие дети, и я должна, просто обязана вернуться к ним живой и здоровой. А то что они меня здесь держат и не верят моим показаниям, так это ничего, они разберутся. Они обязательно разберутся. Возьми любой детектив и везде наше правосудие самое справедливое в мире. Они обязательно разберутся, надо только подождать.

По истечении месяца, меня посадили на поезд, в специально оборудованный вагон и отвезли в замечательный город — герой Волгоград. Но привезли не в шикарный номер комфортабельной гостиницы, а в довольно жестокое, вонючее и позорное место. Название «места не столь отдаленные» соответствует истине. Выражение «идти по этапу» представлялось мне длительной поездкой куда-нибудь в Сибирь, на деле же оказалось гораздо прозаичнее. Все это находится тут рядом с нами, но только вольная прекрасная жизнь остается за толстой стеной на расстоянии в несколько лет.

Камера, куда меня поместили, была размером шестнадцать квадратных метров и, как это не странно, покрашена белой краской. Камера вместила в себя шесть двухэтажных кроватей, четыре из них стояли спаренными у противоположных стен, и между ними притаилась старинная деревянная тумбочка. Две другие двухэтажные кровати находились у противоположных стен. На свободной площади посреди камеры стоял длинный стол, сколоченный из досок, не крашенный и почерневший от времени и грязи. Возле стола с двух сторон стояли две лавки. Справа от входной двери на тумбочке два бака: один с питьевой водой, другой с кипятком. Дальше в углу за низкой занавеской стоял специальный высокий бак с двумя ручками и крышкой для туалета. Бак именовался ПАРАШЕЙ. Запах немытого тела и табака неприятно ударил в нос. Несмотря на то, что меня несколько часов продержали в «отстойнике», к вони я привыкнуть не смогла. «Отстойник», «накопитель» — это названия тесной камеры, стены которой покрыты шубой, окна отсутствовали, горела тусклая лампочка. И еще здесь стояла параша. Воздух состоял из испарений мочи, дыма от сигарет и махорки и запаха немытого тела.

Вечером после ужина меня подняли на какой-то этаж, на какой именно, не смогла сосчитать по лестничным пролетам. Определили на мое новое место нахождение.

— Здравствуйте, — поздоровалась я. Несколько пар любопытных глаз смотрели на меня. На одной из кроватей лежала женщина, укрытая белой простыней, по-видимому, спала.

Я держала в руках свернутый матрац, а на плече висела сумка, сшитая из темно-синей ткани. Дверь камеры с громким металлическим лязгом захлопнули за моей спиной.

— Какая у тебя статья? — на приветствие — бесцеремонный вопрос.

— Девяносто вторая.

— Хозяйственница, — успокоился голос, а другой голос пригласил, — иди сюда, ложись надо мной.

— Зовут тебя как?

— Катя, — я развернула матрац, застелила простыни и надела наволочку на подушку.

— Я Валя, это Надя Ветошкина, это Люся. Мы все умещаемся в этой тумбочке. Ты тоже можешь положить свои продукты. Вещи кладем на свою кровать.

— Спасибо, — я кивнула головой.

— Тут на обед ходят? — спрашиваю.

— Нет, — засмеялась Люся, довольно взрослая, хрупкая женщина, — нам сюда подают. В кормушку, — она указала на дверь. Теперь я тоже рассмотрела дверь, она вся металлическая в заклепках и в нижней ее части имеется маленькая дверца в горизонтальной плоскости. Когда дверца открывается, из нее образуется небольшой столик. На него и ставят алюминиевые чашки с баландой. Я здесь услышу еще много незнакомых слов и довольно сносно изучу уголовный кодекс.

Если захочешь посмотреть в образовавшееся окошко, то следует стать на колени или присесть на корточки. Это ли не унижение? В верхней части двери имеется круглое отверстие, диаметром около десяти сантиметров под названием «волчок» или «глазок». Интересно, почему волчок? Наверно, смотрящие с той стороны двери, видят в нас волков и волчиц.

— Сегодня кормить уже не будут. В бачке есть кипяток, можешь чай попить, если хочешь.

— Горячая вода? — оживилась я. — Как мне можно умыться?

— У нас тазик есть. Галя, ты стирала последняя, где он?

Молодая женщина лет двадцати извлекла из-под кровати оцинкованный продолговатый тазик с двумя ручками, подала мне.

— Возле параши есть хлорка и мыло КА, там и стульчик стоит, чтобы тазик ставить.

— Отлично. Это все гораздо лучше чем КПЗ. Я там месяц просидела.

Все страшно удивились, стали возмущаться и сообщили мне, что больше трех суток они не имели права меня там держать. Я пожала плечами, какие мол у нас права? Одни обязанности и пошла в «ванную комнату».

Управившись с мытьем и стиркой, развесила стираное белье на спинках своей кровати, а тазик не возвратила той у кого взяла, а поставила на пол под своей двухэтажной кроватью. Набрала горячей воды в личную алюминиевую кружку и решила поужинать.

Из мешка достала кулек с сахаром рафинадом и бумажный пакет с пряниками. Несколько кусочков сахара бросила в кружку и стала размешивать алюминиевой ложкой. И тут все сокамерники протянули ко мне руки.

— Катя, дай пряников и сахару.

Я взяла кулек с сахаром и дала всем по кусочку. Потом дала всем по прянику. Мои запасы заметно поубавились.

После ужина спросила:

— Вы сказали мыло КА. Что это такое?

— Это мыло, чтобы вшей выводить.

— Вшей? — я была удивлена. Вшей я видела в далеком детстве. Если быть совсем точной, то вшей я не видела никогда, но видела как их выискивали ароновские женщины друг у друга. Для этого одна распускала свои длинные волосы, расчесывала и ложилась головой на подушку. Другая женщина держала подушку на коленях и расческой или гребешком отделяла небольшие пряди волос на голове и перекладывала на ту сторону, где порядок уже наведен, а попавшиеся особи были раздавлены при помощи расчески и ногтя большого пальца. Но это было давно, еще в послевоенное время, а сейчас, когда достаток в каждом доме, моющих и чистящих средств в большом ассортименте в любом магазине, сейчас существует специальное мыло для уничтожения вшей. Это для меня открытие и не скрывая удивления, я спросила:

— Сейчас вши есть?

— Сколько хочешь, особенно у цыган и бродяжек.

Я еще была под впечатлением сказанного, когда почувствовала легкий толчок в бок и едва слышный шепот:

— Тише. У нас несколько бродяжек и сифилисных.

Постепенно интерес ко мне угас и каждый погрузился в свой мир, настолько насколько это было возможно в таком густо заселенном месте. С кровати, стоящей возле «ванной комнаты» встала молодая женщина лет двадцати — двадцати пяти, крупная, сытая, подошла ко мне.

— Катя, тебе тазик больше не нужен? Дай мне. Я тоже хочу постирать.

Все произошло очень быстро и скорее интуитивно, чем осмысленно. Если бы она подошла и взяла тазик, все было бы по-прежнему, но она попросила у меня. У той, которая в камере находилась чуть больше часа и имела габариты тринадцатилетней девочки. Чертики во мне взяли верх. Не раздумывая, я спросила.

— Какая у тебя статья? — спросила также бесцеремонно, как совсем недавно спросили у меня.

— Сто пятнадцатая, — ответила она спокойно, не задумываясь.

— К этому времени я уже знала основную часть уголовного кодекса. Ребята из КПЗ, сидящие в соседней камере, провели со мною краткий курс. И теперь я хорошо знала, что сто пятнадцатая статья, это распространение венерических заболеваний. Инстинкт самосохранения сработал.

— А... — произнесла я очень спокойно и уверенно. — Попроси себе другой тазик, а этот будет наш.

Она не поняла.

— Катя, дай тазик, мне надо постирать.

Я опять спокойно, но твердо повторила.

— Постучи и попроси себе другой тазик, — так говорить я научилась на рыбозаводе. Рабочие должны, обязаны подчиняться мастеру, иначе пользы от такого мастера не будет.

— Мы всегда в одном тазике стирали, — она стояла растерянная, не знала что делать.

— Стирали в одном, прекрасно, а теперь будем стирать в разных.

Рубикон перейден, остановиться я уже не могла, сокамерницы молча смотрели на нас. Я чувствовала спинным мозгом, как те три женщины, которые разрешили мне пользоваться тумбочкой и, как я поняла, приняли меня в свою компанию, сидели и молча на нас смотрели, я чувствовала кожей как они прилепились ко мне, образовав единый мощный организм способный противостоять злу.

— Стучи, стучи, — я была почти нежной, но непреклонной. — Мне наплевать на твое самолюбие. Меня дома ждут маленькие дети и я обязана прийти к ним здоровой.

Как ни странно, но Ирина, так звали эту девушку, пошла к двери и стала стучать.

— Чего хочешь? — открылась кормушка.

Ира присела на корточки и сказала:

— Дайте мне тазик.

— У вас есть, — отрезала надзорка.

— Они мне не дают, говорят, проси другой. Кормушка захлопнулась.

Ирина стояла, не знала, что делать. Потом опять обернулась ко мне:

— Катя, ну дай тазик, мы всегда им пользовались и никто не заболел.

— Стучи и проси, — я была неумолима. Я знала, чего хотела. Я хотела быть здоровой, а ее проблемы пусть остаются с нею.

Она пошла к двери и снова все повторилось. Наконец дверь открылась и веселая надзорка подала другой тазик.

— Держи, будет вам два тазика.

— Ну вот видишь, давно надо было так сделать, — я забралась на кровать, на свой верхний этаж, переоделась в ночную рубашку, и заметила, что электрическая лампочка в стене за решеточкой, светит мне прямо в глаза.

— Здесь свет выключают на ночь?

— Много хочешь, — засмеялась Люська, — мало получишь. Чувствовалось, что они довольны первой победой и вовсе не жалеют, что приняли меня в свою компанию.

Тогда я достала из мешка головной ситцевый платок, свернула его в несколько раз и завязала глаза. Байковое застиранное одеяло было очень тонким, но в камере не холодно, я укрылась и погрузилась в свои мысли.

Меня волновало больше всего не то, что я лишена свободы. Свобода у всех относительна — мы привязаны к своим обязанностям и возможностям где бы мы не находились, и никто не творит того, что ему вздумается на данный момент. Для всех существуют нормы общения и поведения. О правилах хорошего тона, конечно, говорить не время и не место. Питание не то, но это тоже не главное, я стала нормально питаться только когда стала получать зарплату. А когда вышла замуж, то уже могла и покапризничать — этого не хочется, а это не люблю. Вкусная еда это хорошо, но есть проблемы гораздо важнее еды и свободы. Я ничего не знаю о детях. Уже целый месяц я совершенно ничего не знаю о детях. Обнять их могу только мысленно. Могу вспомнить какими они были, хочется посмотреть какими стали теперь, подросли или нет? Здоровы ли? Мой старшенький сыночек Андреечка. Ему уже шесть лет. Он большой, уже помощник в доме. Андреечка, Андрюша. Андрей. Анд-рей, Ан-д-рей — будто бы идешь по калининградскому лесу и каждая зацепка на языке это высокие стройные стволы сосен. В таком лесу сухо, чисто и достаточно светло. Кроны сосен смыкаются где-то очень высоко над головой. Это Андрей. Младший сын Павел, Павлуша, Павлушок. Он сам называет себя Пуша. Такое мягонькое, пухленькое облачко. Господи, хоть бы что-нибудь узнать. Помоги им, господи, не оставь своим вниманием, защити их от бед и болезней.

Назавтра с утра подъем и оправа. Мой запасник пополнялся новыми словами. Оправа — это утреннее коллективное хождение в туалет. Покамерно. Там же в туалете можно умыться и почистить зубы. С крана над раковиной.

О! Как в цивилизованном мире. Уже кое-что.

Затем проверка — приходит группа военных чинов со списком и зачитывают его, называя фамилии и статью. Мы все стоим как школьники, в том месте, где застала нас проверка. Но все равно стараемся отойти подальше от кроватей и стать на середину камеры.

После проверки, завтрак. В кормушку подали алюминиевые чашки с пшеничной кашей. Кормушка закрылась.

— Это все? — спросила я.

— Да, — засмеялась Надя, кипяток в бачке. Утром его поменяли на свежий.

Я, наверно, проспала. Ну что же, у меня есть сахар и еще немного пряников. Но стоило мне извлечь пакет с пряниками из тумбочки, как тут же ко мне протянулось шестнадцать рук. И все повторилось:

— Катя, дай мне.

— И мне.

— И мне.

Я опять все раздала. Ирина тоже взяла пряник, о вчерашнем инциденте с тазиком никто не вспоминал. Завтрак шел полным ходом, когда открылась дверь и надзорка спросила:

— Романова есть?

— Есть, — ответила я, глядя на нее.

— К телефону, — четко произнесла она.

В камере воцарилась тишина, все смотрели на гражданку начальницу и ждали.

— Ты что не слышишь? К телефону, — глядя на меня, она повысила голос, — быстрее.

Это что насмешка? Какой может быть телефон для меня в тюрьме? Естественно, я не двинулась с места.

— Так что сказать, что ты не хочешь говорить?

— Иди, Катя, иди, — заговорили женщины. — Иди, ты ничего не потеряешь.

Я пожала плечами и вышла в коридор. Замок громко лязгнул, замыкаясь.

— Идем сюда, — позвала меня надзорка, — только говорить буду я, а ты слушай и говори, что нужно передать.

— Алло, — сказала в трубку, — она стоит рядом со мной. Хорошо, — она повернулась ко мне. — Твой муж сейчас у начальника тюрьмы. Спрашивает, куда деть детей. За ними приехала бабушка из Баку, а он сам хочет с ними жить. Говорит, как ты решишь, так и будет.

— Пусть сам с ними живет. Не надо никому отдавать.

Она передала мои слова в трубку и продолжила. Тогда он возьмет детей и поедет с ними к брату в Каменск.

— Хорошо, спасибо, — тут я заметила, что вся дрожу. От волнения у меня тряслись не только руки или колени, дрожит все тело и даже душа.

— Спросите как дети. Здоровы? Как они?

— С детьми все в порядке, сказала она и положила трубку на аппарат, спрятанный в нише. Затем закрыла нишу металлической дверцей, замкнула. — Пойдем в камеру.

Я все еще дрожала, и волнение прекратилось только в камере, когда столько любопытных глаз встретили меня и ждали ответа на вопрос — куда это я ходила на самом деле?

Господи, в моем-то положении и почувствовать себя счастливой. Не должно того быть, но у меня сквозь дрожь пробилась улыбка.

— Муж звонил. Он спрашивал, куда деть детей. Бабушка из Баку за ними приехала. Но он хочет сам с ними жить. Я разрешила. Хочет жить с детьми, пусть живет. А с бабушкой не все так просто, как хотелось бы.

Завтрак продолжался. Пряники я все раздала и сахар. Теперь буду как все есть только то, что дают. Но и женщинам отказать я не смогла. Выход из такой ситуации, конечно, должен быть, но я его пока не видела.

— Девчата, что это за килька? Целая чашка стоит на столе, а ее никто не ест.

— Это нам дают. Хочешь, — ешь, — сказала Люся и придвинула чашку ко мне.

— Хочу, — я съела несколько штук, рыба неплохая, но крепкосоленая. Нужно отмочить. Я залила ее водой, помешала прямо рукой, еще залила водой, помешала, слила воду. Попробовала. Все, соленость в самый раз. Потом взяла иголку с ниткой и через глаза стала нанизывать рыбки на нитку. Небольшие связки привязывала к спинкам кровати. Что делать, если повесить больше некуда. Женщины молча наблюдали за моей работой.

— Если никто есть не будет, то я всю посушу.

— Суши, она уже надоела.

Но на следующий день, когда килька соленая стала килькой провесной, все захотели попробовать.

— О, вкусно! — они причмокивали языками, а в глазах появилось оживление. — А мы и не знали, что так можно сделать.

С тех пор, когда в кормушке появлялась очередная чашка с килькой, все бросались к столу, чтобы кильку разделить поровну, а свою порцию отмочить и просушить.

К вечеру опять открылась дверь, и четкий голос произнес.

— Романова, посылка. Пять килограмм. Распишись.

— Смотри, как тебя муж любит, — заметил кто-то из женщин, не знаю кто. Все мое внимание было на мешке с передачкой. На мешке написано — Романовой Екатерине, это почерк Вани. Сердце стучало так, что его, вероятно, слышала вся тюрьма. Я раскрыла сумку и заглянула во внутрь. Боже мой, кружок копченой колбасы, сало, лук, чеснок, сахар, конфеты, пряники, все насыпом, вперемешку. Я обвела взглядом женщин, у всех одно выражение глаз, им хочется того, что в мешке.

Решение пришло неожиданно. Я взяла мешочек за нижние углы и высыпала содержимое на стол.

— Девчата, у кого есть нож?

— У меня ложка есть, посмотри, пойдет? — Ирина протянула мне ложку с заточенной ручкой.

— Пойдет.

Я взяла из кучи кусок сала и отрезала от него третью часть, отложила в сторону. Больший кусок опять положила в мешочек. Отломила часть колбасы и тоже оставила на столе. Выбрала чеснок из общей кучи, тоже разделила, меньшую часть положила на столе возле сала. Остальной чеснок бросила в сумку. Лук постигла та же участь. Конфеты, сахар, пряники — ото всего отделила понемногу и оставила кучку на столе. Все остальное опять сложила в сумку. Указывая рукой на продукты, лежащие на столе, сказала:

— Девчата, разделите и угощайтесь, а ЭТО, — я держала сумку в другой руке перед собой, — МОЕ. — И положила сумку в тумбочку.

Все женщины остались довольны. Они делили чеснок и прочее, а одна из них нарезала сало тупым ножом на количество едоков. Они ели продукты, каждая свою порцию, сразу, не откладывая на потом. Кружки колбасы чистили и смаковали, а кожицы бросили все в одну кучку на столе. И вдруг одна из них схватила кожицы и моментально сунула их себе в рот.

— Я собачка, — успела произнести до того, как кожицы от колбасы оказались у нее во рту. Сжевала и проглотила. Боже мой, до чего довели людей. Уже и очистки едят.

Часть 2. Глава 10

До того как произошли эти события, мы с мужем купили дом в рабочем поселке Нижний Чир. Работать я перевелась на центральную усадьбу завода в лабораторию. Оклад повысился, и теперь я выполняла работу лаборанта, для чего приходилось ездить по всем цехам. Андрюшу, своего годовалого сына я определила в детский сад, куда он шел без какого-либо желания и свое мнение по этому поводу выказывал громким криком. Причем кричал он не только утром, но и вечером, когда я приходила за ним. И даже как-то слышала замечание воспитательницы, сделанное в сердцах:

— Да что ты орешь с утра до вечера. Надоел, сил моих больше нет.

Сердце разрывается от жалости к сыну, но изменить положение я не в силах. Мне нужно работать. Во-первых, это средства к существованию, во-вторых, стаж к будущей пенсии. Милый мой сыночек, придется тебе привыкать к такой жизни. Трудно, конечно, но ничего с этим не поделаешь. На этом свете вообще трудно жить. И пока Андрюша привыкал к детскому садику, я на рыбозаводе привыкала к новому коллективу и другим обязанностям. Хочу заметить, что у сына адаптация протекала заметно тяжелее. Подошел октябрь, и мне принесли телеграмму: «Катя, срочно приезжай, умерла бабушка — папа. 9 октября 1971года.»

Убийственная телеграмма. Мой самый любимый человек, моя родненькая баба-мама умерла. Страшный удар. Удар по нервам, по сердцу, по надежде. Этот удар умеет выбить почву из-под ног. Паника окатила меня с головы до ног. О — о — о... и опять пришел на помощь спокойный уравновешенный муж. Он очень убедительно предложил:

— Завтра с утра возьми отпуск и поезжай. О нас не думай. У нас с Андреечкой будет все в порядке. Правда, сынок?

Андрюша согласно кивнул головкой и пухленькие губки выдали:

— Да.

Поезд Волгоград — Баку пришел на станцию Хачмас вовремя, — рано утром. Уже было достаточно светло, и я отправилась в Ароновку длинной проторенной дорогой через Хазбулат. Свежий ароматный воздух воспринимался как что-то второстепенное, незаметное. На вспаханные поля и еще очень зеленый лес смотреть не хотелось, потому что потеря бабушки опустошила душу и тяжелым грузом легла на плечи. Бабушки больше нет. Я уже давно не жила с нею и не приезжала последние два года, — первый год была занята рождением сына, а на следующий год отпуска еще не заработала. Но это ничего не значит. Можно не видеть любимого человека какое-то время, но знать, что он где-то есть, с ним все в порядке и он тебя ждет — это уже много. Знать то, что где-то есть дом, куда ты можешь приехать в любое время — это великое счастье помогает иметь твердую почву под ногами. И вот теперь бабушка умерла. Остался дед один. Ему будет трудно одному, одиноко. Как бы то ни было, а прожили они вместе сорок четыре года. Теперь деду нужно заново приспосабливаться к своей жизни.

Вышла за город. На открытой местности увидела, из Гасаповки выехал велосипедист. Присмотрелась, это же мой отец. Сердце радостно всколыхнулось, а он, спешившись и повернувшись ко мне боком, заложил в рот указательные пальцы обеих рук и громко свистнул. Со стороны дороги через «водопровод» откликнулся свист слабее и тогда отец обратился ко мне.

— Здравствуй, дочь. Бабушка умерла. — Он сказал это как-то не очень хорошо, был намек на слезы и неловкость того, что такую печальную весть приходится сообщать ему. — По той дороге Мишка поехал.

— Вы меня встречаете? — удивилась и обрадовалась я.

— А как же. Персюки кругом, — пояснил он. — Мы не знали какой дорогой ты пойдешь и решили встречать тебя вдвоем с Мишкой. Садись на багажник, поедем. На велосипеде веселей.

— Здравствуйте, папулечка, — я обняла отца двумя руками и поцеловала в колючую щеку. Сколько бы раз в день он не брился, один или два, щеки все равно были колючими. — Папа, езжайте, я на ходу сяду.

— Хорошо, — согласился он.

Я запрыгнула и уселась на багажник, сумку пристроила у себя на коленях. Велосипед дедушки — черная «Украина» шел легко, преданно вез нас в родное село — Ароновку.

Гроб с бабушкой Феклой стоял в доме посреди большой комнаты на двух табуретках. Снаружи он был оббит черным материалом, а внутри, как и положено, — белым.

Белое покрывало закрывало бабушку только до половины. Она лежала с закрытыми ввалившимися глазами, такой всегда маленький и хорошенький носик заострился и как-то неестественно выдался вперед, руки сложены на груди, а в кисти рук вставлен большой крест и тонкая свечка. Вокруг гроба сидели молча несколько женщин.

Я тихо поздоровалась. Они также тихо ответили и посмотрели на меня с любопытством. Я молча села возле гроба и молча стала смотреть на покойницу и тогда женщины встали и ушли. И тут мне стало так страшно, нет, не то слово. Мне стало жутко, что сидеть я больше не могла. Я встала, но и стоять не могла. Поэтому стала пятиться задом к двери. Я не могла оторвать глаз от гроба, не могла обернуться и уйти, как ходят все нормальные люди. Отступая, я уперлась спиной в дверь, открыла ее и тогда вышла нормально, осознав, что скажут люди, увидев меня в таком страхе. Это был первый гроб в моей жизни. Раньше за свои двадцать три года мне не приходилось видеть близко ни покойников, ни гробов. Когда-то, когда мне было только семь лет, умерла моя сестра Раичка, но об этом я узнала из письма. Она жила в то время у бабы Фроси, заболела ангиной и, когда ее оперировали, порвали сонную артерию. Не то это был несчастный случай, не то врач был коновал, но сестрички не стало. Для меня это была не смерть, для меня это была весть о смерти.

Когда у отца болела жена Люба, он не дал ей умереть у нас дома, а отправил к родственникам. Потом все соседи догадывались:

— Ну, теперь уже Люба умерла.

Это тоже была не смерть, а только догадка о возможной смерти.

Здесь лежала в гробу очень старая и худая женщина и то, что она моя бабушка, я еще не осознала. Моя бабушка. Моя.

Ко двору подъехала машина, вполне приличная машина, — серая Волга. Во дворе сразу засуетились:

— Батюшка приехал. Батюшка.

Несколько человек поспешили встретить батюшку, завели его во двор. Тем временем мужчины вынесли гроб из дома и поставили его в торец печи на выходе со двора. У печи работали несколько сельчанок, готовили поминальный обед. Я их всех знала, но как отдельные личности не воспринимала. Женщины и все.

Батюшка достал из чемоданчика все необходимое для свершения ритуала, установил свечи по углам гроба, зажег их. Мы, многочисленные родственники, окружили гроб с Феклой. В изголовье сидел на самодельной коляске ее старший сын Алексей. Коляска представляла собой деревянную площадку на четырех маленьких колесиках. Он сидел на коляске у изголовья своей матери, молча и очень печально, смотрел ей в лицо. О чем он думал? Он всю свою жизнь прожил в одном селе с нею, за исключением военных лет. Он почитал не только свою мать, но и ее мужа Максима, называл его — Батьком. Хотя разница в возрасте у них была всего в десять лет.

С другой стороны гроба стоял средний сын Феклы — Михаил. Он тоже всегда жил рядом с матерью. Все радости и горе приносил ей. Праздники они отмечали за одним столом и коротали вечера на одной лавочке. Максим, мой дед Максим, сложив руки вместе и держа их перед собой, стоял молча, понурив голову. Он застыл в своем горе, онемел и оглох. Дальше стоял мой отец — младший сын Феклы и единственный сын Максима, самый любимый и талантливый, искавший себе счастья на стороне, вдали от родного дома. Он уехал жить в Баку, надеясь, что счастье там, надо только протянуть руку и взять его. Он привык, что у него все всегда получалось и без больших усилий. Но с первой женой Лидой он разошелся, вторая Пышка, как он ее звал, смертельно заболела и уехала. Сейчас жил с третьей. Много раз менял место жительства, но, кажется, осел в Майкопе, на родине Веры.

Если две старшие снохи, Дуняха и Евдоха сейчас трудились у плиты. Младшая невестка не приехала. Сказала, что это твоя мать, езжай, а мне там делать нечего. Сейчас Павел стоял, опустив непокрытую голову и о чем-то думал. Сожалел, что живет далеко, и виделся с мамой не часто, или о чем-то еще?

Батюшка раздал нам горящие свечи и велел держать в руках. Он разжег кадило и, помахивая им, начал службу.

Глядя на маленькую, худенькую женщину в гробу, я подумала:

— Зачем сделали такой большой гроб? — и мысль, как молния пронзила голову, — наверно, в течение года еще кто-нибудь умрет. — Нет, нет! — отгоняла я ужасные мысли, мне казалось, если я их отгоню, то ничего страшного не случится, все будут жить, как и жили.

Но мысли были и через год похоронили Алексея. Он умер в страшных муках.

Отслужив молебен за упокой, батюшка сказал:

— Родные прощайтесь.

Все молча подходили, молча стояли несколько секунд, молча наклонялись и не прикасаясь губами к венчику на голове бабушки, целовали его и с благочестивым видом отходили. Все происходило медленно, беззвучно, как в немом кино. Дошла моя очередь прощаться с моей бабушкой. Я подошла, наклонилась, поцеловала венчик, и тут что-то случилось. Я упала на грудь бабушки. Моей бабушки, родненькой, любимой и любящей, моей бабы-мамы и безмолвно закричала, заплакала, забилась в судорогах. Её холодное твердое как камень тело, не отвечало. Лежало тихо и отчужденно. Она больше никогда меня не обнимет, никогда не скажет ни единого слова. Не пожалеет, не поругает. Никогда!

Она никогда не скажет больше:

— Катя, боже тебя упаси, стать журналистом. Их убивают, Катя. Подумай, как ты будешь жить. И это та женщина, которая не знала в своей жизни ни одной буквы, не прочитала ни одного слова. Но зато в деньгах она разбиралась прекрасно, и даже когда совсем ослепла, распознавала достоинства купюр на ощупь.

Она никогда не скажет с укоризной:

— Катя, Катя, что же ты нашла себе мужа рыбака. Что рыбак, что пастух это одно и то же.

Она никогда не узнает, что на самом деле у меня замечательный муж, и что я счастлива с ним.

Теперь у меня никогда не будет дома, куда я смогла бы приехать. Никогда не будет человека, в чьи ладони можно спрятать лицо и поплакаться. Никто не будет радоваться за меня и со мною вместе, искренне, безо всяких тайных мыслей. Бабушка, бабушка, как мне теперь жить?

Чувствую, чьи-то руки оторвали меня от гроба и отвели в сторону. Вокруг все также стояла тишина. Я ее тоже не нарушила. Я не могу причитать вслух, и не хочу и не буду. Люди все равно не поймут. Слезы текли по щекам и заливали стекла очков, я шла вместе со всеми на ощупь, но самостоятельно. Не опираясь ни на кого. Мне и дальше нужно будет жить самостоятельно, для этого нужно быть сильной. Мы шли вслед за гробом тихим шагом, шли все небольшим селом, провожая Феклу в последний путь.

Мысли застыли в голове, все не решался какой-то важный вопрос, я никак не могла понять, какой именно и нужно ли его решать. Я шла и чувствовала своими руками и грудью холодное твердое тело бабушки, но страха больше не было. Я больше ее не боялась, я жалела, что она умерла. Пришли другие мысли, успокаивающие: бабушка родилась в 1985 году, а сейчас 1971 год. Она прожила 86 лет. Слава тебе, Господи. Упокой, Господи, душу твоей рабы Феклы. Не оттолкни ее душу от себя. Прости ее за все грехи, если она такие совершила.

Возвращаясь с кладбища, я заметила, что рядом со мною идут Лиза, моя мама и Таня. Они идут рядом и терпеливо ждут, когда же, наконец, я их замечу. Мама подошла и сказала:

— Здравствуй, Катя. Как ты живешь?

— Нормально, — буркнула я. Мне не хотелось вдаваться в подробности жизни ни моей, ни ее. Мне не хотелось с нею разговаривать. Предательница!

— Я шла молча и ничего не говорила. Таня тоже молчала. Дойдя до калитки Гнитиев, мама протянула ко мне руку и раскрыла кулак. В ладони лежали два кольца и серьги. Золотые, красивые, комплектом. Обручальное кольцо, перстень с розовым камнем и серьги с такими же камнями.

— Катя, ты выходила замуж и я тебе ничего не подарила. Возьми это. Хоть чем-нибудь я тебе помогу. Возьми.

Я посмотрела в ее ладонь и высокомерно подняла голову, произнесла.

— Такие безделушки я уже и сама куплю. — Резко повернулась и ушла во двор.

Зло, обида, досада наслоились на горе потери любимого человека.

«Нахалка! Где она была всю мою жизнь? Хочет откупиться безделушками. Не нужно мне ее золота. Не нужно. Мне всю жизнь была нужна мама добрая, нежная, любящая. Мама с ее нежным и добрым голосом. Где она была всю мою жизнь. Явилась теперь — на, Катя, возьми. Никакое золото не заменит тепло материнских рук. Неужели она этого не понимает? И тогда в Баку, когда я еще училась в техникуме. Приду в магазин за хлебом, а мне продавщица дает кулек конфет или духи „Красная Москва“. Я их, конечно, не беру. Зачем мне конфеты вместо мамы. И что ты за мама, если не знаешь, что я не люблю духи и губную помаду, и различные кремы. Я не беру подарки и даже грублю продавщице.

— Отдайте ей обратно. Нашлась мама, тоже мне».

Обида не проходила, а копилась день ото дня, наслаивалась с годами, и как избавиться от этого. Не знаю. Кажется порой, что с годами буря прекратится, боль утихнет и застынет, как вода в тихой заводи, но стоит единственной капельке попасть в слабое место, как боль взрывается с новой силой и терпеть это дальше уже невозможно.

Подошел ко мне дядя Миша и приветливо сказал.

— Катя, приходи к нам ночевать. Тетка Дуська уже приготовила тебе постель. Приходи.

— Хорошо, дядя Миша, — на душе потеплело. Я всегда его любила больше, чем Алексея. Он был мягче, нежнее, хорошо ко мне относился. Я ходила к ним в гости чаще, чем к другим Верченковым.

На следующий день я нагрела воды на печке и принялась за стирку. Собрала все тряпки по дому и включила стиральную машину «Ока». Я всегда это делала, когда приезжала. Развесив стираное белье, я развела известь в ведре и собралась побелить дом. Во-первых, дед для этих дел уже довольно стар, во-вторых, после покойника это сделать надо обязательно. И в-третьих, я это всегда делала и теперь мне нестерпимо захотелось выбелить и вымыть весь дом, возможно, в последний раз.

Вошла мать и сказала:

— Катя, ты белишь? Таня тоже хочет тебе помочь.

— Ну, пусть поможет, — я милостиво разрешила. Несмотря ни на что, ни на какие передряги и сплетни, Таню я любила всегда. Часто думала, а вот если бы мы жили вместе, я любила бы ее сильнее или также? Вопрос повисал в воздухе, потому что проверить это я уже не могла. Маму я тоже любила, сильно любила, как может любить дочь своих родителей, но все же верх брали обида и гордость.

Пока мы с Татьяной белили и мыли, собрались все родственники на консилиум. Клавдия шикнула на меня.

— Тише греми, чистюля. Дай послушать.

Они решали вопрос о наследстве. Они требовали с деда «матерщину», то есть часть материной доли. У деда кроме дома ничего нет. Допустим, продаст дед дом. А где же он должен жить? А, понятно, купит себе поменьше. Ясно. Ясно, как божий день. Ну что ж вы сыновья и если вы считаете, что поступаете правильно, Бог вам судья.

— Катя, Михаил и Алексей сыновья бабушки, а деду они никто, вот они и требуют материну долю, — уговаривал меня отец.

— За столько лет прожитой жизни вместе, за столько лет родственных отношений с дедом, они не стали близкими. Неужели им все равно, что дальше будет с дедом? И потом, вы разве обедняете без этой сотни другой?

— Не обедняют, но и деньги лишними не будут.

— Да... — вздохнула я, увидев другую сторону жизни. — Пап, у меня предложение. Мы все равно здесь, давайте съездим в Баку, проведаем Васечкиных. Вы не представляете себе, как я соскучилась по тете Марии. Она относилась ко мне как к родной. Не отделяла меня от своих сыновей.

— Нет, дочь, я не могу поехать, — вздохнул и, понизив голос, добавил, — с какими глазами ехать?

— Пап, она чудесная женщина, — стала убеждать я отца.

— Я знаю, но случилось такое, что я не могу теперь показаться ей на глаза.

— Так что случилось? Расскажите, и Вам будет легче.

Мария с Валеркой приехали к нам зимой в отпуск. Хотели погостить у нас. Они с Верой были подругами и Мария добросовестно отнеслась к тебе, когда ты жила у нее. Теперь она считала, что вполне могла пожить у нас какое-то время. Отдохнуть. Но Вера считала по-другому. Она приревновала Марию ко мне и выгнала их. Они с Валеркой ушли прямо ночью.

— Да, ситуация. Поистине — не делай добра, не будет и зла. Жаль, а мне очень хотелось с нею повидаться. Тогда придется ехать сразу домой, — опечалилась я.

— Я поеду через Ростов. Хочешь, поедем вместе до Армавира, а там я — на свой, а ты — на Волгоградский поезд.

— Можно и так, — мне было абсолютно все равно, как ехать и сколько сделать пересадок. — Я поеду до Лихой, а там сделаю пересадку. — Мне очень хотелось подольше побыть с отцом.

Из памяти всплыло событие, которое произошло со мной в 1967 году, когда мои родители уехали в Майкоп, и я временно жила у Марии.

От них я уезжала на двухмесячную производственную практику в Астрахань и теперь возвращалась обратно. Как я была рада, что свет в окне горит...

Самолет рейсом «Астрахань — Баку» приземлился в одиннадцать часов ночи. Пока получила вещи, потом на автобусе добиралась до города, потом по городу на другом автобусе, прошло еще два часа. Ночь везде опасна, в любом городе и в любом селе, только существует разная степень опасности. В Баку, в азербайджанском ночном городе, для русской девушки девятнадцати лет опасность очень высока. Поэтому я не старалась сдержать свой страх и прекратить дрожь в коленках, а шла к дому и молча молилась. Господи, помоги мне. Хоть бы кто-нибудь был дома. Ну, хоть бы кто-нибудь был дома. Ни тени сомнения в том, что мне могут просто не открыть дверь. Если будет кто-нибудь дома, неважно кто, мне обязательно откроют дверь.

Повернула за угол дома, с замиранием сердца посмотрела на окна. В одном окне свет горел. Замечательно. Значит, дома кто-то есть. Почему долго не спят? Неважно. Это их квартира и они вольны делать что угодно. У Васечкиных две комнаты на первом этаже в хрущевке. Небольшая кухня и совмещенная ванная комната с туалетом. Из комнат, одна большая, другая, меньшая, в ней и стояла моя кровать. Слава тебе, Господи, свет горит. И несмотря на то, что я еще находилась вне дома, страх сменился радостью.

Зашла в подъезд, первая дверь налево — их дверь, подхожу, слышу голоса, музыку. Стучу. Шум стих, шаги. Тишина. Стучу еще раз. За дверью настороженная тишина.

— Кто там? — немного погодя голос Николая.

— Коля, это я, открой, — прошу я.

Из-за двери слышится вздох облегчения. Щелкает замок, открывается дверь.

— Катя приехала, — обрадовался он и в то же время чувствуется как ему не ловко передо мной за свою компанию. Если бы он знал, что я приеду...

НО я так рада, что мне открыли дверь, что не обращаю внимания ни на его неловкость, ни на его гостей, захожу смело, как к себе домой. Спасибо, что такие люди есть на свете.

— Здравствуйте, — здороваюсь со всеми разом.

— Привет, здравствуйте, — отвечают разные голоса

— Познакомьтесь, — Коля обращается к гостям, — Катя, почти член семьи.

— Временный член семьи, — добавляю я.

Посреди комнаты полированный стол, он всегда тут стоит, только сейчас его раздвинули и накрыли. На этом столе я выполняла домашние задания, писала курсовую работу, на этом же столе буду писать и дипломную работу. Николай будет удивляться — и зачем тебе все это надо?

Стол украшен нехитрой снедью, и парой бутылок красного вина. Вокруг сидят три пары молодых людей, в том числе и Николай.

Я прошла в другую комнату и поставила чемодан, сумку отнесла на кухню и отправилась в ванную комнату мыть руки.

Николай все время возле меня. Суетится, будто чувствует вину.

— Катя, вот простыни, вот суп, — потом спохватывается, — да, все ты сама знаешь.

— Знаю, — улыбаюсь я. — Все я знаю, — я счастлива и готова расцеловать Николая в его веснушчатые щеки, хотя, чего греха таить, мы с ним частенько ссоримся. Я счастлива — мне открыли дверь, и теперь я в безопасности. У меня опять есть надежда на будущее.

Переодевшись с дороги, я вышла из спальни. Николай пригласил меня за стол, дал вилку и чистый стакан.

Шепотом объяснил.

— Мама с Валеркой уехали в отпуск. Катя, ты меня понимаешь?

— Не волнуйся, — обещаю я. Наконец-то, он решился меня попросить, а то ходит всегда гордый, поглядывает свысока. А можно бы и пониже, я умею тайны хранить. Ни разу Валерку не выдала. Но Колька ничего об этом не знал.

Мне налили красного вина:

— За что пьем? — весело спросила я и уже знала ответ. Лето, молодость и, главное, мамы нет дома. Глупо спрашивать.

Я выпила, закусила колбасой, хлебом, свежими огурцами. Чудесная штука самолет. Еще сегодня я была в Астрахани и уже — в Баку. По городу ехала дольше, чем летела через весь Кавказ. Насытившись, я встала из-за стола, не хотела им мешать.

— Спасибо за ужин, я устала и хочу спать. Всем спокойной ночи.

В спальне единственная односпальная кровать, я поменяла простыни и легла. Какое блаженство!

В комнату вошла одна из девушек.

— О! Она тут легла, — разочарованно произнесла она. — А я где буду спать?

— Это не мое дело, — отвечаю победно. — Кровать эта моя. Так что успокойся.

Она ушла к ребятам, и там стали решать вопрос о ночлеге. Мой приезд внес коррективы в их вечер. Я лежала и думала.

Какая замечательная семья, Васечкины! Что было бы со мною сейчас, если бы не они. Куда бы я пошла? Ночью? В таком большом и враждебном городе? Ощущая тепло в груди, я незаметно уснула.

Часть 2. Глава 11

Я обеими руками держала бабушку на весу, как держат маленьких детей. Держала и чувствовала ее холодное, твердое, мертвое тело и знала как ей тяжело, она очень устала, ее левая рука свесилась, а высохшие мертвые губы произнесли в сердцах:

— Господи, когда вы меня положите.

Поднимаю глаза и вижу, что бабушка уже сидит на диванчике, крест на крест привязанная к спинке толстыми веревками. Сидит очень прямо в неудобной позе, а там, в передней комнате, где стоит печь, горит свет, играет музыка и слышны женские голоса. По шуму я определяю, что в передней комнате застолье и мне совсем не нравится, что дед устроил вечеринку, а бабушку привязал к спинке дивана, чтобы не мешала. Я пошла к двери, чтобы сказать об этом деду и проснулась.

Страха от покойницы не было, но досада на деда осталась. Что у него случилось? Или с ним? Предлагала же я ему:

— Дедушка, поедем ко мне жить. Я у Вас жила, теперь Вы у меня поживете. Поедем.

— Нет, Катя, я тут останусь.

— У нас дом большой и муж у меня хороший, Вам понравится у нас. Поедем, дедушка, все равно у Вас дом хотят забрать.

— Ничего, я дом продам, а себе куплю поменьше и буду жить. Моя часть в доме тоже есть.

Надо было мне настоять, убедить деда, увезти его, а теперь вот думай, что там у него стряслось? Надо спокойно подумать, почему я держу бабушку и не даю ей лечь. Я держу... не даю лечь... подушки. Все правильно. Мне дали две ее подушки. Я их привезла и положила, а сплю на своих подушках. Наверно, на ее подушках надо спать. Хорошо, сейчас все сделаю и, тогда она, наконец, ляжет, и будет отдыхать.

Я распорола все свои подушки и ее тоже, перемешала перья и набила наперники заново. Зашила, выбила из них пыль, надела наволочки. Теперь ее подушек нет. Теперь все мои и в каждой перья из бабушкиных подушек. Теперь будем спать не разбираясь, где чьи. Замечательно. Но остается еще вопрос. Почему бабушка привязана к дивану. Этот диванчик когда-то дед делал сам, он стоит у окна, а бабушка сидит на нем и перевязана крест на крест. Как будто ей нет места в ее доме. А в соседней комнате застолье. Боже праведный, неужели дед с бабами кутит? Догадкой пришла нехорошая мысль. И это в 75 то лет. Что же это такое? Неужели дед с ума сошел на старости лет. Нет-нет, такого не должно быть. Это всего лишь сон.

Как-то возвращаясь с работы, в одной руке держала увесистую сумку с продуктами, другой рукой вела за ручку Андрюшу. По пути зашла за ним в детский сад и думала об участи женщины на этом свете. Утром нужно семью накормить, проводить на работу, в школу или в детский сад, отработать смену на производстве, вечером закупить продукты в магазине, зайти за ребенком с детский сад, приготовить ужин, приготовить одежду для семьи на следующий день, а ночью нужно быть мужу женой. Так уж повелось — из по кон веков дома вся работа женская и сколько бы я ни старалась приобщить мужа к домашней работе, толку было мало. Он не спорил, не сопротивлялся, он бодро говорил:

— Что делать? Я на подхвате.

— Ваня, воды принеси.

— Щас, — и с ведром уже шел к колонке.

— Ваня, еще воды.

— Щас, — и опять шел.

— Ваня, вынеси воду. — Он тут же нес ведро во двор.

— Ваня, воды.

— Сколько тебе надо воды? — начинал удивляться он.

— Ваня, воды.

— В той, другой жизни ты была уточкой, — догадывался он и шагал к колонке.

— Ваня, вынеси воду.

— Да, ты уточка и в этой жизни, — сообщал он, и уже чувствовалось, что он тоже устал, и ему это все надоело.

— Ваня, еще раз вынеси, уже немножко осталось. Потерпи, — успокаивала его. А сама тоже устала, хотелось поесть и почитать.

— Ладно, вынесу, но ты будешь должна.

Когда он возвращается с надеждой, что дела уже закончены, будет, наконец, ужин и вечерний отдых, то слышит опять.

— Ваня, повесь это белье, а я накрою стол. Сейчас будем кушать.

— Правда будем есть? Я думал, ты уже забыла про еду, — оживляется он.

— Ваня, Андрюша терпит, а ты не можешь, — успокаиваю, как могу.

— Андрюшу ты кормила, я видел. Хорошо, повешу. А тебе не стыдно, что я вешаю белье? Люди подумают, что я и стирал.

— Пусть думают что хотят. Мне все равно. Ты знаешь кто стирал и я знаю, а они пусть смотрят в своем дворе. Ваня, будь выше этого.

Я накрывала на стол, будет как всегда поздний ужин. После ужина искупала Андрюшу, уложила в кроватку и стала читать его любимую сказку «Заячья избушка».

Когда, наконец-то, все дела были переделаны, уселась на стул, ноги поставила на край духовки, моя любимая поза, и принялась за корреспонденцию. Газеты и журналы мы выписывали каждому по интересам, и почтальону приходилось заглядывать в наш почтовый ящик ежедневно. «Труд» центральный, «Труд» местный — о новостях родного края, «Комсомольская правда», «Рыбное хозяйство», «Вокруг света», «Работница», «Советская женщина», «Веселые картинки».

Ваня уже лежал на кровати с газетой в руке, а я распечатала письмо от деда. Как он там живет? Не захотел ехать ко мне...

У него и письмо такое же не торопливое, как он сам. Крупные буквы второклассника складывались в долгожданные слова: «Здравствуй уважаемая моя унучка Катерина Павловна. Во-первых строках своего письма сообщаю что я жив и здоров чего и тебе желаю пропишу тебе свои новости корову я продал кормилицу зачем она мне молоко буду иногда покупать женился на наташке грибенючке ты ее знаешь она живет в бывшем семеновом доме с дочкой галей наташка хорошая жить я пошел до нее дом еще не продал». Дальше шло сообщение о погоде, приветы сыну и мужу.

«Вот тебе раз. Вот тебе и дед. Я думаю, что он уже старый, а он женится на пятидесятилетней женщине. Действительно, пути господни неисповедимы: то у него жена на десять лет старше, то — на двадцать пять лет моложе. Ну, что же, если дедушка считает, что с Грибенючкой ему будет лучше... он хозяин своей судьбы. А я могу только предложить свою помощь. Теперь понятно, почему мне такой сон приснился. Бабушке еще только сорок дней, а он уже женился, значит, он сватался с застольем, когда душа его жены была еще в доме. Бог тебе судья, дед. Я только хочу тебе счастья и здоровья».

Часть 2. Глава 12

Трудная, размеренная делами жизнь, шла день за днем, и со дня похорон Феклы прошел год. Лето выдалось сухим и жарким, осень пришла такая же сухая и теплая. Точнее сказать не теплая, а жаркая осень. В конце сентября температура воздуха достигала +32 градуса.

Огороды убирали, не спеша, ждали бабьего лета. Капуста в каждом дворе осталась не убранной, а за речкой земля под огородами — не вспаханной. Лесополосы не торопились сбрасывать листву. Она цвела буйными кострами самых разных расцветок и оттенков и среди этого празднества только акация дополняла убранство темной вязью голых веток.

На приусадебных участках яблони стояли красивые и важные, отдыхающие от недавно собранного урожая. Вишни, сливы и абрикосы не уступали им в своей зеленой роскоши.

К вечеру пошел мелкий осенний дождь, хотя на небе не было ни туч, ни облаков, а сквозь негустую мглу пробивали лучи заходящего солнца.

Утром воздух был чист и свеж, дышалось легко, а глазам открылась чарующая картина. Снег лежал везде: на крышах домов и различных построек, на заборах и деревьях, на проводах. Теплые густые листья хорошо удерживали толстый слой снега. Вязь из листьев, веток и снега создавала причудливые, сказочные узоры. Яблони опустили свои ветви до земли, и электрические провода сильно провисли под тяжестью снега.

Нестерпимо захотелось нарушить всю красоту, стряхнуть с веток лишнюю тяжесть, облегчить страдания деревьев. Взяла ключ и отправилась в сарай за лопатой, чтобы очистить дорожки и поискать какую-нибудь толстую палку для сбивания снега с деревьев. За ночь выпало до 30 сантиметров снега, а в лощинках он засыпался в сапоги.

Ударяя палкой по веткам, я устраивала мощный снегопад себе на голову, подняла капюшон и перестала бояться снегопада — за шиворот он больше не попадал. Переходя от дерева к дереву и обрушивая комья снега себе на голову, незаметно развеселилась и стала читать детские стихи:

Все лицо и руки,

Залепил мне снег.

Мне в сугробе горе,

А ребятам смех...

В любую погоду размеренность жизни продолжалась. Управившись со снегом, я отправилась на работу.

Рыбозавод выполнял заказ на специальные поставки рыбы. Отборного, вяленого синца укладывали в деревянные ящики по всем правилам ГОСТа, после этого ящики зашивали белой тканью и подписывали адреса. В Красном уголке или по другому названию, в актовом зале, мы этой работой и занимались.

Мы, — два лаборанта и технолог, зашивали ящики и подписывали. Мне досталось подписывать адреса. В Москву, дом отдыха Архангельское, туда, где отдыхали сильные мира сего. Рыба у нас выдержана по всем показателям, и отправив партию такой рыбы, мы все равно волновались. Так, на всякий случай, хотя знали, что не ударим в грязь лицом.

В Красный уголок вошел шофер и сказал:

— Катя, я сестру тебе привез.

Мы с Женей Коноплевой переглянулись. У нее есть и сестра и брат, а у меня нет никого — всегда так считалось.

— С Поповки? — строго спросила я у шофера.

— Я привез ее с Поповки, но приехала она из Баку.

Сердце екнуло, неужели и правда Татьяна приехала. Вот здорово. Не одеваясь, накинула на голову шарф, который лежал у меня на плечах, и выбежала из комнаты. Не верю своему счастью. Неужели ко мне приехала сестра? Сестра... какое прекрасное слово. Кто не терял, не может понять. Неужели ко мне приехала все-таки сестра? Сердце стучит сильнее в ожидании радости.

На дворе уже октябрь, тепло разом закончилось, зачастил мелкий осенний дождь и дул противный холодный ветер.

У центральных ворот завода стоял ГАЗ-69, и над кабиной была видна голова, за машиной действительно стояла женщина. Одетая женщина, только лица не видно. Я бежала, всей душой желая увидеть Татьяну.

Из-за машины вышла, нет, не Татьяна. Совсем не Татьяна и я автоматически, совсем не думая, выпалила.

— Я думала правда, Татьяна приехала, а тут вон кто, — и повернулась, чтобы уйти обратно.

Повернулась, увидела стоящего шофера и сказала ему:

— Ты знаешь, где я живу, вези, там... ключик возьмешь. Вези.

И побежала обратно в Красный уголок подписывать ящики.

Правильно я сделала или нет, не знаю, но в тот момент пока поворачивалась, чтобы уйти, как уходила всегда в те редкие моменты, когда моя мать все-таки приходила ко мне в школу. Когда я поворачивалась, чтобы уйти, в моей голове молнией пронеслись мысли. Я представила себе расстояние от нашего Нижнего Чира до Баку. И еще представила, что сейчас уже вечер, четыре часа дня и через час совсем стемнеет и, что в Нижнем Чиру нет гостиницы, а до железнодорожной станции почти 50 километров и, что автобусы идут только два раза в день, утром, да, еще один раз вечером. И еще мне вспомнилось о том, сколько бы я ни ездила, всегда находились добрые люди, которые не оставляли меня на улице. Они приглашали меня к себе домой, кормили ужином, а потом еще и завтраком. То были совершенно чужие люди, а передо мной стояла женщина, которая дала мне жизнь и как бы ни сложилась жизнь, не мне ее судить.

Тот жест, который можно было расценить как жест вертлявости, вместил в себя ряд сомнений и решение принять мать, а там будь что будет.

Я возвратилась в Красный уголок, взяла авторучку и принялась нацарапывать адрес.

— Катя, к тебе правда сестра приехала? — спросила Ирина Щепелькова, инженер-технолог завода.

— Нет, не сестра, а мать приехала, — ответила спокойно.

— Мать приехала, а она сидит спокойно и пишет, — удивляется Ирина.

— Уже пятый час пошел, скоро рабочий день закончится.

— Иди домой, — настаивает она.

— Надо подписать ящики, завтра с утра их отправлять, — объясняю им.

«Они ведь ничего не знают. Совсем ничего не знают ни о матери, ни о моей жизни. Я приехала и с тех пор живу на виду, а что было раньше им знать не обязательно».

— Иди, иди домой. У тебя и печка не топится.

— Да, правда. В доме теперь холодно, а она с дороги. Пойду. Спасибо, что отпустили. До свидания. — Я на ходу застегнула пуговицы, подхватила сумку с хлебом и закрыла за собой дверь.

Нижний Чир раскинулся на двух холмах. Рыбозавод расположился на Южном, а мой дом — на Северном. И куда бы я ни шла, домой или из дома, мне все равно было идти сначала с горы, а потом в гору. Гора была не крутая, но очень уж продолжительная и я приходила домой совершенно обессилевшая.

И сейчас я шла домой, чувствовала свою усталость и чувствовала, как у меня прорезается жалость к матери. Она с дороги, устала. Она не просто с дороги, она приехала по старому адресу в Поповку. Мастер цеха вызвал машину с заводоуправления, чтобы отправить ее ко мне. Конечно, мать устала, а в доме холодно, мы растапливаем печь вечерами, когда приходим с работы, и кушать там нечего, съели все, когда пришли в обеденный перерыв и даже посуда стоит не мытая. Наша печь топится углем, а мать горожанка, она привыкла жить с газом. Сидит в чужом холодном доме и грустит, что приехала. И такая жалость во мне разгорелась — не передать.

Дойдя до дома, увидела, что из трубы валит дым, приятно удивилась — мать сама затопила печь. Молодец. Открыла дверь и вижу, что она моет посуду и Андрюша дома, бросился мне навстречу.

— Мама, меня бабушка взяла из садика.

— Вот и хорошо, — говорю я. — Как Вы детсад нашли?

— Спросила. Он ведь рядом.

— Мам, мы всегда вечером топим печь, и готовим, и моем посуду, — оправдываюсь я.

— Так все делают, не переживай, — улыбается она очень настороженно, одними губами, а в глазах тревога, как я отнесусь к ней на этот раз. Покончив с посудой, она принялась выкладывать гостинцы. Здесь было варенье из инжира, свежие гранаты и мои любимые орехи, колбаса и сливочное масло, мед и банка маринованных грибов. Она доставала и доставала из сумки, будто та была бездонной.

— И все это вы тащили? У нас, что же, есть нечего что ли?

— Я хотела привезти вам гостинцев. Угощайтесь. Андрюша, я и тебе привезла машинку. Держи.

— Сибо, — он покивал головкой и тут же зажужжал губами, подражая гулу мотора, иногда выпуская пузыри.

— Катя, извини, ты не взяла кольца, так я раздала их девчатам. Тане и Оле. Они взяли. Честно сказать, я так боялась ехать сюда. Боялась, что ты меня выгонишь. Мы поговорили с девочками и решили, что мне надо ехать. Тане девятнадцать лет, она хочет выйти замуж за курсанта.

— Хочет, так пусть выходит — это ее жизнь.

— У меня еще есть девочка, Олечка. Помнишь, я как-то спросила тебя, что если я рожу еще, а ты мне сказала: «Родишь, — будет человек». Теперь это девочка восьми лет, она тебе понравится. Мужа у меня нет. Пожила с Михайловским и решила, чем у меня один ребенок без отца, так пусть лучше обе будут без отца. Так не будет обид, когда папа делит, «это моя дочь, а ты Танька — чужая». Я обеим буду и матерью и отцом.

— Здравствуйте, — Ваня пришел с работы.

— Здравствуй, зять, — мама встала и пошла навстречу, протянула руку, улыбнулась.

— Ваня, это моя мама, познакомься.

— Здравствуйте, Иван Андреевич, — сообщает он и, повернувшись ко мне, спросил, — Катюня, мне ее мамой называть?

— Желательно, я же твою мать называю мамой.

— Хорошо. Здравствуйте... — с трудом произнес, — мама, — немного помолчал и добавил, — тёща, — и громко рассмеялся. Тёща поймала нить и тоже рассмеялась.

Она прожила у нас четыре дня. Андрюше сделали каникулы, чем он был очень доволен. За это время мать рассказала, как они жили с отцом. Жили сначала в Ароновке у его родителей, потом жили в Баку в комнате семь квадратных метров в мужском общежитии. Жили в нужде, впроголодь. Она никого не ругала, никого не винила. Сказала, что отца призвали в армию, когда у них было двое детей, а оттуда он привез себе жену. Добавила. Ну, это ты уже должна помнить, ты уже большая была.

Через четыре дня она срочно собралась и уехала домой, потому что у нее дома маленькая девочка Олечка. Мы ее проводили до вокзала.

Часть 2. Глава 13

Просидев в тюрьме невыносимо долгих девять месяцев до суда, я поняла, что уже не та. Вера в правосудие во мне едва теплилась. Иногда ночами нас брали на хозяйственные работы, чистить картошку или мыть где-нибудь тюремную лестницу и, чтобы не сойти с ума от безделья, мы бежали на перегонки, покрикивая на новеньких:

— Лежи, ты еще не заслужила ночной работы.

Или:

— Посиди с мое, тогда и пойдешь чистить картошку.

Это было долгое занятие, на всю ночь. Время проходило в разговорах о доме, о свободе, о бывшей работе и, о чем бы ни заходил разговор, он всегда заканчивался воспоминаниями о детях. О них мы могли говорить бесконечно долго, но потом кто-нибудь произносил магические слова, и все замолкали. Каждая сидела молча и думала о своем. В отношении детей мы были очень суеверными, боялись за их жизнь, за их покой. Вдвойне боялись, потому что их не видели и ничего о них не знали.

Тогда кто-нибудь произносил:

— Хватит говорить о детях ночью, а то они там, дома, будут скучать и плакать.

Мы прекращали разговоры, потому что каждая женщина была согласна на то, чтобы ее ребенок забыл свою мать, но только бы ему было хорошо, только бы он не болел, только бы он не плакал.

Иногда у нас были ссоры и драки, как бывает среди людей лишенных жизненного пространства, и тогда кто-нибудь более мудрый говорил:

— В чем дело? За какую статью медали дают? Сидим все вместе, значит, все хороши.

Однажды был случай, который запомнился больше других своим казусом. В тюрьме делали прививки от тифа. Поголовно. Пистолетом. Конечно, я возмутилась, и от прививки отказалась, заявила:

— Тифом я заболею или нет, а сифилисом вы меня заразите точно.

Большие, сильные мужчины в белых халатах на меня накричали, заломили руки назад и сделали укол в плечо. От обиды, от бессилия и безысходности я заплакала, легла на кровать и укрылась с головой. Покончив с прививками, медицинские братья ушли.

Не долго мне пришлось оплакивать свою судьбу. Сильные руки повернули мое лицо кверху и влепили кулаком в глаз. Реакция кошки сработала, и я уже вцепилась в горло обидчицы. Я занимала невыгодное положение, но старалась не только защитить себя, но и напасть. Поражения получить было нельзя. Ни в коем случае! Но тут появились еще несколько рук. Они стащили меня с верхней койки на нижнюю, и придвинули к самой стенке. Это мои подруги, они решили мне помочь. Сели на край кровати в ряд, спрятали меня от обидчицы.

Молодая крупная сильная девица Ирина стерпела мою выходку с тазиком, но теперь сдержаться не смогла.

Открылась дверь, вошли несколько офицеров:

— Кто тут дрался? Собирайтесь в карцер!

Я выбралась из своего укрытия и заявила:

— Я не хочу болеть. У меня маленькие дети и вернуться к ним я должна здоровой.

— Статья?!

— Девяносто вторая.

— Хорошо. Мы сейчас выясним.

Они ушли и опять дверь закрыли на замок. Слышу.

— Ты допросишься. Какая она чистая и хорошая. А сифилис запросто схватить. Влюбишься и дашь ему, а он оказывается больной и молчит, сволочь.

— Противная домашнячка. Холеная вся. Посидела бы с нами по подвалам, лоск-то и слетел бы. Чертова аристократка, — подала гнусавый голос маленькая худая женщина замызганного вида.

— Слушай, у тебя ведь был дом и муж, и двое деток, а ты все это сменила на подвал, — я била словами. — Сама рассказывала, как тебя муж и свекровь искали, пьяную домой приводили. У тебя все было. Сама хотела быть бродяжкой, кто тебе виноват? Ты чистенького мужа сменила на грязных вонючих бомжей. Теперь не завидуй никому.

— Успокойтесь, хватит шуметь, — вмешалась Ветошкина.

Тут дверь с лязгом открылась, и опять вошли офицеры.

— Женщины, не переживайте, в пистолете предусмотрено устройство со спиртом. Каждый раз после укола, игла попадает в баллончик со спиртом, и следующему — укол уже стерильный.

— Если так, — я опять открыла рот, — то в том баллончике уже не спирт, а кисель от грязи.

— Не кричите, а собирайтесь в карцер, — офицеры были не довольны тем, что их доводам женщины не поверили. Это недовольство чувствовалось в их голосе. — Обе! — и ушли опять.

Немного погодя, они вернулись, на этот раз веселые и жизнерадостные.

— Женщины, — у них смеялись не только губы, но и глаза. — Женщины, а вы знаете, что в пистолете вообще нет иглы, лекарство подается под давлением, сильная струя пробивает кожу. Ясно? Не переживайте, все безопасно и стерильно. До свидания.

Они ушли и забыли о карцере. Было видно, что до происшествия, они и сами не знали устройства шприца-пистолета, но они ведь и не врачи.

Мать из Баку приехала поздно, к тому времени мое дело уже передали из районной в областную прокуратуру. Моим показаниям никто не верил, а наоборот, перевели меня в разряд «несознанки», то есть — не осознавшей свою вину. Кроме того, если я занимала такую должность, значит, могла организовать и хищение денег. Адвокат со своей стороны взяла немалые деньги на защиту и все старалась узнать у меня, «а как же все-таки было на самом деле?»

Вот так. Наше самое справедливое правосудие в мире...

На суде меня объявили главарем, и за «великие заслуги» я получила шесть лет с отбытием наказания в колонии общего режима.

После суда мне позволили увидеть родственников и мужа. Детей не привозили из моральных соображений. После приговора мне было уже все равно. Я видела мать, мужа, его родственников, с которыми мы неплохо прожили почти восемь лет. Но мне было все равно. Есть они тут или нет. Я перестала соображать и чувствовать.

После суда нас, идущих по одному делу, поместили в одну камеру. У них тут же оказалась бутылка водки и закуска, наверно, родственники передали, а я безучастная ко всему, сидела, положила голову на свои колени, и плакала. Слезы текли и ничего не смывали, ни горечь, ни обиду, ни боль в душе. Деток я не увижу еще долгих пять лет.

Те ребята, соседи по КПЗ, когда-то правильно сказали: «Запасайся терпением». Я отбрасывала их слова, отметала сомнения. Мне казалось, еще чуть-чуть потерпеть и я буду дома. Дома... оказывается, зря верила. Ложь! Кругом ложь и жестокая алчность.

Как теперь жить? Чем жить дальше? Во что верить? Мать что-то говорила о жизни. Но что она говорила? Что? И Ваня что-то говорил... он меня будет ждать. Ждать еще шесть лет? Не может того быть...

Еще он говорил о детях. У них все хорошо. Общие слова, их говорят, когда ничего не хотят говорить или когда сказать нечего.

Еще рассказал, что дети подросли. Андрюша ходит на подготовку в школу, осенью пойдет в первый класс. А Павлика взяли Петро и Анна. Они его любят и жалеют.

Шесть лет... шесть... шесть лет, вот так — условно. Хорошее условно.

Ваня еще сказал:

— Терпи, жизнь продолжается, и помни о нас. Приедешь в лагерь, напиши и адрес сообщи. Ты меня поняла? Мы тебя ждем, ты нам нужна. Терпи.

Шесть лет... Боже мой... шесть лет...

Слышу голос:

— Катя, да, сколько же в тебе воды? Ты уже сутки плачешь, — те же самые слова мне сказал милиционер почти год назад.

Уже почти год я в клетке, ни тебе свежего воздуха, ни тебе солнышка, ни тебе радости. Чем я прожила этот год? Или я не жила? Уснула, как лягушка во льду. Время жизни остановилось, вот только глядя в зеркало, этого не скажешь. Не скажешь — повзрослела на один год. Нет, можно смело сказать — постарела на много лет.

А ведь впереди еще пять лет...

Часть 2. Глава 14

Нежданно-негаданно нагрянули отец и мачеха. Как говорила моя свекровь, Мария Петровна:

— Гость на гость — хозяину радость.

— Папочка приехал, — радовалась я, обнимая, то отца, то мачеху, но на их лицах я не увидела особой радости. Они были более чем сдержанны.

— Ваня, ты сегодня свежей рыбки не принес? — обернулась я к мужу.

— Завтра принесу, а сегодня вяленой угостим.

— Раздевайтесь, отдыхайте, сейчас будем ужинать, — уговаривала я родителей. Андрюша получил в подарок машину и теперь играл с нею на полу. — Рассказывайте, что случилось? Вы так внезапно приехали. Мы вам рады, конечно, но все так неожиданно.

— Катя, к тебе Лидка приезжала? — сразу приступил к допросу отец.

— Да.

— Зачем ты ее приняла? Надо было гнать ее в шею. Нашлась мамаша, — сердился он.

— Я смотрю, у тебя накидки. Это она прислала? — спросила мачеха.

— Да, она посмотрела, как мы живем. У нас есть необходимое, а лишнего нет. Мы дом купили, вот только долги выплатили. Она ничего не обещала и никого не ругала. Написала в письме, что высылает мне приданое.

— Почему ты ее не выгнала? — продолжал злиться отец.

— Папа, чужих людей в ночь не выгоняют, а она мне все-таки мать, — я пыталась его убедить.

— Мать, — скривил он губы, какая она мать, кукушка.

— Хватит злиться, идите кушать.

Иван достал из тайника водку, поставил на стол.

— Вот видишь ты какая дочь, мать тебе стирала, готовила, а ты ее предала.

— Успокойтесь. Никого я не предавала. Давайте выпьем и поужинаем спокойно. Берите вяленого синца. Его и с борщом можно есть, попробуйте очень вкусно. Завтра Ваня свежей рыбки принесет. Он такую уху варит, пальчики оближешь. Я все готовлю, кроме ухи. — Я посмотрела на Ивана, приглашая подтвердить мои слова.

— За ваше здоровье, — произнес Ваня тост. — Дай, Бог, не последнюю.

Ужин прошел нормально. Можно сказать, в спокойной обстановке. Но после ужина опять посыпались вопросы.

— Что она тебе прислала? — начал допрос отец.

— Посуду: тарелки, ложки, вилки, ножи — все набором. Стаканы, два матраца, простыни, наволочки, пододеяльники, одеяло, две подушки. Вот эти две накидки. Еще прислала драп на пальто. Черный, красивый.

— Да, вот и дочь у нас. Продалась за тряпки. Мы ее растили, кормили, поили, учили, свинью такую, а она Лидке продалась.

— Никому я не продавалась, — я старалась сдержать гнев. Нельзя грубить. Это отец, а это его жена, нужно потерпеть.

— Мы, что же , тебе ничего не покупали, что ли? Что ты кинулась на чужие тряпки, — уже кричал отец. Мать так старалась, кровь сдавала, чтобы тебе пальто купить.

— Какое пальто? — растерялась я.

— А помнишь, ты училась в седьмом классе, тебе купили голубое осеннее пальто?

— Чтобы ты захлебнулась моей кровью, — с ненавистью произнесла мачеха.

Я оторопела.

«Она не должна была этого говорить. Не должна. Я ее терпела только из уважения к отцу. Она сдавала кровь. Это новость для меня. А нужно ли было сдавать кровь? Не проще ли было пойти на работу, как это делают все нормальные люди. Она сидела дома, кормила нас с отцом супчиком без мяса, удивлялась, что мы оба такие тонкие, звонкие и прозрачные. Я к тому же, еще стала падать в голодные обмороки, в то самое время как она, посмотрите на нее какая она толстая от этого же супчика. Не верите? Напрасно. На этом же питании она вот так прекрасно выглядит, а вы...

Сейчас в стране нет безработицы, а некоторых даже судят за тунеядство. Почему такая здоровая тетя сдавала кровь, чтобы купить мне пальто? Она мне стирала и готовила. Все женщины стирают и готовят. Когда она выходила замуж за мужчину с ребенком, то, вероятно, знала, какая работа ей предстоит. Теперь она меня проклинает. Какой ужас! Хорошо, что Ваня не слышит. Какой ужас, какой ужас... захлебывайся сама своей кровью».

— Катюня, стели, наверно, пора укладываться спать. Я сейчас Андреечку уложу, — вошел в комнату муж.

— Хорошо, — произнесла скорее машинально, чем осознанно.

— Я не буду на Лидкиных подушках спать, — дерзко повысила голос Вера.

Не нужно ей было меня проклинать. Не нужно. Я не могла дальше быть тактичной, но все равно старалась подбирать слова:

— Тогда спите на тех подушках, что вы мне дали.

— Ты же сама ничего не взяла. Уехала и не взяла, — кричала Вера.

— А кто мне давал? Вы мне ничего не дали, даже денег на дорогу не дали — у вас как всегда, денег для меня нет. Я доехала с вашим билетом до Баку и все, хоть иди и побирайся. Спасибо, у меня были бабушка и дедушка. Они купили мне билет до Волгограда и дали немного денег на дорогу. А как я жила месяц до получки, знаю только я.

— Поехали, Павлик, — скомандовала Вера. — Поехали, она променяла меня на Лидку. Я ни одной минуты здесь не останусь, — кричала она.

Отец растерялся, он не хотел уходить, а остаться здесь не велит жена. Я пошла ему навстречу.

— Вот так. Я вас сюда не звала и я вас не выгоняю. Сами приехали и сами уедете, когда вам будет нужно, — очень спокойно, но четко сказала я, и пошла стелить постели.

Часть 2. Глава 15

Когда меня, наконец, привезли на зону, где мне предстояло провести оставшуюся часть срока, душа моя зачерствела, огрубела, и слезы высохли совсем. Я больше не плакала, тем более что условия жизни здесь были помягче.

Спали мы в большой светлой комнате, которая называлась секция. Хотя здесь спали семьдесят человек, душно не было. В моем распоряжении была кровать и тумбочка на двоих.

Обедать ходили в столовую, стирать — в прачечную, купаться — в душевую. К нашим услугам был клуб, библиотека и училище, где готовили мастеров пошива детского и женского легкого платья. Для неучей здесь же, на территории находилась вечерняя средняя школа.

Работали мы на швейной фабрике в две смены, где шили рабочую одежду. Меня направили работать в бухгалтерию на стол учета готовой продукции. После работы на фабрике и после выполнения всех общественных работ оставалось еще личное время, и тогда я писала письма домой, рисовала детям открытки, тосковала по дому, по детям, мужу и, как бы это ни казалось странным, по кухне. Я хотела готовить и мыть посуду. Я писала письма матери в Баку и отцу в Майкоп, писала дедушке в Ароновку, писала родственникам мужа и ответ получала ото всех кроме отца. Он мне так и написал, что если б я не связалась с Лидкой, то в тюрьму бы не попала, а теперь сиди и помалкивай.

Постепенно вокруг меня сплотилось несколько женщин. Это был наш коллектив в свободное время, потому что работали мы все в разных местах. Чеботарева Тамара, Питакова Рая, баба Маша и я. Вечерами мы пили чай и обсуждали тот или иной поступок, совершенный нами на свободе. Иногда вечерами в секции начинался настоящий бедлам. Не могло быть и речи о том, чтобы спокойно уснуть и тогда я прибегала к хитрости:

— Тетя Маша, какой сегодня день?

— Четверг, — ответит спокойная тетя Маша.

— О, четверг! Сегодня нужно сны загадывать. — Я старалась сказать громко, чтобы меня услышали, хотя бы ближайшие соседи.

— Я сейчас загадаю сон и ночью получу ответ.

Соседки тут же поворачивали головы в мою сторону и навостряли уши.

— Катя, что нужно сделать, чтобы сон загадать?

Медленно, но громко и отчетливо я сообщала.

— Понедельник со вторником, среда с четвергом, пятница — единица, скажи мне всю правду, что ждет меня на свободе, пусть мне приснится. Каждый может загадать свое желание.

Пока я это говорила, число слушателей прибавлялось, и постепенно шум утихал, и тогда опять раздавались слова, но теперь уже с дальнего конца секции.

— Катя, скажи еще раз, какие нужно сказать слова.

Я повторяла в который раз ерунду, пришедшую на ум, и добивалась тишины в секции. Все. Теперь можно спокойно спать до утра. А если и не спать, то хотя бы побыть наедине с собой. Теперь каждая женщина захочет узнать, что же ей предстоит в жизни еще и будет надеяться на самое светлое будущее, а разборки с такими же бедолагами, как сама, оставит на потом.

Меня постоянно одолевала тоска по дому, и мучили сомнения. Все, что касалось моей будущей жизни после освобождения, казалось несбыточной мечтой. Шесть лет заключения, шесть лет разлуки с семьей должны сказаться на моей психике и не только на моей, но и на психике моих детей, у которых порвалась связь с мамой в очень раннем возрасте. Конечно же, эти шесть лет отразятся и на моем муже. Если он меня все-таки дождется, то какой будет наша жизнь? И как я поступлю, если у него будет другая женщина?

Вопросы, вопросы, но как получить на них ответ? В письмах, которые я регулярно получаю, все благополучно, все тихо и мирно. Но это всего лишь письма. На трехдневное свидание Иван приезжал и привозил детей.

Как-то после работы, по дороге в прачечную, я встретила Тамару. Она сидела на корточках за углом барака и курила.

— А ну, брось сигарету, — приказала я. — Чего это ты закурила? У тебя мало проблем, еще одну хочешь?

— Катя, ты ничего не знаешь, — опустила голову Тамара и печально добавила. — Я получила письмо из дома.

— Ну и что там такого, что взялась за сигареты?

— Да, знаешь, — пропела она, — у Кольки другая появилась. Мне соседка написала.

Она вдруг разозлилась и продолжила.

— Я им, гадам, напишу, я им устрою сладкую жизнь.

— Что ты можешь? — довольно жестко сказала я, — ну напишешь им, и что с твоего письма. Они его и читать не будут. Или весело посмеются. Пойми, ты им не помеха. Ты очень далеко от них. А твоя соседка дура и злюка. Разве же такие письма в зону пишут? У тебя и так жизнь не сладкая, а она добавляет тебе боли. На такую соседку наплевать надо и отвернуться. Дура есть дура и нечего из-за ее глупости расстраиваться. Брось сейчас же сигарету. Тома, ты мне скажи, Колька приезжал на свидание?

— Да, приезжал, — Тома улыбнулась, — и дочку привозил.

— Ну, вот видишь, значит, он тебя помнит и ценит. Тома, письма он какие пишет?

— Хорошие, — она опять улыбнулась и стала пересказывать содержание письма и домашние новости, которые ее волновали гораздо сильнее, чем своя собственная жизнь.

— Вот видишь, Тома, все хорошо, а ты паникуешь.

— Но он ходил ночевать к...

— А чего же ты хочешь, — перебила я ее, — он живой, молодой и на свободе. По твоему, ему конец завязать на бантик? Ему надо куда-нибудь сходить, он и пошел, но он же не женился на ней, а ждет тебя. Тебе только и остается, что надеяться на лучшее. И не вздумай писать плохих писем. Ты меня поняла?

Она виновато улыбалась, растерянно и счастливо. Сигарету, державшую до сих пор в руке, бросила на землю, сказала:

— Я не буду больше курить, вот увидишь. Катя, спасибо тебе. А я сижу тут и плачу.

— Ладно. Пока. Я пошла стирать.

Пошла по дорожке к прачечной, но услышала:

— Катя, я смотрю на тебя, ты совсем не переживаешь за домом, за мужем. У тебя душа не болит, может, он там другую нашел.

Я вернулась. Оказывается, разговор не закончен.

— Переживаю. Конечно, переживаю, но я знаю, что Иван меня дождется, и дети мои будут со мною и я рожу еще одного ребенка Илюшку, — уверенно ответила я.

Она удивленно уставилась на меня, долго молчала:

— Откуда ты все это знаешь?

— Знаю. Так и будет. Я сон видела. Ответ на мой вопрос как я поступлю, если у Ивана будет другая.

— Ну? — она внимательно смотрела на меня и восхищалась моей выдержкой и уверенностью.

— Слушай. Я прихожу домой откуда-то. Вижу жилую комнату, вдали стоит Ваня, а посреди комнаты — детская кроватка и в ней в ползунках лежит ребенок. Это сын Вани и Ее. Я вхожу в комнату, подхожу к кроватке, беру ребенка на руки и поднимаю вверх на вытянутых руках. Смотрю на него и счастливо произношу: «Ну вот, теперь у нас будет еще один сын». В этот момент я знала, я была уверена, что Ваня больше не захочет быть с Нею, он обязательно вернется ко мне, а я все прощу, признаю и полюблю их ребенка. Это будет наш с Ваней ребенок. Во сне я совсем не брала в расчет мать ребенка, она была чем-то фальшивым, не достойным внимания.

Когда я проснулась, то поняла, что в жизни я поступлю также, я все прощу и свою семью верну себе. Я буду благодарна им за всю ту заботу, поддержку, которую они мне оказали за эти годы. Если это будет так потом, то зачем трепать себе нервы сейчас. Нужно просто подождать пока пройдут эти ужасные годы.

Часть 2. Глава 16

Жизнь в клетке существенно отличалась от жизни на воле. Она отличалась заметно и даже не режимом и распорядком. На свободе тоже своеобразный режим, порядок и размеренность, свои обязанности, и от этих обязанностей ограничивается свобода. И все равно жизнь вне клетки так и называлась «свобода», «воля». Жить на свободе, жить на воле — мечта, но она досягаема. Она придет, обязательно придет, нужно только подождать. Ждать, ждать, ждать...

Хуже всего ждать, время тянется медленно, настолько медленно, что порой кажется, будто совсем остановилось, а вместе со временем остановилась и жизнь во мне. Мне не хотелось больше мечтать, не хотелось чувствовать, а значит, ни плакать, ни смеяться. Не хотелось ничего. Казалось, душа тоже замерла и сидит во мне тихо-тихо, не шевелясь и не подавая признаков жизни.

Вечерами после работы на фабрике я ходила в училище скоротать время и хоть как-то разнообразить свою жизнь, чтобы получить свидетельство об окончании и приобрести специальность портнихи по пошиву женского и детского легкого платья. На самом деле я давно умела шить, и шила себе и людям, зарабатывала этим ремеслом деньги. В зоне были и другие работы, обязательные, но они не приносили ни удовлетворения, ни радости. Иногда я получала письма из дома, и тогда в тихой глади появлялся всплеск как от брошенного камня, и круги волн медленно расходились, пока не затихали совсем, и жизнь опять замирала до следующего письма.

Однажды всплеск пошел не от письма, а от сна. Увиденного мною вскоре после Нового 1976 года.

Я бежала, торопилась, хотела успеть. Бежала по тротуару, вдоль забора, мимо стандартных домиков и возле одного остановилась. Появилось чувство — я пришла. Открыла калитку и пошла по дорожке вдоль аккуратных грядочек, открыла дверь в домик, вошла. В единственной комнате полумрак, в центре стояла большая русская печь, в топке печи жарко горели дрова. Дед Максим стоял рядом и подкладывал поленья.

Здравствуйте, дедушка! — я обняла деда, прижалась к нему. Он мне ответил как всегда, обнял и похлопал по плечу. Я обернулась к столу, за ним сидели бабушка Фекла и еще одна старушка, она была настолько дряхлой, что казалась тенью. Я ее не знала. Подошла к бабушке Фекле и обняла ее, подумала, что при встрече всегда целовала, а сейчас не хочу целовать. Бабушка обидится, ну и пусть, — мысленно махнула рукой. Проснулась. Моя душа проснулась вместе со мной. Чтобы это могло значить? Деду плохо? Скорее всего, это так. Деду плохо и он печалится по своей единственной жене, с которой прожили 44 года, с нею делили и горе и радость. С нею он был хозяином, с нею он был мужем и почитаемым отцом.

После смерти жены дед продал дом. Долю жены разделил и раздал детям, а себе купил маленький. Жить в нем не стал, «пристал» к Грибеньковой Наташке, крупной пятидесятилетней бабе. Она уговорила его дом продать, и жить у нее вместе с ее дочерью Галиной. Дед и этот дом продал, но у Наташки долго не задержался, на оставшиеся от женитьбы деньги купил себе землянку. Весной Наташка опять пригласила его к себе. Землянку тоже продал. Осенью деду пошел 81 год. Дед старый, достаточно старый, чтобы иметь няньку, но ему нужен рядом человек чуткий, добрый, любящий. Как он там живет? Скорее всего, Наташка его обижает, вот он и тоскует по Фекле. Бедный дед Максим, я бы и хотела, но ничем ему помочь не могла.

Круги на воде еще не разошлись, как я получила письмо от отца. В тихую воду упал камень крупнее, круги пошли волнами, и душа моя проснулась окончательно. Отец писал о смерти деда. Так вот почему в моем сне он был в домике своей жены. Их обоих больше нет на земле. Они уже вместе.

Отец писал, что живым деда не застал. Тот лежал у Наташки, и на него совершенно нечего было надеть. Тогда Наталья дала поношенные брюки своего сына, а рубашка у деда все-таки была. На похороны ароновцы не пришли, да, к тому же разыгралась метель. Дул сильный ветер и колючий снег мело по земле. Такая непогода бывает раз в несколько десятилетий. А тут надо же...

Хоронить деда надо было все равно, и тогда отец приспособил хозяйственную тачку. На ней Наташка возила дрова, сено, теперь сюда поставили гроб с Максимом, и Павел, единственный его сын, собственноручно покатил тачку на кладбище. Копать могилу и хоронить деда отцу помогали два турка за небольшую плату.

Жаль, очень жаль, что я никогда больше не увижу деда, моего милого, доброго, любящего деда Максима. Никогда. И вдвойне обидно, что деда так бесславно похоронили. Он жил тихо, мирно, совершенно не имел врагов. Так почему, почему на его похороны никто не пришел? За какие грехи он был похоронен так бесславно?

Часть 2. Глава 17

По окончании четырёх невыносимо тяжёлых лет меня отправили на «химию» в город Ульяновск, на Ульяновский автозавод. «Химией» называют стройку народного хозяйства, где осужденные отбывают оставшийся срок. Поселили меня в обычном общежитии в комнате на три человека. Работать определили в кузнечный цех — штамповщицей. После ковочной машины удалять облой с деталей.

В цеху стоял смрад и грохот, и в добавок ко всему вверху над головами мотался, искрил подъёмный кран. Я ещё не проснулась от небытия, от затишья в душе и в теле, и всё это наводило на меня тихий ужас. После знакомства со своим местом работы, вернувшись в общежитие мне захотелось все обдумать.

«Ничего, я справлюсь. Такую беду пережила, а это всего лишь автозавод. Люди здесь работают и ничего, справляются, и я справлюсь. Находились нужные слова и страх постепенно рассеивался.

Ещё один этап пройти и жизнь наладится. Сообщу Ване новый адрес, пусть сюда пишет. Как он там? В письмах всей правды не напишешь, а так общие вежливые слова. Четыре года ждёт. А может и не ждёт, но в письмах у него всё хорошо и у детей хорошо. Андрюша ходит в третий класс и в танцевальный кружок, Павлушка подрос и уже знает буквы. Все соскучились, все хотят меня видеть. Как в действительности у них там неизвестно, но письма помогают мне жить».

Работа в цеху была не сложной, но оказалось, что здоровье у меня уже не то. Кружилась голова, и чтобы не упасть в обморок, мне приходилось выходить из цеха подышать «на свежий воздух» несколько раз за день. Я выходила и садилась прямо на бордюр. Со временем физическая сила прибывала, я постепенно входила норму.

Через две недели как написала Ване письмо получила телеграмму: «Срочно ищи квартиру контейнер с вещами я отправил». И через несколько дней он приехал со старшим сыном.

В комнату вошел хорошенький, стройный как тополёчек, такой миленький, такой родненький, мой сыночек, наш с Ваней сыночек — Андреечка!

— Мама, здравствуй, — я шагнула навстречу. Вот она долгожданная минута, я могу обнимать, целовать и никуда не отпускать моего сыночка, моего ненаглядного мальчика.

Весной мама Лиза навестила нас, по пути сделала остановку в Каменске и взяла младшенького Павлушу. Теперь вся семья была в сборе: мой верный муж и мои ненаглядные деточки со мной. Жизнь продолжается. Жизнь налаживается. Мне кажется, что теперь всё будет хорошо. Испытание на стойкость духа, на прочность семейных отношений и на выносливость пройдено. Теперь нужно жить полной жизнью, дышать полной грудью, не пропускать мимо ни одной счастливой минуты.

Как-то пришло письмо адресованное мне от неизвестного. Открыла, почерк узнала и прочитала. Писал Абдурахманов, директор Нижнечирского рыбозавода, мой однокурсник во время учёбы в Азрыбпром техникуме. Это тот самый человек, который в отношении меня совершил подлость и написал сопроводительную записку в прокуратуру, на основании которой меня арестовали. Я почувствовала как будто прикоснулась к чему-то гадкому, грязному. Почему-то захотелось вымыть руки. Собралась с духом и прочитала короткое послание. Он волновался за свою шкуру, пытался узнать не собираюсь ли я мстить. Месть, конечно, приятная штука, но я подумала и решила ему подыграть.

Я написала тому человеку чьим именем он назвался, чтобы передали Абдурахманову, что впредь я не хочу иметь с ним никаких дел, пусть живёт дальше это ничтожество и пусть совесть его не мучает.

Представила Абдурахманова, прочитав такой ответ, он с облечением вздохнул, расправил плечи, выпрямился.

Бог ему судья!

Часть 3. Глава 1

Прошли долгие годы. Однажды приехала в гости моя мама и привезла с собой внука Славку, сына Тани, моего племянника. Его все так и зовут — Славка. Язык сладко прилипает к небу и хочется произнести еще и еще: Славик, Славка, Славочка.

Приехала мама. Моя мама, настоящая, родная, давшая мне жизнь и уже за это я ей благодарна.

— Здравствуйте, Романовы. Можно к вам? — она улыбалась, серые глаза искрились, а во рту весело блестели золотые зубы.

— Мама приехала, — радовалась я. — Конечно, можно. Проходите. Славик, какой ты большой стал! — я обнимала то племянника, то маму, то опять племянника и снова маму. У меня теперь была мама. Не смотря на то, что я сама трижды мама, мне она нужна и даже очень нужна.

— Катя, как ты живешь с детьми? Я не могу. За неделю я так устала — Славка выкрутил мне все мозги.

— Я их люблю, — улыбнулась, подумала: «Я их люблю и не просто люблю, я не могу жить без них, я боюсь потерять их снова и, наверно, дети правы, когда называют меня квочкой».

— Проходите, проходите. Располагайтесь...

Вечером, управившись с рутинными ежедневными делами, я подсела к мамочке и задала болезненный вопрос:

— Мама, пожалуйста, расскажите о вашей жизни отцом. Я знаю, как вы поженились и как уехали в Баку и все. Больше ничего не знаю.

Она внимательно посмотрела на меня и спокойно сказала:

— В Баку мы жили в Завокзальном районе, в комнатке семи квадратных метров в общежитии. В счет платы за проживание, я убирала комнаты жильцов.

— Представь себе, женщина семнадцати лет убирает комнаты в мужском общежитии. На меня обращали внимание, а твой отец ревновал и злился. И тогда я ушла работать на сталелитейный завод имени лейтенанта Шмидта, в буфет. Продавала булочки, пирожки, конфеты, колбасу, хлеб, чай и все такое, чем могли перекусить рабочие.

«Какой чудный русский язык, — подумала я, — рабочие могли перекусить колбасой. Можно сказать, позавтракать, или пообедать, а можно сказать «перекусить». И не проволоку перекусить ручным инструментом — кусачками, нет, перекусить колбасой или сыром, заморить червячка, утолить голод и так далее».

— Но на этой работе тоже были свои минусы, — продолжала мама. — Теперь я была при деньгах. А как можно быть в воде и не намочиться? Дома денег постоянно не хватало, потому что работала я, а Павлик учился в ФЗО (фабрично-заводское образование). Его там кормили и давали форменную одежду, а денег он не получал. После ФЗО пошел работать на завод - кузнецом, но денег опять не хватало. К этому времени у нас уже было много знакомых, и нас постоянно приглашали на свадьбы, дни рождения, на другие торжества. Павлик играл отлично, ты же знаешь. Мы шли и несли подарок.

— Мама, папу приглашали играть, за это ему должны были платить.

— Нет, это смотря как обставить дело. Нас не нанимали, а приглашали друзья. Совесть нам не позволяла торговаться, с пустыми руками идти было неудобно, вот мы и покупали подарки, а потом я брала в кассе, чтобы дожить до получки. Немного брала, но сам факт недостачи оставался, и смотрели на меня с презрением. Часто к нам приходили друзья: Ливаков Колька, что женился на нашей Насте, Романько Колька, кум Сашка Нестеренко, твой крестный отец — Лапышин Жорка. Сядут играть в домино, сообразят на бутылку водки — опять идет расход.

Мы стали ссориться. Денег постоянно не хватало, покупали не рыбу на обед, а голову сома, она стоила копейки. Картошку брали мелкую, она дешевле, и конфеты карамельки-подушечки, они самые дешевые. Куплю полкило — он их потаскает одну за другой, а мне в чай и положить нечего — опять скандал.

Сначала он обвинял меня в том, что я не хозяйка, не умею экономить деньги, потом стал обвинять в воровстве, будто бы я отдаю их матери. Так и пошло, с каждым днем все хуже и хуже.

По утрам бужу:

— Павлик, вставай. Павлик, уже утро, вставай. Павлик, опоздаешь на работу. Мне надоедало будить, я начинала злиться: «Как можно быть таким безответственным, чтобы не понимать? Как можно позволить себе опоздать на работу, или, еще хуже того, совсем не пойти? Как можно так поступать?»

Я возмущалась. А он, по-видимому, злился оттого, что бужу его, не даю спать, и тогда он вставал и бил меня:

— Что ты гавкаешь, как собака, — сцеплял он зубы, — надоела. Заткнись и сиди молча.

Отлупит меня и опять ложится спать. А у меня день испорчен. С утра пораньше слезы. Тогда я отвезла тебя в Ароновку, к бабушке. Она любила тебя с рождения. Нянчила, кормила, купала. У тебя еще голова не держалась, а она все «тутушкала» тебя, и припевала и приговаривала. У нее столько присказок всяких, прибауток, стишков.

— Я Катюрю, я Катюрю... — и это неграмотная женщина.

Я молоденькая была, сплю ночью и не слышу, как ты плачешь, а она и не будит меня, сама перепеленает и к моей груди приложит, подержит, пока ты сосешь. А однажды она положила тебя мне на колени поверх одеяла. Я держала тебя возле груди и незаметно уснула, руки ослабли, сверток с тобой и покатился на пол: «Бух!».

Я вздрогнула и проснулась. Первое желание вскочить и поднять, что я и сделала, да ногой на тебя и наступила. Ты вскрикнула и замолчала. Бабка вскочила, схватила сверток, а у тебя на губках кровь. Что тут было! Боже мой, я думала она меня убьет. Ругала на чем свет стоит. Потом выяснилось, что губочку поранила лузга от семечки, что в обилии валялась на полу. Тогда поверье было, что на ночь подметать нельзя. От вечерних гостей лузга и оставалась каждый раз.

Имя тоже она тебе дала. Мы шли с Павликом домой из роддома, несли тебя по очереди, заглядывали в одеяло: живая ты еще или уже задушилась в огромном бабкином одеяле, переживали, радовались, что мы семья, что молоды. Мы были счастливы. Имя тебе придумали — Люба, Любочка, Любовь. Любовь в то время казалась нам смыслом жизни.

Но мы пришли домой, а бабка спросила:

— Девочка?

— Девочка.

— Давайте сюда Екатерину Павловну.

Катя, ты знаешь, у нее было двенадцать сыновей, и только тринадцатая дочка Катя. Но той девочке было не суждено жить, она умерла в два года. А тут принесли девочку, представляешь, мечта всей жизни. Так ты и стала Екатериной Павловной.

— В Азербайджане это имя редко встречается. Зато в России сплошные Кати, — я засмеялась, — в собаку палку брось — в Катю попадешь.

Мать продолжила:

— Большой компанией мы ходили гулять на Набережную. Там всегда было красиво. Люди со всего города съезжались туда полюбоваться красотой, подышать морским воздухом. Зайдем, бывало, в кафе, купим мороженое. Помню, были тогда металлические вазочки на ножке из нержавейки и такие же металлические круглые маленькие ложечки. Мороженое накладывали специальными ложками. Три ложки — одна порция. Вкусное мороженое было, сейчас такого вкусного и не бывает. Не знаю, или действительно тогда мороженое было вкуснее, или в молодости восприятие другое, острее что ли. Однажды, я съела шесть порций мороженого, тобой была беременная, думала, что заболею от переохлаждения. Ничего, все обошлось.

Один из друзей, Андрей Ярцев, все время клеился ко мне, а Павлик приревнует и отлупит и его и меня. Я плачу, опять испорчен вечер. Андрей уговаривал меня:

— Брось ты его. Посмотри, какой он грубый и психованный. Он тебя совсем не любит. Посмотри, как он с тобой обращается. Раз, два и по морде. Брось ты его и выходи за меня.

— Да, что ты, я его люблю, он хороший и к тому же я беременная, не видишь что ли?

— Вижу. Это ничего. Ребенка мы отдадим кому-нибудь или в детский дом. Я слушала его, и предложение отдать ребенка не казалось мне ужасным. Я была согласна отдать ребенка. Отдать и жить спокойно дальше. Жить и радоваться жизни. И когда я тебя родила, было очень трудно и материально и физически. — Она помолчала, вздохнула, — Катя, я всегда хотела тебя отдать, — сказала мать, как будто нырнула в прорубь. Разом, чтобы не передумать.

Что она сделала? Зачем она покаялась? Она носила этот грех всю свою жизнь в себе. Она не знала, как это все исправить. Теперь она переложила всю тяжесть содеянного на мои плечи. Она покаялась. Теперь ей должно быть легче жить. А как же я? С новой силой я почувствовала свою ущербность, ненужность. Зачем я родилась, если я не нужна родной матери? Отчаяние хлестнуло с новой силой. Она опять не подумала обо мне, не подумала, как я буду жить с этим грузом. Теперь ей будет легче, должно быть легче, не зря же она наладила со мною отношения. Она приехала за тем, чтобы покаяться. Если я ее прощу, будет мне легче или нет? Не знаю, ничего не знаю. За что мне наказание такое? Господи, я радовалась, что у меня теперь есть мать и страдала оттого, что с появлением матери потеряла отца. Что же делать теперь? За что-то же меня наказали?

Я должна с честью выйти из этого положения. Обязана. Надо простить мать. Мне ведь этого хочется. Если я прощу мать, сниму с души боль, ей будет легче. Я всю жизнь мечтала о мамочке, а теперь она тут рядом и кается в том, что сотворила. Частью по молодости, частью по глупости, частью от бессилия, потому что обстоятельства взяли верх над нею.

Мамочка милая, я прощаю Вас за свое обездоленное детство. Я сожалею, что у Вас была тяжелая, обворованная жизнь. Я благодарна Вам за то, что Вы дали мне жизнь, а это выпадает не каждому. Исправить уже ничего нельзя, но прожить свою оставшуюся жизнь так, чтобы мои дети не страдали от потери родителей можно и нужно. Необходимо сохранить детям отца и дать им все чего была лишена сама. По возможности.

Часть 3. Глава 2

Мама продолжила свой рассказ. Заметно было как ей непросто вспоминать те далекие времена. Несмотря на то что прошло много лет обида не прошла, она притаилась в уголке души и всплывала на поверхность при каждом неосторожном слове.

Наконец, мне дали декретный отпуск. Можно ехать в деревню к родным, к детям. Там в Ароновке — девочка у свекрови и Раечка у матери. Соскучилась ужасно, скорее бы увидеть их. Раечке уже три года, беленькая девочка, подвижная, умница. И Кате скоро пять лет, дед учит ее стишкам, сказкам, прибауткам.

От Павлика давно писем нет, может, потерялись в пути, или ему некогда писать. В начале службы он часто писал и приезжал. Павлик в Кутаиси служил, недалеко от Баку, почти каждый месяц приезжал. Туда — сюда, глядишь, он уже и дома. Приедет веселый, любящий:

— Лидуня, ну как ты тут жила? Скучала?

Я рада, что Павлик приехал. Спрашивает, скучала ли, конечно, скучала. Мы прожили с ним всего ничего, не надоели еще друг другу, а тут служба в Армии подошла. Скоро три года в разлуке. Конечно, скучала. Люблю его и жду. Хочу угостить вкусненьким, а он еще и выпить хочет. Да, не один, а с друзьями. Кума Сашку, твоего крестного отца, пригласит, попьют пивка с раками, а то и бутылку водки выпьют. Вот я и влезла в долги — семьдесят рублей задолжала в кассу буфета. Буфетчица я никудышная — ни обвесить, ни обсчитать покупателя не могу, вот и получается, что долги надо отдавать с зарплаты. Зарплата же такая, что кот наплакал, никуда ее не хватает. Обе матери дали мне по двадцать рублей, да с зарплаты отдала, выкрутилась, а то, что хочешь, то и делай, а денег взять негде.

Теперь все неприятности позади, завтра поеду в Ароновку. Там мои девочки, там моя мама и брат Сашка. Там мои свекры, там мои тетушки и дядюшки, там будет легче. Может быть, в Ароновку уже пришло письмо от Павлика, а сюда, в Баку, еще не успело? Завтра все узнаю. Утро вечера мудренее.

Поезд «Ученик» пришел на станцию Хачмас как всегда, под утро. Я подождала рассвета и отправилась в Ароновку пешком.

В Баку я уезжала из дома мужа, значит, возвратиться должна туда же. Встретили меня нормально, но к вечеру свекровь сказала:

— Лида, шла бы ты к матери, а то что-нибудь случится.

— Мама, что может случиться? Это третьи роды да и Вы повитуха.

— Что с того, что повитуха? У тебя Раечка ягодичкой шла, не дай Бог чего, меня Фроська со света сживет. Так что иди к матери.

— Мама, зачем мне идти к матери, я Гнитина, я ваша. Нет, не пойду!

— Ну, как хочешь, но тебе будет лучше, если ты пойдешь к матери. Я тебе помогать не буду!

К вечеру собрала свои вещи и перебралась к матери, а через несколько дней пришла Фекла, и стала требовать деньги, двадцать рублей, что давала мне для погашения долга.

— Мама, у меня нет денег. Павлик сказал, что Вам отдавать не нужно.

— Мне нужны деньги, отдай мне мои деньги, я не собираюсь всех блядей кормить.

— Мама, что Вы говорите?

— Говорю то, что слышишь. Нашаталась в городе, а я должна твоих выблядков кормить? Не получится!

Обида подступила к горлу, сжала его, защипало в носу, и брызнули слезы.

— Мама, я ни с кем не гуляла, все дети от Павлика.

— Расскажешь сказки своей матери. Расплодились тут рыжие бляди, проходу не дают. Как не стыдно вешаться мужику на шею. Окрутила парня, заморочила ему голову. Ты, что думаешь, я терпеть буду? Ошибаешься. Давай деньги и живи со своей матерью. Я вам не солнышко, не собираюсь всех обогревать.

— Мама, я деньги потратила на вашего сына. — Слезы текли рекой, но Фекла была неумолима.

— На кого бы ты их ни тратила — это твои долги. А долги надо платить.

Я плакала и плакала. Ехала, торопилась, хотела скорее всех увидеть, думала, легче будет жить и Павлика ждать в родимой сторонушке, а получилось все не так.

Как-то забежала Настя и сообщила, что Павлик прислал письмо и фотокарточку женщины. Демобилизуется, приедет домой с женой.

— Лида, бабка Фекла отправила тебя жить к матери, чтобы ты не мешала ее сыну.

Что она говорит? У Павлика другая женщина? Не может этого быть. У нас двое детей, а мне только двадцать один год. И беременная третьим ребенком. Он уговорил меня выйти замуж, уверял, что любит, обещал золотые горы и с неба звездочку. Он уговорил меня родить третьего ребенка. Говорил, не бойся, прокормим, все сделаем. У него золотые руки и голова варит. Ох, наварила твоя голова. Что же теперь будет? Ой, что это? Больно как. Схватки что ли? Так ведь рано, еще целый месяц до родов. А какой он красивый! Кудри черные, цыганские, вьются огромной шапкой на голове. Глаза манящие, губы как у девушки, пухлые и красные. Веселый — все у него шутки да прибаутки. Ой! Точно схватки, вот тебе и на... вот тебе и месяц до родов.

Как он замечательно играет и поет. Ой! Ни одна свадьба без него не обходится, ни один праздник — всюду Павлушу приглашают. И по улице пройти с ним не стыдно... О-о-й!... Он в Ароновке был первым парнем, а полюбил меня, меня! Хотел повеситься в лесу, когда я отказалась выходить замуж. Какой может быть замуж, если мне только пятнадцать лет? Я понимала, что рано, но я поверила его словам, поверила словам деда и Алексея, хотела верить. Позволила себя уговорить. О-о-о-й!.. Я всегда его любила и сейчас люблю. У нас мечты были чистые и светлые, и дети наши вырастут самыми красивыми и счастливыми. Мы все трудности преодолеем и любовь нашу чистую, первую, данную Богом, пронесем через всю жи-и-и-знь! Все чаще и чаще.

Похоже на то, что рожать мне придется одной. Мама ушла на ферму, Сашка, брат, спит в соседней комнате, он не помощник. Ему всего одиннадцать лет.

Пойду, затоплю печь во дворе, согрею воды. Больница в Хачмасе, туда не дойти, бабка Фекла отказалась от меня. Никто мне не поможет. Должна сама себе помочь. Это моя жизнь и мой ребенок. О-О-й!.. любил... обещал... а теперь прислал фотокарточку. Так нельзя. Кто она? Почему разбивает нашу семью? Павлик, как ты мог так поступить? Ведь у нас дети. Сейчас третьего рожу. Интересно, мальчик родится или девочка? Вот бы сын. Отцу радость. Где ты мой любимый му-у-у-у-ж!

Мы мечтали, когда были еще детьми. Помню, возили сено на бричках. Ты подавал снизу, ты сильный, ты мужчина, а я еще соплячка была, слабенькая, худенькая девчонка, наверху принимала сено вилами, равномерно раскладывала и утаптывала. Такую работу я могла выполнять. А потом... о-о-о-й... когда бричка наполнялась, ты забирался ко мне наверх. Сидя рядышком, мы болтали всю дорогу и целовались тайком.

Интересно, Павлик, ты помнишь или нет, когда вечерами собирались парни и девчата на лавочке, ты играл на гармошке, а мне велел стоять рядом или сидеть, но не разрешал мне ни с кем танцевать... о-о-о-й... сразу в морду... да с тобой никто и не связывался. У тебя братья старшие да отец — четыре мужика в доме, а это сила и не малая. Против силы не попрешь.

О-о-о-й... вода согрелась, нужно приготовить все необходимое, терпи мать Лида, не разбуди спящих детей. О-о-о-й... Колька Воловик за мной ухаживал, так ты рвал и метал... любил меня — на землю сесть не давал, стелил что-нибудь, не дай Бог, простужусь... говорил, что нужна тебе здоровая, чтобы детки были, чтобы семья была большая и дружная-я-я-я... вот тебе и третий ребенок... жить и радоваться... дети погодки — дружить будут... как они будут дружить, если дети живут раздельно: девочка у свекрови, а Раечка у матери... о-о-й... не лежится... Господи, помоги мне... дай мне силы...и терпения...о-о-й... была бы мама... дома...она бы помогла... помогла... Фекла выгнала... она повитуха... не захотела... мама...мамочка... о-о-о-й... не разбудить бы... детей... руки мешают... знаю... опереться на... табуретку... так... хорошо... на корточки... умница... пеленку подстелить... ребенок... на чистенькое... ну... еще... хорошо... вот и слава Богу, можно вздохнуть.

Интересно, который сейчас час? Мама скоро придет? Ладно, я сама... суровая нитка... пупочек завязала... теперь ножницами... так... хорошо... Кто у нас родился? Девочка... добро пожаловать на белый свет... вытереть ее и завернуть в сухое... о-о-о-й... место вышло... хорошо. Скоро мама придет, она все уберет. Полежать бы немного. Слава Богу, все благополучно. Надо отдохнуть, детки спят, хорошо, что никого не разбудила.

Не дождавшись от Павлика письма, сама ему написала. Сообщила о рождении третьей дочери. Красивая девочка родилась, маме понравилась. Девочка на тебя похожа, Павлик, даже скорее на твою маму — такой же маленький остренький носик и глазки как у тебя и у Кати — темно-зеленая вода с коричневыми камешками на дне, волосы черные, а кожа белая и нежная. Дочку назвала Танечкой. Таня, Танечка, Танюшка, Танюшенька — славное имя. Павлик, служи и приезжай скорее домой, мы тебя ждем. У нас такие чудесные дочки.

Знаешь, Павлик, Катю к нам не пускают, я ее вижу только издали, а бабу Феклу, она называет Баба-мама. Я скучаю по ней и по тебе тоже скучаю.

Настя рассказала про письмо и про фотокарточку. Я не верю ей, это не правда. Люди все врут.

Ты не мог разлюбить меня за те несколько месяцев, что прошли со времени твоего последнего приезда в отпуск. Наша любовь первая других ребят у меня не было, у тебя тоже. Помню, если кто-нибудь захочет проводить меня домой, ты обязательно его побьешь. Люди разное говорят, я им не верю, люди любят поговорить. Павлик я жду тебя. Приедешь, все выяснится и станет на свои места.

Жить мы не будем у твоей матери, а возьмем девочек и уедем в Баку. Там у нас комната в общежитии, хоть и маленькая, но есть. Со временем получим квартиру побольше. Все образуется, вот увидишь. А там, смотришь, девочки в школу пойдут, и будет у нас все прекрасно, будет все, о чем мы мечтали.

Вожусь с детьми и слышу шум с улицы. Кто это там шумит, и что кричат? Павлик приехал? Павлик приехал. Наконец-то! Павлик приехал! Что? С молодой женой? Это правда? Выходит, Настя правду говорила на счет молодой жены, он все таки привез ее. Но почему, почему он так сделал? Почему? Почему?! О-о-о! Все мысли перепутались, что же теперь делать? Делать? Что делать? Как жить?

Мама пришла, накричала:

— Что сидишь? Одевайся, бери детей и иди к ним. Это твой муж, законный муж. У вас дети! Иди к ним, борись за своего мужа, борись за свою семью!

— Да, это мой муж и дети наши. Да, все правильно. Надо идти к мужу. Правильно. И Раечку возьму и маленькую Таню. Пойду. Все правильно...

— Можно к вам? Добрый вечер, — все растерялись, переглядываются. Дуська Мишкина накрывает на стол. Посмотрела по сторонам — на кровати лежит Любочка, Мишкина дочка. За столом сидит Павлик, с одной стороны сидишь ты, с другой — девица. Остальные за стол еще не сели. Я положила Танечку на сундук и села рядом с Катей, обняла за плечи, поцеловала:

— Здравствуй, девочка, — и — погромче. — Ну что, Павлик, была одна жена, теперь будет две?

— Да, — поспешила с ответом новоиспеченная, — была жена Лида, теперь будет жена Люба.

Что я вижу? Мишка погулял по комнате и садится прямо на Танечку. Он, что, не видит ребенка? Сейчас раздавит. Не-ет! Только не это. Только не это. Что? Что делать?! Сделать вид, что сажусь на Любу, она ближе, до Тани не добежать, надо спасти ребенка, спасти Танечку, спасти.

О-о! Все зря... это была провокация. Все ждали удобного случая, в следующую секунду места для меня в доме больше не было. Вся мужская «сила» обрушилась на меня. За считанные секунды я получила сполна — с выбитыми зубами и синяками я оказалась на улице, оглушенная дикими поступками деверей и свекра. В мое сознание пробился крик Раечки:

— Бабушка, маму бьют!..

В глазах потемнело, все — жить больше не хотелось...

Лида все плакала и плакала, лежа на кровати в родительском доме. Еще совсем недавно она была счастлива. Красивое убранство невесты, очаровательный жених, веселые гости, шутки, песни.

«Милый мой, любимый, Павлик, что ты наделал. Ты предал меня, предал нашу любовь, предал наших детей».

Обида душила, Лида повторяла снова и снова:

— Мамочка, милая моя мамочка, за что они меня побили? За что? Я же к своему мужу пришла, а эта шлюха сидела за столом и улыбалась... жена Люба... шалава, а не жена. Змеей вползла, чужую жизнь разбила... разлучница... детей осиротила... сука, где ты взялась на мою голову? — сплюнула кровь. — Мамочка, что мне теперь делать? Что делать? — слезы заливали лицо, глаза и нос распухли, покраснели, разбитые губы шептали, — что мне делать? Что мне делать?

— Мамочка, тебе больно? — подошла Раечка, обняла за меня колени.

— Больно. Еще как больно. Сердце разрывается от обиды. Рая, иди к бабушке. За что меня побили? Я пришла к своему мужу и привела наших детей, а у него уже другая. Вот дура, пожалела его, когда он вешаться бегал, пусть бы повесился, а то пожалела. Вот, теперь и получила.

— Это Максим с Феклой виноваты, это они избаловали Павла. Ах, сыночек! Ах, кровинушка! Хочешь жену? Возьми. Что? Уже не хочешь? Не надо. А, уже другую хочешь? Что же, пожалуйста, бери другую. Только будь счастлив.

— Мама, а дети. Разве дети ему не нужны?

— Да, где ты видела, чтобы мужикам дети были нужны.

— Он сказал, чтоб я родила третьего, я и родила. Мама, я собиралась с ним жить. Я люблю его.

— Я чувствовала, что такое будет, — поджала губы Фроська, — они еще до свадьбы стали выкаблучиваться.

— Зачем я его пожалела, теперь живи, как можешь. Чем хочешь, корми этих выродков. Навязались на мою голову.

— Рая, иди, погуляй на улице. Саша, одень ее, и идите во двор. Не слушайте чужие обиды, — говорила Фрося. — Ничего Лида, не плач. Все образуется. Значит, у тебя такая судьба. Езжай в Баку, у тебя там работа.

— Тяжелая работа, мама, очень тяжелая, сквозь всхлипы прорывались горькие слова. — У меня сил не хватает болванки таскать, — и опять слезы текли по щекам. — Недавно в больнице лежала, надорвалась.

— Лида, послушай, что я скажу, оставь Раю у меня. Катя пусть остается у Гнитиев, не бери ее. С одной Таней тебе будет легче. Оформи ее в ясли, а сама работай. С одной тебе легче будет, — повторила мать.

— Мама, что люди скажут, меня ведь осудят.

— А людей кормить не надо, дай посудачить, — рассердилась Фроська, — они все время что-нибудь говорят и брешут. Выйди на лавочку, таких сплетен наслушаешься. О-ё-ёй. Не обращай на них внимания. Живи и все. Живи назло всем, и будь красивой. Одевайся красиво, всегда улыбайся, губы подкрась. Поедешь в Баку, зубы себе вставь. Пусть смотрят и видят, что потеряли. Пусть пожалеют. А Бог их накажет.

— Бог накажет или нет, а они меня уже наказали. Мне всего двадцать один год, а у меня уже трое детей. Что я с ними буду делать? Подохли бы что ли пока маленькие.

— Лида, не говори так. Грех! Сделай так, как я тебе сказала. Оставь Катю там. Они ее любят, они за нею хорошо смотрят. Пусть там живет, а Раю я буду смотреть. Мои дети не обижают ее, Таня подрастет, и ее привози. У нас молочко, яички, фрукты, огород вырастим — проживем потихоньку. Не плач, успокойся! Надо жить, Лида, ради детей, ради всего святого.

Прошел не один день пока сошли с лица следы побоев. К тому времени у меня созрело решение: пожила немного в Ароновке, поеду в Баку. Мама правильно говорит, надо жить и надо работать.

Танечку оформила в ясли, а старших оставила в деревне. Поживу в городе подожду еще. Надоест ему эта шлюха, вернется домой в свою семью. Может быть, и смогу простить. Как знать?

***

— Вот такая была история, Катя. Теперь ты знаешь все.

— Спасибо, мама, мне это нужно было знать.

Мама, а свою жизнь Вы не пытались наладить? Столько мужчин вокруг, а Вы одна живёте. Неужели замуж никто не позвал?

Мать помолчала немного потом продолжила:

— Да, был у меня муж, Михайловский Владимир. Вначале нормально жили, а когда родилась Олечка, он изменился. Свою ненависть к Тане не скрывал, придирался ко всем мелочам. оскорблял и её и меня. К тому времени я уже научилась одна жить, ни от кого не зависеть. Мне не нравилось так жить и я решила уехать от него. Решила так, без отца Таня, пусть будет без отца и Олечка. Я буду им и отцом и матерью.

Помнишь, Катя, мы как-то шли с тобой из Хачмаса в Ароновку, разговаривали и я у тебя спросила, как ты смотришь на то что я ещё рожу ребенка. И ты ответила так просто: «Родишь — будет человек». Тебе тогда шёл пятнадцатый год. Олечке сейчас уже большая, техникум закончила, получила специальность бухгалтера. Хорошая девочка, ласковая, вежливая. И Таня её любит. Они каждое лето живут у мамы в Ароновке. Работаю поваром на судне. Я — кок. Так называется моё занятие. Готовлю на всю команду. Ходим через Каспий в Красноводск. Я нормально переношу качку, но есть одно место в море, где я лежу пластом. И тогда работает моя напарница одна. На обратном пути всё повторяется. И так каждый рейс...

Бедная моя мамочка, что ей приходится терпеть ради денег! А без денег жить как? Девчонок растить?

Часть 3. Глава 3

Ответа на письмо нет. Ответа на мое письмо опять нет. По этому поводу может быть несколько причин, одна из которых, возможная болезнь отца. Но тогда тем более нужно написать, писал же он раньше, когда попал в аварию. Просил денег на лечение. Возможно, в деньгах он сейчас не нуждается, а как дочь я ему и не нужна, но может быть, он так сильно болен, что и писать не может? Но у него есть теперь жена, могла бы и она написать. Отец не доверил свою старость мне. Теперь у него очередная жена. В битве за звание быть женой победила Люба. У Нади оказалась слабее сила воли или порядочности чуть больше. Как знать?

За свою жизнь отец так и не научился таким отношениям, как отец и дочь, мать и дочь, отец и сын. Он не представляет себе, как могут относиться друг к другу, поддерживать друг друга в трудные минуты родственники. Это в какой-то мере является обездоленностью, но если посмотреть с другой стороны, то нельзя жалеть о том, чего не знаешь.

Ответа на письмо может не быть и по другой причине. Возможно, у него опять обида. Очередная обида на меня, обида на высокие цены, обида на маленькую пенсию, обида, обида...

В последнем письме я сообщала, что пишу книгу о нашей жизни, просила помочь мне вспомнить кое-что из прошлого, но ответа так и не получила. Почему? Мысленно услышала скептический голос:

— Книгу пишет? Хе — хе... вот и пусть пишет, а я посмотрю, чего она стоит без моей помощи? Свинья такая...

Сын спрашивает:

— Мама, почему свинья? Почему именно свинья?

— Все очень просто, как в басне Крылова:

Свинья под дубом вековым,

Наевшись желудей до сыта, до отвала,

Наевшись, выспалась под ним

И рылом подрывать у дуба корни стала...

Свинья неблагодарная! Я не благодарю отца за то, что он меня растил и учил, а Веруня мне стирала целых семь лет. На самом деле, конечно, гораздо меньше... Я его не благодарю, а живу своей жизнью.

— Мама, это же чушь! Она обязана была стирать, ведь ты жила с отцом с шестилетнего возраста.

— Андрюша, он прав. Почитай отца и мать своих. Я пытаюсь делать это в течение всей своей жизни, но не выходит. Стоит поехать в гости, уезжаю на второй день. Чтобы попрощаться с отцом захожу к нему на работу, подождать до вечера уже не могу. Стыдно признаться, но к этому времени меня уже выгнала мачеха. Я уверена, что после моего отъезда она поливает меня грязью с головы до ног еще несколько дней подряд.

Она как-то проговорилась:

— Я им не Лидка, меня они не разведут.

— В результате, всю жизнь воюет со мной, потому что я дочь Лидки. Помню, мне было семнадцать лет и отец, глядя на меня, заметил: «Веруня, правда, у нас дочь красивая?» Она вспыхнула и резко ответила: «Нашел что сказать, — и добавила, — при ней».

Явная угроза ее благополучию, вдруг, Павлик, глядя на красивую дочь, вспомнит свою первую любовь, свою первую жену. Все, сынок, очень просто, только этих простых истин твой дед не понимает или не хочет понимать, хочет жить легко.

— Мама, тебя выгоняли, а ты не сопротивлялась?

— Сын, это ее дом.

— Но отец-то твой?

— Отец мой, если он захочет быть моим. Насильно мил не будешь. Ты еще этого не знаешь, но любят тех детей, с чьей мамой спят. Спал он тогда с Верой, а Лида была в далекой молодости. Он вспоминает о ней с содроганием. А ведь любил.

— Да... — вздохнул мой старший сын, моя надежда и опора.

— Он мне не простил того, что я наладила отношения с матерью. Он так и сказал: «Или я или она».

— Жестоко.

Конечно, жестоко по отношению ко мне. Но с другой стороны, отец не ведает, что творит. Сам он жил с мамой и папой, кроме того, был у них любимым сыночком.

Хуже всего то, что он не хочет меня понять или не может. Чувствовать чужую боль, сопереживать может далеко не каждый.

Я много раз приезжала к отцу повидаться, поговорить, отвести душу. Привозила своих детей, сначала одного, потом двоих, — познакомить с дедушкой и бабушкой. Каждый раз надеялась на то, что душа дедушки, наконец, оттает и он захочет иметь дочь и таких чудесных внучат. Я привозила подарки и гостинцы, но, несмотря на все усилия, мне всегда приходилось уезжать на второй день.

Если уж совсем быть точной, то стоило отцу уйти на работу, Верунечка резко менялась. Ее любезность мгновенно трансформировалась в откровенную ненависть. В этом доме за время моего отсутствия ничего не изменилось.

Обо всем рассказать отцу? Но он меня просто не слышит. Вера — его жена, и она его устраивает, ну а мне остается собрать детей и отчалить. Как хорошо, что у меня есть свой дом и меня там ждут. И тогда я забирала своих ненаглядных деток и уезжала восвояси с надеждой, что пройдет еще один год и тогда в следующий свой отпуск, я опять приеду к ним, и уж тогда обязательно отец протянет свои руки нам навстречу. Все это оправдывает тот давний сон, который я не могу забыть.

Ночь, на небе звезды, вокруг вода — море или даже океан. Мы с отцом плывем на двух льдинах: он — на одной, я — на другой. Нас несет течением, кружит, швыряет из стороны в сторону. Я стараюсь ухватиться за его льдину, хочу удержать их вместе, упорядочить движение, но отец все время сопротивляется, отталкивает меня и мое пристанище, добавляет круговерти в этом холодном море жизни. Вокруг непроглядная мгла и совсем неяркие звезды не могут указать путь, потому что читать по звездам я не умею, а вода продолжала кружить льдину и нести ее в неизвестность...

Как-то я получила письмо от мамы из Георгиевска, где она живет со времен перестройки. В письме она сообщала, что отец лежит парализованный и ему требуется уход. Я не стала уточнять из каких источников ей это известно и запаниковала.

— Мать, — обратился ко мне муж. — Ты не плач. Послушай, что я скажу. Возьми завтра отпуск без содержания и поезжай, посмотри сама, что и как? Не трепи себе нервы.

— Хорошо, — вытирая слезы, согласилась я, — но я там не смогу за ним ухаживать.

— Успокойся! Ты поезжай и посмотри, на месте решишь что делать. Если его надо будет везти сюда, значит — вези.

— Поселим его в эту маленькую спальню. Хорошо? Дети поживут в большой спальне, а мы с тобой в проходной комнате. Ребята, вы согласны пожить все вместе? — спросила детей, хотя заранее знала ответ.

— Да, мама, конечно, поживем.

— Ладно, так и сделаю, — ответила я, а сама была благодарна мужу и детям. Они меня поняли, поддержали и согласны потесниться, чтобы помочь дедушке. Дедушке, которого они почти и не знают, а младший — Алексей, тот и вовсе, только понаслышке.

— Мамочка, ты меня возьмешь с собой? — подошел четырехлетний малыш и с надеждой посмотрел в глаза.

— Конечно, возьму, — обнимаю сына.

Всем туда ехать, думаю, незачем — это же не отпуск. А Лешу возьму. Я люблю с детьми ездить, с ними все можно, и кушать, и в туалет, и погулять по вагону. Когда еду одна, стесняюсь и сижу голодная.

— Тогда обязательно бери Лешу, — приказал Иван.

Как хорошо, что у меня есть мои мальчики. Три маленьких и один большой. Работы мне, конечно, хватает, но зато вниманием я не обижена, и скучать мне не приходится.

На следующий день с утра я отправилась на работу и оформила отпуск на неделю за свой счет, а спустя шестнадцать часов мы с Лешей уже были в ночном Майкопе. Таксист извинился, что не смог довезти нас до места, потому что улица перекопана, и высадил за квартал до дома отца. Возможно, хотели отремонтировать канализацию, водопровод или что-то еще. Перекопанные улицы для нас были не в диковинку и мы спокойно вышли из такси ночью в чужом городе.

Я совершенно не расстроилась по этому поводу, потому что сильно волновалась за здоровье отца, хотела поскорее увидеть все своими глазами. Переправившись через канаву на дороге, и преодолев пешком один квартал, мы добрались до нужного нам адреса.

На этот раз отец жил в большом доме. Первый этаж был полуподвальным, там располагался гараж и кухня, на втором этаже — жилые комнаты. Света не было ни на первом, ни на втором этажах и это было понятно, потому что стрелки часов давно перевалили за полночь.

Я постучала. За мощными железными воротами зеленого цвета залаяла собака, судя по голосу — овчарка. Я еще раз постучала, теперь уже в окно верхнего этажа. Леша стоял рядом и молча ждал.

Он всю дорогу расспрашивал:

— Мама, какой у меня дедушка?

— Хороший!

— Правда, хороший? — радовался ребенок. — А бабушка хорошая? Мама, что они мне скажут? Дедушка возьмет меня на ручки?

— Лешенька, потерпи немного. Сейчас приедем, и ты сам все увидишь.

Ребенок впервые ехал к бабушке и дедушке, он волновался, и у него возникали вопросы: какие они бабушка и дедушка? Как они его встретят? Полюбят ли его?

Он молча стоял и ждал.

Окно изнутри осветилось и через минуту открылось, в проеме появилась всклокоченная голова Веры.

— Кто там? — спросила хриплым голосом.

— Мама, это я Катя. Это мы приехали, — волновалась я.

Неужели действительно с отцом несчастье? Сейчас все узнаю.

— Чего это вы приехали? — недружелюбно отозвалась Вера.

— Мне сказали, что отца парализовало, — прямо в лоб сказала я, — вот мы с Лешей и приехали. Может, наша помощь нужна?

— Кто мог сказать такую глупость? — разозлилась она.

— Отец здоров, — вздохнула я с облегчением, — это хорошо. А где он?

— Он в Ульяновске, в командировке. Это же надо придумать такую глупость, — ворчала мачеха.

Она закрыла окно и выключила свет. Собака продолжала лаять, не переставая.

Мы стояли и ждали как бедные родственники, хотели войти в дом, — дом моего отца, что должно бы означать, что и мой дом. Мы хотели отдохнуть с дороги и убедиться, что с отцом действительно все в порядке. Но Вера считала по-другому.

Время шло, ничего не менялось. Все также лаяла собака, и мы все также стояли у закрытых ворот...

Мелькнула догадка — кажется, Вера легла спать.

Ну что же...

— Милый мой Лешенька, похоже на то, что нам дверь открывать не собираются.

Ребенок молчал. Мой младшенький четырехлетний сыночек молчал. Не капризничал, не плакал, ничего не говорил. Казалось, он все понимал, и за это я была ему благодарна, потому что силы меня оставили, горло сжала обида и перехватило дыхание.

Чтобы собраться с силами нужно время. Мне его предоставил маленький мальчик, возможно, и сам того не ведая. Он стоял и терпеливо ждал.

Время шло. Во дворе собака рвалась с цепи, но дверь так и не открылась.

— Ну что же, сынок, похоже на то, что бабушка спать легла.

Собравшись с силами, я попыталась уговорить не то сына, не то себя.

— Бывает и хуже, но реже, — мне было очень стыдно перед сыном. Я не могла постучать соседям, потому что такое не укладывается в голове.

— Леша, пойдем на вокзал. Автобусы уже не ходят, а такси здесь не поймать. Дорогу на вокзал я знаю, пойдем потихоньку. Когда дойдем тогда и будет. Все равно электричка на Белореченск пойдет только утром. Мальчик, все также держась за мою руку, шел рядом со мною молча.

И только много времени спустя, спросил:

— Мама, почему она такая злая?

— Леша, она не злая. Она ушлая. Она не хочет, чтобы дедушка с нами роднился. Мы ей не нужны, потому что мы для нее чужие. Ты не переживай, сынок, у тебя есть папа и мама, у тебя есть два братика. Мы все тебя очень любим.

Я присела на корточки и прижала сына к груди. Боже, как я была ему благодарна. Он не плакал, не капризничал, хотя давно была глубокая ночь, и накрапывал дождь. Он мужественно делил со мною все невзгоды, а я, чувствуя за него ответственность, не теряла присутствия духа.

Хорошо, что с отцом все в порядке. Значит, мать не знает наверняка, возможно, ей кто-то наврал или пошутил. Неприятно топать через весь город на вокзал, да еще с ребенком. Ему давно пора спать.

— Леша, потерпи, сынок. Сейчас придем на вокзал, и ты немного поспишь. Хорошо?

— Да, мама, — спокойно ответил мальчик и опять замолчал.

Он тоже переживал события произошедшие с нами снова и снова.

Поехать в Майкоп мне все таки надо было, чтобы убедиться в том, что с отцом все в порядке, а мачеха себе верна. Я уже много лет подряд убеждаюсь в этом, но любовь к отцу убеждает меня, что в следующий раз все будет по-другому. Надо только подождать.

Ответа на письмо так и нет. И не надо переживать, не впервой. Но быть равнодушной — как можно? Если только родиться с этим качеством души. К тому же, у меня хватило ума написать слово ПОМОГИТЕ. Разве я не знаю своего отца? Почему опять написала это слово? Или я когда-нибудь, начиная с 1966 года, с тех пор как они оставили меня в Баку на квартире у Васечкиной Марии, получала от него помощь?

Каждый раз на призыв помочь была обратная реакция. Мне, порой, кажется, что слово ПОМОГИТЕ в его понятии адекватно слову БЕРЕГИСЬ. И совсем неважно чего человек просит — хлеба, денег или внимания. По-видимому, у него всегда срабатывал рефлекс: берегись, сейчас тебя ограбят, обдерут как липку, оставят ни с чем.

Господи, за свою жизнь я получила столько писем с оскорблениями, обидами и проклятиями, но так ничему и не научилась, опять написала, «помогите мне вспомнить события прошлых лет». Мне непонятна реакция на просьбу о помощи. Мне непонятно как можно такое делать, как будто во мне и не течет его кровь?

Дни идут за днями, а ответа на письмо все нет.

Когда я сообщала ему, что пишу книгу о нашей жизни, в тайне надеялась, что он заинтересуется и попросит присылать ему главы. Отцу должно быть интересно, как живет его дочь и о чем это она там пишет? Я даже обдумывала, какую главу отослать первой. Первую или самую интересную? И какая глава с его точки зрения должна быть самой интересной? Но я зря волновалась. Посылать ничего не придется, потому что отцу как всегда все равно.

Он совершенно равнодушен к моей жизни, а свою жизнь не устает оплакивать. Он так и пишет: «Это ваши дети, вы о них и „печитесь“, а я Таниному больному сыну ничего посылать не буду. У меня нет денег! А если бы у меня были деньги, то я бы купил себе цветной телевизор».

Я не поверила своим глазам, перечитала письмо еще раз. Да, там так и написано «Если бы у меня были деньги, то я купил бы себе цветной телевизор». Какой ужас! Я еще раз перечитала эти строки. Все слова на месте — мои глаза меня не подвели.

Он так ничего и не понял...

Скорее всего, он не может понять, потому что его «Я» — это основа его жизни, и в ней нет места для любви.

Он как-то ругал Лиду при мне, а я стала возражать:

— Неправда. Она была молодая и красивая, и Вы ее любили. Папа, от любви ведь дети родятся, а нас трое родилось.

И тогда он признался:

— Да, как она мне понравилась, — сообщил он нараспев, — думал, лучше и не бывает. А когда приехал в Баку... а их там... и одна лучше другой...

Вот так. О какой любви может идти речь?

Еще год назад я не могла жить спокойно, не могла смириться с мыслью, что я в ссоре с отцом. Хотела помириться, наладить с ним отношения. Хотела оправдаться перед ним, доказать, что я не виновата перед ним ни в чем и что люблю его по-прежнему.

Я и книгу решила написать, чтобы он прочел и все понял. Чтобы он по моей книге проследил все ошибки, которые они с Лидой совершили по отношению к нам, своим детям. Чтобы он увидел воочию, как порой жестоко взрослые обходятся с детьми и самое жестокое, когда они поступают так со своими родными детьми. Я уже сама давно мать, но до сих пор считаю, что они не должны были так поступать с нами. Нельзя калечить души детей!

На мое признание о книге он не ответил, не счел нужным. Зачем отвечать, утруждать себя? Отмахнуться легче.

Нет! Не может этого быть. Я помню отца другим, совершенно другим человеком — добрым и нежным, терпеливым и тактичным. Почему же он сейчас такой? С тех самых пор, как зло сказал:

— Дочь, выбирай, или я или она.

Мои слова о том, что мне нужны и он и она, что родители неделимы, его не убедили. Он действительно отвернулся от меня. Он отвернулся от меня, думаю, не в тот момент, когда произнес эти роковые слова, а гораздо раньше, когда я только стала подрастать и все больше становилась похожей на свою мать. Вера все делала, чтобы помочь ему остаться в состоянии ссоры со мной.

Вначале я мечтала, напишу книгу и поеду к нему. Поеду в очередной раз с надеждой на взаимопонимание. Это все, что мне надо. Взаимопонимание. Но такового давно нет. Он обвиняет меня во всех смертных грехах, оскорбляет, как только может. Я устала от его писем злых, обидных, жестоких. Устала.

Сейчас сын говорит:

— Мама, дед не пишет, тебе надо поехать. Узнать, как обстоят дела?

— Да, надо поехать. Я всю жизнь только и делаю, что еду и пытаюсь добиться взаимопонимания.

— Твою книгу уже можно везти. Конечно, она еще не готова, но суть уже схвачена. Мама, езжай, — настаивает Андрей.

Поехать к отцу с книгой. Я мечтала об этом давно, еще год назад, когда взялась за ручку. Я представляла себе счастливый конец, как в индийском кинофильме.

Раскаявшийся старик, очень счастливый оттого, что приобрел, наконец, себе семью — дочь, любящую и преданную и троих внуков, невестку и даже маленького правнучка. Ну а если он совсем все осознает, то признает и другую свою дочь Татьяну и ее семью.

Отец-отец, неужели твое сердце настолько усохло, что там нет места для нас твоих потомков? Отец, в нас ведь течет твоя кровь!

Часть 3. Глава 4

«Дочь приезжай немедленно мама умерла папа».

Неприятно, горько получать такие телеграммы. Сколько бы тебе ни было лет, все равно больно душе. На этот раз утешать меня было некому. Мой муж, мой Ваня, теперь уже не Ваня, а Иван или Иван Андреевич находился на лечении в Ростовском онкологическом институте. Он выполнял все советы знакомых, пил настои трав, принимал очередной курс химиотерапии, облучение, но год лечения сменялся следующим годом лечения, а надежды на выздоровление не было.

Я ему об этом не говорила, старалась убедить в том, что жить надо так, как если бы ты жил последний день. Или последний час. Живи и радуйся жизни. Радуйся, что ты еще есть, твоя жена, и твои трое сыновей любят тебя, каким бы ты ни был больным или здоровым. Объясняла ему банальные истины о том, что вечно никто не живет, и никто не знает когда умрет. Ты больной и знаешь, вернее, думаешь, что знаешь, что тебе скоро умирать.

А вот я беру сейчас сумку почтальона с деньгами, вешаю на плечо и иду по домам выплачивать пенсию. Иду и совершенно не знаю, что со мною будет завтра. Выплачу все деньги и возвращусь домой или оставлю голову в чужом дворе. Однако иду и не думаю о смерти, а думаю о жизни. Ты тоже не думай. Живи и все. Он соглашался со мной, но когда боли донимали, впадал в ярость и мог материться, швырять вещи и угрожать самоубийством. Тут опять мне приходилось уговаривать или ругать, смотря по обстоятельствам. Иногда это помогало, иногда нет...

Сейчас он лежал в Ростове, а мне предстояло ехать в Майкоп, где родители жили с 1966 года, с тех самых пор как оставили меня в Баку жить у Васечкиной Марии. Мне предстояло ехать хоронить ту, которая не впустила меня в дом двенадцать лет назад. Когда мы с четырехлетним Лешей ездили проведать и может быть помочь отцу, если он болен. Тогда нас не впустили в дом, несмотря на то, что была ночь и шел дождь. После того случая я перестала к ним ездить, не нищенка же я, в конце концов. Но письма писала иногда. Мы только и делали, что прекращали писать друг другу, как следует и не начав переписку.

***

Однажды в очередной раз мать завела разговор об отце, чем растравила мне больную рану. Я заплакала от обиды, а потом согласилась с нею, что, да, отец есть отец и проведать его нужно, тем более что у меня как раз и был отец вместо отца и матери.

Проглотив обиду, я опять решила поехать к нему. Действительно, столько лет я не ничего не знаю о нем, как я могла так зачерстветь душой, не ездить, не писать, ничего не знать о жизни отца? Как я смогла опуститься до этого? Обиделась? Но в дом-то меня не пустила Веруня, а не отец. Нет, надо ехать. Надо...

В тот раз мы поехали к отцу вдвоем с мужем.

Адрес у него опять изменился. Теперь это был одноэтажный хорошенький домик, облицованный гипсовой плиткой. Гараж тоже облицован плиткой, но с простеньким рисунком. Совсем маленький асфальтированный дворик между домом и гаражом, забор из профнастила с металлической калиткой на запоре. Во дворе залаяла собачонка.

Иван постучал, а я остановилась поодаль, готовая в любой момент уйти обратно на автобус.

На стук вышел отец, обрадовался или сделал вид, что обрадовался — я ему уже не очень верила.

— Ванюшка приехал.

— Здравствуйте, папа, — сказал Иван и повернулся ко мне.

— Мне заходить или не надо? — довольно грубо спросила я.

— Вот видишь ты какая. И тогда, зачем ты ушла? Мать собаку держала, хотела, чтоб ты зашла, а ты ушла на вокзал и дитя потащила. Собака ей все руки искусала.

Вот так всегда. Она улеглась спать, а мы с Лешей стояли под дверью как нищие. Теперь оказалось, что она держала собаку, а мы не пошли во двор. Мы ехали из другого города, чтобы не войти в дом, а отправиться обратно пешком на вокзал? И отец верит этой ерунде?

Испытав унижение в очередной раз, я вошла во двор, а потом — в дом. Маленький тамбур имел выход в котельную и вход в прихожую. Из узкой прихожки налево дверь в просторную кухню, а направо — в просторную ванную комнату с ванной и унитазом.

Дверь прямо вела в гостиную комнату. Здесь слева у стены стоял буфет желтого цвета, я улыбнулась — мой старый знакомый, направо от двери стоял диван, и над ним висел ковер, знакомый до боли ковер из моего детства.

Из гостиной комнаты дверь вела в большую комнату, где уместилась мебельная стенка и мягкая мебель. Другая дверь из гостиной вела в маленькую спаленку, где стояли две железные кровати и шифоньер темной полировки.

На одной из кроватей сидела маленькая, очень худая, больная женщина. На ней мятый халат не на пуговицах, а на двух завязках на поясе. На голове сквозь редкие волосы хорошо просматривалась кожа. Правая рука сильно опухшая, покоилась на правой ноге.

— Павлик, кто это там пришел? — надрывно спросила она и по голосу... да, это точно она.

— Здравствуйте, мама, это мы с Ваней приехали.

Боже мой, куда делся ее жир, нагулянный на жиденьком супчике без мяса, в то время когда мы с отцом были тонкие, звонкие и прозрачные? Куда делись ее надменность и самоуверенность? Я почему-то простила ее за все содеянное и пожалела.

— Мама, что с Вами случилось?

— Вот видишь, — она говорила медленно с придыхом. — Хотела побелить, только залезла на стол и упала. Ведро с известью перевернула. Что-то случилось, я даже не поняла. Как шибануло меня. Так и осталось все не убрано. Надька пришла, все убрала, — она говорила медленно, часто останавливалась, чтобы собраться с мыслями и подышать.

Надька, женщина, с которой Вера работала в больнице последнее время. Одинокая женщина, жившая с приемной неблагополучной дочерью. Муж ее умер несколько лет тому назад. И поэтому в свободное время она пыталась сбежать от действительности и спрятаться в благополучной семье у Павлика и Веры.

У Веры случился инсульт, в результате парализовало всю правую половину тела. Это случилось год назад. Сейчас ей уже лучше, гораздо лучше. Она ходит при помощи мужа, говорит и самое главное, просится в туалет. Остаток дня мы провели в беседе. А утром следующего дня у Веры появилась идея. Они долго шептались с отцом, потом она сказала:

— Павлик, пойди к Полине, займи у нее сто пятьдесят тысяч рублей и купи линолеум. Пока Катя с Ваней здесь, они помогут его постелить. А то пол некрасивый, щелястый.

Я все это слышала, но не поняла. Зачем покупать линолеум, если нет денег. И почему такая больная старушка в семьдесят лет думает о полах? Мне это непонятно. Линолеум мы тогда все-таки постелили...

***

С тех пор прошло всего пол года и вот ее уже нет. Теперь ей не нужен ни дом, ни полы из линолеума, ничего. Все осталось здесь. В этот мир мы приходим голенькие и, умирая, нажитого с собой не берем.

Поезд Новосибирск — Адлер пришел на станцию Белореченскую в час ночи. Я не стала ждать утра, чтобы доехать до Майкопа на автобусе, а взяла такси и уже через час я была у отца в доме.

Последние полгода меня постоянно мучил вопрос — как поступить? При встрече шесть месяцев тому назад отец слезно просил:

— Бросайте все к чертовой матери, приезжайте. Я устал, я не могу больше за матерью ухаживать.

— Папа, ну почему к чертовой матери? У нас там дом, сад, огород, хозяйство. Я не могу все бросить.

— Что вам тут места не хватит? Смотри сколько комнат, уместитесь.

— Папа, Ваня болен, его надо лечить. Кроме того, у нас большое хозяйство — маленькие телятки, нетели и быки, три дойные коровы, свиньи, птица, нутрии. Пап, все это живое, да и стоит денег. Нет, сразу не получится.

— Я так устал, — заплакал отец, — я больше не могу.

— Папа, мы можем забрать ее к себе.

— Я никуда не поеду. Я дома буду умирать, — категорически заявила Веруня.

— Вот видишь, дочь, вам нужно приехать. Да бросайте все к чертовой матери. Приезжайте, живите, — опять не попросил, приказал.

— Папа, во-первых, нас много.

— Дом большой, все уместитесь, — запальчиво повторил он.

— У нас тоже дом большой, — спокойно сообщил Иван.

— Папа, с бухты-барахты все не бросишь, — я старалась говорить убедительно, чтобы отец понял, не обиделся, — хозяйство нужно определить, дети должны окончить школу, до осени нужно убрать урожай с огородов, сделать запасы на зиму. Папуль, один выход, потерпите еще немного. Вы сильный человек, терпели целый год, потерпите еще немного. Хорошо?

Ваня слушал и ничего не говорил, но я чувствовала, что ему не понравились слова «бросай к чертовой матери». Полнейшее неуважение к нам и нашему труду. Почти тридцать лет назад отец оставил меня в Баку доучиваться, без денег и без одежды. В течение всего этого времени он ни разу не приехал ко мне. Никогда не спросил:

— Дочь, как ты живешь? Как твое здоровье? Как твои дети? Счастлива ли ты?

Ни единого раза не приехал ко мне в тюрьму, обвинил меня во всех смертных грехах:

— Ты хочешь помирить меня с Лидкой. Я тебе уже сказал, что она мне не нужна.

Могла ли я думать о заключении мира между родителями в том месте, где находилась сама. Мне очень хотелось, чтобы отец меня понял и помог выбраться из клетки. Мне было плохо, мне было невыносимо плохо, но от его слов горечь и тоска усиливались во много раз:

— Пока ты с нею не якшалась (примечание: якшалась — зналась, водила дружбу, роднилась), у тебя все было хорошо. Она научила тебя воровать, вот и сиди, раз виновата.

Проглотив обиду, я опять написала ему: папулечка, похлопочите, пожалуйста, обо мне. Помогите мне попасть на стройку народного хозяйства в Майкоп. Это было ошибкой. Не нужно было просить, потому что ответ принес новый сильнейший стресс:

— Сиди там, где сидишь, подальше от нас. Видел я девиц на этих стройках. Они ругаются матом и предлагают себя вслух.

Теперь отец устал, он больше не может ухаживать за Веруней. Теперь он просит меня сделать это. Просит ту, которую пинал и отпихивал всю свою жизнь. Но даже в просьбе он верен себе. Он просит меня без тени уважения. Но это все неважно. Я помогу ему, потому что он мой отец, и я люблю его. Почему люблю и за что не знаю, просто люблю, ищу оправдание его поступкам, прощаю его сразу же после очередной обиды. Понимаю, что своим прощением позволяю обижать меня снова и снова, но изменить что-либо не могу.

Как же мне поступить сейчас? Переехать сюда я не могу и не хочу, по той простой причине, что там у меня обжитое место, а здесь мне нужно начинать все сначала.

На душе было очень противно. Я любила отца и всей душой тянулась к нему. Любовь и обида боролись в моей душе. Борьба шла с переменным успехом, то любовь побеждала, то обида, то опять любовь.

Мать как-то писала, что у отца не было своего Я, он всегда подчинялся чужой воле, но она не права. У него есть свое Я и это Я с большой буквы. Огромное эгоистичное Я.

Мир отца — это его Дом, его жена, его Мебель, его Двор и его глупая дворняжка. Целый мир состоял всего из двух планет: он и его жена. Они подходили друг другу, у них совпадали взгляды на жизнь.

В своем мире он позволял появляться другим людям: соседям, знакомым, мне, но только иногда и не надолго. В его мире совсем не было места его внукам и другой его дочери Татьяне. Она никогда не знала отцовских рук, со дня своего рождения не слышала его голоса доброго, любящего или, наоборот, строгого.

Постоянно мучает вопрос: почему, почему меня бросили родители? За какие тяжкие грехи и поступки? Что я сделала в своей жизни не так?

Не терпелось поскорее увидеть отца, узнать как он сейчас — жив, здоров, сыт? Как у него идут дела, и какое настроение. Но стоя под калиткой в ожидании, пока откроют ее, впустят меня во двор или опять оставят на улице, я чувствовала себя нищенкой, просящей милостыню. Господи, помоги мне. Пошли мне сил и терпения, направь глаза отца в мою сторону. Обрати его душу в сторону его детей.

Постучала, залаяла все та же маленькая собачонка. Теперь я знала ее кличку — Аза. Цыганское женское имя. Мачеха всегда любила цыганские песни. А я — нет. Или это в противовес ей или потому, что у цыган не те качества (обман, воровство), которые надо поощрять.

Дверь вскоре открылась, отец стоял убитый горем, жалкий, постаревший. Он ждал ее смерти, но все равно оказался неподготовленным к этому жуткому событию.

Покойная Веруня была еще в морге, похороны откладывались, потому что морг в воскресенье не работал. Мы говорили с отцом весь остаток ночи и весь следующий воскресный день. Говорил больше он. Уставший и жалкий он плакал как ребенок, жаловался на жизнь, жаловался на людей, ругал их и опять плакал:

— Знаешь, дочь, Полина такая брехливая, — он сцеплял передние зубы, кривил лицо и цедил слова, — воровливая, зараза.

Я, молча, внимательно посмотрела ему в глаза.

— Нет, — он все понял и поспешил с ответом, — нет, Веруня не такая.

— Папа, они же родные сестры.

— Ну и что, Веруня — хорошая.

Я промолчала — о мертвых говорят хорошо или ничего. И какое это имеет значение сейчас, когда она уже умерла? Сейчас уже ничего нельзя исправить, ничего нельзя изменить. Только отца было жалко до безумия. Хотелось ему помочь, облегчить боль, заполнить пустоту в сердце. Но, как и чем? Я не обладала той силой, которая могла бы это сделать. Я никогда не была роднее, ближе его интересам и потребностям его тела и души, чем Вера. Все слова, произносимые мною, казались пустыми и ненужными. Отец, мой любимый, родненький папулечка, был совсем чужим человеком. Таинственным незнакомцем.

Гроб с Верой он привез в понедельник на своем желтеньком «Москвиче». Укрепил его на крыше легкового автомобиля.

— Папа, Вы так по городу ехали?

— Ну и что? — с вызовом ответил он. — Пусть бы кто-нибудь возразил. Это машина Веры, она зарабатывала деньги на нее, вот я ее и прокатил в последний раз.

Мы развязали веревки и сняли гроб с телом Веры, с крыши старенького «Москвича», внесли в дом, поставили на стулья в большой комнате. Зажгли свечи. Ее маленькое худенькое личико было сплошь покрыто синяками.

— Папа, что это с нею?

— В больнице сказали, что она падала с кровати. Я им не верю, — он опять стиснул зубы, потом заплакал, — они ее били.

— Пап, ну что Вы, разве можно таких больных бить. Они плохо смотрели за нею, поэтому она падала. А бить... как можно?

Я смотрела на свою мачеху и внезапно все поняла. Она была другим человеком со своими интересами, желаниями, потребностями. Она была чужая, и ей совершенно не было дела до меня. Ей никогда не была нужна чужая дочь — неважно, маленькая девочка или уже взрослая женщина. Ей не нужны были чужие проблемы, ей и своих хватало. Ей совершенно не было дела до детских обид и переживаний. У нее было свое мировоззрение. Она устраивала свою жизнь, старалась, как могла, и моему отцу было с нею по пути. Идти по жизни было гораздо легче без груза от первого брака. Мне следует отбросить все обиды в сторону и быть благодарной за то, что меня не отдали в детский дом или интернат. Меня кормили, одевали и даже учили.

Утром пришли соседки и сестра Веры Полина готовить поминальный обед. Ночью я сварила компот и мясо. Теперь женщины готовили на мясном бульоне борщ, чистили картошку для пюре, делали гуляш, пекли пирожки. Я была за хозяйку, везде совала нос, следила, чтобы все было на высшем уровне. Войдя на кухню, заметила, что соседка не может вылить поджарку с большой сковороды в кастрюлю.

— Дайте я, — в левую руку взяла тряпку, в правую — ложку и подошла к плите. Левой рукой крепко ухватила край сковороды, ложкой придержала ее снизу и подняла над кастрюлей, аккуратно убрала ложку и сковорода повисла в моей левой руке, поджарка потекла в кастрюлю, я набирала бульон ложкой и полила сковороду, смыла остатки заправки. Затем опять подхватила сковороду ложкой и отнесла ее в мойку мыть. Женщины стояли у меня за спиной и смотрели во все глаза. Они не умели готовить в больших котлах.

Немного погодя меня опять позвали на кухню:

— Катя, посмотри картошку, надо пюре делать. Мы посолить забыли.

— Хорошо, я сейчас. Только дайте мне скалку, а то эту штучку мне держать нечем, рука слабая. — Я толкла картошку, смело посыпала солью, залила кипяченым молоком, опять толкла, перемешивая, потом сказала:

— Пробуйте.

Каждая женщина зачерпнула ложкой и попробовала на вкус.

— Да, хорошо.

— Нормально.

— Вкусно.

Я улыбнулась:

— Женщины, не переживайте, я — повар.

— А-а-а... — они облегченно вздохнули.

— Я вижу, как ты ловко управляешься с большими емкостями, — сказала Полина.

К двенадцати часам подошел катафалк и автобус. Мы поставили гроб в катафалк, взяли все необходимое и отправились на кладбище. Слезы лились из глаз — я плакала совершенно беззвучно. Мне казалось, что люди меня не поймут. Я никогда у родителей не бывала, не «роднилась» с ними, а теперь бы рыдала на могиле мачехи. Но слезы мне не подчинялись, лились сами по себе, и с этим я ничего не могла поделать. Причина была даже не в смерти Веры. Смерть это всегда неприятно, но где-то подспудно я знала, что скоро смерть будет и в моем муравейнике. Мой муж болен и болен неизлечимо. Страшные мысли я отгоняла прочь, откладывала на потом, но хорошо понимала, что это потом рано или поздно, но все равно наступит.

Слезы лились потоком, и это было кстати — отец не обиделся.

Вечером, когда уже заканчивались поминки за столом остались три женщины: Надя, Люба, Полина.

Полина осталась на правах сестры покойной, а Надя и Люба, близкие подруги Веры или Павла, -не понять.

Откусывая от маринованного помидора, соком брызнула на Любу, та шумно возмутилась, на что я довольно сухо ответила:

— Родственницей моей станешь.

Эффект сказанных слов оказался поразительным. Люба как-то сразу приосанилась, счастливо улыбнулась и повернулась к отцу, что-то прошептала. Надя приуныла, опустила голову.

«Надо же, — подумала я. — это что, любовницы его? До старости лет? Ему 67 лет, а любовниц сразу две. Теперь они обе кандидатки в жены. Надя моложе, Люба старше, интересно, кто победит? Что же поживем, увидим. Поэтому отец больше и не зовет меня к себе жить».

Все изменилось — Веруни больше нет, ухаживать за нею больше не надо, да, вдобавок ко всему еще пара невест в наличии имеется. Выбирай, какую хочешь. И опять он обо мне не подумал. Хорошо, что я не сорвалась с места. Что бы сейчас было с нами? Замечательно, что у меня есть свой дом, своя семья, все свое. Не надо смотреть в чужие руки, а это главное. Твердо стой на земле своими ногами.

Вдруг отец сообщил, как пожаловался:

— Она хочет забрать меня с собой, — и горько заплакал. — и-и-и-и... Верунечка, — он сжал кулаки. Сжался сам и выдавил, — и-и-и-и...

— Ну, зачем тебя забирать, — заговорили хором. Живи дома, а мы к тебе будем приходить.

— Я не хочу к ней ехать. И-и-и-и... — опять голосил отец.

Мне стало горько и обидно. Обидно до слез и тогда я сказала:

— Пап, знаете что, я тридцать лет прожила без Вас, без Ваших советов, без Вашей поддержки, без Вашей помощи. Что же буду жить и дальше. Я хотела Вам помочь, я хотела, чтобы Вы отвлеклись, посмотрели бы, наконец, как я живу. Папа, посмотрели бы внуков.

— Я не хочу ехать. Я не хочу у вас дрова рубить, печку топить, вы хотите, чтобы я у вас работал, — кричал он какой-то весь озверевший, — я здесь буду жить. Здесь моя Верунечка.

Боже мой, что я слышу? Отец опять понес какую-то чушь, он, оказывается, ничуть не изменился, все такой же маразматик. Ну, Бог с Вами, отец, оставайтесь здесь. Как говорят в народе, что Бог дает, все к лучшему.

Он так долго жил с Верой, что и думать стал как она и делать. Или все гораздо проще — они подошли друг другу сразу, не зря же у них чайники — кофейники, чашки — тарелки были одинаковыми.

Мое место дома, рядом с моим больным мужем и ненаглядными сыновьями: Андреем, Павлом, Алексеем. Ваня всегда смеялся:

— Один сын — не сын, два сына — это пол сына, три сына — вот это сын. Настоящий сын!

На обратном пути я сделала остановку в Ростове-на-Дону и заехала в онкологический институт, что находится на 14 Линии. Я хотела убедиться в том, что мой Ваня еще жив. Жив!

Часть 3. Глава 5

Отредактировала свою книгу, соединила все главы в единое целое, с облегчением вздохнула.

И тут мне приснился сон...

Ароновка, дорога мимо дома Гнитиев, и я по этой дороге ухожу. Но вдруг ароновцы хватают меня, — кто просто держит, кто обнимает, и не позволяют уйти. Хорошо помню Верченко Михаила, он мне что-то говорил, говорил, но я его не услышала. Проснулась. Не хотят отпускать меня ароновцы! Означает ли это, что книга не готова? Я упустила что-то важное, или забыла или чего-то не знала совсем? Но что я забыла?

Чего Михаил не сказал мне при жизни? Как его поступки повлияли на наши судьбы? Возможно, это было то, о чем Лида много раз просила его:

— Мишка, расскажи Кате о том письме, что вы с Алешкой сочинили для Павлика.

— Расскажу, Лида, расскажу. Вот приедет Катя и расскажу.

— Ты уже сколько раз обещал, а когда Катя приезжает, молчишь. Говоришь о чем угодно, только не о письме.

— Расскажу.

— Она приезжала на похороны Феклы, я все ждала, что ты, наконец, осмелишься и покаешься, а ты опять промолчал.

Возможно, об этом проступке он хотел рассказать во сне. Рассказать о том подлом поступке, какой они совершили сообща. Собравшись однажды вместе, братья сочинили клевету, а старшая дочь Алексея Надя записала все и отправила письмом Павлику. Он не осмелился признаться в том, что они согрешили, вмешались в жизнь брата, помогли расколоть, развалить на части еще не окрепший союз. Семья развалилась, судьбы сломались. Братья осиротили, обездолили маленьких девочек.

При жизни он так и не смог покаяться, признать свою причастность, но, вероятно, вину свою чувствовал — встречал меня всегда радушно, интересовался моей жизнью, моими интересами.

Но его самого судьба тоже не наградила: единственная его дочь Любочка, закончив институт, самовольно вышла замуж за аварца. Кроме того, она уехала с мужем жить в аул близ Хасавюрта, в большую аварскую семью. Через несколько месяцев после свадьбы Михаил захотел съездить в гости, узнать как живется его единственной дочери? Поехал в Дагестан проведать ее, посмотреть своими глазами на новую жизнь Любочки. Возвратясь домой, никому ничего не сказал, слег. И помучившись двое суток сильной головной болью, умер. Через год от белокровия умерла и его жена Дуняха. Дочь Дуняхи Тоня увлеклась спиртным, очень быстро спилась и умерла в запое.

С другим братом Алексеем тоже не все в порядке. На строительстве своего дома он повредил пятку. Нога долго не заживала, и ее пришлось ампутировать по колено, через год эту же ногу ампутировали выше колена. Он научился ходить на костылях и все бы ничего, но ни с того ни с сего начала гнить и вторая нога. После этого он несколько лет передвигался на тележке с четырьмя маленькими колесиками, отталкиваясь от земли руками. Затем заболело у него все оставшееся тело, и через шесть месяцев он выглядел уже не человеком, а большим куском гнилого мяса. Евдоха мужественно ухаживала за ним, черпая силы в своей секте баптистов.

Этот сон напоминает мне последний день в Ароновке перед отъездом в Россию.

Люди подходили, говорили мне важные напутственные слова, приносили гостинцы на дорогу. Приносили — кто что мог: яблоки, варенье, орехи, пирожки, а кто просто немного денег со словами:

— Купишь сама, что тебе будет нужно.

По сути своей они все были добрыми людьми. В тот памятный день они переживали за мою судьбу и хотели хоть чем-нибудь облегчить мою участь. В конце села нас ждала грузовая машина, груженная яблоками и грушами в ящиках. Ароновцы в очередной раз везли свои продукты в Баку на базар. Я могла доехать с ними до Баку, а там должна была пересесть на автобус и доехать на нем до аэропорта Бина. Оттуда на самолете, следующим рейсом «Баку — Волгоград». В Волгограде я должна разыскать «Рыбтрест», а потом поеду на тот завод в Волгоградской области, куда направят.

Волгоградскому «Рыбтресту» подчинялись несколько мелких заводов по переработке рыбы: Иловлинский, Дубовский, Калачевский, Нижнечирский. Но обо всем подробно я узнаю потом, уже на месте, по приезде в мою долгожданную Россию.

Я обняла на прощание свою бабушку, целовала ее такую старенькую и слабенькую, но такую любимую и родную. Обнимала и тосковала заранее, увижу ли ее еще раз? Я уезжаю далеко, за тридевять земель в тридесятое царство в тридесятое государство. Уезжаю в далекую прекрасную страну Россию, мечту всей моей жизни. Что ждет меня там, какая жизнь? И будет ли мне там лучше, чем было бы здесь, в Баку? Ничего не известно заранее, но чтобы это проверить нужно поехать и испытать все на своей шкуре.

Несколько человек уже ждали меня за двором возле лавочки, чтобы пройти со мною по селу (когда мы еще встретимся?) до машины.

— Катя, у тебя есть знакомые в Волгограде? — спросила Алла Откидач, жена моего дяди по материнской линии.

— Нет, — ответила я с тоской, — никого там нет.

— В Волгограде живет мой дядя, Илья Буланов. Он хороший человек, ты сможешь у него остановиться. Запиши адрес: Ленинградское шоссе дом восемьдесят пять.

— Я запомню. Спасибо, тетя Алла.

— Катя, Волгоград — это Сталинград? — спросил дед Максим.

— Да, дедушка, это бывший Сталинград.

— Катя, — переспросила бабушка Фекла, — а Сталинград — это Царицын?

— Да, бабушка, это бывший Царицын.

— Я была в Царицыне — красивый город. Замечательный, — Фекла вздохнула, покачала головой.

— Бабушка, этот город почти весь разрушили в Отечественную войну. А после войны заново отстроили. Он теперь больше и красивее. Я поеду, и все посмотрю сама.

Я пошла по дороге с сельчанами, а бабушка крестила меня вслед и что-то шептала. Наверно благословляла меня на новую взрослую жизнь в чужой стороне.

Я шла подавленная, оглушенная, как всегда бывает в такие минуты, вдруг услышала:

— Катя, Катя, стой, — дед Максим торопился догнать нас, он что-то забыл сказать или сделать.

— Тебе дед денег хочет дать на дорожку.

— Они мне уже дали на билет и на еду немного.

— Вот посмотришь, он подумал и решил подбросить тебе еще деньжат.

Запыхавшийся дед виновато протягивал мне спичечный коробок, он выдвинул ящичек, чтобы было видно содержимое. На дне спичечного ящичка, на мокрой тряпочке лежал маленький жалкий отросток комнатного цветка герани.

— Катя, возьми цветок, приедешь, посади его, он примется, и будет расти.

Я взяла спичечный коробок:

— Спасибо, дедушка, — обняла еще раз деда и еще раз его поцеловала. Потом помахала рукой теперь уже в последний раз и пошла к машине.

— Ну и дед, ну и жадина. Цветочек подарил... из-за цветочка он так бежал на старости лет. Не мог внучке деньжат подкинуть, цветочек подкинул. Ох, и дед...

Они все смаковали это событие, а я думала и не могла понять. Действительно, зачем дед так бежал, чтобы дать мне на дорогу цветок? И не сорванный цветок для букета — отросток герани. Зачем-то же дед бежал, наверняка это что-то означает. Этот отросток герани также как и я был оторван от материнского растения и должен будет прижиться на новом месте. Дед знает что делает, а мне еще предстоит все это узнать.

Часть 3. Глава 6

С черновиками книги я навестила своих родных: маму и сестер, а потом и отца.

Читали они по-разному. Мама не торопилась читать и, бывало, рассыплет листы по полу, а сама спит.

— Мама, ну почему Вы не читаете? Я же для Вас писала.

— А что там читать? Ароновку я и так знаю. Дорогу в Ароновку знаю, ароновцев тоже знаю.

— Я хотела, чтобы вы поняли, что вы натворили. Как вы поступили со своими детьми.

— Меня обидели — взяли маленькую девочку в пятнадцать лет, наделили детьми, избили, оскорбили, выкинули на улицу, а теперь я должна оправдываться? — спокойно ответила мама.

Сестры тоже отнеслись по-разному.

Оля сказала:

— Катя, у меня мама очень хорошая, и я ее люблю. Мама сделала все, что могла для меня и моего благополучия. Я очень люблю свою маму.

Таня ничего не сказала, у нее были свои обиды на родителей. Можно сделать вывод, что наша мама была бы замечательной мамой, если бы обстоятельства и житейские неурядицы не взяли над нею верх.

Таня читала с интересом, иногда плакала, одобряла те или иные места, иногда ругала меня, требовала изменить что-нибудь, а потом сказала:

— Катя, ты все правильно написала. И дорога из Хачмаса в Ароновку хорошо описана, и ароновцы, особенно Елечка с ее уродливым языком. Она ведь не только говорила по-детски, она со своей мамой сотворили такое, чего ты, наверно, не знаешь.

Что же они сделали? Я действительно не знаю. Я видела ее незадолго до смерти: сидела она на земле под лесом со стороны своего огорода. Опухшие ноги вытянула, а рукой оперлась о землю. Чувствовалось, что ей трудно сидеть и хотелось лечь. Но лечь на землю было небезопасно, а кровать, по-видимому, была очень далеко.

— Тетя Еля, чего это Вы тут сидите на сырой земле? — спросила я.

— Да, Глишка, челтова душа, выгнал меня. Сказывся совсем, слова не сказы, — она горестно качала головой, и плач пробивался сквозь слова, произносимые нараспев.

— За что же он Вас выгнал?

— Ни за что. Напывся, челтив дулак и выгнав. А у меня водянка, весь живот опухший и ноги посмотли какие.

Я покачала головой, посочувствовала, велела встать с сырой земли немедленно и пойти домой. Это ведь ее дом и это ее сын. А кто его лучше всех знает, если не она. А сама отправилась по своим делам. Я не могла, не имела права вмешиваться в чужую жизнь.

— Яков Толстухин, бабушки Фроси брат, был женат на Марфе. Бабушка рассказывала, она очень любила Марфу и свою любовь передала мне, — Таня засмеялась чисто и выразительно. Раньше мне казалось, что так смеяться могла только она, но мой муж когда-то сказал, что мы с сестрой очень похожи, да и голос у нас одинаковый, и смех тоже похож.

— Марфа была, — продолжала Таня, — добрая, умная женщина, нежная и трудолюбивая. Катя, ты знаешь, зависит от женщины, ходят в дом гости или не ходят. Так вот Марфа была очень гостеприимная. Она встретит и угостит и расспросит человека, выслушает, посоветует. Бабушка рассказывала, что они роднились и ходили в гости друг к другу. Но пришло время и Марфа родила мальчика, крупного, здорового мальчика. На следующий день пришли родственники, соседи приготовить обед, чтобы обмыть новорожденного. Ну и, конечно же, Марфа не утерпела, встала, подсела к столу:

— Я тоже могу лепить пирожки, это совсем не трудно.

И все было бы хорошо, если бы не одно НО. Как на беду вошла Елькина мать.

— О! — воскликнула она вместо приветствия, — вчера какого сына выбухала, а сегодня она уже пирожки лепит. Вот так молодка! Учитесь, бабы!

Она немного покрутилась и ушла, а Марфе захотелось полежать. К вечеру поднялась температура, и к утру умерла наша Марфуша. Ребенок без матери поплакал и тоже умер. Велика сила слова, и мы порой такого наговорим, что ни в одни ворота не лезет. В нашем случае в дом вошла хамка, в результате два человека погибли.

После похорон опять пришла Елькина мать:

— Ну, чего голову повесил? Подумаешь, жинка померла. Ну и что! Найди себе другую. Посмотри, какая хорошая у меня Елька! Чем тебе не жена? Женись на ней и никакого тебе горя.

— Знаешь, Катя, дед Емельян так и сделал — он женился на Ельке. Что его заставило так сделать, неизвестно. Но он женился.

С тех пор дом Емельяна изменился. Той чистоты и порядка уже не было, гости ходить перестали, а на улице только и слышали мнение Елечки по тому или иному поводу. За всю свою жизнь с Емельяном она родила только Гришку. В Великую Отечественную войну Емельян погиб, больше она замуж не вышла. Да и кто ее возьмет, хорошим бабам мужчин не хватало...

Катя, знаешь, что она сделала? Она стала жить с Гришкой.

— Мы все живем с детьми, — не поняла я.

— Нет. Она стала жить с сыном как с мужем.

— Какой ужас, — оторопела я.

— Да, не удивляйся. Гришка пытался несколько раз жениться, но она не дала ему жить ни с одной женщиной. Сама с ним жила. Результат всего этого ты видела. Он напивается очень часто, а как напьется, так побьет мать, обвиняет ее в своей не сложившейся жизни, выгоняет из дома. Она понимает, что сама виновата во всем и терпит. Да и потом куда ей деваться?

— После того как ты ее видела, она вскоре умерла. Гришка привел одну из жен — Соньку. Жили нормально, если только такой человек как Гришка мог жить нормально. Но с нею произошел несчастный случай. Однажды топила печь, та вспыхнула и Сонька сгорела живьем. Не дай Бог такой смерти, — Таня помолчала, по-видимому, переживала смерть Сони еще раз, потом продолжила:

— После того события Гришка еще немного пожил, совсем спился, стал худой и страшный. Турки навещали его, хлеба приносили, воды из сострадания. К тому времени в Ароновке он один русский оставался. Кто-то уехал, кто-то умер... теперь уже и само село, на азербайджанский манер, называется — «Вароновка-оба».

— Вароновка? — я горько засмеялась. — А ведь на слуху так и было:

— Ты где живешь или ты куда идешь?

— В Ароновку, — отвечаем.

— Вароновку. Понятно, — мы каждый раз легкомысленно усмехались. А ведь сельские азербайджанцы не могли постичь всех тонкостей русского языка. Предлог «в» они не воспринимали, в результате название села из Ароновки превратилось в Вароновку.

— Наследников у Гришки не было, и похоронили его тоже турки.

Я немного помолчала, услышанное постепенно оседало на дно, оставляя на поверхности небольшое волнение. Не дожидаясь полного штиля, я задала следующий вопрос:

— Таня, расскажи о Ливаках, пожалуйста, если что-нибудь знаешь о них? Я знаю только, что Николай женился на Насте, знаю, что жили они в соседнем бараке. Видела, как жили, а кто они и откуда — не знаю.

Сестра рассказывала темпераментно, охотно вспоминая общих знакомых, родных и близких, которые были в нашей жизни.

— Мне мама о них рассказывала и я расскажу тебе, что знаю.

— Как хорошо, — радовалась я. — Таня, это же знакомые или даже родные с вашей стороны. — Поняла, что именно я сказала, ужаснулась. — Какой кошмар! Это так и останется теперь: ваша сторона, наша сторона. Все это ужасно! Этого не должно было быть. Мы должны были жить вместе: папа, мама и их дети, ты и я. Бабушки и дедушки должны быть общие, мы должны были говорить наша бабушка, наш дедушка. А мы говорим, как нас научили: твоя бабушка, моя бабушка. Все это страшно, все это чревато последствиями, все это не должно иметь места.

— Да, это страшно, но теперь уже ничего нельзя изменить. Мы должны, Катя, сделать так, чтобы наши дети не были обездолены. Чтобы у наших детей были и мама, и папа, и бабушки. Детей делить нельзя!

— Я согласна с тобой: детей делить нельзя! Ни в коем случае и разлучать с одним из родителей тоже нельзя. Никогда и ни за что!

— Да, Таня, — я действительно была с нею согласна.

Детские слезы и обида на взрослых, таких любимых и таких черствых, бездушных эгоистов до мозга костей. Они воевали друг с другом, боролись за свое счастье, забывая о чувствах своих детей. Страдания оставляли рваные раны на душе и сердце, со временем раны заживали, но оставались грубые болезненные рубцы. Они не могли не повлиять на нашу психику. Мы с сестрой с детства были грубыми, колючими, дикими зверенышами. В любую минуту были готовы к отпору. Мы постоянно отстаивали право иметь свое место под солнцем.

Пока я это обдумывала, Таня продолжала:

— Ливаковы приехали в Ароновку еще до войны. Он Тимофей, она Александра. До Ароновки жили на Мугани — это граница с Турцией, где жили точно, не знаю, где-то под Ленкоранью. У них был сын Николай и дочка Рая. Тимофей на фронте не был, потому что работал в колхозе бригадиром, но жили они очень бедно. Тимофей жил для себя: пил и гулял. Одиноких баб в то время хватало. Дети остались неучами. Николай пять лет ходил в школу и все в первый класс. В школу дети ходили пока было тепло и сухо, а как только пойдут дожди, — сидят дома, потому что в школу идти не в чем, — ни обуви, ни одежды.

В 1947 году за Николая посватали Настю и отправили их жить в Баку. Тогда им обоим было по восемнадцать лет. Он устроился работать на Нефтяные Камни, а Настя стала дворником в ЖКО. Ей дали комнату в бараке, а дальше ты все сама знаешь.

— Да, знаю. Родили четверых детей: Катю, Таню, Колю и Сашу. Настя так и работала всю жизнь дворником. Чистюля была, помню ее простыни. Нигде и никогда я таких белых не видела. А стирала она без машины и хозяйственным мылом. Наверно секрет какой-нибудь знала. Редкого трудолюбия и терпения была женщина.

Я слушала с тоской — ушло в прошлое время Ароновки. Теперь там живут совсем другие люди, с другими интересами, другими потребностями и совсем с другими обычаями. Все на земле приходяще и наша жизнь всего лишь мгновение.

Часть 3. Глава 7

Мать пишет регулярно, подробно отвечает на вопросы, возникшие у меня, пока копалась в грязном белье Ароновцев. Одно из писем решила записать в первозданном виде. Это письмо умной любящей женщины-матери, повидавшей на своем веку больше горя, чем радости:

Катя, дочичка, ты спрашиваешь, откуда я знаю, что отцу плохо и нет ли у меня осведомителей в Майкопе?

Нет, моя девочка, никого у нас там нет: ни родных, ни знакомых. Но когда Павлик болеет или с ним случаются несчастья, то я чувствую. Не могу сказать, как это происходит, но я знаю наверняка, что с ним беда. Однажды я ошиблась. Помнишь, ты ездила в Майкоп, а тебя Верка не пустила в дом? Он тогда был в командировке в Ульяновске, но это и все что мы знаем. Что случилось там, в Ульяновске, мы же не знаем. Но что-то все же случилось...

И когда у него была авария, и когда был инсульт — я все знала.

У Павлика инсульт, думаю, потому что женился на молодой бабе. Дед Максим тоже женился на молодой — Наташка Грибенючка была на двадцать пять лет его моложе, так похоронили деда в чужих штанах. Как-то на лавочке я оборвала ее рассказ о бедности Максима.

— Тетка Наташка, при мне такого больше не говори. Пока дед жил с Феклой, он был хозяином. У него был дом, и в доме все было, и скотина в хлеву была и птица разная, а с тобой пожил шесть лет, и штанов не стало. Зато Галка, твоя дочка, купила квартиру, и мебель и кольцо с бриллиантом. За какие шиши она купила? Ясно, что за дедовы деньги. Фекла как-то говорила:

— Максим, лучше бы ты умер раньше меня, тогда все досталось бы детям, а если я умру раньше, то все достанется чужой бабе. За чужую сраку ты душу продашь.

— Фекла, как только у тебя язык поворачивается такое сказать.

— Ох, Максим, — вздыхала Фекла и качала головой, — знаю я тебя как облупленного.

Павлик не покаялся на отце, и сам поступил точно так же. Отказался от детей и внуков и женился на молодой бабе, вот и получил то, что полагалось. Помнишь, Катя, мы ездили к нему, проведать? Помнишь, что Люба поставила нам на стол? Ассортимент: водка, самогон, спирт, брага, вишневая наливка, а на закуску — хлеб, маринованная свекла из магазина и колбаса-варенка. Как она говорила? Павлуше надо пить средства, расширяющие сосуды. Вот и дорасширялась до инсульта.

Я за него очень переживаю, мне его жалко и люблю я его всю свою жизнь. Хотелось бы увидеть его еще раз перед смертью, попрощаться, но уже наверно не придется. Ездить я больше не могу, хожу с палочкой. Часто приходят ко мне мои девочки, Таня и Оля, помогают, чем могут. Внуки меня навещают, чаще всех приходит Лена, дочь Оли. Она и полы помоет и в магазин сходит.

Катя, дочичка, сохраняй семьи детей, не поджигай своими обидами.

Семья — это святое. У них у всех уже дети, а дети не должны страдать. Твои сыновья себе жен выбирали сами. Запомни: тещи и свекрови — это все второстепенное, главное жены — они матери их детей. Прости.

Катя, пострадала я и мои дети из-за тещи и свекрови. Дети остались неучи и беззащитны. Он привез из армии другую женщину, я их не прописала в нашей семиметровой комнатке (интересно, как бы мы жили?). Вот тут и кинули на меня всю грязь и по сей день кидают. Но я все равно считаю себя счастливой, потому что нажила детей от любимого человека. Дети у меня все очень хорошие, добрые. У меня много внуков, я им радуюсь и всех их люблю, но если честно сказать, то я и его люблю всю свою жизнь и скучаю и жду. У него не было своего я, и он шел на поводу у своих родных. Тому, как он поступил со мной, может быть и другая причина, возможно, он меня никогда не любил, любила только я.

А я клянусь вам, мне скоро помирать, но я хочу, чтобы вы знали и верили мне. Я ему ни разу не изменила. Я его и сейчас люблю. Мама.

Часть 3. Глава 8

Мечта сбылась, — я у отца и он читает мою книгу. Читает спокойно страницу за страницей.

Здоровье его подкачало, — астма на нервной почве после похорон Веруни, да еще гипертония. Все-таки мне надо было его уговорить, убедить поехать со мною. Нельзя было оставлять его одного. Нельзя! А я оставила. Обиделась. Обиделась в очередной раз и уехала, а Люба осталась. Она готовила ему, стирала, убирала, разговаривала. Одна из важных сторон жизни человека — разговор. Люба говорила с ним, а я уехала, у меня своя семья, другие интересы. Свои.

Отец читает медленно и даже делает пометки, показывает неточности. С любовью рассказывает о Майкопе, о его достопримечательностях.

— Дочь, что это ты написала? Бабушка отбила Максима. Не было у Максима жены и уж, конечно, не было ребенка. Бабушка не была шлюхой.

— Не была, я знаю. Бабушка была хозяйкой и матерью с большой буквы.

— А чего ж ты тогда написала такую чушь?

— Пап, я бабушку знаю с рождения, но почти с рождения слышала и эту историю.

— Нет, дочь, история была совсем другая. Бабушка родом из Тихорецка.

Услышав слово Тихорецк, я вздрогнула. Так вот почему у меня волновалась кровь, когда я слышала это слово. Проезжая по железной дороге через станцию Тихорецкая, я неосознанно следила глазами за выходящими из вагона и входящими — искала знакомых.

И в очередной раз удивлялась, ну кого я здесь хочу увидеть, если в Тихорецке никогда не была, и родственников там нет. Но при очередной поездке кровь волновалась снова, и я снова шарила глазами по людям, и снова убеждала себя. Неужели это бабушкина кровь во мне волновалась? Это бабушкина тоска по Родине определилась во мне в мечту о России.

Милая моя бабушка, любимая моя Баба-Мама, я выполнила Ваше желание, я исполнила свою мечту — уехала жить в Россию. Я живу и работаю среди русских людей, вышла замуж за русского парня, родила русских сыновей.

— Бабушка была родом из Тихорецка. Ее муж Верченко Григорий занимался торговлей, он возил и продавал уголь. Жили нормально. Но в революцию Григорий умер, оставив кое-что из сбережений. Фекла собрала детей, денежки какие были, золото и отправилась на юг. На Мугани купила землю, сеяла хлопок и стала хозяйкой. Не ахти какой, но все-таки хозяйкой — свое жилье и своя земля-кормилица. Обрабатывать землю нанимала людей. Максим как раз и был батраком.

— Папа, Максим, откуда родом?

— Они из Саратова. Мать, отец и трое детей: Ксения, Иван и Максим.

Слышала выражение «голодное Поволжье»? Так это о них. Жили бедно, зарабатывали тем, что ходили по найму поденно, батрачили.

Что такое поденно? Работаешь целый день, вечером — оплата. А что будет завтра, найдешь себе работу или нет, — неизвестно.

В революцию начался мор. Отец умер от тифа. Стало еще голоднее, и тогда, приняв решение, мать и трое ее детей отправились на юг, в поисках лучшей жизни. С такими же бедолагами как сам. Ехали на чем придется, и в товарных вагонах, и в пассажирских, но болезнь настигла и мать. В дороге она умерла.

Тогда дети, уже взрослые люди, старшему сыну было двадцать пять лет, на очередной станции вынесли ее из поезда и положили на перроне. Сходили в медпункт, сообщили:

— Скорее носилки — женщине плохо. Скорее, скорее... — с этими словами смешались с толпой, затем сели в поезд и поехали дальше. А мать, давшая им жизнь, кормившая их своей грудью, осталась лежать на перроне. Одна. Брошенная, предавшими ее детьми. Вероятно, похоронили ее как бездомную бродяжку.

Я смотрела на отца широко открытыми глазами, переживала услышанное, потом сказала:

— Хрен редьки не слаще.

— Да, дочь, вот такая была история.

Волею судьбы они доехали до Мугани и стали делать то же самое, что делали в Саратове — ходить по найму. Ксютка вскоре уехала жить на Дальний Восток, в Находку. Там вышла замуж и прожила всю жизнь. Они с Максимом переписывались иногда. Иван погиб на фронте в Отечественную войну. Максим же влюбился в Феклу и сватался к ней. Ему надоело быть батраком, бесхребетником, а тут такая славная, красивая хозяйка. Он и посватался.

Максим был моложе на десять лет, ловкий и сильный. Фекла сопротивлялась, как могла:

— Максим, я еще не старая, у меня будут дети, а ты привык жить вольно, ни кола, ни двора. Бросишь меня, что я тогда буду делать?

Но Максим сумел убедить и таким образом из батрака превратился в хозяина. Фекла родила очередного сына, — меня. Перед войной переехали жить в Хачмас, в Ароновку. Все остальное ты знаешь.

Я сидела и обдумывала услышанное. Боже мой, как можно было бросить мать на вокзале?

А потом меня бросила мать...

За грехи предков.

Отец читает книгу дальше, удивляется, неужели я помню события далекого детства? А я помню. Помню эпизод, когда была совсем маленькой и еще не могла ходить. Меня несли по ночному городу, и я была в восторге от ярких фонарей. Теперь я знаю, что это был взгляд с Сабунчинского вокзала на привокзальную площадь в городе Баку.

Отец неохотно вспоминал о далекой молодости, опять ругал Лидку, но уже не так рьяно, а спокойно и даже устало. Раны на его душе со временем затянулись, покрылись тонкой, нежной кожицей и мне совсем не хотелось вскрывать их.

Часть 3. Глава 9

Телеграмму дали слишком поздно или она долго шла. А может быть это я слишком долго добиралась, но живым отца я больше не видела. Он лежал на больничной койке, накрытый застиранной простыней и больше не принадлежал себе. Он больше не мог управлять своим телом, а холодная алчная смерть обезобразила его лицо до неузнаваемости. Санитарка бесцеремонно и неаккуратно подвязала ему нижнюю челюсть, чтобы рот не открывался, руки и ноги связала согласно русскому обычаю. И в этом было что-то унизительное.

Живым отца я не застала, видно так было угодно судьбе. Отец, не приходя в сознание в течение четырех дней, умер, ни с кем не успев попрощаться. Рядом с кроватью сидела Люба, его последняя жена и все говорила, говорила. Ее глаза были совершенно сухие, а рот она прикрывала грязным носовым платком, скрывая горе или радость. Сразу было не понять.

— Я ему все время говорю, Павлик, надо кушать, родненький, надо кушать, надо сил набираться.

— Я всегда покупаю все хорошее, питаться надо хорошо. Пенсию получим, я иду на рынок, покупаю все вкусненькое, колбаску, конфетки покупаю.

— Соседи удивляются, как это я с пенсии беру фрукты, мясо и колбаску, сыр, сметанку. Водку беру и коньяк, ничего не жалею.

— Инночка, дочка придет, принесет бутылочку хорошего вина и конфеток шоколадных. Я всегда говорю, Павличек, выпей вина, тебе нужно употреблять РАСШИРЯЮЩЕЕ сосуды. Я водку сама делаю. Выгоню немного, Павлик пьет по рюмочке, по две. Он как станет пить, так сразу кашляет. Я говорю, родненький, ничего-ничего, не волнуйся, закусывай колбаской и мандаринчик скушай. Ну что же ты ничего не хочешь кушать. Выпей еще рюмочку, может, потом поешь.

— Я хорошо за ним смотрю. Мы жили дружно, не ругались. Я покупаю всякие хорошие продукты, и конфетки, и кофе покупаю натуральный. Он любит натуральный кофе — сам заварит большую кружку, пол-литровую, шесть ложек сахару положит и пьет. Я не могу такой крепкий и сладкий пить, а он любит сладенькое. Я часто пеку пирожки сладкие, и печенье пеку, и покупаю часто. У Павлика диабет, он любит сладкое. Таблеточку выпьет и покушает. Потом спит. Спит целый день.

— Он хорошо себя чувствует, уже не задыхается. Я ему «берликорт» покупаю, он выпьет таблеточку и хорошо себя чувствует. Спит целый день, и ночью тоже спит.

— Давление у него, так мы аппарат купили, давление меряем. Если больше 160, таблеточку выпьет и все хорошо.

— Я хорошо за ним всегда смотрела, мы никогда не ругались. У него было три инсульта. Первый инсульт был четыре года тому назад, мы только расписались. Инночка приходила с Димочкой. У нее хороший парень, живут гражданским браком.

— Инночка с Димочкой пришли, вина хорошего принесли, конфет. Мы посидели, выпили, а потом Павлик пошел бортировать колеса.

— Тут во дворе он бил чем-то железным, долго стучал, менял резину. Все было хорошо. Потом мы поужинали, попили кофе и легли спать, а утром он стал как-то заикаться, и ходить стал плохо. Мы всегда ходим смотреть телевизор к соседям, у нас свой плохо показывал, мы пошли к Тоне. Она посмотрела на Павлика и заметила, что у него рот как-то набок.

— Я говорю, родненький, поедешь в больницу. А он не хочет. Ну не хочешь и не надо. С тех пор Павлик стал плохо ходить. А куда ему ходить? Пусть дома сидит. За хлебом я схожу. Работать ему не надо, пусть отдыхает, он заслужил отдых. Работал всю жизнь, дом строил, все делал своими руками, он такой умелый, такой ловкий.

— Я ему говорю, Павличек, отдохни теперь, полежи, поспи, а за хлебушком я схожу, и на рынок схожу и обед приготовлю. Отдохни, родненький. Кофейку попей, натурального, сладенького.

— Потом Павлик поправился. Стал лучше ходить, правда, с палочкой. Сам ходил в туалет. Он молодец! Сам пойдет в туалет и все сделает. Бывает, немного на пол нальет — это ничего, я пойду и все притру. У нас все чистенько кругом. Если он немного на пол написает, я все уберу.

— Ничего. Какает он на унитаз. Скажет мне, а я его хвалю.

— Мы никогда не ссорились, он сам ходил, без палочки. Я стала удивляться. Что это такое? Почему это ему так хорошо? Не задыхается и кушает и водочки выпьет. Выпьет таблетку «берликорта» и все. А последнее время он и давление измерять перестал.

— Заикался немного. Станет что-нибудь рассказывать, заикается, а потом рот раскрывает и хочет плакать. Это у него нервное. Он как-то рассказывал, что когда-то в Баку они с другом браконьерничали в море, и однажды их чуть не утопил проходящий танкер. С тех пор друг стал седым, а Павлик стал открывать рот и как будто плакать.

— Помогли. Что ты говоришь? Мы не помогли, он сам заболел и умер. Не говоришь? Значит, мне показалось.

— Леночка приехала с мужем и сыном. У Леночки хороший муж, дагестанец, Омаром зовут. Он такой хороший, жалеет Леночку. У них сын Артемка. Они в Ноябрьске живут, приехали к нам в отпуск, отдохнуть.

— Я ремонт делала. Обои наклеила. Все сама. И потолок сама наклеила. Лист намажу клеем, на голову положу, за углы держу, а остальную часть листа брошу себе за спину и приклеиваю. Так и поклеила потихоньку. Как взяла тряпку, как начала мыть плитку на потолке, так столько грязи смыла. Обои у него были темные, зачем такие темные нужны? Я наклеила светлые обои, красивые, по шестьдесят рублей за рулон платила. Занавески новые повесила, от Веры Степановны остались.

— Ковры со стен поснимала. Стирала их, стирала. Знаешь, сколько в них грязи было. Мыла их, мыла, вода черная стекала. Я их еще не повесила обратно. Говорила Павлику, хочешь, я ковры обратно повешу? А он заикается и ничего не говорит.

— Паласы поснимала, тоже помыла, под ними столько пыли, столько пыли. Потом говорю, Павличек, хочешь, я паласы обратно постелю, а он молчит. Говорю, знаешь, под ними сколько пыли было и опять набьется, а так я пол протру и чистенько будет.

— Мы с ним никогда не ругаемся. Ему нравилось, как я за ним ухаживала. На стене висел портрет Веры. Зачем он там должен висеть? Вера давно умерла. Зачем напоминать ему о бывшей жене? Я сняла портрет, и часы с боем сняла. Зачем должны висеть сломанные часы?

— Я хотела повесить сюда что-нибудь хорошенькое. Вот купила поднос и тарелку. Теперь красиво, правда?

— Картины поснимала, они такие старые, некрасивые. Я куплю что-нибудь получше, тогда повешу. Говорю, родненький, правда, не нужны такие картины? Я их уберу. Без них лучше. Павлик не спорил, ничего не говорил, а потом сразу упал и все...

— Я спрашиваю, Павличек, родненький, поедешь в больницу? А он хочет ехать в больницу, он хочет лечиться. Тогда я сразу позвонила в скорую помощь. Они быстро приехали. Мы и телефон купили, чтобы скорую помощь можно было вызвать.

— Мой сыночек Минька, живет и работает в Ноябрьске, всегда присылает деньги и пишет, мама, лечи Максимовича, он заслужил, чтобы его лечили. Леночка всегда присылает деньги, чтобы я оплачивала телефон. А то пойду к Тоне, чтобы позвонить, а она обижается, что мы ходим. Она такая льстивая, никогда не скажет в глаза что думает, а я вижу, что она сердится, вижу что она не хочет, чтобы мы звонили по ее телефону. Вот мы и купили, чтобы в скорую помощь звонить. А то вдруг что-нибудь случится. Позвонила в скорую помощь, они быстро приехали. Врач посмотрела и сказала, что у него инсульт в легкой форме, что он обязательно выздоровеет, а ночью что-то случилось. Он потерял сознание и больше не пришел в себя.

— Он так зевал, так зевал. Врач сказала, что это плохо.

— Он и умом немного повредился, не знает кто я. Смотрит и говорит: «Лида, Лида».

— Я ему, родненький, посмотри на меня, это я Люба. Люба — я. А он ничего не отвечает. Так у меня на руках и умер.

— Он так переживал, все говорил, Люба, вызови нотариуса, пусть напишет завещание, я хочу все тебе оставить, а то приедут дочки и выгонят тебя на улицу. Где ты тогда будешь жить? А я не верю, что вы так поступите. Перед смертью сильно переживал, что не успел написать завещание.

— Родненький, он умер у меня на руках. Он так мало полежал, я даже не успела за ним поухаживать. Хоронить его не в чем, но мы все купим: рубашку, майку, трусы, носки, туфли, костюм у него новый, он его раз в год наденет, медали приколет и пойдет на митинг ветеранов. Ему так хочется пойти на митинг, побыть со всеми. Я ему всегда разрешала. Пусть пойдет, а как же, встретится с друзьями, послушает концерт. Я всегда говорю, пойди, родненький, праздник ветеранов, нужно пойти. Водочки выпей с друзьями. Ничего, немного выпить можно.

— Он не может говорить, заикается, так пусть послушает других. Пусть пойдет.

— Костюм его еще не сильно старый, новый не будем покупать, в этом похороним. Трусы купим, майку. Что, в туфлях нельзя хоронить? Нужны тапочки? Тогда тапочки купим. Так еще лучше — тапочки дешевле.

— Нужно купить продукты для поминального обеда. Катя, ты повар, ты все приготовишь сама. Тогда мы не будем бабушек звать. Ты же готовила на похоронах Веры Степановны и сейчас приготовишь. Правда, Катя, ты же дочка ему, ты должна для него постараться.

— Сын прислал деньги, сказал, трать, мама, все покупай для Максимовича, он заслужил это. Еще Инночка денег дала и Леночка, но нам все равно денег не хватит. Вы с Таней дочки, вы должны денег дать на похороны и венок купить. А как же, вы его дочки.

— Он так не хотел умирать. Я ему, родненький, боишься умирать? А он — боюсь. Видишь, боялся умирать. Я ему живи, Павличек. А он опять за нотариуса, приведи, да, приведи, нужно написать завещание, а то дочки приедут и выгонят тебя на улицу. А где я буду жить?

— Что, дом на Курджипе? Я не могу пойти на Курджип, там дом не достроен, а летница у нас маленькая, ты знаешь, там Инночка живет с Димочкой. В прошлом году Минька прислал деньги, чтобы мы дом достроили, а Инночка с Димочкой купили себе машину. В этом году он опять прислал денег, а дом достраивать никто не стал. В этом году они купили себе одежду и обувь.

— Леночке самой жить негде, она нигде не работает, сына смотрит. Он учится в седьмом классе, тянется на тройках еле-еле. Омар один работает, купить квартиру им не за что, живут в Ноябрьске, в казенной квартире. Но ее не продашь и не поменяешь на квартиру на большой земле.

— Минька живет тоже в Ноябрьске, не могу же я туда поехать. Мы родом из Сибири со станции Зима. Там холодно, а здесь хорошо, здесь тепло и фрукты есть, не хочется никуда уезжать.

— Катя, ты знаешь, он неверующий был. Все говорил, «а, какой Бог, о чем это вы говорите, на хрен все». А заболел я спрашиваю, родненький, боишься умирать? А он — боюсь. Видишь, боялся умирать. Я говорю, Павличек, живи, мне с тобой так хорошо. Первое время, правда, было плохо, я боялась, мне все слышались слова, «хочешь жить, — уматывай». А после первого инсульта он такой хороший стал, не спорил со мной никогда.

— Я хорошо за ним смотрела, мы хорошо питались, я все покупала. Что бы мне надеть на похороны? Темную одежду ведь надо, траур же все-таки. Вот платье мне дочка купила, костюм хороший. Мне все дочки покупают. Посмотри, какие туфли я купила, а Леночка сказала, мама, ты в таких туфлях будешь ходить? И купила мне дороже. Мне все дети покупают.

— Что еще для Павлика нужно купить? В церкви нужно купить? Покрывало, венчик, крестик и молитву. Если нужно купить, то купим, а батюшку не будем звать, он был не верующий. Зачем его отпевать? Зачем делать лишние расходы?

— Если не отпевать, то все равно надо земле придавать? Нужно взять землю с могилы, в дом не заносить, потом в церкви заказать службу за упокой и потом отнести землю обратно на кладбище и высыпать на могилу. Хорошо, так будет дешевле. Так и сделаем. Потом, потом.

— В морге бальзамировали Павлика, он заслужил это. И теперь запаха не будет в доме, а как же, он должен в доме переночевать, не во дворе. Это его дом, он его сам строил, он заслужил, чтобы последнюю ночь переночевать дома. Мы гроб купили самый лучший, он заслужил это. Нет, не самый дорогой, там были гробы для Новых Русских и венки большие, красивые, но, родненький, мы же не Новые Русские? У нас нет таких денег. Правда, Катя, хороший гроб? Я выбирала. Обивку выбрала сиреневую, а продавщица сказала, что сиреневый цвет — для женщин, а мужчине нужно взять коричневый цвет.

— Венок я выбрала самый красивый. Голубые ленточки на венке как раз подходят под траурную ленту с надписью ДОРОГОМУ МУЖУ ОТ ЖЕНЫ.

— Крест взяли металлический, красивый. Что еще нужно? Полотенца и платочки. Купим, купим потом. Все купим. Инночка поедет на рынок и все купит.

— Запах, говорите. Правда запах есть? Сладкий такой. Это душа так пахнет? И душа Павлика будет здесь с нами, пока за упокой души молебен не отслужим? Ну, тогда нужно батюшку позвать. Пусть он отслужит молебен за упокой души. Павличек заслужил это. Пусть лежит спокойно, пусть отдыхает. Батюшку позовем, купим все что нужно, и свечи купим, и покрывало, и все что нужно. А как же, я все сделаю для него, и церковь у нас рядом, когда колокол звонит, у нас так хорошо слышно.

— Катя, ты спрашиваешь, на сколько человек готовить? Соседи должны прийти, да мы, вот всего человек тридцать и наберется. На тридцать человек и готовь. Ты — повар, ты справишься, и сестра твоя приехала, она тебе поможет. А как же, вы дочки, вы должны для него что-нибудь сделать.

— Полины нет. Не пришла Полина Павлика в последний путь проводить, не знает, наверно. Да-да, надо ей сказать. Они дружили с Полиной, это же сестра Веры Степановны, надо ей сказать.

— Но мы последнее время с нею не дружим. Она подарила Павлику рубашку на День Рождения, так мы стали ссориться. Как Павлик наденет ее, так что-то не то. Так я рубашку взяла и в костер положила. Не надо нам таких подарков!

— Павличек, родненький, отдыхай теперь, лежи спокойно, ты заслужил отдых. Все работал, работал, отдыхай. Прощай.

— Полина пришла. Ты узнала о смерти Павлика? Приехала на своей машине? Проводить в последний путь, говоришь?

— Катя, что она говорит — все ложь и фальшь, сплошная ложь. Полина, что ты говоришь? Я все для него сделала!

***

Могилу загребли бульдозером. Рабочие с похоронного бюро подровняли холмик. Родственники и знакомые наспех уложили венки и цветы, и срочно уехали. Дома их всех ждал поминальный обед, приготовленный мною.

Я не спорила с Любой, мне хотелось сделать для отца что-нибудь важное и нужное, но я не совсем уверена, что поминальный обед поможет его душе хоть чем-нибудь.

Стоя рядом с сестрой, мы становились сильнее в два раза. Между нами была связь, совершенно невидимая связь, но осязаемая, необходимая для жизни как воздух. Эту кровную, святую связь пытались разорвать взрослые люди, чужие и родные, кто по злобе, а кто по недомыслию.

Чем больше Люба говорила, тем меньше ей хотелось верить. Ее слова, как крупные капли дождя в непогоду, стучали по крыше и не причиняли вреда тем, кто находился в доме.

Время ритуала шло, и льстивая маска медленно сползала с неживого лица Любы. Ее дети были более откровенны и во время поминального обеда волны ненависти уже во всю летали по бывшему дому отца.

— Люба, — обратилась я к ней по делу.

— Да! — твердо, даже жестко произнесла она. — Да! — повторила еще раз.

— Люба, что случилось? Почему ты так ведешь себя? — удивилась я. — Почему ты изменилась?

— На то есть причины, — опять не сказала, отрезала.

— Какие причины? — мне было очень даже интересно — из любящей, добрейшей женщины она превращалась в мегеру прямо на глазах. Вот оно превращение, мои ожидания были награждены. Значит, я не ошиблась, смогла отличить фальшь от искренности.

После недолгой паузы поток слов приобрел свой привычный оттенок — приниженный, льстивый.

— Я боролась с Павликом, я не хотела его слушать. Он все время настаивал, давай вызовем нотариуса, а то ты будешь жить на улице. Но я не хотела его вызывать, а Павлик все время мне говорил... — по-видимому, она устала от своей фальши, стало заметно, что она не следит за смыслом слов, а только за интонацией, повторяется. Ей так хотелось послать всех к черту и, наконец, отпраздновать победу.

Мне тоже надоела ее песня. Она унижала и оскорбляла нас. В ее глазах мы выглядели жадным вороньем, слетевшимся на падаль. По ее словам мы с Таней должны были рвать на куски и растаскивать все, что нажил отец за свою жизнь. Мы в очередной раз переглянулись. Таня проглотила комок слез, это было заметно, как бы она ни старалась скрыть свои чувства. Мне же нестерпимо захотелось нагрубить Любе, оскорбить и даже двинуть по ее лживой, неживой физиономии как я часто делала это в детстве. Но рассудительность не позволила мне сделать этого. Не позволила унизиться до ее уровня, ведь каждый судит по мере своей испорченности. У кого что болит, тот о том и говорит. И, уж совсем некстати, вспомнилась и третья пословица: голодной куме хлеб на уме.

Умер отец. Он никогда больше не скажет мне добрых слов, необходимых каждому человеку, он никогда больше не обидится на меня, никогда не напишет гневного письма, никогда не станет ругать мою мать и меня тоже. Никогда. Отец умер...

Я это очень хорошо осознаю, но тогда почему нет истерики? Почему я не падаю в обморок? Почему я могу сравнительно спокойно говорить, работать, готовить поминальный обед? Почему я могу жить, наконец?

Сердце тихонечко скулит и жалуется, сознание бьется в тревоге, досадно, больно. Но боль тупая, терпимая, и как будто привычная. Как будто отец умер не сейчас, а давным давно. Как будто он умирал постепенно, день за днем, из года в год, с тех самых пор, когда предложил мне сделать выбор — «или я, или она».

С далекого 1967 года, когда он, стиснув зубы и растягивая губы, зло произнес: «Дочь, подумай, что я тебе говорю. Выбирай — или я или она». Прошло ни много ни мало, а тридцать шесть лет. Долгих тридцать шесть лет. Это были годы ожиданий ответных писем, ожиданий новых встреч, надежд на понимание, примирение и, наконец, обид. Обиды были обоюдными: он думал, что я его променяла на мать, а я удивлялась, почему он не может понять, что мать и отец для ребенка неделимы?

Для меня отец умирал медленно год за годом, от одной обиды до другой, и со временем боль слабела, потеряла свою остроту. Я стояла у гроба на городском кладбище города Майкопа и чувствовала, как меня жгла обида, что вот и все, отца больше нет. Это конец надеждам, терпению, обидам. Конец! Отец так и не стал мне отцом. Сестра стояла рядом и сдерживала слезы, у нее в отличие от меня отца никогда и не было. Он умер для нее в день ее рождения.

Отец — отец, как можно было так поступать с нами? Пусть бог тебя простит.

Эпилог

Каждый человек — мельчайшая песчинка в огромном мире и каким бы он ни был этот человек, маленьким или большим, он чувствует, мыслит, имеет свое мнение и, согласно ему, поступает, так или иначе.

Порой нам нет дела до судеб других людей, даже очень близких, родных, любимых. Вольно или невольно, но мы совершаем иногда жестокие, дикие поступки, совершенно не заботясь о судьбах других людей, об их чувствах и желаниях. Это и есть грех.

Он идет впереди нас и следом за нами, наступая нам на пятки. Он идет от наших прародителей, родителей, и от нас самих. Поступки, несбывшиеся надежды и желания, определяют нашу судьбу и судьбу наших потомков.

Пока писала книгу, получила душевное равновесие. Все стало на свои места.

Это был крошечный отрезок во времени — наша жизнь, а мы частички чего-то большого, целого, - ошибались, исправляли ошибки или повторяли их, делали новые — жили, одним словом.

Какая бы жизнь ни была хорошая или плохая — это была наша жизнь, и мы прожили ее, как могли.

1997 — 2003

Синопсис

Книга о том, как живется детям, когда их родители не только в разводе, но и в ссоре. Первая часть книги охватывает летние каникулы и знакомит читателей со многими интересными людьми. На протяжении всей первой части прослеживается необъяснимая мечта ребенка о России.

Начальные события проходят в пригороде города Баку, на острове имени Артема, в 1958 году. Позднее в 1961 году остров войдет в состав города.

А пока десятилетняя девочка Катя живет вдвоем с отцом в тесной комнатушке, в бараке, рассчитанном на десять семей. Отца неожиданно призывают в ряды вооруженных сил, на переподготовку. На долгих два месяца Катю оставить не с кем, поэтому он, не смотря на сомнения, решает жениться на другой.

В конце лета Катю увезут в Хачмасский район, в село Ароновку на летние каникулы.

Прямо в лесу начинается село. О! Это же Ароновка. Село с единственной улицей и тремя десятками саманных домов с камышовыми крышами. На некоторых домах белеет новый шифер, сюда вернулись с войны мужчины, значит и достаток в доме выше. Маленькое село, затерявшееся в девственном лесу Закавказья.

Жители села все сплошь вдовы с детьми или вовсе бездетные. Не успевшие родить себе ребенка на радость и на горе, забаву и утешение, надежду на обеспеченную старость. Не успели родить, потому что счастье в замужестве прервала война, и оно было коротким, настолько мимолетным, что теперь кажется сном в летнюю ночь. А жизнь тяжелая, голодная, порой невыносимая. Тогда время от времени разгорались скандалы между соседями. Скандалы громкие, но без рукоприкладства. И когда выпущен весь пар, они продолжали жить и работать, как ни в чем не бывало.

Одной из достопримечательностей Ароновки была деревянная лавочка у бабушкиного двора - это не просто лавочка, это Лавочка с большой буквы, место встречи ароновцев. Сюда приходят все и всегда, если только не случаются срочные отъезды или нелады со здоровьем. Лавочка являлась своеобразным клубом, на ней решались важные вопросы или перемывались кости отдельным людям, разумеется, тем, кого не было в данный момент.

Сюда приходили поделиться радостью и горем. Ведь горе на двоих - это горе пополам, а радость на двоих - двойная радость. Такая простая и всем известная истина. В действительности все не так. Горе на миру ослабевает, теряет свою остроту и на душе становится легче. На миру и смерть красна. А вот с радостью дела обстоят иначе. Радость одного вызывает зависть у другого, и раздражение у третьего. Но ароновцы все равно приходили на Лавочку, соблюдая обычай, судачили, облегчая свои души.

На лавочке рассказывали забавные случаи из жизни, историю села, о любви и свадьбе родителей, о рождении детей. На Лавочке читатель познакомится с Маней которая сыграла не последнюю роль в разладе родителей девочки. Имеется глава с краткой историей России и Россиян, о происхождении праздников.

Чтобы свадьба стала праздником, нужно позаботиться об этом заранее. Обдумать все мелочи, ничего не забыть, ничего не упустить. Кажется, все сделано, кажется, все приготовлено, но все равно не спокойно и суетно. Хочется снова подумать, а не забыли ли чего-нибудь еще.

Свадьба - это праздник не для молодых, для них это прелюдия, точка отсчета совместной жизни. И по значимости главный семейный праздник для них будет гораздо позже и называться будет Золотая Свадьба по истечении пятидесяти прожитых вместе лет. Трудных и не очень, счастливых и несчастных - таких разных лет. Для молодых праздник будет потом.

А сейчас будет свадьба, просто свадьба - праздник для родителей. Это они вырастили полноценных зрелых людей, способных любить и создать семью. Это они хотят видеть на свадьбе своих детей самыми прекрасными и самыми счастливыми, потому что это их дети, их кровь и плоть и они всегда бывают самыми, самыми…

Но как часто бывает, на свадьбе и произошла ссора между родителями молодых.

Первая часть книги заканчивается окончанием летних каникул.

Как все хорошее или плохое когда-то кончается, так заканчивалось и лето 1958 года. На дворе стоял август. Воздух изменился, стал влажным и, как всегда бывает в августе, духота повисла надолго. Теперь часто дул сильный ветер, он раскачивал ветки деревьев и почти спелые грецкие орехи сыпались на землю. Из года в год для нас детей, это было грустное время, потому что лето заканчивалось и, через несколько дней должен был начаться новый учебный год. Отсчет времени для нас начинался не на Новый год 1 января, а первого сентября, потому что мы подрастали, взрослели на летней вольнице, на летних каникулах именно до первого сентября, а с началом учебы начинали жить уже в новом качестве. И так из года в год.

Это было грустное время, но и прекрасное. Потому что все еще было тепло и беззаботно, и поспевали орехи. Пожалуй, не найти такого человека, который не любил бы грецких орехов…

Вторая и третья часть книги написаны по тому же принципу, что и первая часть, методом воспоминаний. Через десять лет, в 1968 году, Катя приезжает, наконец-то, в Россию, работает на рыбозаводе и строит свой муравейник.

По недоразумению, как ей казалось, она попадает в тюрьму. Пройдет через этот ад - достойно.

У девочки Кати мамы не было, но был отец. У женщины Кати мама появилась, но отец отошел в сторону. Душевные переживания сопровождают героиню всю ее жизнь. Она хоронит близких ей людей и, написав книгу о своей жизни, находит душевное равновесие.

Тема книги очень актуальна в наше время. Семья всегда была, есть и будет на первом месте в жизни человека. Прочитавшие эту книгу, возможно, в своей жизни воздержатся от необдуманных поступков.