Крестовый поход. Поход бедняков.

Глава 1. Париж.

— Значит, ты тоже отправляешься в Аквитанию, мой друг? — Александр похлопал по плечу Аглаека.

— Такова воля Господа и Петра, — ответил Аглаек, поправляя на плече на удивление увесистый дорожный мешок. — Раз уж господин Элезар пошёл на поправку, мне надлежит доложить обо всём нашему наставнику и вновь приняться за проповеди. Ты же знаешь, без меня в этом деле не обойтись.

Аглаек состроил серьёзную мину, но глаза его лукаво блестели. Александр не выдержал и рассмеялся, и проповедник тут же подхватил его смех. Оба прекрасно помнили обстоятельства своего знакомства, как из-за этого суетливого, хитрого, не в меру пронырливого и страшно прилипчивого человека, их общему другу, юноше по имени Элезар, пришлось драться на хольмганге в Любеке. А позже они все едва не расстались с жизнью на жертвенном алтаре славянской богини Живы близ Ратибора — и всё из-за тех же пламенных, но совершенно неуместных в языческом городе проповедей о Крестовом походе в исполнении Аглаека.

— Что ж, как только Элезар окончательно встанет на ноги, мы присоединимся к вам, — сказал Александр, отсмеявшись. — Или, быть может, увидимся уже на церковном соборе в Клермоне. Вы ведь там будете?

— О да, мой господин Пётр ни за что не пропустит это событие, — с важностью кивнул Аглаек.

Они стояли на площади перед небольшим собором, в самом сердце Парижа. Неподалёку виднелась гостиница, в пристройке к которой Александр снял комнаты для славян — тех самых русичей, которых он и Элезар выкупили из рабства у еврейского торговца Шимона близ Лембруха. Эти люди, обязанные им свободой, поклялись сопровождать своих освободителей в паломничестве к Гробу Господню в Иерусалим.

Об этом походе Элезар дал обет своему умирающему отцу, священнику Петру из Хайтабю. Александр же, неведомым образом перенесённый на тысячу лет в прошлое из Москвы и встреченный юношей, услышал эту клятву и дал свою — помочь названному брату исполнить волю отца. Спустя множество приключений, пройдя через земли славян, Саксонию и Франкию, они обрели настоящую дружбу и присоединились к знаменитому проповеднику Петру, которого в народе уже величали Пустынником за аскетический образ жизни и почитали святым ещё при жизни. Он был не единственным проповедником, но, безусловно, самым ярким и вдохновенным. Многих других он сам благословил на проповедь. Сам же Пётр получил разрешение на неё от папы Урбана II, которому поведал о своих злоключениях в паломничестве в Иерусалим и о бедственном положении тамошних христиан, подвергавшихся гонениям и уничтожению со стороны сарацин.

Их отряд постепенно разросся. К Аглаеку и русичам присоединился юный Утред, сын знатного англосаксонского аристократа, вынужденный бежать из Англии после неудачного восстания против короля. Судьба забросила его в шайку разбойников, которые по глупости напали на лагерь Петра Пустынника под Бонди и почти все полегли. Утред уцелел лишь благодаря Александру, который сжалился над слишком юным пленником и выпросил ему жизнь.

В Париже, во время рыцарского турнира в честь Рождества Иоанна Крестителя, Элезар был тяжело ранен в конной сшибке и едва не умер. Теперь он медленно, но верно шёл на поправку, хотя всё ещё был слаб. Ещё две недели назад он не мог ходить без посторонней помощи. Его спутники за время болезни главы их отряда неплохо обжились в городе. Трое русичей во главе с десятником Богданом нанялись вышибалами в одну из многочисленных таверн на правом берегу Сены. Крестьянин Мал, оказавшийся неожиданно ловким в плотницком деле, устроился подмастерьем к столяру. Утред каким-то непостижимым образом сумел войти в милость к самому Гастону де Шомону, главному королевскому конюху, и теперь помогал на конюшне. Александр же служил, исполняя долг милосердия и лекарского дела, при странноприимном доме для бедняков, а всё свободное время проводил у постели выздоравливающего друга.

Элезар поправлялся в доме графа Робера де Эспине, которого он победил перед злополучным поединком на турнире. Граф, вопреки обычаю, не затаил зла на победителя. Напротив, он проявил истинное благородство: приютил раненого юношу, окружил заботой и даже позволил своей единственной дочери Жанне ухаживать за больным.

Александр часто навещал Элезара и не мог не заметить, что между молодыми людьми вспыхнуло взаимное чувство. Он искренне радовался за друга. В его представлении всё складывалось как нельзя лучше: они совершат паломничество в Иерусалим, который, как он помнил из уроков истории, будет взят крестоносцами, вернутся героями, и тогда граф, конечно же, благословит их союз.

Он даже не подозревал, что в этот самый миг Элезар уже сделал девушке предложение. И что их поход в Святую Землю может закончиться, так и не начавшись — здесь, в Париже. Если, конечно, сам Александр не решит продолжить путь в одиночестве.

— Попрощаешься за меня с Элезаром? — голос Аглаека вырвал Александра из задумчивости, навеянной предстоящей разлукой.

— Что ж… конечно, — коротко ответил он. — Если он только не решит остаться здесь навсегда.

— А-а-а, — протянул Аглаек со знанием дела. — Дела сердечные. Тут разум бессилен. Я, помню, когда был молод и красив, тоже страдал по одной девице из соседней деревни. Её отец, старый скряга, и слышать обо мне не хотел. Так я что сделал? Украл у него трёх лучших кур и подбросил их в курятник к соседу. Ох, что там началось! Но это совсем другая история. А нашему Элезару сейчас просто нужно время. Возьмёт в руки меч, помашет им хорошенько — и снова станет прежним.

— Дай-то Бог, — вздохнул Александр и протянул проповеднику руку. — Прощай, Аглаек. Спасибо тебе за всё. Ты, хоть и проныра, но стал мне почти близким другом.

— Почти? Не лучшим?! — Аглаек притворно надулся, но тут же расплылся в довольной улыбке. — Ладно уж, даст Бог, свидимся в Клермоне. А не доведётся — так в Иерусалиме. Храни тебя Господь, Александр. И Элезара тоже храни. Он славный юноша, только горяч не в меру. Но и это пройдёт.

Они обнялись, и Аглаек, насвистывая какую-то неприличную песенку, зашагал по мостовой, направляясь к очередным пыльным дорогам Франции. Александр остался стоять на площади, провожая его взглядом. На душе у него было маятно. Он чувствовал, что вся эта история с любовью — лишь начало больших перемен, и далеко не все из них окажутся к лучшему. Как бы его случайные слова о том, что Элезар может остаться в Париже, не обернулись пророчеством.

Солнце, щедрое и ласковое даже в октябре, заливало светом небольшую комнату в доме графа де Эспине. Эта скромная по меркам графского замка спальня казалась Элезару почти королевскими покоями после долгих недель мучительного метания между жизнью и смертью. Стены, обитые новыми ткаными шпалерами с сценами псовой охоты, надёжно укрывали от сквозняков. Пол был прикрыт грубой, но чистой холстиной, и доски мягко пружинили под ногами. Узкое окно, забранное не бычьим пузырём, а пластинами слюды в свинцовом переплёте, пропускало ровно столько света, чтобы не слепить глаз и не погружать комнату в унылый полумрак.

Элезар сидел на краю ложа. Он сумел сам облачиться не в длинную ночную рубаху, а в свою собственную одежду. На нём была тёмно-синяя шерстяная туника и штаны по скандинавским обычаям. Кольчугу и оружие он пока не надевал, но они лежали рядом, на кованом сундуке, вычищенные до блеска и заботливо смазанные слугами графа. Юноша чувствовал, как слабость всё ещё сковывает тело, но в голове была ясность, а сердце переполняла решимость. Сегодня он собирался сделать то, о чём мечтал каждую минуту своего медленного выздоровления. Он хотел просить у графа руки его дочери Жанны.

С самого первого мгновения, когда он впервые открыл глаза после турнирной сшибки и увидел склонившееся над ним прекрасное лицо, обрамлённое выбившимися из-под белого платка золотистыми локонами, Элезар пропал. Жанна де Эспине была не просто миловидна — в ней ощущалась та редкая внутренняя сила и доброта, которую нечасто встретишь в знатных аристократках. Она не гнушалась сама менять ему повязки, смеялась его неуклюжим шуткам и, казалось, искренне радовалась каждому дню его выздоровления. Элезар, выросший среди суровых северных воинов и рано потерявший мать, впервые в жизни познал ту нежность и заботу, которую может дать только женщина.

И он полюбил. Полюбил так, как любят в семнадцать лет — без оглядки, без сомнений, всем сердцем. Александр, навещавший его почти ежедневно, быстро заметил перемену в друге и только улыбался в свою загустевшую бороду, благоразумно не касаясь этой темы. Он понимал, сколь ранимы и бурны бывают чувства в столь юном возрасте.

Но Элезар не собирался ждать. Ему казалось, что откладывать объяснение — значит обманывать и Жанну, и самого себя. Он хотел получить благословение отца девушки сейчас, немедленно. И сегодня, чувствуя, что достаточно окреп для решительного шага, он был готов.

Жанна, как обычно, зашла к нему после утренней мессы. На ней было простое домашнее платье из тонкой голубой шерсти, перехваченное на талии узким плетёным пояском. Волосы, заплетённые в две тугие косы, были уложены короной вокруг головы и прикрыты лёгким льняным покрывалом. В руках она держала небольшой кувшин с прохладным травяным отваром. Увидев Элезара сидящим, а не лежащим, она радостно всплеснула руками, едва не разлив отвар:

— Мессир Элезар! Вы уже встали! Какое счастье! Я сейчас же прикажу подать вам завтрак и…

— Жанна, — мягко перебил её юноша, вставая и чуть покачнувшись. Девушка тут же подскочила и поддержала его под локоть. — Прошу тебя, присядь. Мне нужно сказать тебе нечто очень важное.

Жанна послушно опустилась на край ложа, с тревогой и любопытством глядя на него своими огромными глазами. Элезар взял её за руку, такую маленькую, тёплую, с тонкими пальцами, и почувствовал, как сердце забилось где-то у самого горла.

— Жанна, — начал он, запинаясь от волнения, — я сегодня поговорю с твоим отцом.

Лицо Жанны вспыхнуло румянцем. Она опустила глаза, но руки не отняла. Несколько мгновений она молчала, а затем подняла на него взгляд, полный решимости и надежды:

— Элезар… Я очень люблю тебя. Всем сердцем. Я только о тебе и думаю все эти дни.

Юноша, не в силах более сдерживаться, привлёк её к себе и поцеловал. Это был невинный, чистый поцелуй, полный трепета и обещания. Оторвавшись друг от друга, они счастливо рассмеялись.

— Тогда я сейчас же иду к твоему отцу! — воскликнул Элезар, вскакивая.

— Ты бы хоть оделся как подобает, — остановила его Жанна, и в её глазах мелькнул озорной огонёк. — Или ты полагаешь, что просить руки дочери графа можно в домашней одежде, словно ты простой крестьянин?

— Нет, я не могу больше ждать! — решительно заявил юноша, всё же накидывая на плечи плащ и пристёгивая к поясу кинжал. — Я должен знать свою судьбу.

Жанна лишь покачала головой, провожая его взглядом.

Элезар, всё ещё чувствуя слабость, прошёл по тускло освещённому коридору, спустился по винтовой деревянной лестнице в большой зал и направился в его дальний конец, где располагались личные покои графа.

Граф Робер де Эспине, мужчина лет пятидесяти, но ещё крепкий не смотря на солидный возраст, с обветренным лицом и цепким взглядом серых глаз, происходил из старинного, но обедневшего рода. Всю жизнь он провёл в военных походах на службе у короля Филиппа I и в его облике не было ничего от изнеженных придворных. Он был воином и шрамы на его теле могли бы это доказать. Элезар, который тоже считал себя воином, искренне уважал графа и надеялся на его понимание.

Граф принял юношу в своём кабинете. Это была небольшая комната, заваленная свитками пергамента и счетами, которые вызывали у графа раздражение одним фактом своего существования, не говоря уже о необходимости размышлять о том, чем их оплатить. Увидев вошедшего, он нахмурился:

— Элезар? Приветствую, мой мальчик. Вижу, тебе значительно лучше.

— Господин граф, — Элезар поклонился, стараясь придать голосу твёрдость. — Я пришёл просить у вас великой милости. Я полюбил вашу дочь, Жанну, и она отвечает мне взаимностью. Я прошу её руки. Я знаю, что незнатен и не имею земель, но я готов служить вам и королю верой и правдой. Я заслужу…

— Довольно! Не продолжай! — резко оборвал его граф, и лицо его сделалось словно каменным. Он тяжело опустился в кресло и устало потёр наморщившийся толстыми складками лоб. — Элезар, я ценю твою честность. Ты храбрый юноша, и, видит Бог, я уважаю тебя за то, что ты одолел меня в честном бою. Я рад был приютить тебя и помочь встать на ноги. Но то, о чём ты просишь, — невозможно.

Сердце Элезара пропустило удар.

— Почему? — выдохнул он. — Если дело в моём происхождении или бедности…

— И в этом тоже, — сухо подтвердил граф. — Но главное в ином. Жанна уже обещана другому. Её брак — дело решённое, и он несёт моему роду процветание и союз с могущественным домом. Я не могу и не стану нарушать данное слово.

— Но… — начал было Элезар, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Никаких «но», юноша! — граф стукнул кулаком по столу. — Я благодарен тебе за благородство, которое ты проявил ко мне, проигравшему, но этого недостаточно, чтобы претендовать на руку моей дочери. Ты уже получил сполна. Я приютил тебя в своём доме и оплатил лечение! — Заметив, что юноша смертельно побледнел, граф чуть смягчился и продолжил почти по-отечески, пытаясь объяснить: — Пойми, Элезар, брак для знати — это не просто союз сердец. Это политика, это выживание рода. У тебя нет ничего, кроме меча и доброго имени, а этого слишком мало. Ступай. И прошу тебя, не мучь ни себя, ни Жанну. Ей тоже будет тяжело, но она дочь своего отца и примет свою судьбу.

Элезар стоял, словно громом поражённый. Он хотел что-то возразить, закричать, но слова застревали в горле. Граф смотрел на него с искренним сожалением, но непреклонно. Юноша поклонился, чувствуя, как к глазам подступают жгучие, непрошеные слёзы, которые он сдержал неимоверным усилием и молча вышел.

Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Жанны там уже не было. Элезар рухнул на ложе и уставился в потолок. В груди бушевала буря. Волны отчаяния, гнева, обиды, непонимания. Почему? Почему судьба так жестока к нему? Крушение последней светлой надежды, его счастья, его любви!

В таком состоянии его и застал Александр, пришедший, как обычно, проведать друга после полудня. Монах, увидев бледное, искажённое мукой лицо Элезара и сразу всё понял. Он присел на край ложа и тихо спросил:

— Отказал?

— Да, — хрипло ответил Элезар, не поворачивая головы. — Она обещана другому. Какому-то важному придворному. А я для него — никто. Безродный бродяга.

Александр тяжело вздохнул. Он всей душой переживал за друга, но разум, закалённый жизнью в ином времени, где социальные условности были не менее, а порой и более жёсткими, подсказывал ему, что с этим ничего не поделать. Это ведь только в законах в будущем написано, что все равны. Но, кто платит больше, у того и прав побольше. И то, это на Западе такая простая формула, что у кого деньги- у того и власть. В России же всё чуть сложнее. У кого власть и сила, у того в руках жизни людей, которые имеют деньги, а уж тем более тех, кто их не имеет. И это всё Александр очень хорошо понимал. Насмотрелся с детства.

— Элезар, послушай, — начал он осторожно. — Я понимаю, что тебе сейчас невыносимо больно. Но, быть может, это всё и к лучшему? Вспомни. Ты дал клятву отцу. Ты поклялся идти в Иерусалим. Мы с тобой обменялись крестами и обещали дойти до Гроба Господня вместе. Это наш путь. А мирские привязанности… они могут только отвлечь, сделать слабее. Может, Господь таким образом направляет тебя, убирает с твоего пути преграды?

— Преграды?! — Элезар резко сел на ложе, и глаза его сверкнули гневом. — Ты называешь мою любовь преградой?! Ты, который ничего не знаешь о любви и привязанности! Ты… ты сам говорил, что мало что знаешь, кроме книг и молитв! Что ты можешь понимать?! Да ты сам хотел бросить Бога ради мирской жизни! Простой, обычной жизни! А я хочу жить, понимаешь?! Не так как ты! Жить, а не просто исполнять клятву, словно бездушная кукла!

Александр опешил. Он никогда не видел своего друга в такой ярости, направленной на него.

— Я просто пытаюсь помочь, — тихо и успокаивающе сказал он.

— Помочь?! — Элезар вскочил на ноги, пошатнувшись от слабости. — Ты хочешь помочь мне смириться и отказаться от того, что делает меня живым?! Ты, который сам явился из другого мира, чтобы идти со мной, а теперь предлагаешь мне бросить всё и стать бездушным исполнителем клятвы? Да кто ты такой, чтобы судить?! Кто тебя просил?!

— Я твой друг, — твёрдо ответил Александр, тоже поднимаясь и делая шаг на встречу. — Твой названный брат. И я не хочу, чтобы ты погубил себя из-за девушки, которая тебе не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Пойми, Элезар, этот мир жесток. Ты не можешь получить всё, что хочешь. Иногда нужно принять волю Божью и идти дальше.

— Воля Божья?! — горько усмехнулся юноша. — А может, это не воля Божья, а воля жадного старика и трусливого короля? Может, за свою любовь нужно бороться, а не убегать, уткнувшись в молитвенник?

— Опомнись, что ты такое говоришь?! — Александр тоже начал злиться. — И что ты сделаешь?! Вызовешь графа на поединок? Похитишь Жанну? Обесчестишь её и навлечёшь на всех гнев короля? Ты понимаешь, чем это грозит не только тебе, но и всем нам, а главное ей?! А тем поверившим тебе русским людям, что пошли с нами, Утреду, мне? Мы все с тобой и всё, что влияет на тебя – влияет и на нас!

— Значит, я должен отказаться от своего счастья ради вас? — Элезар почти кричал. — Вот какова твоя дружба?!

— Моя дружба в том, чтобы уберечь тебя от глупости! — почти спокойно, но с холодной злостью ответил Александр. — Ты сейчас как раненый зверь, который мечется и готов разорвать любого. Подумай о Жанне. Да и о себе и своём отце. Жизнь не закончена и ты не знаешь, как всё ещё может сложиться.

Элезар отвернулся к стене и замолчал. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Александр стоял посреди комнаты, чувствуя себя совершенно беспомощным и разбитым. Впервые с того самого дня, когда они встретились у дверей церкви в Хайтабю, между ними пролегла глубокая, болезненная трещина. Это была их первая ссора. И она была отвратительна.

— Прости, — наконец выдавил из себя Элезар, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, с истеричными нотками ему совсем не свойственными. — Я не должен был… Просто оставь меня сейчас. Пожалуйста.

Александр хотел что-то сказать, хотел найти слова, которые могли бы исцелить эту внезапную рану, но понял, что любые слова сейчас будут не просто лишними — они лишь причинят новую боль. Он молча кивнул, хотя Элезар и не мог этого видеть, тяжело вздохнул и вышел из комнаты, тихо притворив за собой тяжёлую дубовую дверь. В тусклом свете коридора он на мгновение прислонился лбом к холодному камню стены, пытаясь унять гулкую пустоту в груди, а затем, перекрестившись, побрёл прочь из замка, под октябрьское небо Парижа.

Глава 2. Париж. Замок Сите.

Прошло три дня. Три бесконечно долгих, серых, пропитанных октябрьской промозглой сыростью дня. Элезар почти не покидал своей комнаты в доме графа де Эспине. Единожды он снова попытался поговорить с графом, но уже когда он подошёл к двери кабинета, то решимость его испарилась. К счастью граф не прогонял его. Но и Жанну юноша больше не видел. Отец отправил её в имение.

Элезар лежал на ложе, уставившись в потолок, или сидел у окна, безучастно глядя на мокрые черепичные крыши Парижа. Он плохо ел и спал.

Александр, несмотря на ссору, приходил каждый день. Он стучался в дверь, окликал друга по имени, но Элезар либо не отвечал, либо бросал короткое «оставь меня». Монах не настаивал. Он понимал, что время для окончательного примирения ещё не пришло, и просто ждал, молясь за своего названного брата в маленькой часовне при странноприимной гостинице. Он чувствовал, что эта рана в душе Элезара гораздо глубже, чем казалось поначалу, и заживать она будет долго и мучительно.

Элезар же вовсе не молился. Он не мог смириться с отказом графа, но и не мог понять, что ему делать дальше. Мысль о том, что Жанна, его Жанна, с её нежным голосом, чистыми, полными любви глазами, достанется другому, какому-то безликому, но наверняка богатому и влиятельному придворному, которого он представлял себе жирным стариком, жгла его изнутри калёным железом. Он хотел бы узнать, кто этот соперник и не хотел одновременно. Но ему важно было понять, есть ли хоть какая-то, пусть самая призрачная, надежда. Деятельная, воинственная натура юноши не могла принять пассивное смирение, которое проповедовал Александр. Для Элезара борьба была единственным способом существования.

На четвёртый день, собрав остатки сил, он поднялся с ложа. Голова кружилась, в висках стучало, но наконец-то оформившаяся в мысль решимость придала ему твёрдости. Он оделся в свою лучшую одежду, начищенные до блеска сапоги, накинул на плечи тяжёлый плащ, и пристегнул к поясу меч. Не кинжал, а именно меч — символ его достоинства свободного воина. Он хотел бы быть не просителем, пришедшим за милостью. Он был рыцарем, готовым отстаивать своё право.

Он вышел из замка графа де Эспине, не попрощавшись ни с кем. Миновал внутренний двор, где слуги, узнав его, почтительно кланялись, и через массивные ворота вышел на узкую улочку, ведущую к реке. Его путь лежал на остров Сите, к королевскому замку.

Париж жил своей обычной жизнью, равнодушной к страданиям одного безвестного юноши. По грязным, размытым недавними дождями мостовым важно шествовали торговцы, сновали ремесленники и монахи, сидели в грязных углах нищие. Крики зазывал, скрип тележных колёс, блеяние овец, которых гнали к скорой и болезненной смерти на рынок, — всё это сливалось в привычный городской шум. Элезар брёл сквозь эту толпу, словно в тумане, не замечая ни толчков, ни злых или призывных окриков. Он перешёл по деревянному мосту, соединявшему правый берег с островом Сите, и вскоре оказался перед стенами королевского дворца.

Дворец, построенный ещё при первых Капетингах, представлял собой суровую каменную крепость, доминировавшую над островом. Его массивные стены, укреплённые квадратными башнями, говорили о том, что короли Франции всё ещё чувствовали себя не столько хозяевами, сколько военачальниками в окружении не всегда покорных вассалов. У ворот, обитых железными полосами, стояла стража — двое дюжих воинов в кольчугах и островерхих шлемах, с длинными копьями и каплевидными щитами, на которых был грубо намалёван герб королевского дома — золотые лилии на лазоревом поле.

— Стой! Кто таков? По какому делу? — преградил ему путь старший из стражников, хмурый мужчина с пышными усами.

— Я рыцарь Элезар, сын Петра из Хайтабю, посланник епископа Шлезвига и рыцарь свиты благочестивого Петра Пустынника, — твёрдо ответил юноша, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — У меня важное дело к Его Величеству королю Филиппу. Прошу доложить обо мне.

Стражники переглянулись. Имя Петра Пустынника, недавно побывавшего в Париже и удостоившегося аудиенции у короля, было им знакомо и вызывало определённое почтение. После недолгого совещания старший кивнул и приказал одному из своих подчинённых, которые были неподалёку, проводить посетителя в приёмную залу. Пусть чиновники разбираются.

Элезара провели через внутренний двор, где суетились слуги и собаки, в одно из боковых зданий дворца. Его спутник, молодой парень с смешными конопушками на носу, оставил юношу в небольшой комнате с каменными стенами, вдоль которых тянулись грубые деревянные скамьи. Здесь уже томилось несколько просителей — двое купцов с озабоченными лицами, монах с толстой книгой под мышкой и старуха в чёрном вдовьем платье, беззвучно шепчущая что-то под нос. Элезар присел на край скамьи и приготовился ждать.

Ждать пришлось долго, несколько часов. В комнате было холодно и сыро, при этом почему-то пахло пылью, хотя зал явно постоянно использовался по назначению. Элезар кутался в плащ, но озноб пробирал его до костей, видимо сказывалась недавняя болезнь и слабость. Наконец, когда за узким окном уже начали сгущаться ранние осенние сумерки, дверь отворилась, и в комнату вошёл королевский референдарий — сухой, надменный старик в богатом, расшитом золотом платье, с цепью, указывающей на его должность. Он обвёл взглядом просителей и остановился на Элезаре.

— Ты — рыцарь из свиты Петра Пустынника? — спросил он скрипучим голосом.

— Да, господин, — Элезар встал и поклонился.

— Следуй за мной. Его Величество соблаговолил принять тебя.

Сердце Элезара забилось часто-часто. Он шёл за стариком по длинному, извилистому коридору, освещённым редкими факелами, мимо стражи, застывшей у дверей, и пытался унять дрожь в коленях. Наконец, они вошли в малый тронный зал.

Это была относительно небольшая, но богато украшенная комната. Стены её были завешаны гобеленами, изображавшими сцены из Священного Писания и подвиги Карла Великого. Вдоль стен стояли рыцари королевской гвардии — закованные в броню, с обнажёнными мечами, неподвижные, словно статуи. В глубине зала, на возвышении под балдахином из пурпурного бархата, стоял резной трон из потемневшего дуба. На нём восседал король Филипп I.

Элезар ожидал увидеть величественного монарха, подобного тем, кого описывали в рыцарских романах. Но перед ним был грузный, обрюзгший мужик с одутловатым, испещрённым красными прожилками лицом и слезящимися глазами. Богатая одежда висела на нём словно мешок, а дыхание было тяжёлым и прерывистым. Несмотря на свою тучность и явные следы невоздержанной жизни, в его взгляде ещё сохранилась былая властность и хитрость многоопытного политика.

Рядом с троном, чуть позади, стоял наследный принц Людовик, уже прозванный в народе Толстым — совсем ещё молодой человек с непримечательной, даже несколько грубоватой внешностью, но с очень цепким, оценивающим взглядом. Он недавно в очередной раз прибыл к отцу из Вексена и пытался участвовать в управлении королевством, и придворные шептались, что именно он, а не его отец, скоро станет истинным правителем Франции. Впрочем, это скорее были разговоры от нелюбви к отцу. Ещё совсем юный Людовик ничем такого доверия не заслужил, а Филипп хоть и вёл бесконечную борьбу с баронами, но делал это твёрдо и самостоятельно.

Чуть поодаль, скрестив руки на груди и с откровенной скукой на лице, стоял высокий, надменный вельможа в роскошном плаще, подбитом мехом куницы. Его холёное, гладко выбритое лицо с тонкими, поджатыми губами выражало крайнее презрение ко всему окружающему. Элезар сразу, каким-то внутренним чутьём, понял, что это и есть тот самый «влиятельный вельможа», которому граф де Эспине обещал в жёны Жанну.

Элезар всё же преклонил колено перед троном и склонил голову.

— Встань, — проскрипел король. Голос его был неожиданно высоким и резким. — Говори, зачем просил аудиенции. Времени у меня мало.

— Ваше Величество, — начал Элезар, стараясь, чтобы голос звучал ровно и почтительно, но достаточно твёрдо. — Меня зовут Элезар, я воин из свиты благочестивого Петра Пустынника, направляющегося по благословению папы Урбана с проповедью святого паломничества. Я прибыл в Париж, чтобы просить вашей справедливости и заступничества. Я полюбил благородную девицу Жанну де Эспине, дочь графа Робера. Она отвечает мне взаимностью. Я просил её руки у её отца, но он отказал мне, сказав, что она уже обещана другому. Я прошу вас, Ваше Величество, как верховного сюзерена и отца всех ваших подданных, рассудить нас. Я готов доказать своё право на неё в честном поединке с любым, кого вы назначите. Я готов служить вам своим мечом и своим сердцем до конца своих дней, если вы окажете мне эту милость.

Вельможа, в котором сердце юноши сразу узнало соперника, стоявший поодаль, коротко хмыкнул и презрительно скривил губы. Принц Людовик смотрел на Элезара с холодным любопытством, словно на забавного зверька. Король же даже сочувственно пожевал губами, а затем заговорил:

— Граф Робер де Эспине мой верный вассал, и я не вправе вмешиваться в его семейные дела без самой веской на то причины. Власть отца над дочерью священна. Ты, юноша, хоть и храбр, и служишь, как я слышал, богоугодному делу, но ты никто. У тебя нет ни земель, ни титула, ни богатства. Что ты можешь предложить дочери графа, кроме своей… любви? — в его устах это слово прозвучало почти как ругательство. — Любовь, увы, не кормит и не защищает замков от врагов. На любовь имеют право только сильные мужчины, которые могут что-то дать своей избраннице. Ты можешь слишком мало. Брак Жанны де Эспине с господином Гуго де Монфором, моим верным советником, — король небрежно кивнул в сторону вельможи, — дело уже решённое. Этот союз выгоден короне. Я не стану его разрывать ради прихоти безвестного юноши, пусть даже и храброго. Ступай. И впредь не утруждай меня подобными просьбами. Твоё место — на поле боя, а не при дворе, особенно моём. Тут я тебя больше видеть не желаю, запомни это.

Элезар стоял, словно поражённый стрелой в самое сердце. Он ожидал отказа, но надеялся на может быть трудные и даже унизительные переговоры, необходимость доказывать свою доблесть, может быть даже назначения поединка. Но не такого прямого, унизительного и быстрого отказа от самого короля. Для него, выросшего в суровых северных краях, где слово конунга или ярла было высшим законом, отказ верховного сюзерена означал полное и окончательное крушение всех надежд.

Принц Людовик смотрел на него с едва заметной усмешкой. Де Монфор — с откровенным торжеством. Король уже потерял к нему интерес и махнул рукой, подзывая управляющего.

— Ваше Величество… — начал было Элезар, делая шаг вперёд.

— Аудиенция окончена! — резко бросил приведший его к королю старик, и двое гвардейцев, стоявших у дверей, выступили вперёд, давая понять, что юноше пора уходить.

Элезар, красный от стыда и унижения, поклонился, хотя это больше походило на судорожный кивок, и почти выбежал из зала. Он не помнил, как покинул дворец, как перешёл мост и оказался на другом берегу Сены. В его душе царила оглушительная пустота. Последняя надежда рухнула. Король, который одним своим словом мог изменить его судьбу, просто отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Для него, Филиппа из рода Капетингов, он был никем. Пустым местом. Пылью под ногами. Он унизил и растоптал его мужскую гордость, хотя и сказал правду. Но такую горькую, что Элезар не мог её принять. Сам Филипп отнял жену у мужа ради своей любви, но даже не сомневался в этом своём праве, так как был королём. Элезар же и правда был никем. Что он мог дать Жанне? Такие мысли жгли юношу изнутри.

Он долго брёл по улицам, сам не зная куда, пока не оказался у стен аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Здесь, в тени древних камней, под сенью старой колокольни, он опустился на мокрую от недавнего дождя землю, закрыл лицо руками и орько зарыдал. Ему казалось, что весь мир ополчился против него. Александр, его названный брат, призывал смириться и принять волю Божью. Граф де Эспине ему отказал. Король же унизил и растоптал его последнюю надежду. Что ему оставалось? Вернуться в дом графа, возможно всё же увидеть Жанну, услышать её голос и при этом знать, что она принадлежит другому, что скоро станет женой этого надменного и ненавистного де Монфора? Нет, это было выше его сил. Это была пытка, которую он не смог бы вынести.

И тут в его памяти, словно спасительный луч света во тьме, всплыл образ Петра Пустынника о котором он только что говорил. Его полные неземного огня глаза, его вдохновенные речи, его призыв оставить всё мирское, взять крест и последовать за Христом, освобождать Святую Землю от неверных. Петру не нужны были титулы и богатства. Он принимал всех. Он видел в каждом воина Господа, чья ценность измеряется не размером кошелька или древностью рода, а силой веры и готовностью пролить кровь за святое дело.

Элезар вспомнил, с каким восторгом он слушал проповеди Петра, как загоралось его сердце, как он чувствовал себя частью чего-то огромного, великого, божественного. Он вспомнил слова Бодуэна: «Мы волки, а не овцы. И нас такими создал Господь». Там, в войске Петра, он мог быть волком. Здесь, в Париже, он пытался стать кем-то другим, просящим милости у сильных мира сего. И его отпихнули прочь, ударив под дых, как назойливого пса.

Решение пришло мгновенно, словно озарение. Он бросит всё. Уедет из этого проклятого города, где ему нет места. Он догонит Петра Пустынника и присоединится к его святому воинству. Он пойдёт в Иерусалим не ради клятвы, данной умирающему отцу, не ради Александра, не ради спасения души. Пойдёт ради себя самого. Ради того, чтобы забыться в битвах с неверными, чтобы обрести новую цель, чтобы его жизнь, разбитая вдребезги, снова обрела хоть какой-то смысл. А Жанна… что ж, быть может, вернувшись из похода героем, покрытым славой и, если Богу это будет угодно, богатой добычей, он сможет потребовать её у судьбы. Или же падёт в бою с сарацинами, и тогда все его муки окончатся разом.

Он поднялся с земли, отряхнул плащ и быстрым, решительным шагом направился обратно к замку графа де Эспине. Болезнь, раны, слабость исчезли, как не были. На этот раз он знал, что делать.

В замок он вошёл уже затемно. Ни с кем не заговаривая, он поднялся в свою комнату, зажёг свечи и начал собираться. Взял только самое необходимое: оружие, кольчугу, шлем, запасную одежду, кошель с остатками серебра, огниво, бурдюк для воды и некоторые другие дорожные мелочи. Всё это он увязал в большой дорожный мешок. Затем сел за небольшой столик и, при тусклом свете лампы, написал письмо Александру. Рука его дрожала, но слова ложились на пергамент твёрдо и чётко:

«Брат мой Александр.

Прости меня за мою горячность и за те жестокие слова, что я сказал тебе в гневе. Ты был прав, и я это понимаю. Но принять твою правду я не в силах. Моя душа не может смириться с тем, что судьба отнимает у меня последнюю надежду на счастье. Я не могу здесь больше оставаться. Каждый миг, каждый звук в этом доме причиняет мне невыносимую боль. И не только в доме, но и во всём городе, не принявшем меня.

Я уезжаю из Парижа. Я последую за Петром Пустынником в Аквитанию, а оттуда, если будет на то воля Господа, и в Иерусалим. Я знаю, что нарушаю нашу клятву идти вместе, но сейчас наши пути должны разойтись. Ты — мой названный брат, и я люблю тебя, как брата. Никакие ссоры и расстояния этого не изменят.

Прошу тебя: отправляйся в Клермон на Собор. Передай папе Урбану письмо епископа Сигварда, которое я тебе оставляю. Оно в тубусе, на сундуке. Быть может, я ещё сумею добраться до Клермона, и мы встретимся там. Если же нет — знай, что я буду молиться за тебя у Гроба Господня. И ты молись за меня, грешного.

Прощай. Твой брат Элезар».

Он вложил письмо в кожаный тубус с печатью епископа, который оставил на самом видном месте — на крышке сундука, рядом со свечой. Перекрестился на маленький образ Богородицы, висевший в углу, и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Было уже далеко за полночь. Дом спал. Лишь где-то в дальнем конце коридора слышался монотонный храп стражи. Элезар бесшумно спустился по лестнице, прошёл через пустой зал и вышел во внутренний двор. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, но юноша даже не поёжился. Он направился к конюшне.

В конюшне было тепло и пахло сеном и лошадиным потом. Его верный конь узнал хозяина и тихонько заржал. Элезар погладил его по морде, прошептал несколько ласковых слов на датском, быстро оседлал, приторочил к седлу мешок с пожитками и вывел коня за ворота. Заспанный привратник, старый одноногий ветеран, попытался было что-то спросить, но Элезар сунул ему в руку мелкую монету и приложил палец к губам. Ветеран понимающе кивнул и, шамкая под нос благодарности, отворил воротину.

Элезар вскочил в седло, в последний раз оглянулся на тёмные окна замка и, пришпорив коня, растворился в ночной тьме парижских улиц. Копыта звонко зацокали по булыжной мостовой, эхо заметалось между спящими домами, и вскоре всё стихло. Лишь одинокий всадник мчался сквозь ночь, прочь от разбитых надежд.

Он покидал Париж через восточные ворота, те самые, через которые несколько дней назад ушёл Аглаек. Стражники, кутавшиеся в плащи у догорающего костра, лениво окликнули его, но, увидев, что всадник один и явно не купец, не стали задерживать. Элезар выехал за городские стены и, оказавшись на открытой дороге, пустил коня рысью. Впереди лежала Аквитания, а за ними — бесконечный, манящий и пугающий путь в Святую Землю. Он не знал, что ждёт его впереди, и не хотел знать. Главное — он снова чувствовал ветер свободы в лицо и биение жизни в груди.

Глава 3. Париж -Тур.

Александр привык за последние месяцы просыпаться с первыми лучами солнца. В доме при маленькой часовеньке, где он служил и жил, утро начиналось с молитвы и раздачи похлёбки нищим. Но сегодня распорядок дня поменялся. Едва открыв глаза, ещё лёжа на жёстком ложе в своей крошечной келье, он почувствовал тупую, ноющую боль в груди. Эта боль не отпускала его уже три дня, с момента ссоры с Элезаром. «Я слишком молод для невралгии», — иронично подумал он о себе. Александр умылся остывшей за ночь водой из ведра, наскоро прочитал утреннее правило и, надев рясу, вышел в общий зал, где уже собирались первые посетители.

Но вместо того, чтобы, как обычно, взяться за черпак и приступить к обязанностям, он подозвал к себе брата Мартина, пожилого монаха, заведовавшего раздачей, и тихо сказал:

— Брат, я сегодня отлучусь. Нужно проведать больного в городе. Управляйтесь без меня.

Мартин понимающе кивнул — он знал, что Александр помогали многим больным в Париже, а так же часто навещает раненого друга в доме графа де Эспине. Монах вышел на улицу и быстрым шагом направился к дому графа, расположенному в восточной части правобережья. Утренний Париж быстро просыпался. Торговцы раскладывали товар на лотках, подмастерья спешили в мастерские, кто-то шёл к реке, а кто-то направлялся из города. Александр не замечал ничего вокруг. Его мысли были заняты только Элезаром. После той ужасной ссоры он каждый день приходил к другу, но тот отказывался его видеть. Сегодня монах решил, что больше не будет ждать. Сначала он прокручивал в голове новые доводы для успокоения сердца друга. Но потом решил, что просто войдёт, сядет рядом и будет молчать, пока Элезар сам не заговорит. Так он думал, подходя к знакомым воротам.

Но уже у входа в он почувствовал неладное. Привратник, старик, который раньше участвовал в битвах и вынесший из них увечья, посмотрел на него каким-то странным, немного виноватым взглядом и, ничего не спрашивая, пропустил внутрь. Если последнее было обычным, так как Александра естественно хорошо знали, то взгляд заставил забеспокоиться. Александр поднялся по винтовой лестнице, прошёл по коридору и толкнул дверь в комнату Элезара.

В комнате было пусто и холодно. Ложе аккуратно застелено. Сундук раскрыт, вещи исчезли. Лишь в крышке внутри, придавленный кожаным тубусом с епископской печатью, лежал сложенный пергамент.

Александр прочитал письмо дважды, так как первый раз смысл до него не дошёл, не веря своим глазам. Хотя смысл был простой: «Я уезжаю из Парижа. Я последую за Петром Пустынником… Прости… Прощай. Твой брат Элезар».

Монах опустился на край ложа и долго сидел, сжимая пергамент в руке. В его груди боролись противоречивые чувства. Ему было обидно, что друг уехал не попрощавшись, но и тревожно за его судьбу. Тот совсем один, ослабевший после ранения, на осенних дорогах, кишащих разбойниками и войсками местных баронов, которые ничем не лучше. И странное, горькое облегчение — Элезар не сломался, не сдался, а пошёл своим путём. Александр вспомнил их обмен крестами, клятву идти вместе до Иерусалима. Теперь эта клятва разорвана. Или нет? Элезар просил его отправиться в Клермон и передать письмо папе. Он не отказывался от паломничества, а лишь выбрал другую дорогу. А Александр должен был пройти свой путь.

Он подумал о Жанне, но тут же вспомнил, что граф отослал дочь в имение. Она, наверное, ещё не знает об отъезде Элезара. Впрочем, Александр не смог бы ей ничем помочь, только разбередил бы рану. Он перекрестился, мысленно пожелал девушке сил и мужества и, аккуратно сложив письмо, спрятал его за пазуху. Затем взял тубус с печатью и вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.

Внизу он наткнулся на хозяина дома.

— Он уехал? — без приветствий спросил граф и на кивок Александра продолжил: — Ну и к лучшему. Признаюсь, юноша мне нравится и я боялся, что он наделает глупостей. Хотя он и наделал! Мне доложили, что он ходил к королю. И слава Спасителю, что всё обошлось. А вы что думаете делать, молодой человек? Мне кажется, в Париже скоро начнут говорить о вашей святости. Больные и страждущие идут к вам целой вереницей, и вы чуть ли не наложением рук их исцеляете. Думаете остаться здесь?

-Нет, мой путь лежит дальше. Что же до больных, то я могу помочь лишь немногим. Я не лекарь и уж точно не святой.

-Что же. Храни вас Бог. И если встретите Элезара…. Скажите, что б не держал зла и простил, если сможет. Он хороший юноша, должен понимать силу клятвы, и мне неприятно думать, что он мог бы посчитать меня гордецом, который ценит происхождение или богатство выше чести.

-Обязательно передам. Что-то подсказывает мне, что мы с ним скоро увидимся. Храни вас Бог.

Тепло попрощавшись с графом Александр покинул его всё же долго бывший гостеприимным дом.

Сборы заняли два дня. Александр первым делом отправился в таверну, где работали вышибалами четверо русичей — Богдан, Ратмир, Иван и Василий. Он застал их за обычным занятием: Богдан и Ратмир выкидывали из дверей какого-то пьяного мастерового, а Иван, прислонившись к косяку, лениво поучал его:

— Ты, мил человек, больше сюда не ходи. Нечего тебе тут делать. Иди к жене, проспись.

Впрочем, мастеровой их точно не понимал. И потому что был мертвецки пьян, и потому что и трезвым вряд ли понял бы язык славян. А дикой смесью вульгарной латыни, франкского и нормандского, на которой говорили многие простые франки, русичи владели крайне плохо. Хотя и понахватались невольно самых ходовых фраз.

Увидев Александра, вышибалы оживились. За те месяцы, что они провели вместе, монах стал для них не просто спутником, а почти отцом-наставником, хотя он был и младше Богдана и Василия и немногим старше Ивана и Ратмира, которым миновало двадцать лет. Но они уважали его за учёность, за твёрдость в вере и за то, что, несмотря на духовный сан, не гнушался брать в руки оружие. Они так же конечно были благодарны за то, что он выкупил их из рабства. И потому их отношение было в высшей степени почтительным.

— Отче! — радостно воскликнул Богдан, отряхивая руки. — С чем пожаловал? Как там боярин Элезар?

Александр только вздохнул тяжко.

— Элезар уехал из Парижа. Один! Отправился за Петром в Аквитанию.

Русичи переглянулись. Богдан нахмурился.

— Как же так? А мы? А ты?

— Я отправляюсь в Клермон, на большой церковный собор. Элезар просил меня передать папе важное письмо. И я хочу, чтобы вы пошли со мной.

— А что же Элезар? — спросил Ратмир, молодой светловолосый воин с открытым лицом. — Мы ему клялись в верности. Негоже нам бросать его.

— Вы и не бросаете, — твёрдо ответил Александр. — Он вправе выбирать свой путь. А наш путь — в Клермон. Там, даст Бог, мы и встретимся. Если же нет, то пойдём в Иерусалим и найдём его там или в дороге. Но без вас я не справлюсь. Вы нужны мне.

Богдан, поразмыслив, кивнул.

— Добро, отче. Мы с тобой. Ты нас из рабства выкупил, ты нас и веди. А с боярином ещё свидимся, Бог даст.

Остальные поддержали его. Оставался Мал, который работал подмастерьем у столяра. Нашли его в мастерской, всего в стружках и опилках, где он, высунув язык от усердия, вырезал затейливый узор на спинке кресла. Причём топором. Узнав о случившемся Мал ни секунды не колебался:

— Я с вами, брате. Плотничать я и в Иерусалиме смогу, если Господь доведёт. А бросать своих грех.

Последним Александр навестил Утреда на королевской конюшне. Юный англичанин, облачённый в кожаную безрукавку, чистил гнедого жеребца из личной конюшни принца. Увидев Александра, он просиял и, бросив работу, подбежал к нему. За время, проведённое в Париже, Утред немного окреп, раздался в плечах, и хотя лицо всё ещё сохраняло юношескую мягкость. Александр рассказал ему об отъезде Элезара и о своих планах.

— Я иду с тобой, — не раздумывая, заявил Утред. — Ты спас мне жизнь. И я твой должник. К тому же, мой отец всегда говорил, что мужчина должен держаться тех, кому может доверить свою спину, а вам я доверяю как себе. Я с вами.

Александр тепло улыбнулся, но с благодарностью похлопал юношу по плечу. Утред был для него не просто спутником. С того самого дня, когда он спас его в Бонди, монах чувствовал к этому мальчику почти отцовскую привязанность. Он видел в нём нерастраченную чистоту, благородство, унаследованное по происхождению, и одновременно глубокую душевную рану от потери дома и семьи. Александр поклялся, что убережёт Утреда, чего бы это ни стоило. Впрочем, клятв этих он себе надавал уже столько, что боялся, сдюжит ли.

На следующее утро, в день святого Луки, маленький отряд из шести всадников выехал из южных ворот Парижа. Александр, облачённый в кольчугу поверх подрясника, с мечом на поясе и арбалетом у седла, возглавлял процессию. Рядом с ним ехал Утред на поджаром сером коне, подаренном ему главным конюхом Гастоном де Шомоном в знак признания его усердия. Этот аристократ вообще испытывал к юноше странную симпатию, возможно что-то зная о его происхождении или по иным причинам. Позади следовали русичи: Богдан с Ратмиром и Василий с Малом и замыкал процессию Иван. У каждого за спиной висел круглый щит, в руках — длинное копьё, а на поясе — меч или топор. В перемётных сумах и мешках за плечами — провизия на несколько дней, бурдюки с водой и вином и прочие дорожные вещи.

Дорога на юг, к Орлеану и Туру, была оживлённой. Несмотря на осеннюю распутицу, по ней тянулись бесконечные вереницы путников: купеческие караваны с товарами из Аквитании и Шампани, паломники, бредущие к святым местам, одинокие рыцари в поисках службы, бродячие монахи, крестьяне, перегоняющие скот и везущие урожай на зимние ярмарки. Слухи о предстоящем великом соборе в Клермоне и о возможном походе на Иерусалим разносились по всей Франкии, даже по всей Европе, будоража умы и заставляя тысячи людей бросать имущество и уходить из родных краёв. Александр, глядя на этот людской поток, невольно сравнивал его с картинами из учебников истории своего времени. Тогда, в далёком будущем, сидя в светлой и прохладной аудитории семинарии, он воспринимал Крестовые походы как нечто далёкое и почти мифическое. Теперь же он сам был частью этого грандиозного исторического движения, и от этого у него захватывало дух.

Первый день пути прошёл спокойно. Ночевали в стороне от основной дороги в монастыре Святого Тибо, который располагался на месте бывшей римской усадьбы в деревушке Меревиль. Место это им посоветовали встреченные по дороге паломники. И теперь уставшие путники, провёдшие на ногах по прикидкам Александра больше четырнадцати часов, не пожалели, что чуть отклонились с маршрута. Тут они нашли кров и даже сытный ужин. Монастырь был небольшим, не древним, но уже очень богатым, расположившись в удачном месте, неподалёку от пути в Орлеан, в Тур и другие города центра и юга Франции. При этом, находясь в густом лесном массиве, он имел повсюду в окрестностях плодородные поля, с которых уже успели собрать урожай. Монахи же, разумеется после щедрых пожертвований, были весьма гостеприимны и добры к паломникам.

Утред, как всегда, помогал Александру с конём, а потом долго сидел у очага в домике, что им выделили на всех, слушая переводимые монахом рассказы русичей о их родных землях. Мал, оказавшийся не только умелым плотником, но и неплохим сказителем, поведал историю о киевском богатыре Добрыне Никитиче, который пошёл служить князю Владимиру и победил подлого змея в земле новгородской. Утред слушал, открыв рот, и Александр, глядя на него, невольно улыбался. Ему вспомнилось, как в детстве он сам зачитывался былинами о русских богатырях. Странно было осознавать, что герои этих былин жили всего в нескольких десятилетиях от нынешнего времени. Даже и в будущем можно найти могилу в Киево-Печерской Лавре, где похоронен легендарный богатырь Илья Муромец, принявший перед смертью постриг в монахи. Но сейчас это ощущалось как-то ближе. Как если бы поехав сейчас в Киев, то можно было бы встретить там легендарных богатырей и выпить с ними братину.

Следующие два дня были более трудными. Дорогу развезло, кони вязли в грязи, продвигались медленно. Александр, непривычный к долгим конным переходам, к вечеру еле держался в седле от усталости. Но он не подавал виду, помня о своей роли предводителя этих людей. Утред, напротив, чувствовал себя в седле как рыба в воде и часто подъезжал к монаху, деликатно, что бы остальные не поняли, предлагал помощь. Александр был благодарен ему за это.

На привалах, сидя у костра, Александр часто погружался в раздумья об Элезаре. Где он сейчас? Догнал ли Петра? Жив ли? Вспоминал их первую встречу у церкви в Хайтабю, когда он, растерянный и испуганный человек из будущего, увидел этого светловолосого юношу с огромными голубыми глазами, который приютил его, не задавая лишних вопросов. Вспоминал их совместные приключения. Поединок в Любеке, плен у язычников в Ратиборе и последующую пьянку, выкуп русичей, ночную схватку с разбойниками в Бонди. Вспоминал их клятву в Париже, обмен крестами. И каждый раз сердце его сжималось от тревоги. «Господи, сохрани его и помилуй, — мысленно молился он. — Он хороший, просто горячий слишком. Не дай ему погибнуть по глупости».

Богдан, заметив его состояние, однажды вечером подсел поближе и тихо сказал:

— Не кручинься, отче. Элезар крепкий, как клинок. Он выживет. И мы ещё встретимся с ним, вот увидишь.

— Дай-то Бог, — вздохнул Александр.

— А ты сам-то, отче, откуда будешь? — неожиданно спросил Богдан. — Мы-то с Владимира-Волынского. Утред — вроде бы как из Аглии этой островной. Элезар — датчанин иль франк. А ты? Говоришь по-нашему, но выговор чудной, будто бы ненашенский. И молитвы читаешь немного не так. Не как латиняне, но и не как греки или у нас.

Александр задумался. Он давно ждал этого вопроса, но не знал, как ответить. Рассказывать правду о том, что он из будущего точно нельзя. Но и врать не хотелось.

— Я издалека, Богдан. Очень издалека. Моя родина Русь-Матушка, но покинул её многие годы от сей поры. Отсюда и выговор, от того, что учился много у греков и латинян. А молюсь я так, как учили меня мои наставники. Это не ересь, если ты об этом. Слышал я у нас на Руси порой в двух соседних городах разные молитвословы, а вот меня учили правильно, поверь. Так что тут удивляться нечему.

Богдан кивнул, удовлетворившись ответом. Русичи вообще были не слишком любопытны к прошлому своих спутников. Главное для них было — что человек надёжен в бою и не предаст. А Александр это уже доказал.

К концу четвёртого дня пути впереди показались башни и стены Тура. Город, расположенный на южном берегу Луары, встретил путников басовитым звоном колоколов и шумом большого торга. Тур был одним из главных религиозных центров Франции, уступая в этом, пожалуй, лишь Реймсу и самому Парижу. Здесь, в знаменитой базилике Святого Мартина, покоились мощи одного из самых почитаемых святых Западной Европы — Мартина Турского, римского воина, ставшего епископом и прославившегося своим милосердием. Тысячи паломников со всех концов христианского мира стекались сюда, чтобы поклониться святыне. Забавно, что жители Тура когда-то просто выкрали тело Святого из располагавшегося неподалёку Канде, а теперь извлекали выгоду для города из тела почившего. Впрочем, ни святости мощей, ни набожности самих жителей это не уменьшало.

Город был обнесён старой, но всё ещё крепкой каменной стеной, построенной ещё при Каролингах. Над стеной возвышались квадратные башни с островерхими крышами, крытыми красной черепицей. Ворота, через которые въехал отряд Александра, были украшены полустёртыми барельефами, изображавшими сцены из жизни святого Мартина: как он, будучи ещё воином, разрезал свой плащ мечом и отдал половину замёрзшему нищему; как он отказался от военной службы, чтобы посвятить себя Богу; как он изгонял бесов и исцелял больных.

Улицы Тура, в отличие от хаотичного правобережного Парижа, были более прямыми и широкими. Многие из них были вымощены грубым булыжником, а вдоль домов тянулись деревянные галереи на столбах чем-то похожие на аварийные дорожки во время ремонтов из будущего. Они надёжно защищали прохожих от солнца, дождя и помоев. Между ними были широки улицы, где разъезжалось пара повозок. Дома здесь были в основном каменные в нижних этажах и деревянные в верхних. Высокие островерхие крыши крыты тёмной дранкой или красной черепицей. Город производил впечатление зажиточного и ухоженного. Сады и виноградники подступали почти к самым стенам, а за рекой, на северном берегу, виднелись зелёные холмы, усеянные виллами знати и небольшими монастырями.

Александр снял для своего отряда комнаты на постоялом дворе «Красный петух», расположенном неподалёку от базилики Святого Мартина. Хозяин, толстый и добродушный коренной туринец с седыми усами и вечно подмигивающим левым глазом, узнав, что они направляются в Клермон на собор, проникся уважением и даже сделал небольшую скидку. Хотя Александр подозревал, что скидка была сделана с суммы, вдвое превышающей обычную цену, ведь других свободных мест для жилья в городе не было. Комнаты были маленькие, но чистые, с деревянными кроватями, набитыми свежей соломой, и небольшими очагами для обогрева. Путники разместились, распаковали вещи, поужинали сытной похлёбкой с бобами и копчёной свининой и, несмотря на усталость, решили не откладывать посещение главной святыни города.

Базилика Святого Мартина поражала воображение. Это было огромное каменное здание в суровом романском стиле, с массивными стенами, узкими окнами-бойницами, полукруглыми арками и высокой колокольней, увенчанной каменным крестом. Внутри царил таинственный полумрак, рассеиваемый мерцанием сотен свечей и тусклым светом, проникавшим сквозь цветные витражи. Паломники со всей Европы благоговейно прикладывались к серебряной раке с мощами святого Мартина, стоявшей в крипте под главным алтарём. Воздух был густым и наполненным ароматом горелого воска.

Александр и его спутники протиснулись с постоянно циркулировавшей к входу и выходу толпой, преклонили колени перед ракой и помолились. Александр молился за Элезара, за успех их предприятия, за всех своих спутников. Он просил у святого Мартина, который сам был воином, защиты в предстоящем опасном пути. Утред, стоявший рядом, крестился с таким искренним усердием и шептал молитвы о некоем Роббере, что у Александра сжалось сердце. Русичи клали земные поклоны, что вызывало удивлённые взгляды местных, но никто им не препятствовал. В базилике привыкли к паломникам из самых разных земель.

После молитвы Александр разговорился с одним из каноников, служивших при базилике, сухоньким старичком с живыми, умными глазами и седой бородкой клинышком. И тот охотно поделился новостями.

— Да, сын мой, весь христианский мир пришёл в движение, — говорил он, понизив голос и оглядываясь по сторонам. — Пётр Пустынник, говорят движется на юг, через Аквитанию, к Клермону. За ним идут тысячи и тысячи — мужчины, женщины, даже дети с грудными младенцами. Все они хотят в Иерусалим. Говорят, сам Папа Урбан прибудет в Клермон к празднику Всех Святых и скажет великую речь. Он призовёт всех верных к освобождению Гроба Господня. Многие наши прихожане уже собираются в путь. Даже я, старик, и то подумываю, не тряхнуть ли стариной. — Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула искра подлинного воодушевления.

— А что слышно о рыцарях, которые с Петром? — осторожно спросил Александр. — Нет ли среди них одного юноши, по имени Элезар? Он из датских земель, светловолосый, с голубыми глазами, лет семнадцати.

— О, сын мой, кто же упомнит всех? — развёл руками каноник. — С Петром идут сотни рыцарей, и с каждым днём их становится всё больше. Говорят, к нему присоединился и некий Готье, по прозвищу Нищий, хотя он вовсе не нищ, а довольно состоятельный сеньор. Есть и немцы, и лотарингцы, и фламандцы, и аквитанцы. Имена многих мне неведомы. Но если твой друг с Петром, то он в доброй компании. Пётр, как всем известно святой жизни человек. Храни его Господь!

Александр поблагодарил каноника и, выйдя из базилики, погрузился в раздумья. Если Элезар добрался до Петра, а это скорее всего так, то он где-то на пути в Аквитанию. Это успокаивало, но лишь отчасти. Он помнил из учебников истории, что народный крестовый поход под предводительством Готье Нищего, а теперь, как он вспомнил, и Петра Пустынника закончится трагически. Плохо организованные, недисциплинированные толпы крестьян и бедных рыцарей будут почти полностью истреблены сарацинами, ещё не дойдя до Иерусалима. Александр не знал точных дат и подробностей, но общая картина вырисовывалась мрачная. Если Элезар останется с Петром, его жизнь будет в огромной опасности. А был ли Пётр Пустынник в Клермоне или сразу отправился в Иерусалим – Александр не знал или не помнил. Но всё же надеялся, что Клермон тот не минует. Однако и беспокойство за друга не отпускало.

Вечером они собрались в общей зале «Красного петуха», где было шумно и дымно. За длинными столами сидело множество посетителей и постояльцев. Все они обсуждали одно и то же — грядущий собор в Клермоне и поход на Иерусалим. Александр заказал для своих спутников жареную речную рыбу, хлеб, сыр и по кружке местного красного вина, славящегося на всю округу. Сам он ел мало, больше слушал разговоры и наблюдал за Утредом. Юноша, казалось, был полностью поглощён атмосферой всеобщего воодушевления. Его глаза горели, он жадно ловил каждое слово о подвигах и сражениях, о богатствах Востока и славе, ожидающей воинов Христовых. Александр вспомнил себя в его возрасте. Такое же горячее сердце, жажда приключений, вера в высокие идеалы. А потом вспомнил, к каким сомнениям и событиям его это привело. И ему стало страшно за мальчика. Он положил руку на плечо Утреда и тихо сказал:

— Утред, послушай меня. То, что нас ждёт впереди — это не рыцарский роман. Это будет тяжело, грязно, страшно, опасно и тошнотворно. Многие из тех, кто сейчас с восторгом говорит о походе, никогда не вернутся домой. Ты должен быть готов к этому. И ты должен помнить, что твоя жизнь — это не только твоя жизнь. Ты нужен Господу. Ты нужен мне и Элезару. Мы — твоя семья теперь. Не бросайся бездумно в опасность. Обещай мне это.

Утред посмотрел на него своими огромными, чистыми глазами и серьёзно кивнул.

— Я понимаю, Александр. И я обещаю. Я не подведу тебя.

Монах облегчённо вздохнул. В этот момент он чувствовал себя не просто спутником или наставником, а почти отцом. И это странное, новое для него чувство наполняло его душу теплом и одновременно огромной ответственностью.

Поздно ночью, когда все уже улеглись спать, Александр вышел во двор постоялого двора. Небо было ясным, усеяно звёздами и млечный путь протянулся куда-то в неведомую даль. Холодный октябрьский ветер пробирал до костей. Он посмотрел на юг, в сторону Клермона, где через несколько недель должна была решиться судьба всего христианского мира. И где, возможно, он снова встретит своего названного брата. Он перекрестился и прошептал:

— Господи, дай мне сил. Не оставь меня.

На следующее утро, едва рассвело, отряд Александра снова двинулся в путь. Впереди лежали Шатору, Молюсон и, наконец, Клермон — город, где вершилась история.

Глава 4. Аквитания

Элезар покинул Париж глухой ночью, когда даже собаки забились в щели под домами от пронизывающего октябрьского ветра. Он гнал коня рысью по разбитой дороге, рискуя сломать ему ноги, не разбирая пути, подчиняясь лишь стремлению оказаться как можно дальше от города, где рухнули все его надежды. Только когда предрассветная мгла начала сереть, а восточный край неба окрасился бледной полосой зари, он позволил коню перейти на шаг и впервые за долгие часы огляделся.

Дорога вилась змеёй меж голых, окутанных туманом полей. Кое-где чернели остовы ореховых деревьев да мокрые кусты терновника. Впереди, насколько хватало глаз, не было ни души. Элезар натянул поводья, остановил коня и прислушался. Тишина стояла такая, что казалась оглушительной и звенела в ушах.

Он почувствовал одиночество. Александр, его названный брат, остался в Париже с письмом епископа. Поклявшиеся в верности, отказавшиеся от возврата в родные края, доверившиеся ему люди были им брошены. Утред, мальчик, которого он едва знал, которого сам был немногим старше, но на которого смотрел как на младшего братика, служил в ненавистном ему месте у мерзкого, обрюзгшего короля. Жанна... При мысли о ней сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Её лицо, освещённое утренним солнцем, её голос, её прикосновения и их единственный поцелуй… Всё это теперь в прошлом, в другой жизни. Он сам, своими руками, отрезал себя от того, что было ему дорого.

«Но разве у меня был выбор? — с горечью подумал он, трогая коня. — Остаться там, видеть её, знать, что она принадлежит другому, и делать вид, что ничего не происходит? Нет, Я не смог бы! Лучше уж так. Лучше уйти. Я не бегу. Я иду вперёд!»

Он вспомнил слова Бодуэна, сказанные на турнире: «Мы волки и нас такими создал Господь». Волк не просит милостыни у королей и не плачет у запертых дверей. Волк уходит за добычей в лес, чтобы стать сильнее. Но он вернётся. Вернётся из Святой Земли героем, покрытым славой, с богатой добычей, и тогда сам король не посмеет ему отказать. Жанна будет его. Только его и больше ничья. Или же он падёт в бою с сарацинами, и тогда все муки окончатся разом.

Эта мысль принесла горькое успокоение. Элезар выпрямился в седле, поправил перевязь с мечом и пустил коня бодрой рысью. Впереди лежала Аквитания. Где-то там был Пётр Пустынник. Тот человек, который одним словом заставлял тысячи людей бросать дома и семьи. Почти святой, в чьих глазах Элезар видел отблеск неземного огня. Если кто и мог указать ему новый путь, то только он.

День прошёл в монотонной скачке. Элезар останавливался лишь несколько раз, чтобы дать коню передохнуть и перекусить самому. Но он гнал не жалея ни себя, ни животное, а к вечеру первого дня достиг небольшой деревушки, название которой даже не спросил. Там он переночевал на сеновале у одинокой вдовы, заплатив ей медяк за кружку тёплого козьего молока, овощи, густую куриную похлёбку и место под крышей, а так же проигнорировав её предложение выспаться в её спальне. На расспросы отвечал односложно, и вдова, видя его мрачное, осунувшееся лицо, не решилась прийти к нему в ночи.

На второй день погода испортилась окончательно. С северо-запада натянуло мрачные, свинцовые тучи, зарядил мелкий, изматывающе нудный дождь. Дорога превратилась в месиво из грязи и конского навоза. Конь то и дело оступался, фыркал и недовольно мотал головой. Элезар, промокший до нитки, продрогший, но упрямо гнал вперёд, впрочем не сбиваясь с шага на рысь, что бы не переломать ноги коню. Он почти не замечал неудобств. Внутренняя боль заглушала всё остальное.

К исходу второго дня, когда уже начало смеркаться, впереди показались огни постоялого двора. Это было одинокое строение на перекрёстке дорог с тёплым светом изнутри, обещавшим покой и отдых. Большой, почти квадратный дом из массивных брёвен. Откуда-то из-под крыши валил густой дым, обещая так же тепло и горячую пищу. Юноша решил остановиться здесь на ночлег.

Он въехал во двор, спешился и, бросив поводья подбежавшему мальчишке-конюху, направился к двери. И тут услышал знакомый, чуть визгливый голос, доносившийся изнутри:

— ...и тогда я говорю ему: «Сын мой, если ты хочешь спасти свою душу, брось эту греховную жизнь и ступай в Иерусалим!» А он мне: «Да кто ты такой, чтобы указывать мне?». И замахнулся на меня палкой! Но Господь не оставил своего слугу. Палка переломилась в его руке, хотя он и успел меня огреть по хребтине, холера его задери. А сам он пал на колени и взмолился о прощении! Вот какова сила истинной веры! Хоть и пришлось ему перед этим врезать под дых, для того чтобы вразумился, богохульник.

Элезар невольно усмехнулся и толкнул дверь входя в тепло и смех посетителей.

Внутри, в полумраке общего зала, освещённого очагом да множеством жировых ламп, за грубо сколоченным столом сидел конечно же Аглаек. Перед ним стояла объёмистая кружка с чем-то, явно не водой, а вокруг, разинув рты в хохоте, сидели трое крестьян и один заезжий торговец с детским и каким-то наивно-испуганным лицом. Аглаек, раскрасневшийся, с блестящими глазами, активно жестикулировал, расплёскивая содержимое кружки.

— Аглаек! — окликнул его с порога Элезар, стягивая мокрый плащ.

Проповедник осёкся на полуслове, повернулся и, узнав вошедшего, расплылся в широчайшей улыбке.

— Элезар! Господин мой! Какими судьбами?! — Он вскочил, едва не опрокинув стол, и бросился к юноше, заключив его в объятия. От него разило луком, дешёвым вином и дорожной пылью, но Элезар, к собственному удивлению, был искренне рад этой встрече.

— Я решил догнать тебя, пройдоха — сказал он, освобождаясь от рук проповедника. — И найти Петра Пустынника.

Аглаек отстранился, внимательно вгляделся в лицо юноши и, видимо, всё поняв без слов, лишь сочувственно покачал головой.

— Эх, юность, юность... — вздохнул он. — Ну, садись, садись, рассказывай. Эй, хозяин! Ещё кружку того пойла, что вы зовёте вином и горячей похлёбки моему другу! Он явно продрог до костей.

Элезар сел за стол, с благодарностью принял из рук Аглаека кружку с подогретым вином и сделал большой глоток. Тепло растеклось по телу, прогоняя озноб. Он не стал вдаваться в подробности, лишь коротко рассказал, что сватовство не удалось, граф отказал, а затем он пошёл к королю и тот лишь подтвердил отказ. Аглаек слушал, кивая, и на удивление не перебивал. Когда юноша закончил, проповедник накрыл его руку своей шершавой и тёплой ладонью.

— Не кручинься, сынок, — сказал он неожиданно мягко. — Видать, не судьба. Но Господь никогда не закрывает одну дверь, не открыв следующую. Ты правильно сделал, что уехал. Здесь, на дороге, среди простых людей, ищущих спасения, твоё место. Пётр будет рад тебе. Он спрашивал о тебе, знаешь ли.

— Правда? — удивился Элезар.

— Истинная правда. Говорил: «Где тот юный северянин, что так храбро бился на ристалище?» — Аглаек лукаво подмигнул. — Ну, может, и не совсем так, конечно, но что-то в этом роде. Он запоминает всех, кто проявляет истинное рвение к вере.

Они проговорили допоздна. Аглаек рассказал, что Пётр сейчас находится где-то между Ангулемом и Лиможем, в небольшом селении, название которого он не запомнил, но знает, как найти. Что с ним уже сотни рыцарей и тысячи простого люда. Что к нему присоединился некий Готье, по прозвищу Нищий. Это человек удивительной судьбы и невероятной харизмы, который собрал вокруг себя целую армию из бедноты.

— Готье Нищий? — переспросил Элезар. — Почему Нищий, если он, как ты говоришь, собрал армию?

— О! Это, мой юный друг, долгая история, — ухмыльнулся Аглаек. — Сам увидишь и поймёшь. Но поверь, этот человек стоит того, чтобы с ним познакомиться. Он не таков, как Пётр. Пётр — святой и говорит с Богом. Готье же, он от земли, от голода и нужды. Но его слово для людей порой значит даже больше, чем проповеди Петра.

На следующее утро дождь наконец закончился и они выехали вместе с постоялого двора, где Элезар оплатил все счета с улыбкой и мыслями о том, как бы расплачивался проповедник, не догони его юноша. Аглаек, как выяснилось, передвигался на старой, но крепкой лошадёнке, купленной им у какого-то крестьянина за бесценок. На вопрос, где он даже на такую взял денег, тот лишь ворчал что-то о том, что Господь даёт. «Неужели украл?» — зародилась крамольная мысль у Элезара на такую фразу. Проповедник, хоть и выглядел нелепо в своей потрёпанной рясе поверх кожаных штанов, сидел в седле довольно уверенно и даже пытался подгонять свою клячу, которая, впрочем, не обращала на его понукания никакого внимания.

Дорога на юг становилась всё оживлённее. Им то и дело встречались группы паломников. Пеших, с котомками за плечами, а кто и на телегах, нагруженных скарбом и детишками. Многие из них, словно заворожённые, повторяли одно и то же: «В Клермон! В Клермон, на Собор! Папа Урбан будет говорить! Освободим Гроб Господень!» Лица у людей были просветлённые, глаза горели надеждой. Элезар, глядя на них, чувствовал, как и его собственное сердце начинает биться чаще.

Через несколько дней, миновав Пуатье, место, где решилась судьба Европы, место, где Карл Мартелл навсегда остановил экспансию арабов в Европе, они въехали в пределы Аквитании. Здесь ландшафт изменился и пологие холмы, покрытые виноградниками, сменялись густыми дубовыми лесами, а воздух стал мягче и теплее, несмотря на позднюю осень. Дорога петляла меж полей и лесов, и на одном из поворотов перед ними внезапно открылось зрелище, от которого у Элезара захватило дух.

В широкой долине, у подножия холма, на котором стояла небольшая деревушка с церковью, раскинулся огромный лагерь. Сотни, а может и тысячи шатров и палаток, от грубых, сшитых из мешковины, до богатых, украшенных вымпелами и гербами. Повсюду горели костры, сновали люди, ржали лошади, мычала скотина, которую гнали с собой паломники и всё это зрелище напоминало ни то рыночную площадь, ни то праздник. Над лагерем, на высокой повозке, стоял высоченный крест, укреплённый со всех сторон. Там же, в центре всего этого людского муравейника, стоял человек в грубой монашеской рясе и что-то громко вещал, простирая руки к небу. Вокруг него, затаив дыхание, собралась многотысячная толпа.

— Вот мы и на месте, — тихо сказал Аглаек, и в его голосе впервые не было обычной насмешки. — Пётр.

Они спешились, привязали коней у крайней палатки, где какой-то хмурый рыцарь в потёртой кольчуге согласился присмотреть за животными, и стали пробираться сквозь толпу. Элезар жадно всматривался в лица людей. Здесь были люди всех сословий. Знатные рыцари в дорогих доспехах и простые крестьяне в домотканых рубахах, монахи с выбритыми тонзурами и бродячие проповедники с дикими глазами, ремесленники с инструментами за плечами и женщины с детьми на руках. Все они, словно заколдованные с расширенными от непонятной эйфории глазами, слушали Петра.

Проповедник говорил о страданиях христиан в Святой Земле, о поругании святынь, о том, что сам Господь призывает своих верных чад освободить Гроб Его. Голос его, то громовой, то падающий до шёпота, проникал в самую душу. Руки его то взмывали ввысь, то простирались к людям. Жесты были то плавными, то вызывающе резкими, следуя голосу. Элезар, сам не замечая того, стал пробираться всё ближе и ближе, пока не оказался в первых рядах. Он смотрел на Петра и видел не просто человека, а живого святого. Вдохновенное, измождённое постом лицо, горящие неземным огнём глаза, руки, воздетые к небу, словно он беседовал с Богом или освящал Причастие. И каждое его слово падало на израненную душу Элезара, как целительный бальзам.

«Оставьте всё, — грохотал голос проповедника, — и следуйте за Христом! Не думайте о земном, ибо земное тленно! Богатство, слава, любовь — всё это прах и суета! Лишь одно нетленно — служение Господу! Возьмите крест свой и ступайте в Иерусалим, и там, у Гроба Господня, обретёте вы прощение всех грехов и жизнь вечную!»

Элезар почувствовал, как по щекам его текут слёзы. Он не стыдился их, ведь плакали многие. В этот миг он забыл и о Жанне, и о своей боли, и о гордыне. Он чувствовал лишь одно, что он стоит на пороге великого свершения, что сама его жизнь, такая ничтожная и разбитая, может обрести смысл в служении этой великой цели. Он, как и тысячи людей вокруг, был готов прямо сейчас, немедля, бросить всё и идти за Петром хоть на край света.

Когда проповедь закончилась, и толпа, возбуждённо гудя, стала расходиться, Элезар всё ещё стоял, не в силах пошевелиться. Аглаек тронул его за плечо.

— Ну как тебе? — спросил он.

— Это... это не человек, — прошептал Элезар. — Это святой.

Аглаек ничего не ответил, лишь как-то странно и понимающе хмыкнул.

Они двинулись к центру лагеря, где, по словам Аглаека, располагались шатры приближённых Петра. По дороге им встретился Бодуэн. Здоровяк-фландрец, облачённый в полный доспех, с длинным мечом на поясе, шагал куда-то с озабоченным видом. Увидев Элезара, он просиял и, растолкав пару зевак, заключил юношу в свои медвежьи объятия.

— Малыш! Живой! — взревел он. — А я уж думал, ты там, в Париже, совсем разболелся и забыл нас!

— Рад тебя видеть, Бодуэн, — улыбнулся Элезар, чувствуя, как от могучего рукопожатия хрустят кости. — Как ты? Что здесь?

— Да сам видишь, — фландрец обвёл рукой лагерь. — С каждым днём всё больше и больше народу. Правда Пётр теперь настолько важная птица, что не подступишься. Мы, старые его спутники, уже и не нужны ему стали. Вон, видишь? — Он кивнул в сторону большого шатра, украшенного штандартами с крестами. — Там теперь заправляют всякие графы да бароны. Покрупнее нас с тобой. А мы так, на подхвате.

В его голосе звучала обида, но Элезар пропустил её мимо ушей. Его мысли всё ещё были заняты проповедью Петра.

— А кто такой Готье Нищий? — спросил он.

Бодуэн сплюнул на землю.

— Этого добра тут тоже хватает. Явился неделю назад со своей оравой голодранцев. Говорят, он из рыцарей, но всё своё состояние роздал бедным и пошёл проповедовать. Теперь вокруг него целая армия нищих и бродяг. Пётр его принял, они даже о чём-то совещались. Но мне этот Готье не по нутру. Хотя толпа от него без ума.

— Почему? — заинтересовался Элезар.

— А ты сам посмотри, — Бодуэн махнул рукой в сторону. — Вон он, красуется.

Элезар обернулся и увидел в нескольких десятках шагов группу людей, окруживших высокого, худого мужчину в простой, но чистой одежде. У него было бледное, аскетичное лицо с глубоко посаженными, пронзительными глазами и длинная, совершенно седая борода, хотя на вид ему было не больше сорока. Он что-то говорил окружавшим его людям, и те слушали, затаив дыхание. В его манере не было той исступлённой экзальтации, что у Петра. Готье говорил спокойно, почти буднично, но каждое его слово било прямо в цель, отзываясь одобрительным поддакиванием.

— Подойдём, — сказал Элезар, и, не дожидаясь ответа, двинулся к группе.

— ...вы все, кто гнёт спину на полях, кто не видит света от голода и нужды, — говорил Готье, и его голос, негромкий, но удивительно чистый, разносился до всех, кто хотел его слышать. — Вам обещают царствие небесное за покорность и терпение. Но я говорю вам: Господь не хочет, чтобы его дети жили в грязи и унижении! Он дал нам землю, наполненную богатствами, и эта земля на Востоке, где язычники унижают ваших единоверцев и захватили их земли, обокрали и обобрали паломников! Идите и возьмите своё! Не для того, чтобы обогатить господ, а для себя! Для своих детей! Господь уравняет всех перед лицем своим, и там, в Святой Земле, вы станете свободными!

Толпа вокруг него взревела одобрительно. Люди, в основном бедно одетые крестьяне тянули к нему руки. Готье смотрел на них с печальной, всепонимающей улыбкой, и Элезар вдруг понял, почему его прозвали Нищим. Он был таким же как эти крестьяне, простым и не кичливым, и они чувствовали в нём своего.

Элезар протиснулся вперёд и, когда Готье на мгновение остался один, представился. Тот окинул юношу цепким, оценивающим взглядом и вдруг улыбнулся открыто, почти по-детски.

— Элезар из Хайтабю? — переспросил он. — Я слышал о тебе от Петра. Говорят, ты храбрый воин. И, как я погляжу, с чистым сердцем. Что ж, добро пожаловать в наше святое воинство. — Причём последнее Готье произнёс без иронии.

— Благодарю, господин, — поклонился Элезар.

— Не господин, — поправил его Готье. — Просто Готье. Мы все здесь равны перед Богом. Или станем равны, когда дойдём до цели. — Он подмигнул и, хлопнув юношу по плечу, отошёл к своим последователям.

Элезар вернулся к Аглаеку и Бодуэну, которые наблюдали за ним издалека.

— Ну что, впечатлил? — спросил Аглаек.

— Да, — честно ответил Элезар. — Он... он не такой, как Пётр. Но в нём тоже есть сила.

— Сила-то есть, — проворчал Бодуэн. — Только куда она заведёт? Пётр говорит о Боге и спасении души. А этот о земле и свободе. Не нравится мне это.

— Почему же? — удивился Элезар. — Разве свобода и земля — это плохо?

— Плохо, когда люди идут в поход не за веру, а за наживой, — отрезал фландрец. — Такие при первой же опасности разбегутся или начнут грабить своих. Пётр это понимает, но молчит. Ему, видно, важно собрать как можно больше народу. А чем это кончится, одному Богу известно.

Элезар задумался, но ненадолго. В нём всё ещё звучали слова проповеди Петра, и ничто не могло поколебать его восторга. Он чувствовал себя так, словно заново родился. Все сомнения, вся боль отступили перед величием открывшейся перед ним цели. Он должен быть рядом с Петром, служить ему, защищать и следовать за ним до самого Иерусалима.

Он решительно направился к шатру проповедника. У входа стояли двое здоровенных рыцарей в полном вооружении. Они преградили ему путь.

— К Петру, — твёрдо сказал Элезар. — По важному делу.

— Пётр занят, — ответил один из стражей. — Приходи завтра.

— Но я... — начал юноша, и тут полог шатра отдёрнулся, и наружу выглянул сам Пётр. Его взгляд упал на Элезара, и в глазах проповедника мелькнуло узнавание.

— Элезар? — спросил он. — Юноша, что одолел графа на турнире и был с нами в Реймсе.

— Да, святой отец, — Элезар преклонил колено. — Я пришёл, чтобы служить вам. Чтобы идти с вами в Иерусалим.

Пётр вышел из шатра, приблизился к нему и положил руку на голову. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Элезара словно пронзило током.

— Встань, сын мой, — сказал Пётр мягко. — Господь видит твоё сердце. Ты пришёл ко мне в час сомнений и боли, и это не случайно. Мне нужны верные люди, на которых я могу положиться. Такие, как ты. Отныне ты будешь одним из тех, кто постоянно сопровождает меня. Согласен ли ты?

— Да! — выдохнул Элезар, не веря своему счастью. — Клянусь служить вам верой и правдой до самой смерти!

Пётр улыбнулся своей кроткой, всепонимающей улыбкой.

— Не смерти, сын мой. Жизни. Жизни вечной. Ступай, устройся в лагере. Завтра на рассвете я жду тебя у своего шатра. Нам предстоит долгий путь.

Элезар, пятясь, отошёл, не в силах сдержать ликования. Он сделал это! Он будет рядом с Петром, он будет служить живому святому! Все его прежние тревоги и сомнения показались ему сейчас мелкими и ничтожными. Он нашёл свой путь.

Аглаек и Бодуэн ждали его у шатра, который им выделили для ночлега. Это была просторная, но ветхая палатка из грубого полотна, с охапками соломы вместо постелей. Увидев сияющее лицо Элезара, Аглаек покачал головой.

— Ну что, добился своего? — спросил он.

— Пётр приблизил меня к себе! — воскликнул юноша. — Я буду служить ему! Ты понимаешь, Аглаек?! Я буду рядом с ним!

— Понимаю, — вздохнул проповедник. — И рад за тебя. Но послушай меня. Я знаю Петра дольше тебя. Он, конечно, святой человек. Но он... как бы это сказать... он не от мира сего. Он видит только то, что хочет видеть. И те, кто вокруг него, они не все такие же чистые, как ты. Будь осторожен. Да и не поторопился ли ты пойти в услужение?

— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурился Элезар.

— Только то, что и у святых бывают свои слабости, — вмешался Бодуэн. — Пётр собирает вокруг себя людей, которые ему полезны. Ты ему полезен, потому что ты храбр, предан и не задаёшь лишних вопросов. Но не обольщайся, малыш. Ты для него лишь инструмент. Как и все мы.

— Вы просто завидуете! — вспыхнул Элезар. — Вы оба! Вы не понимаете, что я чувствую! Пётр святой! И я пойду за ним до конца!

Аглаек и Бодуэн переглянулись.

— Ну, как знаешь, — тихо сказал Аглаек. — Только не забывай, что мы твои друзья. И если что, то мы всегда рядом.

Элезар ничего не ответил. Он лёг на солому, повернулся к ним спиной и закрыл глаза. В его душе не было места для сомнений. Только радость и предвкушение великого пути.

Ночь опустилась на лагерь. Тысячи костров мерцали в темноте, словно звёзды на земле. Где-то вдалеке пели псалмы, где-то спорили о том, кому достанется ужин, где-то плакал ребёнок. А в шатре Петра Пустынника горела одинокая свеча, и сам проповедник, стоя на коленях перед грубым деревянным крестом, молился о всех, кто доверил ему свои жизни. И о том юноше с голубыми глазами, что сегодня пришёл к нему, ища спасения и любви Господа.

Глава 5. Дорога на юг. Клермон.

Александр и его маленький отряд покинули Тур на рассвете. Cонный, поутру, город провожал их перезвоном колоколов базилики Святого Мартина, где они накануне отстояли мессу. День обещал быть холодным, но ясным. Последние дни октября дышали в лицо сыростью, но небо над Луарой было высоким и прозрачным, а солнышко светило ясно, не загораживаемое опостылевшими тучами.

Дорога на юг, к Клермону, пролегала местами по старому римскому тракту, порой даже ещё хранившему остатки каменной кладки. Римляне умели строить надёжно и их наследие сохранялось веками. Под копытами коней угадывались полустёртые, вросшие в землю плиты, по которым когда-то шагали центурии легионов империи. Теперь же по этому пути тянулись тысячи людей, которых подняла с привычных мест весть о грядущем соборе.

— Добрая дорога, — заметил Богдан, оглядывая широкие, натоптанные и наезжанные до каменной твердости колеи, перемежающиеся вкраплениями ещё более древнего тракта, уходящие к горизонту меж голых осенних полей. — Видать, не одну сотню лет люди топчут.

— Римляне клали, — отозвался Александр, поправляя на плече ремень арбалета. — Ещё те, которые империя, да не нынешняя Священная Римская германцев или Восточная ромейская, а тот старый Рим, который покорил весь известный им мир. По этой дороге когда-то шли легионы, чтобы усмирять галльские и немецкие племена.

— Римляне... — протянул Ратмир, молодой светловолосый воин, шедший рядом с конём монаха. — У нас на Руси про них сказки сказывают. Будто были они великим народом, да сгинули от гордыни.

— Не сгинули, — усмехнулся Александр. — Просто стали другими. Империя на Востоке, в Константинополе, всё ещё стоит. И, даст Бог, мы её увидим, когда пойдём в Иерусалим. Но старый Рим тоже цел и никуда не делся. Даже жители пожалуй, что не сильно другие. Основная часть народа хочет хлеба и зрелищ, а богатые патриции владеют всем и кидают народу подачки. Хотя где иначе?

Русичи хмыкнули как-то грустно и разом и переглянулись. Для них Константинополь был легендарным Царьградом, к воротам которого прибил щит Вещий Олег, откуда пришла на Русь вера Христова, городом, о котором пели гусляры и рассказывали купцы, ходившие «из варяг в греки». А Рим, Рим же вообще был чем-то непонятным. Где-то далеко и в его существование не верилось вовсе. Утред, ехавший чуть позади и внимательно слушавший разговор, подался вперёд:

— А правда, что в Константинополе улицы мощены золотом, а храмы выше гор?

— Золотом не мощены, — рассмеялся Александр. — Но храмы и дворцы там такие, каких ты никогда не видел. Самый великий — Айя София или Премудрость Божия. Говорят, когда князь Владимир отправил послов выбирать веру для Руси, они вошли в тот храм и не знали, на земле они или на небе. И были так поражены красотой этого места, что выбор был решён в пользу христианства. Ещё бы! Войдя под своды храма невозможно оторвать глаз от прекраснейшей Богоматери. Она словно смотрит именно на тебя и взгляд её наполнен любовью за чистоту которой Господь и избрал её для рождения своего сына.

Утред восхищённо выдохнул. А Александр поймал себя на мысли, что говорит об этом так, будто сам видел. А ведь и правда видел, только не здесь и не сейчас, а в другой жизни в документальных и художественных фильмах. Странное чувство. Знать то, чего ещё не произошло, и не иметь возможности рассказать. Никому, кроме Элезара. И он снова ощутил, как ему не хватает друга рядом.

Дорога тем временем уводила их всё дальше на юг. Горизонт терялся вдали широких равнин, где ветер радовался воле, игриво пригибая к земле пожухлую траву. Деревни попадались всё реже. В глубине Франции, поселения жались к рекам и замкам, а между ними лежали пустоши, где хозяйничали волки, лисицы и редкие разбойничащие бароны, которые порой останавливали торговлю во всём королевстве из-за надуманных поборов с купцов. Основная часть паломников тоже осталась в стороне, двигаясь по более обжитым и спокойным местам.

К вечеру первого дня они достигли селения под названием Бюзансе, где и заночевали на постоялом дворе. Хозяин, дородный гасконец с хитрыми глазами, узнав, что путники держат путь в Клермон на собор, оживился и принялся расспрашивать о новостях. Александр отвечал сдержанно, но от предложенного за скромные деньги ужина для себя и спутников не отказался. Сытная похлёбка с бобами и копчёной свининой, свежий хлеб и кружка местного красного вина после долгого дня в седле казались царским пиром.

Утром двинулись дальше. Дорога теперь шла вдоль неширокой, но быстрой и чистой реки Эндр, с берегами, густо заросшими ивой и ольхой. К полудню впереди, на невысоком холме над излучиной реки, показались очертания замка.

— Видимо Шатору, — сказал Александр, всматриваясь вдаль. — Вернее, замок Рауля. Городок тут небольшой, а замок старый. Хозяин таверны говорил, что ему лет сто.

Замок и впрямь выглядел внушительно. Массивная каменная башня-донжон, окружённая частоколом и рвом, над которым вился лёгкий дымок. У ворот суетились люди, сновали повозки, слышалось мычание скота и крики торговцев. Вокруг замка лепились деревянные домишки ремесленников и крестьян.

— Заедем? — спросил Утред, с любопытством разглядывая замок.

— Нет, — покачал головой Александр. — Нам нечего там делать. Только время потеряем и, чего доброго, наткнёмся на какого-нибудь негодяя, которому приглянутся наши пожитки. У нас другая дорога.

Они обогнули замок стороной, как и дорога, и продолжили путь. Вскоре путь снова нырнул в густой, тёмный, полный шорохов и таинственных звуков лес. Здесь Богдан предложил всем держаться настороже. Места были глухие, разбойники могли устроить засаду во множестве мест. Но, видно, Господь хранил путников, или устраивать засады на очень редких проезжающих разбойники не посчитали выгодным. Лес кончился так же внезапно, как и начался, и перед ними снова распахнулись поля, в сию пору уже убранные, с редкими островками перелесков.

К исходу второго дня они остановились на ночлег в небольшой деревушке, затерянной среди холмов. Местный священник, узнав, что Александр монах, пусть и странного, нездешнего вида, принял их с радушием и даже выделил для ночлега пустующий амбар рядом с церковью. Утред и русичи, утомлённые дорогой, быстро уснули, а Александр ещё долго сидел у догорающего очага, глядя в огонь и думая об Элезаре. Где он сейчас? Догнал ли Петра? Жив ли? Сердце щемило от тревоги и немного от обиды, но он гнал эти мысли прочь. «Господи, сохрани его, — шептал он, перебирая купленные в Туре чётки, которые местные продавали тысячами, как якобы принадлежащие самому Святому Мартину, но качественные, на крепкой нити и красивые. — Не дай ему пропасть».

На третий день они въехали в земли, которые немногочисленные встреченные местные называли Бурбонне. Здесь ландшафт снова изменился. Дорога пошла в гору, петляя меж невысоких, но крутых холмов, поросших густым лесом. Воздух стал холоднее и чище, пахло прелой листвой и хвоей. К полудню впереди, на скалистом холме над рекой Шер, показался город.

— Монлюсон, — объявил Александр, сверившись с пергаментом, который приобрёл, как и чётки, в Туре у словоохотливого каноника. — Говорят, его только-только начали отстраивать. Замок тут поставил Гийом, сын Аршамбо де Бурбона.

— И какая нам разница? — проворчал тихонько Василий. Русич не понимал эмоций монаха из будущего, который чувствовал себя не только путешественником во времени, но и туристом. Как если бы он совершал путешествие по Франции, в которой не бывал в прошлой жизни. Местные мало интересовались историей даже тех мест, в которых жили, хотя любили сплетни, а вот Александру было интересно буквально всё, поэтому он активно расспрашивал местных, загружая в себя бесполезные с их точки зрения знания.

Городок выглядел молодым, да ранним. На вершине холма, над излучиной реки, высилась свежесрубленная деревянная башня, обнесённая частоколом. Вокруг неё, по склонам, лепились дома. В основном грубые, на скорую руку сколоченные, но уже виднелись и более основательные строения, крытые дранкой, с каменными фундаментами. У подножия холма, у реки, суетились рыбаки, прачки, вездесущие мальчишки. Через реку был перекинут деревянный мост на мощных дубовых сваях и видно, недавней постройки.

— Бойкое место, — заметил Богдан, оглядывая город. — Лет через двадцать большим станет.

— Если война не разорит, — мрачно добавил Василий, который вообще был неразговорчив и редко вставлял слово, а тут ещё и раздражён от усталости.

Они переехали мост и въехали в город. Улицы здесь были не мощёные, грязь месили колёсами телег и копытами коней, но чувствовалось, что жизнь кипит. У открытой ветрам кузницы пыхтел мехами здоровенный детина с перепачканным сажей лицом, из открытых дверей пекарни тянуло тёплым хлебным духом, а у колодца судачили женщины с коромыслами. На путников косились, но без враждебности. Видно, что привыкли к проезжему люду.

Александр решил не задерживаться. Они купили в таверне свежего хлеба, сыра и кусок копчёного окорока, набрали воды из колодца и, перекусив наскоро, двинулись дальше. До Клермона оставалось ещё примерно два дня пути, а смеркалось всё раньше.

За Монлюсоном дорога снова пошла лесом. Здесь, вдали от человеческого жилья, Александр всё решил решился на некоторую задержку так как пора заняться тем, что он давно задумал.

— Сделаем привал, — объявил он, когда в стороне от тракта показалась уютная поляна, окружённая старыми дубами. — Пора размяться.

Они с Утредом спешились, расседлали лошадей и пустили их пастись на пожухлой, но ещё сочной траве. Александр снял кольчугу, рясу, оставшись в подряснике, и размял плечи.

— Богдан, Ратмир, Василий, Мал, Утред, Иван идите все сюда. Будем учиться.

Русичи переглянулись с любопытством. Они уже привыкли, что странный монах порой говорит и делает вещи, которые им непонятны, но всегда оказываются полезными. Утред же смотрел на Александра с нескрываемой преданностью. После того, как тот спас ему жизнь в Бонди, юный англичанин готов был идти за ним хоть в адское пекло.

— Я покажу вам кое-что, чего вы никогда не видели, — начал Александр, вставая в центр поляны. — Это искусство борьбы, которому меня учили... в далёких землях. Называется «самбо». Слово это означает «самооборона без оружия». Смотрите внимательно.

Он подозвал Богдана, самого крепкого и опытного из русичей. Тот вышел, поигрывая плечами, с лёгкой усмешкой, мол, чему ты, монах, можешь меня научить? Тем более неуклюжие действия в строю юного монаха Богдан уже видел.

— Нападай, — сказал Александр. — Как хочешь. Попробуй схватить меня или ударить.

Богдан хмыкнул и двинулся вперёд, широко расставив руки, чтобы сгрести монаха в медвежьи объятия. Александр сделал шаг навстречу и в следующее мгновение Богдан уже летел на землю, подсечённый ловким движением ноги. Он грохнулся спиной о мягкую лесную подстилку, охнул, но тут же вскочил, ошарашенно глядя на монаха.

— Это как? — выдохнул он.

— Передняя подсечка, — спокойно объяснил Александр. — Ты пошёл вперёд, перенёс вес на переднюю ногу, я её выбил. Просто, как всё гениальное. Давай ещё раз.

Они повторили и снова Богдан оказался на земле. На этот раз Александр, перехватив его руку, ловко вывернул её и зафиксировал, не давая пошевелиться.

— Это болевой приём на локтевой сустав, — пояснил он, отпуская ошарашенного десятника. — В бою один на один можно сломать руку или просто обездвижить противника.

Русичи смотрели во все глаза. За те месяцы, что они провели вместе, они привыкли уважать Александра за учёность и твёрдость в вере, но такого не ожидал никто. Монах, который молится порой несколько раз на дню и читает наизусть Писание, оказался рукопашным бойцом, владеющим неведомым искусством.

— Отче, а меня научишь? — восторженно спросил Утред.

— Всех научу, — улыбнулся Александр. — Но это только начало. Смотрите дальше.

Он показал им ещё несколько приёмов: бросок через бедро, удушающий захват. Русичи, сами опытные воины, схватывали на лету и вскоре уже пробовали приёмы друг на друге. Даже угрюмый Василий, вечно молчавший, оживился и, кряхтя, пытался повторить бросок через бедро на Ратмире.

Потом Александр перешёл к тому, что в его времени называли «общей физической подготовкой». Он показал, как правильно отжиматься от земли, приседать, делать выпады и упражнения для укрепления спины и живота. Всё это были простые, но эффективные движения, которые он сам когда-то осваивал в спортивном зале под надзором тренера по самбо. На удивление все, кроме него самого, не пренебрегавшего этой самой физподготовкой, довольно быстро выбивались из сил. Поднимать что-то тяжёлое было привычно и даже работа с собственным весом, требовавшаяся в воинском искусстве была понятна, но тут работали непривычные мышцы и потому упражнения казались тяжелыми.

— Тело воина — это его главное оружие, — говорил Александр, показывая очередное упражнение. — Сильное, выносливое тело останется с тобой до конца. Упражнения эти надо делать каждый день, понемногу, но постоянно. Тогда уже через месяц вы сами себя не узнаете.

Русичи слушали и повторяли. Богдан, привыкший полагаться на грубую силу, с удивлением обнаружил, что некоторые упражнения даются ему с трудом. Мышцы ныли и дрожали. Мал, самый жилистый и вертлявый, напротив, справлялся легко и даже с удовольствием. Утред, юный и гибкий, тоже быстро освоился.

— А теперь вы меня учите, — сказал Александр, отдышавшись.

— Чему, отче? — удивился Богдан.

— Всему, что знаете сами. Я монах, меня не учили воевать. Всё, что я умею, — это то, чему научился сам или подсмотрел у других. Вы же профессиональные воины. Покажите мне, как правильно держать копьё, как бить топором, как прикрываться щитом. Я должен уметь защитить себя и вас, если придётся. Мы уже тренировались и учились, но этого мало.

Русичи переглянулись и одобрительно загудели. Учить монаха воинскому делу им было в радость. Это возвращало им чувство собственной значимости, которое несколько поколебалось после того, как Александр уложил Богдана на землю.

Богдан взял в руки своё длинное пехотное копьё с листовидным наконечником и снова, как раньше, показал стойку.

— Гляди, отче. Копьё — это тебе не палка, и им не машут, как мечом. Держишь двумя руками, правая сзади, левая впереди. Наконечник всегда смотрит на врага. Бьёшь не с размаху, а коротким, резким движением. Вперёд и чуть вверх, под щит или в лицо. Если враг закрылся щитом, то бьёшь в ноги. Главное — это не открываться самому.

Александр взял копьё, попробовал повторить. Получалось. Богдан терпеливо поправлял ему хватку и стойку. Через полчаса монах уже более-менее уверенно держал древко, нанося уколы в воображаемого противника.

Потом настал черёд топора. Здесь учителем вызвался Ратмир, так как он лучше всех в отряде, не смотря на молодость, владел этим оружием. Топор у него был не простой крестьянский колун, а боевой, с широким, тонким лезвием на длинной рукояти.

— Топор — оружие сильного, — сказал Ратмир, взвешивая его в руке. — Им не фехтуют, как мечом, а рубят. Удар должен быть один, но такой, чтобы расколоть щит или пробить шлем. Замах нужно делать от плеча, всем телом, не только рукой. И сразу же обратно в стойку, иначе пропадёшь.

Александр попробовал и едва не выронил топор, слишком сильно замахнувшись. Ратмир рассмеялся, но без злобы, и показал, как правильно распределять вес. С ними вместе занимались и остальные и оказалось, что Мал обращался с этим оружием как бы и не получше опытных воинов, что впрочем было неудивительно для плотника.

С щитом было проще. Здесь главным было научиться держать его так, чтобы он прикрывал тело, но не мешал видеть противника. Александру показали несколько простых движений: как отбивать удар, как толкать щитом врага, как прикрывать товарища в строю.

Коллективная тренировка затянулась до сумерек. Так же они договорились сделать их регулярными, пусть даже и не такими длинными. Уставшие, но довольные, они развели костёр, поджарили остатки окорока, запили водой из ручья. Александр, сидя у огня, чувствовал, как ноют мышцы, но на душе наконец-то было легко. Он ощущал, что делает что-то нужное, что пригодится не только ему и что эти люди не просто спутники, а соратники. Нечто большее.

— Отче, — тихо позвал Утред, подсаживаясь ближе. — А ты правда из Руси?

Александр помедлил с ответом.

— Да, Утред. Из Руси. Из очень далёкой Руси.

— А почему у тебя выговор странный?

— Потому что я учился у разных наставников.

Утред замотал головой.

— Я не об этом, отче. Я просто... ты не похож ни на кого, кого я встречал. Ты знаешь такие вещи, которых никто не знает. Ты дерёшься, как никто не дерётся.

Александр грустно улыбнулся.

— Я просто человек, Утред. Такой же, как ты. Просто я много видел и много учился. Спи лучше. Завтра снова в путь.

Утред послушно улёгся на плащ, укрылся им же и вскоре засопел. Александр ещё долго сидел у костра, глядя в угасающие угли, и думал о том, как странно переплелась его судьба с судьбами этих людей.

Утром четвёртого дня, едва рассвело, они снова двинулись в путь. Дорога теперь шла через холмистую местность, петляя меж дубовых рощ и виноградников. Осень на юге была мягче. Деревья ещё не до конца сбросили листву, и леса стояли в золоте и багрянце, впитав в себя лето и прощаясь с уходящим теплом.

Александр, ехавший впереди, то и дело посматривал на свой арбалет. Он прихватил его ещё в Бонди, после той ночной схватки с разбойниками. С тех пор он почти не пользовался оружием, но теперь, в преддверии долгого и опасного пути, решил, что пора научиться стрелять как следует.

Он сказал спутникам, что позже догонит, отъехал чуть в сторону от дороги, где на опушке рос старый, корявый дуб, и установил на стволе импровизированную мишень. Основательный кусок коры, прибитый к дереву кинжалом. Арбалет был не из лёгких. Массивное ложе из тёмного дерева, стальная дуга, тугая тетива. Чтобы взвести его, требовалось упереть ногу в стремя и тянуть двумя руками изо всех сил. Александр, хоть и окреп за последние месяцы и рука не беспокоила, каждый раз делал это с трудом.

Он прицелился, задержал дыхание и нажал на спусковой рычаг. Болт с резким свистом сорвался с ложа и вонзился в ствол на ладонь выше мишени.

— Плохо, — проворчал он себе под нос и снова принялся взводить тетиву.

Русичи, не ушедшие далеко и наблюдавшие за ним, посмеивались.

— Отче, ты бы лучше копьё тренировал, — сказал Богдан. — Арбалет — оружие для трусов. Настоящий воин бьётся лицом к лицу.

— Настоящий воин бьётся так, чтобы победить, — возразил Александр, не оборачиваясь. — А арбалет — это великий уравнитель. С ним и крестьянин может уложить рыцаря в полном доспехе. Не зря папа римский хотел запретить его против христиан.

— Папа хотел запретить арбалет? — удивился Утред.

— Да, на Втором Латеранском... — Александр осёкся. Второй Латеранский собор будет только через полвека. — В общем, хотел. Но это другая история. Смотрите лучше.

Он снова прицелился, на этот раз тщательнее, и выстрелил. Болт вонзился в край мишени.

— Уже лучше, — удовлетворённо кивнул он. — Ещё немного практики, и я смогу попадать белке в глаз.

Он тренировался ещё с полчаса, пока не почувствовал, что руки начинают дрожать от усталости. Последний выстрел лёг почти в центр мишени. Александр удовлетворённо кивнул, разрядил арбалет и сев в седло поспешил за спутниками, которые уже были не видны.

Дорога теперь шла под гору, и вскоре впереди, в широкой долине, окружённой грядой невысоких гор, показался город. Клермон.

Он лежал на холме, опоясанный старой, местами обветшалой, но всё ещё крепкой каменной стеной. Над нею возвышались башни с крышами и шпили церквей, среди которых выделялся массивный собор в суровом романском стиле. Вокруг города, насколько хватало глаз, раскинулся огромный лагерь. Тысячи шатров и палаток, костры, дымы, снующие люди, ржание лошадей, мычание скота. Такого скопления народа Александр не видел даже под Парижем.

— Ого, — выдохнул Утред. — Это всё паломники?

— Тут много разных, — неопределённо сказал Александр. — Весь христианский мир съехался сюда. Папа Урбан уже здесь, он прибыл ещё в августе и ждёт начала собора, приглашая на него всех.

Они въехали в город через южные ворота, над которыми возвышалась круглая башня с бойницами. Стража, измученная наплывом приезжих, лишь мельком глянула на них и махнула рукой, чтобы не задерживали. Внутри город оказался тесным, шумным и невероятно пёстрым. Узкие улочки, мощённые грубым булыжником, были запружены народом. Здесь смешались все языки и наречия христианского мира: франкский, провансальский, немецкий, лотарингский, фламандский, датский, итальянский. Мелькали рясы монахов-бенедиктинцев, чёрные сутаны клюнийцев, одеяния камальдулов* монашеские ордена. Рыцари в кольчугах и сюрко с гербами проталкивались сквозь толпу, задевая простолюдинов ножнами мечей. Торговцы зазывали покупателей, расхваливая свой товар — от святых реликвий до жареных колбасок. Где-то звонили колокола, где-то пели псалмы, где-то спорили до хрипоты о ценах на постой.

Александр, оглушённый этим многоголосием, медленно пробирался вперёд, высматривая место для ночлега. Все постоялые дворы, как и следовало ожидать, были забиты до отказа. После долгих поисков им удалось найти приют в странноприимном доме при небольшой церкви Святого Илария на окраине города. Монахи, многие из которых были не франками, а северянами, узнав, что Александр посланник епископа Сигварда из Дании, отнеслись к нему с почтением и выделили крошечную келью на четверых. Остальным пришлось устраиваться на ночлег в общем зале, на соломе, бок о бок с десятками других паломников.

Устроив людей и коней, Александр решил прогуляться по городу. Ему нужно было найти, где остановился папа Урбан, и договориться об аудиенции. Он знал, что папская резиденция находится где-то в епископском дворце, рядом с собором, но точного расположения не знал и потому просто шёл по главной улице, ведущей вверх, к центру города.

Клермон вблизи производил впечатление древнего и сурового города. Дома здесь были в основном каменные, приземистые, с узкими окнами-бойницами, наследием тех беспокойных времён, когда город подвергался набегам викингов. Стены многих зданий были сложены из тёмного вулканического камня, добытого в окрестных горах, и от этого город казался мрачноватым, несмотря на яркое осеннее солнце. Но жизнь кипела повсюду и повсюду же было много обычного люда, а в тени старых платанов сидели писцы и за мелкую монету составляли письма с прошениями к предстоящему церковному собору для неграмотных.

Александр миновал рыночную площадь, где торговали всем, от овощей до оружия, и вышел к романскому собору. Собор Нотр-Дам-де-Клермон, перестроенный всего несколько десятилетий назад, возвышался над городом, словно крепость веры. Его массивные стены, сложенные из серого камня, узкие окна и суровая простота линий напоминали о том, что церковь в эти времена была не только домом молитвы, но и убежищем в дни войн и осад.

Рядом с собором располагался епископский дворец. Красивейший комплекс зданий, обнесённый невысокой каменной стеной. У ворот стояла стража в виде двух суровых воинов в кольчугах, с копьями наперевес. Александр направился было к ним, чтобы справиться об аудиенции, но вдруг замер, поражённый.

На втором этаже дворца, на небольшом каменном балконе, увитом пожухлым плющом, стояла юная женщина. Она смотрела куда-то вдаль, поверх городских стен, на синеющие в дымке горы. Солнце, клонившееся к закату, золотило её лицо и тёмные волосы, и Александру показалось, что он видит не живого человека, а сошедший с небес ангельский образ.

Она была невысока ростом, но статна, с гордой осанкой, выдававшей благородное происхождение. Лицо её было тонким, с высокими скулами и чуть вздёрнутым носом. Оно дышало какой-то нездешней, печальной красотой. Глаза, большие и кажется тёмные, смотрели отстранённо, словно она была не здесь, а где-то далеко, в своих мыслях. Волосы, убранные под прозрачное покрывало, отливали чёрным золотом. Одета она была в простое, но дорогое платье синего бархата, расшитое по вороту серебряной нитью, и длинный плащ, подбитый мехом куницы.

Александр стоял, не в силах отвести взгляд. Её облик поразил его до глубины души. Не просто красота, а какая-то особая, пронзительная печаль, изливаемая взглядом. Ему вдруг нестерпимо захотелось узнать, кто она, отчего так грустна и что за мысли тревожат её сердце. Чувство это было столь сильным и внезапным, что он даже испугался. Пусть не настоящий монах, пусть не давший обет безбрачия, но живший почти по монашеским правилам считай, всю свою сознательную жизнь, — и вдруг такое наваждение!

Он тряхнул головой, отгоняя морок, и заставил себя отвести взгляд. У ворот он обратился к одному из стражников, пожилому воину с седыми усами и шрамом через всю щёку.

— Скажи, добрый человек, кто эта женщина на балконе?

Стражник проследил за его взглядом и почтительно склонил голову.

— Это императрица Адельгейда, господин. Супруга императора Генриха. Она прибыла с папой Урбаном из Италии.

— Императрица? — переспросил Александр, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Священной Римской империи?

— Да, господин. Говорят, она родом из далёкой Руси. Дочь какого-то тамошнего князя.

Александр почувствовал, как кровь приливает к лицу. Русь. Она с Руси. В это мгновение всё его существо словно пронзило молнией. Он понял, что пропал.

Он поспешно отошёл от ворот, чувствуя, что ноги не слушаются, а мысли путаются. Дойдя до ближайшего колодца, он зачерпнул воды из ведра, плеснул в лицо и долго стоял, опершись о каменный сруб, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

«Господи, что со мной? — думал он. — Я дал обет служить Тебе. Откуда это наваждение? Она — императрица, жена императора. И к тому же... с Руси. Господи, за что?»

Вечером, вернувшись в странноприимный дом, он долго не мог уснуть. Сидел в тёмном углу общей залы, перебирал чётки и твердил про себя молитвы, но перед глазами всё стояло её лицо. Печальное, прекрасное, обрамлённое в заходящем солнце золотом.

Утром он первым делом разыскал Богдана. Тот, как и другие русичи, уже проснулся и хлопотал у очага, разогревая остатки вчерашней похлёбки.

— Богдан, — тихо позвал Александр, отводя его в сторону. — Ты слышал что-нибудь об императрице Адельгейде?

Десятник удивлённо поднял брови.

— Об Адельгейде? Это которая жена императора Генриха? Слышал, отче. У нас на Руси её Евпраксией зовут. Она дочь великого князя Всеволода Ярославича и сестра Владимира Вселодовича.

— Сестра Мономаха? — Александр едва не поперхнулся. Владимир Вселодович Мономах. Одно из немногих имён древнерусской истории, которое он помнил отчётливо. Великий князь, полководец, автор «Поучения детям». Легенда.

— Да, отче, так его по матушке зовут — кивнул Богдан, не понимая, отчего монах так взволнован. — Её ещё девчонкой выдали замуж за какого-то немецкого боярина, аль князя, потом вроде бы какая-то некрасивая история была, и в неё аж император влюбился, от чего её муж помер. — Богдан ухмыльнулся. Мол, знамо, понятно, как мужья помирают, если их жёны императорам любы. — Но там что-то тоже с счастьем не сложилось. Вроде бы бежала она от него. Подробностей, извини, отче, не знаю. Это всё бабы посудачить любят, а я так, краем уха слышал. — Помолчал и добавил: — Но вроде бы бил её, издевался и даже в темницу заключил, — с головой выдавая, что ему эти сплетни интересны были не меньше, чем «бабам».

Александр слушал, и сердце его сжималось от боли и нежности. Так вот отчего в её глазах такая печаль! Она пережила предательство, унижение, заточение и всё же выстояла, а не сломалась. Настоящая русская женщина. Его, Александра, соотечественница. Пусть и разделённая с ним тысячей лет. Княжна.

— Спасибо, Богдан, — тихо сказал он.

Десятник пожал плечами и вернулся к очагу, а Александр стоял, глядя в окно на серое ноябрьское небо. В его душе царили стыд за внезапную, неуместную влюблённость, восхищение перед мужеством этой женщины и странное, щемящее ощущение, что их встреча не случайна.

«Господи, прости меня, грешного, — мысленно взмолился он. — Я знаю, что не должен даже думать о ней. Она же императрица, а я простой монах. Но если Тебе угодно, чтобы я помог ей чем-то, укажи путь. А если это искушение, то дай сил его преодолеть».

Он перекрестился и решительно направился к выходу. Хватит терзаться. У него есть дело. Нужно передать папе Урбану письмо епископа Сигварда и получить аудиенцию. Всё остальное потом.

У ворот епископского дворца снова стояла стража. На этот раз Александр подошёл к старшему и, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и не смотря по сторонам, произнёс:

— Я посланник епископа Шлезвига Сигварда. У меня письмо к его святейшеству папе Урбану. Прошу доложить обо мне и назначить время аудиенции.

Стражник, тот самый пожилой воин со шрамом, с которым он говорил вчера, смерил его взглядом. Монашеская ряса, арбалет, меч на поясе, усталое, но решительное лицо, покачал головой с сомнением, но кивнул.

— Жди здесь. Я доложу камерарию.

Он скрылся за воротами. Александр остался стоять, прислонившись к каменной стене и всё же глядя на окна дворца. Где-то там, за этими стенами, была она, императрица Адельгейда, Евпраксия Всеволодовна, сестра Владимира Мономаха, русская княжна на троне Священной Римской империи.

«Господи, — в который раз подумал он. — Что же Ты уготовил мне?»

Вопрос остался без ответа. Ветер гнал по небу низкие, тяжёлые тучи, пахло близким дождём. Где-то вдалеке звонили колокола, созывая верующих на полуденную молитву. Александр закрыл глаза и стал читать про себя «Отче наш», стараясь унять волнение и приготовиться к встрече, которая могла изменить всё.

* Камальдулы — монашеский орден, как и остальные перечисленные, ветвь бенедиктинцев, основанная в начале XI века святым Ромуальдом.

Глава 6. Аквитания. Замок Периге.

Элезар проснулся затемно, незадолго до того, как первые лучи солнца пробились сквозь швы ветхого полотна палатки. Рядом, на соломе, ворочался и что-то бормотал во сне Аглаек, а снаружи уже слышались приглушённые голоса, ржание лошадей и бульканье закипающих котлов. Юноша сел, поёжился от утренней сырости и торопливо натянул поддоспешник, поверх которого надел тунику тёмно-зелёного сукна. Сверху он накинул кольчугу. Надел наручи и прочие части доспеха.

Сегодня был его первый настоящий день службы на страже у самого Петра Пустынника. Не очередное ожидание, не дни выздоровления которые ему бы совсем опостылили в Париже, если бы не Жанна, а день, когда он, Элезар, сын Петра из Хайтабю, будет исполнять долг. Он больше не нищий воин, которому отказали граф и король. Он избранный и приближённый к живому святому. И это только первый шаг. А ещё сегодня ему исполнилось восемнадцать. Впрочем, говорить об этом кому-то он не собирался, лишь дав зарок помолиться как следует в церкви, когда представится возможность, отстоять службу и причаститься. В этот момент он пожалел, что Александр отучил его иметь с собой частичку Тела Христа.

Элезар прочитал короткую молитву и, перекрестившись, вышел наружу. Лагерь уже просыпался. В предрассветных сумерках, подсвеченных багровыми отблесками костров, двигались тёмные фигуры. Пахло дымом, сыростью, конским и людским навозом и варевом из котлов. Обычный запах огромного скопления людей, который Элезар впрочем уже и не замечал.

Шатёр Петра стоял в центре лагеря, на возвышении, и был виден издалека. Вокруг него уже собралась небольшая толпа. Человек тридцать или сорок, в основном крестьяне в грубых домотканых рубахах, несколько монахов, пара женщин с младенцами на руках. Все они стояли молча, с благоговением глядя на закрытый полог, и ждали. Элезар протолкался сквозь них и встал у самого входа, по левую руку от уже стоявшего там дюжего рыцаря в полном вооружении, того самого, что вчера не хотел его пропускать.

— Я Элезар, — коротко представился юноша. — Пётр приблизил меня. Буду стоять на страже.

Рыцарь смерил его взглядом, но ничего не сказал и подвинулся, освобождая место. Видимо , был предупреждён. Элезар занял позицию справа от входа и замер, стараясь выглядеть как можно более внушительно.

Ждать пришлось недолго. Полог шатра отдёрнулся, и наружу вышел Пётр, одетый всё в ту же грубую монашескую рясу, подпоясанной простой верёвкой, в сандалиях, с непокрытой головой. В утреннем свете его лицо казалось ещё более измождённым, чем накануне, но глаза горели фанатичным неземным огнём. Толпа ахнула и подалась вперёд.

— Благослови, отче! — выкрикнул кто-то.

— Исцели! — подхватила женщина, поднимая над головой завёрнутого в тряпьё младенца. — Умирает!

— Коснись меня! — завопил старик с гноящимися глазами.

Пётр поднял руку, и толпа мгновенно стихла. Он обвёл собравшихся долгим, пронзительным взглядом, а затем медленно, словно благословляя каждого по отдельности, осенил их крестным знамением.

— Мир вам, чада мои, — произнёс он негромко, но голос его разнёсся далеко вокруг. — Господь с вами.

Люди, словно обезумев, ринулись вперёд. Они падали на колени, хватали Петра за края рясы, целовали его ноги, пытались прикоснуться хотя бы к подолу. Какая-то женщина, рыдая, оторвала от его рукава клочок ткани и, прижав к груди, стала тереть им лицо больного ребёнка. Другая, упав ничком, собирала в подол землю, по которой только что ступала нога проповедника. Старик с больными глазами подполз на коленях и умолял плюнуть ему в лицо, говоря, что слюна святого исцеляет любые хвори. Пётр не противился, не одобряя, но и не прогоняя обезумивших. Он стоял, воздев руки к небу, и что-то тихо шептал. Не то молитву, не то благословение, и на его лице не было ни тени раздражения или брезгливости. Только всепонимающая улыбка.

Элезар смотрел на это, и в его душе поднималась смутная, нехорошая волна раздражения. Он вырос в семье священника. Его отец, образованный священник, который передал свои знания и сыну, учил его, что вера — это не суеверие, не магия и не пустые обряды, а живая, воплощённая в церковных таинствах любовь Христа. Что Господь не торгует благодатью и Церкви этого делать нельзя, а тело и душа едины и исцеляя душу, мы помогаем исцелять и тело. А здесь, у шатра Петра Пустынника, он видел нечто совсем иное. Эти люди не слушали проповедей, не искали спасения души — они хотели чуда. Хотели получить исцеление, удачу, защиту от злых духов и верили, что могут получить все это, прикоснувшись к святому или оторвав кусок от его рясы. Они вели себя, так же как язычники у капища Живы, которых Элезар видел в Ратиборе, а то и хуже.

— Отойдите! — не выдержав, крикнул он, заслоняя Петра собой. — Не смейте хватать святого отца!

Пётр мягко опустил руку на его плечо.

— Не гони их, сын мой, — сказал он тихо. — Они пришли с верой. А вера, даже самая простая, творит чудеса.

Элезар прикусил язык, но внутри у него всё кипело. Он отошёл на шаг и молча наблюдал, как толпа, получив желаемое, постепенно рассасывается. Некоторые уходили со счастливыми, просветлёнными лицами, прижимая к груди оторванные лоскуты или комья земли. Другие плакали, но уже не от горя, а от радости. Элезар не мог понять, радоваться ему или ужасаться. Никто, кроме какого-то монаха даже не остался поговорить с Петром. Каждому нужно было нечто материальное. то, что можно съесть или выпить и снискать благодати. Даже если это был кусочек земли, люди готовы были подмешивать его в воду и пищу, веря, что это поможет от хвори.

Весь день прошёл в том же духе. Люди шли и шли нескончаемым потоком. Крестьяне, ремесленники, нищие, калеки, женщины с детьми, монахи, даже несколько рыцарей — все они хотели одного: прикоснуться к Петру, получить его благословение, унести с собой частичку его святости. К полудню ряса проповедника превратилась в лохмотья, и кто-то из служек принёс ему новую, такую же грубую и бедную, которую к вечеру постигла таже участь.

Элезар устал. Не столько телом, сколько душой. Он чувствовал себя чужим на этом празднике исступлённой, фанатичной и языческой веры. В его голове роились вопросы, на которые он не находил ответов. Почему Пётр, человек святой жизни, не пресекает эти суеверия? Почему позволяет людям поклоняться себе, словно языческому идолу? Неужели он не видит, что это грех?

Вечером, когда лагерь затих и лишь дозорные перекликались у костров, Элезар решился. Он вошёл в шатёр Петра и застал проповедника стоящим на коленях перед грубым деревянным крестом. Пётр молился, и юноша замер у входа, не решаясь прервать. Но Пётр, не оборачиваясь, произнёс:

— Войди, сын мой. Я знал, что ты придёшь.

Элезар приблизился, преклонил колено. Пётр перекрестил его и жестом пригласил сесть на сложенную в углу попону от его ослика.

— Говори, — сказал он просто. — Знаю, что твой дух неспокоен.

Элезар замялся, подбирая слова.

— Отче, — начал он, — сегодня я видел людей, которые отрывали куски от вашей рясы, собирали землю с ваших следов, просили плюнуть им в лицо. Они ведут себя, как язычники. Разве не грех потакать суевериям?

Пётр долго молчал, глядя на пламя единственной свечи. Потом вздохнул и заговорил негромко, но с какой-то особой, проникающей в самую душу интонацией:

— Ты прав, Элезар. Вера, которой учил твой отец, — Элезар содрогнулся : откуда Пётр знает его мысли, то, что он думал в те моменты об отце? — а Пётр продолжил, не останавливаясь и не обращая внимания на удивление собеседника, — это вера сильных духом, просвещённых, умеющих читать Писание и размышлять о нём. Но посмотри вокруг. Кто идёт за мной? Крестьяне, которые никогда не держали в руках книги. Ремесленники, чья жизнь — это тяжкий труд от зари до зари. Нищие, у которых нет ничего, кроме надежды на чудо. Их вера проста, как они сами. Они не могут понять тонкостей богословия, не могут постичь тайну Евхаристии или учение о Троице. Но они могут верить в то, что Господь, по молитвам своих святых, исцеляет и помогает. И эта вера, пусть и облечённая в грубые, суеверные формы их спасает. Христос милосерден. Он помогает всякому, чья вера сильна.

Он помолчал, давая Элезару время осмыслить услышанное и видя, что так и не убедил его, продолжил:

— Вспомни, как Господь исцелял слепого. Он плюнул на землю, сделал брение и помазал ему глаза. Зачем? Разве Он не мог исцелить одним словом? Мог. Но Он знал, что этому человеку нужно было нечто простое и осязаемое. Так и здесь. Эти люди приходят ко мне не потому, что я свят, а потому, что они хотят прикоснуться к Богу. И если для этого им нужен кусок моей рясы или земля с моих следов, то пусть берут. Господь видит их сердца. А я... я всего лишь смиренный слуга Его. Не дело осуждать людей за веру, даже если это не совсем правильная, не совсем верная вера. Они всё же верят в Христа. И это главное.

Элезар слушал, и в его душе происходила сложная, мучительная работа. С одной стороны, слова Петра звучали убедительно и даже мудро. С другой же что-то внутри него противилось, кричало, что это неправильно, что нельзя потакать невежеству, что пастырь должен вести пасомых к свету, а не оставлять их во тьме. Но он не посмел возразить. Пётр был для него святым, а святому не перечат.

— Я понял, отче, — тихо сказал он. — Благодарю вас.

Пётр улыбнулся своей кроткой улыбкой и снова перекрестил его.

— Ступай, сын мой. Завтра нас ждёт долгий путь.

Элезар вышел из шатра и глубоко вдохнул холодный ночной воздух. На душе было неспокойно, но он гнал сомнения прочь. «Он святой, — твердил он себе. — Он знает, что делает. А я всего лишь глупый юнец, который должен слушать и учиться».

Он направился к своей палатке, но путь его пролегал мимо большого шатра, где располагался Готье Нищий. Внутри горел свет, и слышались приглушённые голоса. Элезар хотел пройти мимо, но вдруг до его слуха долетело слово, заставившее его замереть на месте.

— Иерусалим...

Он прислушался. Голоса звучали негромко, но в ночной тишине разносились далеко.

— ...когда мы возьмём город, — говорил Готье своим спокойным, рассудительным голосом, — власть должна быть в надёжных руках. Эти бароны и графы, что идут с нами, думают только о своих ленах и доходах. Им нельзя доверять Святой Град. Королём Иерусалима должен стать тот, кто печётся не о земных богатствах, а о простом народе. Кто понимает нужды бедняков. И этот человек — я!

Элезар замер, боясь дышать. Сердце его колотилось где-то у горла.

— А что же Пётр? — спросил другой голос, молодой и звонкий.

— Пётр — святой человек, — ответил Готье, и в его голосе не было насмешки, а лишь уважение. — Он не создан для мирской власти. Он будет патриархом Иерусалимским, духовным отцом нового королевства. Он будет молиться за нас и благословлять наши дела. Но править должен тот, кто умеет управлять людьми. А я умею. Я собрал армию из тех, кого все считали отребьем, и они пойдут за мной в огонь и в воду. Так будет и в Иерусалиме.

Элезар стоял, окаменев. В его голове вихрем проносились мысли. Готье Нищий — король Иерусалима? Пётр — патриарх? Значит, всё, что говорил Бодуэн о Готье, было правдой. Этот человек не проповедует, а строит планы, плетёт интриги, готовит захват власти. А Пётр... Неужели он не знает?

Юноша тихо отошёл от шатра и почти бегом бросился обратно к палатке Петра. У входа он столкнулся с Сеннье, рыцарем-стражем Петра, самым приближённым к нему.

— Мне нужно видеть отца Петра, — выдохнул он. — Это срочно.

Страж хмуро посмотрел на него, но, видимо, что-то в лице Элезара заставило его не спорить. Он отдёрнул полог, и юноша ввалился внутрь.

Пётр всё ещё стоял на коленях перед крестом. Услышав шум, он обернулся.

— Что случилось, сын мой?

Элезар рассказал всё, что только что услышал. О планах Готье стать королём, о намерении сделать Петра патриархом, о том, что всё это похоже на заговор против истинной веры. Он говорил и ждал, что Пётр придёт в ярость, что он немедленно прикажет схватить Готье, что он возмутится и разоблачит коварного честолюбца.

Но Пётр молчал. Он выслушал юношу до конца, ни разу не перебив, и продолжал молчать, глядя на пламя свечи. Молчание затягивалось, становясь невыносимым.

— Отче? — не выдержал Элезар. — Вы слышали, что я сказал? Готье замышляет...

— Я слышал, — тихо ответил Пётр. — Ступай спать, сын мой. Завтра трудный день.

— Но... — начал Элезар.

— Ступай, — повторил Пётр, и в его голосе не было ни гнева, ни раздражения, только бесконечная, усталая кротость. — Господь всё управит.

Элезар стоял, разинув рот, не в силах пошевелиться. Он ожидал чего угодно, но не этого. Не полного безразличия и покорности. Что это? Мудрость святого, который видит то, чего не видят простые смертные? Или... или ему всё равно? Или, может быть, он знает о планах Готье и они его устраивают?

Он вышел из шатра, шатаясь, словно пьяный. В голове гудело.

Элезар добрался до своей палатки, упал на солому и долго лежал, глядя в темноту широко открытыми глазами. Сон не шёл. В голове крутились одни и те же мысли, и каждая была горше предыдущей. Он вспомнил Александра, его предостережения, его слова о том, что Пётр видит только то, что хочет видеть. Вспомнил насмешливый голос Аглаека, который тоже пытался его образумить. Неужели они были правы? Неужели он, Элезар, в своём ослеплении, принял желаемое за действительное?

Он не знал. И от этого незнания голова его гудела, словно улей.

Наутро лагерь пришёл в движение. Огромная, многотысячная толпа, подобная живому морю, снялась с места и потекла на восток, к Клермону. Впереди, на ослике, ехал Пётр. Всё такой же кроткий, в своей неизменной рясе. Вокруг него теснились рыцари, монахи, простонародье. Кто-то пел псалмы, кто-то молился, кто-то громко спорил о том, сколько дней пути осталось до святого города. Шум стоял как в цыганском таборе. Плач детей, ржание лошадей, мычание коров, которых гнали за толпой, крики торговцев, умудрявшихся продавать свой товар прямо на ходу.

Элезар ехал чуть позади Петра, по правую руку от него, как и подобало телохранителю. Он был молчалив и сосредоточен, но мысли его витали далеко. Он почти не замечал окружающего. Между тем его окружали живописные холмы Аквитании, покрытые виноградниками и дубовыми рощами и это было невероятно прекрасно. Но всё его внимание было обращено внутрь, где продолжалась мучительная, незатихающая борьба.

К полудню третьего дня пути впереди показались очертания города и замка. Последний стоял на высоком холме, господствуя над окрестностями и, казалось, угрожал городу и городским стенам, выглядя внушительно и грозно. Мощные каменные стены, квадратные башни с бойницами, глубокий ров, наполненный мутной водой. Над главной башней развевался штандарт с гербом — золотые львы на алом поле.

— Замок графа Перигё, вассала герцогов Аквитании, — пояснил кто-то из рыцарей. — Говорят, он один из богатейших людей Франкии, но вот с собственными поданными чуть ли не воюет постоянно. Но благочестив и пожертвовал немалые суммы на монастыри.

Когда огромная толпа поравнялась с замком, ворота его распахнулись, и навстречу выехала кавалькада всадников в богатых одеждах. Впереди, на вороном коне, ехал сам граф - дородный мужчина лет пятидесяти с окладистой седой бородой и властным, но приветливым лицом. Он спешился, приблизился к ослику Петра и, к удивлению многих, преклонил колено прямо в дорожную грязь.

— Святой отец, — произнёс он громко, так, чтобы слышали все вокруг. — Для меня великая честь приветствовать вас на моих землях. Прошу вас и ваших спутников оказать мне милость и отдохнуть в моём замке. Я велел приготовить скромную трапезу.

Пётр, не слезая с ослика, благословил графа и кивнул.

— Да воздаст тебе Господь за твоё гостеприимство, сын мой, — сказал он. — Я приму твоё приглашение.

Элезар, как один телохранителей и доверенный, последовал за Петром. Они въехали в ворота замка, миновали внутренний двор, где суетились слуги и конюхи, и спешились у главной башни. Граф лично провёл их в большой зал, где уже были накрыты столы.

Зал поражал воображение. Высокие, закопчённые факелами каменные стены были увешаны гобеленами, изображавшими сцены охоты и рыцарских турниров. В огромном камине, сложенном из тёмного камня, пылал огонь, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Вдоль стен стояли дубовые скамьи и кресла с высокими резными спинками. Но главное, что приковывало взгляд, — это столы, ломившиеся от яств.

Элезар, выросший в суровых северных краях, где даже на пиру у епископа подавали в основном жареное мясо, рыбу, которой кишели реки и Балтика, кашу и пиво, смотрел на это изобилие с изумлением. Чего здесь только не было! Огромные блюда с жареными кабанами, целиком запечёнными в тесте, лебеди и вальдшнепы, голуби, поданные в собственном оперении, словно живые. Паштеты, запечённые в горшочках с пряными травами. Рыба речная и морская. Сыры всех сортов. Пшеничный хлеб, белый, как снег, — невиданная роскошь для простого люда, привыкшего к грубому ячменному или овсяному. И, конечно, красное и белое вино, привезённое из Бургундии и Бордо, налитое в серебряные кубки и глиняные кружки.

Всё это великолепие дополняли блюда, о которых Элезар прежде только слышал от отца, но никогда не видел: миндальное молоко, приправленное корицей и мёдом, засахаренные фрукты, марципаны в виде зверей и птиц. Пряности, такие как перец, гвоздика, имбирь, шафран добавлялись почти в каждое блюдо, наполняя воздух густым, дурманящим ароматом. Это была кухня знати, кухня богатых и власть имущих, для которых еда была не просто утолением голода, а демонстрацией статуса и могущества.

Пётр сидел во главе стола, но, как и всегда, почти ничего не ел. Перед ним поставили блюдо с варёными овощами и кусок грубого ячменного хлеба, единственное, что он принимал из всей этой роскоши. Он благословил трапезу и, пока остальные набрасывались на еду, тихо молился, лишь изредка пригубливая воду.

Элезар сидел по левую руку от него, рядом с неизменным Сенньей, как и подобало телохранителю, и тоже почти не ел, хотя голод давал о себе знать, особенно при таких ароматах. Но кусок не лез в горло. Всё это богатство, изобилие, смех и громкие разговоры знати казалось ему чудовищно неуместным. Они шли освобождать Гроб Господень, шли возможно на смерть и лишения, а здесь, в этом замке, жизнь текла так, словно никакого похода и не было. Словно не было тысяч голодных, оборванных людей, что сейчас ютились у костров под стенами замка, довольствуясь жидкой похлёбкой и чёрствым хлебом.

Граф Эли, раскрасневшийся от вина и обильной еды, громогласно рассказывал о своих подвигах в войнах с соседними баронами, о том, как он сражался бок о бок с самим герцогом Аквитанским. Его гости подобострастно смеялись его шуткам и наперебой расхваливали его гостеприимство. Пётр слушал молча, с той же кроткой полуулыбкой, что и всегда, и лишь изредка вставлял короткие, но удивительно уместные замечания о Боге и спасении души.

Элезару хотелось встать и уйти от этого лицемерия. Но он не мог. Его место было рядом с Петром. Поэтому он сидел, глядя в свою тарелку, и думал о том, как странно устроен этот мир. Одни умирают с голоду, другие объедаются так, что им становится дурно. Одни ищут спасения души, другие наслаждений для плоти.

Пир еще закончился, когда часть гостей уже свалилась под столы или уснули прямо на лавках. Но слуги все же проводили Петра и его приближённых в отведённые им покои не дожидаясь пока упьются абсолютно все. Элезару досталась крошечная комнатушка рядом с опочивальней проповедника. Узкая, как келья, с жёстким ложем и маленьким окном-бойницей. Он снял кольчугу, умылся холодной водой из кувшина и уже собирался лечь, как вдруг услышал шорох в коридоре.

Он замер, прислушался. Лёгкие шаги, почти неслышные, крадущиеся. Так не ходит стража или слуги. Так ходит тот, кто не хочет быть замеченным.

Элезар бесшумно поднялся, взял со стола кинжал и, стараясь не скрипеть половицами, подошёл к двери. Приоткрыл её на палец и выглянул в коридор.

В тусклом свете масляной лампы, висевшей на стене, он увидел фигуру, закутанную в тёмный плащ. Фигура кралась к двери опочивальни Петра. В руке ночного гостя что-то блеснуло и возможно нож.

Элезар не стал раздумывать и гадать. Он рывком распахнул дверь, в два прыжка настиг незнакомца и, схватив его за плечо, с силой прижал к стене. Кинжал он приставил к горлу нападавшего.

— Кто ты?! — прорычал он, срывая плащ с головы незнакомца.

И замер.

Перед ним была девушка. Совсем юная, почти девочка, с огромными, испуганными глазами и растрёпанными светлыми волосами, выбившимися из-под грубого льняного платка. Одета она была в простое крестьянское платье, грязное и местами порванное. В руке у неё был не нож, а медный крест на верёвочке.

— Пусти! — прошептала она, пытаясь вырваться. — Я ничего плохого не сделала! Я только хотела...

— Что ты хотела? — Элезар ослабил хватку, но не отпустил.

— Коснуться его, — выдохнула девушка, и из глаз её брызнули слёзы. — Святого отца. У меня мать умирает. Говорят, если прикоснуться к святому человеку, можно исцелиться. Я не знала, как ещё... Меня не пускали... Я пробралась в замок, спряталась... Прошу тебя! Я только хотела коснуться его крестом, что бы отнести матери!

Элезар смотрел на неё, и сердце его сжималось от жалости. Она напомнила ему Жанну — те же светлые волосы, та же трогательная беззащитность. На мгновение ему захотелось отпустить её, сделать вид, что ничего не было. Пусть бы коснулась и что с того? Но тут же он вспомнил, кто он и зачем здесь. Он хранитель Петра. Он дал клятву. Если он отпустит её, а завтра кто-то другой, с настоящим ножом, проберётся в покои святого отца и вина за его смерть ляжет на Элезара.

— Я не могу тебя отпустить, — сказал он строго. — Ты прокралась, как вор, в покои святого человека. Не беспокойся. Я не буду тебя наказывать, тебя просто выставят из замка. А завтра приходи к голове колонны, которая двинется в Клермон. Я проведу тебя к Петру.

Девушка зарыдала в голос, но Элезар уже не слушал. Он кликнул стражу, коротко объяснил, что произошло, и передал им девушку. Она вырывалась, молила пустить к святому, но её уволокли прочь.

Элезар вернулся в свою каморку, но долго не мог уснуть. Однако впечатления взяли своё, и он всё же забылся беспокойным сном.

Утром, когда они собирались покидать замок, к Элезару подошёл один из слуг графа и, глядя куда-то в сторону, будничным тоном сообщил:

— Ту девку, что вы вчера схватили, граф велел наказать. Забили насмерть на конюшне.

Элезар почувствовал, как кровь отлила от лица. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Слуга не дожидаясь ответа пожал плечами и ушёл.

Юноша стоял посреди двора, не в силах пошевелиться. В ушах звенело. Перед глазами стояло её лицо. «Я только хотела коснуться его...» — звучал в голове её голос. А ведь Пётр предупреждал, что бы я не мешал людям приходить к нему – поразила его мысль. А я опять не послушал его. А ведь он прав. Он всегда оказывается прав!

Она хотела коснуться святого. А он, Элезар, снова глупо защищая непонятно от чего, отдал её на смерть.

Наутро, когда они продолжили путь, он даже не услышал, как к Петру подъехал посыльный, передавший тубус от самого герцога для папы Урбана. На словах посыльный передал, что герцог не сможет прибыть на собор, однако просит через Петра передать, что приглашает святейшего Папу на Рождество к своему двору. Самого Петра герцог так же будет рад видеть.

Благословив посыльного, Пётр отослал его. А позже, заметив, что его охранник не поднимает взгляда от земли, отослал Элезара отдыхать.

Элезар нашёл Аглаека в какой-то повозке, сидящего на сене и посасывающего соломинку. Пристроившись рядом и не отвечая на расспросы обеспокоенного проповедника, Элезар вскоре уснул, как бы убегая в сон от реальности.

В этом сомнамбулическом состоянии он и провёл следующую неделю, так и не запомнив путь до самого Клермона.

Глава 7. Клермон

Александр стоял у ворот епископского дворца, прислонившись спиной к холодному камню стены, и ждал. Ждать пришлось долго. Солнце успело подняться над островерхими крышами Клермона и теперь висело в зените, заливая город ярким, но уже не греющим ноябрьским светом. Морозов ещё не было, но температура по его ощущениям опустилась градусов до 10. Ветер, гулявший по узким улочкам, доносил с рыночной площади крики торговцев и запах жареного лука из которого тут кажется делали даже супы. Александр кутался в плащ, переминался с ноги на ногу и пытался унять волнение.

Наконец тяжёлая, окованная железом дверь в воротах приоткрылась, и наружу выглянул давешний стражник со шрамом.

— Его Святейшество примет тебя, — сказал он, окинув Александра, таким же как накануне, оценивающим взглядом. — Следуй за мной. Оружие оставь здесь.

Александр молча отстегнул перевязь и передал второму стражнику, который тут же унёс оружие куда-то в караулку. Затем он шагнул в проём и оказался во внутреннем дворе епископского дворца.

Двор был невелик, но ухожен. Вдоль каменных стен тянулись крытые галереи с резными деревянными столбами, под которыми сновали слуги, писцы и монахи. Посреди двора журчал небольшой фонтан в виде чаши, из которой поднималась тонкая струйка воды, падавшая обратно с тихим, умиротворяющим плеском. Устроен он был, вероятно, прям на роднике и выглядел умиротворяюще. Вокруг фонтана были разбиты клумбы с какими-то вечнозелёными кустами, аккуратно подстриженными. Александр невольно отметил, что здесь, в резиденции епископа, которую временно занял папский двор, даже в ноябре чувствовалась забота о порядке и красоте.

Стражник провёл его через галерею в небольшую приёмную залу на первом этаже. Александр присел на свободную скамью и снова приготовился ждать.

Однако на этот раз ожидание было недолгим. Из боковой двери вышел сухощавый человек в длинной чёрной рясе, с тонзурой и умным, проницательным лицом. Он обвёл взглядом собравшихся и остановился на Александре.

— Ты — посланник епископа Сигварда из Шлезвига? — спросил он на хорошей латыни, но с заметным итальянским акцентом.

— Да, господин, — Александр встал и поклонился.

— Следуй за мной. Его Святейшество примет тебя немедля.

Александр пошёл за ним спокойным и уверенным шагом. Они миновали несколько коридоров, поднялись по узкой каменной лестнице на второй этаж и остановились перед высокой дубовой дверью, украшенной искусной резьбой сцен из жизни Христа. Провожатый постучал, дождался ответа и, приоткрыв дверь, произнёс:

— Ваше Святейшество, посланник из Дании.

— Пусть войдёт, — раздался изнутри негромкий, но властный голос.

Александр переступил порог, вслед за приведшим его клириком, который встал в углу кабинета и, казалось, исчез, и оказался в небольшой, скромно обставленной комнате. Узкое окно пропускало ровно столько света, чтобы можно было читать и писать, не напрягая глаз. Вдоль стен стояли полки с книгами и свитками пергамента, а у окна массивный дубовый стол, заваленный документами. За столом, в простом деревянном кресле, сидел человек в белой рясе, подпоясанной простым верёвочным поясом.

Папа Урбан II был совсем не таким, каким Александр представлял себе главу западного христианства. Он ожидал увидеть величественного старца в пышных одеждах, окружённого роскошью и раболепными слугами. Но перед ним сидел мужчина в самом расцвете сил, лет пятидесяти внешне, хотя возможно и старше. Худощавое, красивое, аристократичное лицо с пронзительными серыми глазами и аккуратно стриженной седой бородой. В его облике не было ничего высокомерного, а только спокойное достоинство и ум, светившийся во взгляде. Одет он был довольно просто, и хотя единственным знаком его высокого сана был массивный золотой перстень с печаткой на правой руке, видно было, что белая ряса его сделана из очень дорогих материалов. Впрочем, и чёрная ряса Александра, сохранённая им в путешествии и надетая по случаю, сделанная из современных ему материалов, в этом времени воспринимавшихся внешне не хуже шёлка, и выглядела вызывающе дорого.

Александр сделала несколько шагов вперёд, преклонил колено и поцеловал руку понтифика.

— Встань, сын мой, — произнёс папа. Голос его был мягким, но в нём чувствовалась привычка повелевать. — Подойди ближе.

Александр поднялся. Он достал из-за пазухи кожаный тубус с печатью епископа Сигварда и протянул его папе.

— Ваше Святейшество, я привёз послание от епископа Шлезвига Сигварда. Он просил передать его лично вам.

Папа взял тубус, сломал печать, развернул пергамент и углубился в чтение. Александр стоял, стараясь не шевелиться, и украдкой разглядывал кабинет. На столе, помимо бумаг, лежали несколько книг в кожаных переплётах, серебряное распятие и небольшая чернильница с воткнутым в неё гусиным пером. На одной из полок он заметил томик «Исповеди» блаженного Августина, книги, которую он сам когда-то изучал в семинарии и тепло ей улыбнулся, словно старому знакомому.

Папа дочитал письмо, аккуратно свернул пергамент и отложил его в сторону. Затем поднял взгляд на Александра и несколько мгновений изучал его лицо.

— Епископ Сигвард пишет о тебе, — сказал он наконец. — Он сообщает, что ты — монах из далёкой Руси, что ты учён, благочестив и сопровождаешь некоего юношу по имени Элезар, давшего обет паломничества в Иерусалим. Но о тебе самом он почти ничего не говорит. Кто ты, сын мой? Откуда ты родом, где посланник Сигварда, этот Элезар и как ты оказался с ним?

Александр на мгновение замялся. Он ожидал вопросов и заранее приготовил ответы — полуправду, которая не была бы ложью, но и не открывала бы его истинного происхождения.

— Ваше Святейшество, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я родился в землях Руси, в городе, который называется Владимир. Мой отец был священником, и я с детства воспитывался в вере. Я учился у греческих и латинских наставников, изучал Священное Писание, труды Отцов Церкви, латынь, греческий и иные языки. Позже я жил в монастыре, но по воле Божьей мне пришлось покинуть родные земли. Я оказался в Дании, в Хайтабю, где встретил Элезара, сына священника Петра, с которым мы стали друзьями, а позже и названными братьями. Он дал клятву идти в Иерусалим и я поклялся сопровождать его. С тех пор мы путешествуем вместе. К сожалению мы вынуждены были расстаться, как я надеюсь, ненадолго. Он отправился к Петру Пустыннику, которого как я знаю, вы благословили на проповеди.

Папа слушал внимательно, не перебивая. Когда Александр закончил, он некоторое время молчал, а затем задал вопрос на греческом, чего монах не ожидал:

— Ты упомянул, что изучал труды Отцов. Каких именно? И что ты можешь сказать о споре между Римом и Константинополем об исхождении Святого Духа?

Александр понял, что это проверка. Папа хотел убедиться, что перед ним действительно образованный человек, а не самозванец. Он мысленно поблагодарил своих семинарских преподавателей, которые вбивали в головы студентов основы догматического богословия.

— Ваше Святейшество, — ответил он так же на греческом, тщательно подбирая слова, — я читал труды блаженного Августина, святителя Амвросия Медиоланского, святого Иеронима, а также творения восточных Отцов, таких как Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст. Я знаю и понимаю Оригена, Тертулиана и многих других. Что же касается спора о исхождении Духа... — он сделал паузу, понимая, что ступает на тонкий лёд. — Я знаю, что Святая Кафолическая Церковь учит, что Дух Святой исходит от Отца и Сына, и это учение подтверждено авторитетами, а так же направлено на противостояние арианской ереси, будто Христос не истинный Бог, а лишь человек. Восточная же Церковь придерживается изначальной формулы Символа веры, утверждённой Вселенскими Соборами, как «от Отца исходящего». Я не дерзаю судить, и думаю, что этот вопрос не будет разрешён скоро. Но уверен, что он должен быть разрешён на следующем Вселенском соборе, который ещё не состоялся. Я боюсь, что до того такое понимание Символа Веры породит раскол, а затягивание его решения на Вселенском соборе, лишь увеличит пропасть, которая может образоваться между Западной Церковью и Восточной. Но я верю, что Господь в своё время приведёт Церковь к единству, а те, кто заблуждаются, отбросят свои ошибки.

Папа едва заметно и одобрительно улыбнулся. Он ценил учёность, но ещё больше ценил смирение и осторожность в суждениях.

— Ты хорошо обучен, сын мой, — сказал он, возвращаясь к латыни. — А что ты думаешь о предстоящем походе в Иерусалим? Ты упомянул Петра Пустынника, которого я благословил на проповедь. Ты видел воочию его? Как народ откликается на мой призыв?

Александр снова тщательно взвесил слова. Он знал из истории, что Урбан II был главным вдохновителем Первого крестового похода, и сейчас, накануне Клермонского собора, он наверняка хотел услышать подтверждение тому, что его замысел находит отклик в сердцах людей.

— Ваше Святейшество, — заговорил он, — я видел на дорогах тысячи людей, которые, услышав проповедь Петра Пустынника и других проповедников, бросали свои дома, семьи, всё имущество и отправлялись в путь, желая одного — освободить Гроб Господень от неверных. Я видел рыцарей, которые продавали свои земли, чтобы снарядиться в поход. Я видел бедняков, у которых не было ничего, кроме посоха и веры, и они шли, не зная, где найдут пропитание. Их вера поражает и вдохновляет. Но... — он замолчал, не решаясь продолжить.

— Говори, — подбодрил его папа. — Я хочу слышать правду, какой бы она ни была.

— Но я видел и другое, — осторожно продолжил Александр. — Среди тех, кто идёт за этими идеями, много таких, кто ищет не спасения души, а земной наживы. Есть и те, кто видит в походе лишь возможность пограбить, обогатиться, захватить земли. Некоторые уже сейчас наверняка захотят делить между собой власть в Иерусалиме, хотя до него ещё нужно дойти, и они забывают, кто благословил их на это. И я боюсь, Ваше Святейшество, что без твёрдой руки, без единого руководства это великое начинание может обернуться хаосом и бедой.

Папа выслушал его с непроницаемым лицом.

— Ты говоришь мудро, сын мой, и твои опасения небеспочвенны. Именно поэтому я созвал собор в Клермоне. Я хочу, чтобы поход в Святую Землю был не стихийным движением толпы, а организованным предприятием, благословлённым Церковью и возглавленным достойными мужами. Я хочу, чтобы воины Христовы шли в бой с молитвой на устах и крестом на груди, а не с мыслями о добыче.

Он помолчал, глядя на Александра с каким-то оценивающим, а может быть и одобрительным выражением.

— Епископ Сигвард пишет, что ты не связан никакими обетами, кроме твоего паломничества. Это так?

— Да, Ваше Святейшество. Я не приносил присяги никому, и не служу никому, кроме Господа.

— Тогда я хочу предложить тебе службу и вассалитет, — сказал папа. — Мне нужны люди, которые умеют мыслить, которые знают языки и разбираются в людях. При моём дворе сейчас находится множество знати, посланников, епископов из разных земель. Мой секретарь, который будет вести записи собора, нуждается в толковом помощнике. Кроме того, ты мог бы помогать мне в общении с теми, кто прибывает ко двору, как то переводить, разъяснять, улаживать недоразумения. Твоё знание языков и твоя рассудительность будут весьма полезны. Что скажешь?

Александр опешил. Он ожидал, что передаст письмо, получит благословение и отправится дальше искать Элезара и продолжать путь в Иерусалим. Но предложение папы меняло планы. Служба при папском дворе давала ему и его спутникам не только кров и пропитание, но и статус, защиту, доступ к самой вершине власти в христианском мире. И он не мог не признаться себе в этом, что так же мысль остаться в Клермоне, где находилась императрица Адельгейда, была весьма соблазнительна.

— Ваше Святейшество, — произнёс он, преклоняя колено, — я почту за великую честь служить вам. Но у меня есть спутники, а именно пятеро русичей, моих сородичей, и юный англичанин по имени Утред. Они дали клятву сопровождать меня, и я не могу бросить их. У меня так же есть известные вам обязательства перед Элезаром.

— Твои спутники останутся с тобой, — кивнул папа. — Я распоряжусь, чтобы вам выделили дом за городскими стенами. Об Элезаре много пишет епископ и рекомендует его, и я надеюсь познакомиться с ним. Что же касается твоих обязанностей, то сегодня же я представлю тебя моему секретарю, епископу Бруно. Он человек строгий, но справедливый. Слушайся его и учись.

- Элезар отправился к Петру Пустыннику, - с грустью сказал Александр.

-Что же, как только они появятся здесь, им найдется занятие.

Поняв, что аудиенция окончена, Александр поцеловал папский перстень и поднялся. Урбан II ещё раз окинул его взглядом и, кажется, остался доволен. Понтифику нравилось собирать талантливых людей и пристраивать их к делу под своей рукой. А в людях он разбирался прекрасно.

— Ступай, сын мой. Да пребудет с тобой Господь.

Александр вышел из кабинета, чувствуя, что голова идёт кругом. Он только что говорил с папой римским. И не просто говорил, а получил от него предложение, которое меняло всю его жизнь.

Провожатый, тот самый сухощавый клирик, уже ждал его в коридоре. Александр даже не видел, как тот вышел вслед за ним. Увидев выражение лица Александра, он понимающе усмехнулся.

— Его Святейшество умеет производить впечатление, не так ли? Пойдём, я отведу тебя к епископу Бруно. И поздравляю — не каждый день папа принимает к себе на службу безвестного монаха из далёких земель.

Александр молча последовал за ним.

Секретарь понтифика оказался именно таким, каким его описал папа. Строгим, сухим, с лицом сильно испорченным оспой, с пронзительным взглядом и манерой говорить коротко и по делу. А ещё с совершенно лысой головой, бритый так чисто, что подбородок его блестел, одетый в чёрную рясу, поверх которой был накинут плащ с капюшоном. Видно было, что епископ мёрз. Он сидел в небольшой комнате, заваленной свитками и книгами, и что-то быстро писал, не поднимая головы.

— Ваше преосвященство, — обратился к нему провожатый, — это Александр, ваш новый помощник по указанию Его Святейшества.

Епископ поднял голову, окинул Александра быстрым, цепким взглядом и кивнул.

— Садись, — сказал он, указывая на табурет рядом со своим столом. — Сейчас я объясню тебе твои обязанности.

Александр сел и приготовился слушать.

— Собор начнётся через несколько дней, — начал Бруно, не тратя времени на предисловия. — На него съедутся сотни епископов, аббатов, князей и посланников со всего христианского мира. Моя задача — вести хронику собора, записывать всё, что будет сказано и решено. Твоя же задача — помогать мне в этом. Ты будешь присутствовать на заседаниях, следить за порядком среди писцов, исполнять мои указания. С какими языками ты знаком?

— Латынь, греческий, франкский, английский, немного немецкий, немного датский, язык славян, неплохо - арабский, — перечислил Александр, стараясь не выглядеть слишком самоуверенным.

Бруно удовлетворённо кивнул, приподняв, впрочем бровь, когда Александр упомянул арабский.

— Хорошо. Это пригодится. На соборе будут говорить на латыни, но многие гости владеют ею плохо. Ты будешь помогать им изъясняться, если возникнут трудности. Также ты будешь сопровождать меня на встречах с посланниками, переводить, если понадобится. Вопросы?

— Когда мне приступать?

— Завтра утром. Сегодня можешь устроиться на новом месте, осмотреться. Жить будешь за городскими стенами, в доме у восточного луга. Спросишь у стражи, и они покажут. А теперь ступай. У меня много работы.

Александр поднялся, поклонился и вышел. В коридоре его уже ждал другой служитель, который проводил его до ворот, вернул оружие и указал дорогу к дому.

Дом, выделенный Александру и его спутникам, стоял на восточной окраине Клермона, сразу за городскими стенами, у подножия пологого холма, поросшего дубовой рощей. Это было небольшое, но добротное строение из серого камня, крытое красной черепицей, с двумя комнатами, очагом и небольшим сараем для лошадей. Рядом, в нескольких десятках шагов, из-под замшелого камня бил чистый родник, образуя маленький ручей, убегавший вниз, к лугу. Луг, покрытый пожухлой, но ещё мягкой травой, простирался до самой рощи, за которой вдалеке синели невысокие горы Оверни. Место и впрямь было тихим и живописным.

Александр вернулся за своими спутниками, и они вместе перевезли все свои невеликие пожитки в новое обиталище.

Располагая лошадей они негромко переговаривались.

— Отче! — в какой-то момент спросил Утред. — Что сегодня произошло у Понтифика?

—У нас теперь есть дом, как видишь. И я поступил на службу к папе.

Все переглянулись с изумлением.

— К самому папе? — переспросил Богдан. — Это как же так вышло?

Александр коротко пересказал им свой разговор с Урбаном II, стараясь опускать подробности, которые могли бы вызвать лишние вопросы. Русичи слушали, открыв рты, а когда он закончил, Богдан покачал головой:

— Ну и дела. Был ты простым монахом, а теперь — папский слуга. Высоко взлетел.

— Это Господь управил, — ответил Александр. — Так что давайте устраиваться. Нам здесь жить, и возможно не один месяц.

Они вошли в дом, осмотрели комнаты, разложили вещи. Дом был скромным, но уютным. Каменные стены надёжно защищали от ветра, очаг давал тепло, а из окон открывался вид на луг и рощу. Русичи тут же принялись обживаться: Василий и Ратмир отправились за хворостом, Мал взялся чинить расшатанную дверь, Богдан послал Ивана, как самого молодого среди своих, к роднику за водой, а сам сел за готовку. Утред, как всегда, держался рядом с Александром. В какой-то мере он имел статус его личного помощника, и даже старый русский десятник не смел его «строить», к тому же понимая, что Утред имеет какое-то непростое происхождение.

— Отче, — тихо спросил он, когда они остались вдвоём, — а мы теперь надолго здесь?

— Не знаю, Утред, — честно ответил Александр. — Пока не закончится собор, мы, скорее всего, останемся в Клермоне. А дальше как Бог даст. Но я не забыл о нашем обещании идти в Иерусалим. И об Элезаре не забыл. Мы найдём его.

Утред кивнул с уверенностью в своём наставнике.

На следующий день Александр с раннего утра отправился в епископский дворец. Епископ Бруно уже ждал его в комнате-канцелярии, где, помимо него самого, трудились ещё семеро писцов, какие-то молодые монахи с выбритыми тонзурами, склонившиеся над пергаментами.

— Садись, — коротко бросил епископ, указывая на свободное место за длинным столом. — Сегодня будешь разбирать письма, которые приходят на имя Его Святейшества. Читай, сортируй: что важно — мне на стол, что можно отложить — в ту корзину. Если встретишь что-то непонятное, то спроси у меня, но лучше бы тебе разобраться со всем самому. Вопросы?

— Нет, владыка.

Александр сел за стол и погрузился в работу. Писем было много. Епископы и аббаты, светские владыки, простые просители со всей Европы слали папе донесения, просьбы, жалобы, приглашения. Он читал, сортировал, делал пометки на восковых табличках. Работа была кропотливой, но ему нравилась, ведь она давала возможность узнать, чем живёт христианский мир, какие страсти кипят в монастырях и при дворах, какие интриги плетутся вокруг предстоящего собора.

В перерывах между чтением он невольно прислушивался к разговорам писцов и служителей, которые, не стесняясь его присутствия, обсуждали последние новости и сплетни. Именно от них он впервые услышал подробности жизни императрицы Адельгейды от которых у него кровь застыла в жилах.

— Император Генрих совсем обезумел от ревности, — рассказывал один из писцов, молодой монах с живыми глазами, своему товарищу, пока они разбирали кипы пергамента. — Он подозревал её в связи с собственным сыном, Конрадом. Представляешь?

— Это ещё что, — подхватил второй, понижая голос. — Я сам слышал в том году в Констанце, что Генрих однажды велел раздеть её донага и выставить перед всеми придворными. Голую! Императрицу! Чтобы все видели, что она якобы носит на теле дьявольские знаки. А когда никаких знаков не нашли, он велел заточить её в темницу. И над ней совершали насилие по указанию мужа. А он сидел и смотрел! Неудивительно, что его предали анафеме, а брак посчитали недействительным.

Александр слушал, и его пальцы, державшие пергамент, побелели от напряжения. Он вспомнил её лицо на балконе, такое печальное, прекрасное, и как ему теперь казалось с застывшей в глазах болью. Теперь он понимал, откуда эта боль. Она прошла через ад унижения, предательства, через заточение. Но она не сломалась, выстояла, бежала и нашла защиту у папы. И теперь она здесь, в Клермоне, в нескольких десятках шагов от него.

— А правда, что она с Руси? — спросил кто-то.

— Правда. Дочь киевского князя. Необычайной красоты женщина. И ума острого. Его Святейшество весьма её почитает и советуется с ней по некоторым вопросам. Но больше жалеет конечно, бедняжку.

Александр заставил себя вернуться к работе, но мысли его то и дело возвращались к ней. Он пытался молиться, просил Господа избавить его от этого наваждения, но молитвы не помогали. Её образ стоял перед его глазами, и он ничего не мог с этим поделать.

Прошло несколько дней. Александр полностью погрузился в работу, которая отвлекала его от тяжёлых мыслей и давала ощущение причастности к чему-то великому. Он помогал епископу Бруно готовить хронику собора, присутствовал на предварительных совещаниях, знакомился с прибывавшими епископами и аббатами. Его знание языков и спокойная, рассудительная манера общения снискали ему уважение среди папских служащих и гостей собора.

Однажды, когда он сидел в канцелярии, разбирая очередную кипу писем, к нему подошла женщина. Это была не простая женщина. Судя по осанке и дорогой одежде Александр понял, что перед ним знатная дама, но не смотря на материал платья одета она была скромно, в тёмное платье с белым передником и платком, скрывавшим волосы. Лицо её было уже немолодым, но приятным.

— Ты — брат Александр? — спросила она на хорошей латыни с итальянским акцентом.

— Да, госпожа, — ответил он, вставая.

— Моя госпожа, императрица Адельгейда, желает видеть тебя. Следуй за мной.

Сердце Александра пропустило удар, а затем забилось часто-часто. Он не ожидал этого. Он сам не искал встречи с ней, понимая, что это может быть для него гибельно. Но теперь она звала его, и отказаться было невозможно.

Он молча последовал за служанкой. Они вышли из канцелярии, поднялись по лестнице на второй этаж, прошли по коридору и остановились перед дверью, украшенной резьбой. Служанка постучала, дождалась ответа и, приоткрыв дверь, произнесла:

— Ваше величество, монах, которого вы хотели видеть, здесь.

— Пусть войдёт, — раздался изнутри женский голос — мягкий, но с повелительными нотками.

Александр переступил порог и оказался в небольшой, уютно обставленной комнате. У окна, выходившего на внутренний двор, стояло кресло с высокой спинкой, в котором сидела императрица Адельгейда, Евпраксия Всеволодовна. Сегодня на ней было простое платье тёмно-зелёного бархата, почти без украшений, лишь на шее висел маленький золотой крестик, а на груди бусы. Волосы убраны под покрывало тонкой работы. Лицо её было спокойным, но в глазах светился живой интерес.

Она жестом указала на табурет напротив.

— Садись.

Он сел, чувствуя, как горят щёки, и стараясь не смотреть на неё слишком пристально. Но это было трудно. Вблизи она была ещё прекраснее, чем он запомнил. И в её глазах больше не было той печали, что поразила его в первый раз. Сейчас они светились любопытством и чем-то ещё.

— Я слышала, ты с Руси, — сказала она, и в её голосе Александр уловил едва заметную дрожь. — Это правда?

— Да, Ваше Величество, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Откуда именно? Из какого города?

— Из Владимира, — ответил Александр, и тут же осёкся. Владимир-на-Клязьме, который он имел в виду, будет основан только через десятилетие. Владимир-Волынский уже существовал, но он не знал, насколько хорошо она знает географию Руси.

Императрица чуть нахмурилась.

— Я знаю этот город. Мой брат, Владимир Мономах, бывал там. Но говорят, ты вырос не там. Где же?

Александр понял, что запутался. Он не знал, что ответить, чтобы не выдать себя. Рассказывать правду о том, что он из будущего, было немыслимо и глупо. Но и врать ей не хотелось.

— Ваше Величество, — начал он, запинаясь, — я... я много странствовал. Моя семья переезжала с места на место, и я не могу назвать какое-то одно место своей родиной. Но Русь... Русь всегда была в моём сердце.

Она смотрела на него с лёгкой улыбкой, и Александр почувствовал, что его ответ звучит глупо и невпопад. Он и сам не понимал, почему не может сказать ничего вразумительного. Перед папой он говорил уверенно и складно, а перед ней словно язык отнялся.

— Ты странный монах, брат Александр, — сказала она, и в её голосе послышались нотки забавы. — Ты знаешь языки, учён, служишь папе, но не можешь толком рассказать, откуда ты родом. Может быть, ты скрываешь какую-то тайну?

Александр покраснел ещё больше.

— У каждого есть свои тайны, Ваше Величество, да и не совсем монах я, обетов безбрачия не давал — пробормотал он невпопад.

Она тихо рассмеялась серебристым, мелодичным смехом, от которого у Александра потеплело на душе.

— Ты прав, Александр. У каждого есть тайны. Но я позвала тебя не для того, чтобы допрашивать. Я позвала тебя, потому что хочу услышать о Руси. Я покинула её много лет назад. С тех пор я видела много стран, городов и людей. Но родные края мне так же дороги, как и раньше. Расскажи мне о ней.

Александр замялся. Что он мог рассказать? Русь, которую он знал, была Россией XXI века с мегаполисами, машинами, интернетом. Русь XI века он знал только по книгам и летописям, да и то смутно. Но он не мог отказать ей.

— Ваше Величество, — начал он осторожно, — Русь, которую я знаю... она, наверное, не совсем та, которую помните вы. Я тоже много странствовал и видел разные земли. Но я могу рассказать вам о том, что слышал и читал в книгах. О Киеве, матери городов русских, с его золотыми куполами и белокаменными храмами. О Новгороде, где шумит вече и купцы со всего света торгуют мехами, мёдом и воском. О лесах, бескрайних и дремучих, где водятся медведи, волки и рыси. О реках — широких и полноводных, по которым ладьи ходят от варяг в греки...

Он говорил, сам не зная что, обрывки знаний, почерпнутых из учебников и документальных фильмов, смутные образы, сложившиеся в его голове. Она слушала, не перебивая, и на её лице появлялось выражение тихой, светлой грусти.

Когда он закончил, она некоторое время молчала, глядя в окно.

— Спасибо тебе, брат Александр, — сказала она наконец. — Твои слова напомнили мне дом. Ты словно сказку рассказывал, но ты говоришь как человек, который сам всё это видел и пережил. Странно, но мне кажется, что ты знаешь нашу землю лучше, чем я.

Александр промолчал, не зная, что ответить.

— Ты можешь идти, — сказала она мягко. — Но я надеюсь, что мы ещё увидимся. Ты интересный собеседник.

Он встал, поклонился и вышел, чувствуя, что ноги его подкашиваются, а сердце колотится где-то у горла. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Её смех, её глаза, её голос. Он понимал, что пропадает окончательно, и ничего не мог с этим поделать.

Вернувшись в канцелярию, он попытался погрузиться в работу, но мысли его были далеко. Он снова и снова прокручивал в голове их разговор. «Дурак, какую ахинею я нёс, Господи!». Она забавлялась им, как диковинным зверьком. И всё же в её глазах он видел не только забаву. Там была искренняя приязнь, заинтересованность, тепло, которого он не ожидал, которое испугало его.

Дни потекли своим чередом. Александр продолжал работать в канцелярии, помогать с подготовкой собора и всё больше вникать в сложную механику папского двора. С императрицей он больше не виделся. Она его не звала, а сам не решался искать встречи. Но каждый раз, проходя мимо лестницы, ведущей в её покои, он невольно замедлял шаг, надеясь хоть мельком увидеть её.

Однажды, когда он сидел в канцелярии, разбирая письма, в комнату вбежал один из младших писцов — запыхавшийся, с горящими глазами.

— Вы слышали?! — воскликнул он. — Пётр Пустынник прибыл в Клермон!

Александр замер. Перо выпало из его пальцев и покатилось по столу, оставляя чернильный след.

— Пётр? — переспросил он. — Пётр Пустынник здесь?

— Да! — подтвердил писец. — Он только что въехал в город через восточные ворота. С ним огромная толпа народа. Тысячи людей идут за ним. Весь город гудит!

Александр вскочил, не помня себя. Если Пётр здесь, то значит, и Элезар должен быть где-то рядом. Его названный брат, его друг, с которым они расстались в Париже после той ужасной ссоры. Жив ли он? Добрался ли до Петра? Что с ним?

Он бросился к выходу, но в дверях столкнулся с епископом Бруно.

— Куда это ты собрался? — строго спросил тот.

— Простите, владыка, — выдохнул Александр. — Там мой друг. Он может быть с Петром Пустынником. Я должен его встретить.

Бруно посмотрел на него своим пристальным взглядом, а затем кивнул.

— Иди. Но к вечеру будь здесь. Работы много.

Александр не заставил себя ждать дважды. Он выбежал из дворца, протолкался сквозь толпу, заполонившую узкие улочки Клермона, и помчался к восточным воротам. В голове билась одна мысль: «Элезар! Только бы он был там».

Впереди, над морем голов, он увидел развевающееся знамя с крестом. Толпа ревела, пела псалмы, плакала и смеялась. А где-то там, в самом центре этого людского водоворота, ехал на своём ослике Пётр. Человек, которого одни почитали святым, а другие считали опасным безумцем. И где-то рядом с ним должен был быть Элезар.

Александр рванулся вперёд, расталкивая людей локтями, не обращая внимания на окрики и толчки. Он должен был найти его. Должен был узнать, что с ним всё в порядке или же нет.

Ветер трепал его рясу, солнце слепило глаза, а в ушах стоял неумолчный гул толпы. Но он ничего не замечал. Он искал одно лицо — светловолосого юноши с огромными голубыми глазами, который когда-то приютил его, чужака из другого времени, и стал ему братом.

Глава 8. Клермон.

Александр вышел на площадь перед собором, куда уже успела въехать процессия, возглавляемая Петром. Но на восседающего на ослике проповедника Александр даже не взглянул, ощупывая взглядом его окружение. Он рвался сквозь толпу, не чувствуя толчков, окриков и холода, пробиравшегося под рясу. Его интересовал только Элезар.

Море голов колыхалось вокруг, люди кричали, пели псалмы, плакали, тянули руки к проезжавшему на ослике Петру Пустыннику. И хотя в другой момент Александр поневолеподдался быэтому эффекту толпы, но так бывает только тогда, когда у человека нет цели. Человек без цели легко поддаётся влиянию окружающих, но если у тебя есть цель, то ты как в броне. И неважно, что это за стремление, но важно, чтобы оно захватило твоё сердце. Обеспечить семью, защитить Родину, завоевать женщину или же найти своего друга.

Ослик Петра проехал мимо, окружённый плотным кольцом рыцарей и монахов. Александр проводил окружение Петра взглядом, но не увидел среди сопровождающих Элезара. Сердце сжалось от тревоги. Неужели ошибся? Неужели Элезара нет с Петром? Или, упаси Господь, с ним что-то случилось в пути?

Он продолжал всматриваться в лица, вглядываться в повозки, которые тянулись вслед за процессией. Крестьянские телеги, гружённые скарбом и детьми, повозки торговцев, умудрявшихся продавать свой товар даже в этой сутолоке, крытые фургоны, в которых ехали те, кто не мог идти пешком.

И вдруг его взгляд зацепился за одну из них. Простую, ничем не примечательную повозку, в которой рядом с охапкой сена стоял, чудом удерживаясь, человек в опоясанной верёвкой рясе, с блаженной улыбкой на лице, и кричал призывы идти на Иерусалим. Аглаек!

Александр рванулся к повозке, расталкивая последних заслонявших её людей. Подбежав, он схватился за деревянный борт и заглянул внутрь.

На сене, рядом с Аглаеком, полулежал Элезар. Он был бледен, осунулся, словно снова заболел. Под глазами залегли тёмные круги. Светлые волосы, обычно аккуратно заплетённые, теперь спутанными прядями падали на лоб. Глаза его были открыты, но смотрели куда-то в пустоту, не видя ничего вокруг. Весь его вид говорил о том, что он не здесь, а где-то далеко, в своём собственном, никому недоступном мире.

— Элезар! — крикнул Александр и схватил друга за плечо.

Юноша вздрогнул, словно очнувшись от глубокого сна. Взгляд сфокусировался на лице Александра, и в нём мелькнуло узнавание. Тут же что-то живое и тёплое осветило его глаза.

— Александр? — произнёс он хрипло. — Ты здесь?

— Здесь, брат, здесь! — Александр, легко, словно переступив порог, перемахнул через борт повозки и заключил Элезара в объятия. Тот ответил слабо, но искренне, и на короткий миг Александр почувствовал, как напряглись его руки, как он прижался к нему.

— Живой, — прошептал Александр. — Живой. И ты жив.

Они отстранились друг от друга, и Александр вгляделся в лицо названного брата. Оно было измождённым, но в нём ещё теплилась искра жизни. Вот только глаза снова начали тускнеть, уходить в себя. Словно кто-то задувал свечу изнутри.

— Что с тобой? — спросил Александр с тревогой. — Ты ранен? Болен?

Элезар покачал головой. — Нет. Просто устал. Очень устал. И запутался. Мне так не хватало тебя, друг…

— Он всю дорогу такой, — вмешался Аглаек обеспокоенно, наконец прекратив голосить. — До того несколько дней почти не разговаривал. Всё спал и спал. Я уж думал, не захворал ли, но нет. Ест, пьёт, на ногах держится. Говорит, что всё хорошо. А где оно хорошо? Я что, слепой или дурак?

Александр снова посмотрел на Элезара. Тот сидел, опустив плечи, и смотрел куда-то мимо, словно не решаясь взглянуть на друга, как если бы ему было безумно стыдно. Впрочем, так и было. Ему было стыдно за свою глупость. За импульсивность. За всё. Кроме, может быть, чувств к Жанне. Они были выше его.

— Едем со мной, — решительно сказал Александр. — У меня есть дом за городскими стенами. Место тихое, спокойное. Отдохнёшь, придёшь в себя. А там видно будет.

Элезар медленно перевёл взгляд на него и кивнул. — Хорошо, — просто сказал он и улыбнулся, как будто верил, что теперь всё изменится и будет хорошо.

Александр велел вознице, угрюмому крестьянину, править к восточным воротам, а сам сел рядом с Элезаром, не выпуская его руки из своей. Аглаек, почувствовав, что его общество не в тягость, пристроился рядом и принялся что-то рассказывать. О дороге, о погоде, о том, как Пётр благословил одну женщину пощёчиной, и у неё тут же прошла зубная боль. Александр слушал вполуха, тем более в гуле толпы плохо было слышно. Элезар тоже не слушал, но где-то в глубине его глаз иногда мелькала искорка то ли интереса, то ли просто отблеск света.

Дом встретил их тишиной и покоем. Русичи, заслышав стук копыт, высыпали наружу. Увидев Элезара, они радостно загудели. Богдан первым подошёл и поклонился. — Живой, боярин! А мы уж боялись, что не свидимся. — Живой, — снова, как заведённый, повторил Элезар, и на его губах появилась слабая улыбка.

Ратмир, Василий, Иван и Мал тоже подходили, приветствовали прибывших. Утред, который в этот момент колол дрова, увидев Элезара, просиял и бросился к повозке, но затем остановился в нерешительности. Элезар поднял на него взгляд, и в его глазах опять мелькнуло что-то тёплое. — Утред. Ты вырос. Жаль, что так редко заходил ко мне. — Приветствую, господин. Прости, я был занят в хозяйстве господина де Шомона во дворце, — ответил юноша, и в его голосе слышалась радость и гордость.

На челе же Элезара при этом мелькнула тень при упоминании дворца, но этого никто не заметил, кроме Александра.

Монах провёл Элезара в дом, усадил на лавку у очага, где уже потрескивали дрова. Аглаек, не дожидаясь приглашения, устроился рядом и принялся с любопытством оглядывать скромное убранство. — Неплохо ты устроился, брат Александр. Свой дом, очаг, крыша над головой. А мы всё по дорогам... — Это дом, принадлежащий епископству, — ответил Александр. — Я теперь служу папе, и он выделил этот дом мне и моим спутникам.

Аглаек присвистнул. — Ну дела!

Элезар никак не отреагировал на эту новость. Он сидел, глядя в огонь, и лицо его снова стало отстранённым, словно он был не здесь.

Александр распорядился, чтобы приготовили ужин, а сам сел рядом с Элезаром. Он не знал, что сказать, не знал, как вывести друга из этого оцепенения. Но чувствовал, что сейчас важны не слова, а само присутствие. Что Элезару нужно знать: он не один.

Через некоторое время, когда солнце уже начало клониться к закату, Александр вспомнил о своих обязанностях. Епископ Бруно велел ему вернуться к вечеру, и он не мог ослушаться. — Мне нужно идти, — сказал он, поднимаясь. — Служба. Ты останешься здесь, с нашими. Отдыхай. Я вернусь, как только смогу.

Элезар кивнул, не поднимая глаз. Александр сжал его плечо и вышел.

В епископском дворце его уже ждали. Епископ Бруно, увидев его, лишь покачал головой и коротко кивнул на кипу пергаментов, скопившихся на столе. Александр сел за работу, но мысли его то и дело возвращались к Элезару. Что с ним случилось? Что сломало этого сильного, горячего юношу, который ещё недавно с такой страстью говорил о своём служении и вере? Он должен был помочь.

Работа поглотила его на несколько часов. Уже почти стемнело, когда в канцелярию вошла давешняя служанка императрицы. Александр почувствовал, как сердце его сжалось, а затем забилось чаще. — Брат Александр, — сказала она. — Её Величество желает видеть тебя.

Он поднялся, стараясь не выдать волнения, и последовал за ней. В покоях императрицы горели свечи, отбрасывая мягкий, тёплый свет на стены и мебель. Евпраксия Всеволодовна сидела в том же кресле у окна, но теперь окно было задёрнуто тяжёлой тканью, и в комнате царил уютный полумрак. Она была одета в тёмно-синее платье, волосы убраны под тонкое покрывало, и на шее, как и в прошлый раз висел маленький золотой крестик. В этот раз присмотревшись Александр увидел, что он восьмиконечный. — Садись, Александр, — сказала она как-то печально.

Он сел на табурет напротив и посмотрел на подол её платья, не в силах поднять взгляд к прекрасному лицу. — Я слышала, ты сегодня встречал Петра, — начала она. — Ты ведь знаешь его, путешествовал с ним. Скажи мне, что ты о нём думаешь?

Александр замялся. Он не ожидал такого вопроса и не сразу нашёлся, что ответить. С одной стороны, Пётр был человеком, которого почитали святым, и говорить о нём что-то дурное было бы неуместно. С другой, он видел достаточно, чтобы не разделять всеобщего слепого поклонения. — Ваше Величество, — начал он осторожно. — Пётр — человек глубокой веры. Он аскет, живёт так, как проповедует. Отказался от всего мирского и посвятил себя служению Господу. В этом ему нельзя отказать. — Но? — спросила она, и в её глазах мелькнул живой интерес. — Но... — Александр замолчал, подбирая слова. — Мне кажется, что в нём есть что-то... не то чтобы неправильное, но... тревожное. Он позволяет людям поклоняться себе, как живому святому. Не пресекает суеверий, не наставляет паству на путь истинной веры. Он говорит, что это укрепляет их веру, но я не уверен, что это так. И ещё... он видит только свою великую цель и не замечает тех, кто гибнет по дороге к ней.

Императрица слушала его внимательно, пристально вглядываясь в его лицо. Когда он закончил, она некоторое время молчала, а затем медленно кивнула. — Я понимаю, о чём ты говоришь. Я видела многих таких людей. Они горят своей верой, но их огонь часто сжигает не только их самих, но и тех, кто рядом. Они не видят людей, только идеи. И это пугает.

Она молчала, отвернувшись и глядя в темноту за окном. Александр тоже не решался нарушить тишину.

— Знаешь, Александр, — вдруг сказала она, поворачиваясь к нему. — Зови меня Евпраксией. Хотя бы когда мы наедине. Мне надоело быть «Вашим Величеством». Я устала от этого.

Александр опешил. Он не ожидал такой просьбы и не знал, как на неё реагировать. — Евпраксия, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Это имя означает «процветание», «счастье». Красивое имя.

Она грустно улыбнулась. — Да. Так назвал меня отец. Он хотел, чтобы я была счастлива. Но, видно, Богу было угодно иначе.

В её голосе было столько боли, что у Александра сжалось сердце. Он хотел что-то сказать, как-то утешить, но слова застревали в горле. Он чувствовал себя беспомощным мальчишкой, не способным ни на что, кроме глупых, ничего не значащих фраз.

Но она сама начала говорить. — Я ведь любила его. Когда он появился при дворе моего первого мужа, то в него невозможно было не влюбиться. Он был как лев. Как хозяин всего, что видит. Куда бы ни пал его взгляд, было ощущение, что это принадлежит ему. И когда он смотрел на меня так, то и я хотела принадлежать....

— Простите... прости, — выдавил Александр наконец пытаясь прервать её. — Мне, наверное, пора идти. У меня ещё много работы.

Она даже не посмотрела на него. Просто продолжила изливать душу. Так, как до того, наверное, не изливала никому, даже на исповеди. — Потом я поняла, что он только внушает силу. Что за его амбициями ничего нет. Да, он император, но ему никто не хочет подчиняться. Большинство подданных ненавидит его. Вассалы презирают. Даже собственный сын — тут она запнулась, — даже Конрад не любит отца. Я хотела родить ему ребёнка. Я хотела быть верной женой. Взрастить в нём истинное величие. «Я так хочу!» — это он любил повторять. Но величие не в этом. Величие в том, что «Так надо!». Настоящее величие, когда правитель поступает так, как должно, а не как велят ему его чувства. Особенно самовлюблённость!

Закончила она почти со злобой. И тут посмотрела на Александра.

Он сидел, бледный как смерть. Но тут понял, что уже не боится. Не успев даже подумать о том, что делает, он встал, подошёл к ней и, обняв за плечи, прижал её лицо к себе.

Евпраксия напряглась, но тут же словно обессилела. Уткнувшись в его рясу, она зарыдала так горько, словно пыталась выплакать всё, что накопилось в ней за последние годы. Когда она наконец успокоилась и мягко попыталась отстраниться, то он отпустил её. Отошёл на три шага назад, поклонился стремительно, чувствуя, как горят щёки, и быстрым шагом вышел из комнаты.

В коридоре он снова прислонился к холодной стене лбом и закрыл глаза. В голове было пусто и гулко. Никаких мыслей, идей, образов. Только ощущение теплоты и невероятной близости с этой удивительной и такой несчастной женщиной.

Он вернулся в канцелярию, но работать уже не мог. Мысли путались, а перед глазами стояло её лицо. Он попросил у епископа Бруно позволения уйти пораньше, сославшись на усталость, и тот, к удивлению, не стал возражать.

Дом встретил его уютом. Русичи сидели у очага, тихо переговариваясь. Утред дремал в углу на топчане, набитом соломой. Аглаек, устроившись за столом, что-то жевал, запивая пивом, и пытался что-то рассказывать русичам, которые его почти не понимали, а потому и не слушали. Элезар сидел на том же месте, где Александр его оставил, и смотрел в огонь.

Александр подошёл к нему, сел рядом и долго молчал, глядя на пляшущие языки пламени. Наконец решился. — Элезар, — тихо позвал он. — Расскажи мне. Что случилось? Это из-за Жанны?

Элезар долго не отвечал. Потом, не отрывая взгляда от огня, заговорил. Тихо, монотонно, словно рассказывая не Александру, а самому себе. — Там, в замке Перигё... я убил девушку. Не своей рукой, но всё равно убил. Она хотела только коснуться Петра. У неё мать умирала, и она верила, что прикосновение к святому исцелит её. Она пробралась в замок. Я подумал, что у неё нож, а это оказался всего-то крестик. Я схватил её, передал страже. Я думал, её просто выставят вон, она ведь ничего не сделала. А наутро узнал, что граф велел забить её насмерть. Забили насмерть, Александр! Девушку, которая никому не сделала зла. Я отдал её на смерть!

Последние слова он выкрикнул и замолчал, а в тишине комнаты слышно было только потрескивание дров в очаге. — Ты не знал, — тихо сказал Александр. — Ты не мог знать, что так будет. Ты исполнял свой долг. — Долг! — горько усмехнулся Элезар. — Все твердят о долге, прикрывая им преступления! Какой долг был у меня?! Защищать человека, который сам не хочет, чтобы его защищали? Пётр говорил мне: «Не гони их, они приходят с верой». А я думал, что знаю лучше. Что я должен его охранять. И вот чем это кончилось.

Александр положил руку ему на плечо. — Ты не Бог, Элезар. Ты не можешь предвидеть всего. Ты сделал то, что считал правильным. И если ты виноват, то виноват и я. За то, что не был рядом, не уберёг тебя от этого. Но мы не можем вернуть прошлое. Мы можем только жить дальше и стараться не повторять ошибок.

Элезар молчал. Но плечи его чуть расслабились, и Александр почувствовал, что его слова дошли до сердца друга. — Завтра я отведу тебя к папе, — сказал он. — Представлю тебя. Он знает о тебе, знает о твоём обете. Ты должен увидеть его, поговорить с ним. Может быть, это поможет.

Элезар медленно кивнул. — Хорошо. Завтра.

Александр хотел рассказать ему и об императрице. О своих чувствах к ней, о том смятении, которое она в нём вызывала. Но слова не шли с языка. Это было слишком личное, слишком сокровенное. К тому же он боялся, что остальные услышат. И он промолчал.

Ночь опустилась на Клермон. В небольшом доме у восточного луга было тихо и тепло. Александр сидел рядом с Элезаром, глядя в угасающий огонь, и думал о том, что завтра начнётся новый день. День, который, возможно, принесёт ответы на многие вопросы. Или, наоборот, поставит новые.

Он не знал, что ждёт их впереди. Но знал одно: он больше не оставит Элезара одного. И постарается сделать всё, чтобы его названный брат снова обрёл себя.

Где-то в глубине души теплилась надежда, что и он сам когда-нибудь найдёт слова, чтобы рассказать Евпраксии о том, что творится в его сердце. Но это будет потом. А сейчас — только тишина, огонь и присутствие друга, ради которого он готов был пройти через всё.

Глава 9. Клермон

Утреннее солнце осветило шпили соборов, хотя и было по-осеннему холодным. Но, заливая золотом пожухлую траву луга и листья дубов, оно всё же вселяло надежду на то, что день будет погожим. Александр встал рано, ещё до того, как проснулись остальные. Элезар спал на лавке у очага, закутавшись в плащ почти с головой. Лицо его во сне казалось таким юным, беззаботным, словно и не было последних недель, проведённых в моральных страданиях. Александр не стал его будить. Он умылся ледяной водой из ведра, привёл себя в порядок, прочитал краткое правило, стоя на коленях в углу перед маленькой иконкой с ликом Спасителя, и вышел во двор.

Он постоял немного, глядя на то, как солнце поднимается над рощей, и подумал, что впервые за много дней чувствует нечто похожее на покой. Элезар нашёлся. Живой. Пусть с кровоточащей раной в душе, но живой. А остальное приложится. Так он себе сказал, хотя в глубине души знал, что такие события могут затеряться в буднях, но не забыться окончательно. И это хорошо, ведь говорит о том, что у человека есть совесть.

Вернувшись в дом, он всё же растолкал друга. Элезар открыл глаза не сразу, а когда открыл, несколько мгновений смотрел в потолок, словно не понимая, где находится. Потом сел, потёр лицо ладонями и посмотрел на Александра уже осмысленным взглядом.

— Пора, — сказал Александр коротко. — Папа ждёт.

Элезар молча кивнул. Быстро привёл себя в лучший вид, вспомнив о своих постоянных утренних привычках. Облачился в свою лучшую одежду, натянул кольчугу, пристегнул меч. Александр заметил, что движения его стали более собранными, чем накануне. Словно предстоящая встреча с понтификом заставила его встряхнуться, сбросить с себя оцепенение.

Они вышли из дома и направились к городским воротам. Утред, уже тоже вставший и упражнявшийся, как научил их Александр, проводил их взглядом. Аглаек, тоже вставший, сидел на скамье, щурясь на рассвет и жуя краюху хлеба с козьим сыром, что-то крикнул вслед, но Александр только отмахнулся.

Город просыпался. Какая-то собака вылизывала помои, вылитые хозяином харчевни. Рядом дети затеяли игру в камушки, а их мамаша стирала руками бельё в той же бадье, рядом с которой хрюкала хавронья, явно ревнуя свою поилку к одежде. На рыночной площади уже шумел люд. Александр и Элезар прошли мимо, не задерживаясь, и вскоре оказались у ворот епископского дворца.

Странного монаха, явно пользующегося папским благоволением, тут уже хорошо знали. Внутренний двор был полон людей. Сновали писцы с восковыми табличками, монахи в чёрных рясах, слуги с корзинами. У фонтана стояли трое епископов и что-то обсуждали вполголоса. Из кухни тянуло запахом варёных овощей и свежего хлеба.

Александр провёл Элезара через галерею в приёмную залу, где им пришлось ждать около получаса, так как папа молился. Элезар сидел на скамье, выпрямив спину, и молчал. Лицо его было спокойно и не выражало никаких эмоций. Александр искоса поглядывал на него и думал, что друг, которого он знал с той самой первой встречи у церкви в Хайтабю, сильно изменился за последние недели. Он стал взрослее. Жёстче. И вместе с тем ранимее.

Наконец их позвали. На этот раз аудиенция проходила не в малом кабинете, а в зале для совещаний, где стоял длинный дубовый стол. Папа Урбан сидел во главе стола в своём кресле с высокой спинкой. Рядом с ним расположились двое епископов, которых Александр прежде не видел. Один из них был тучен, явно невысок, с отечным лицом и маленькими, заплывшими глазками. Второй, в противоположность первому, был сух, высок, с огромными, словно удивлёнными, зелёными глазами и тонкими, поджатыми губами. Но оба держались с достоинством людей, привыкших к власти.

Элезар преклонил колено. Папа жестом велел встать.

— Это и есть тот юноша, о котором писал епископ Сигвард? — спросил он, обращаясь к Александру, с которым уже много раз имел беседы и к которому начинал относиться как к доверенному лицу.

— Да, Ваше Святейшество. Элезар, сын священника Петра из Хайтабю.

Папа перевёл взгляд на Элезара. Несколько мгновений он молча изучал его лицо, потом тепло улыбнулся и произнёс:

— Я знал твоего отца, ещё когда учился в Реймсе. Он был достойным человеком. Да и епископ Сигвард пишет о нём и о тебе много хорошего. Он пишет, что ты дал обет паломничества в Иерусалим и что ты храбрый воин. Это похвально. Также, как я понял, ты был его учеником. Но сейчас ты находишься при Петре Пустыннике?

Элезар кивнул. Голос его был хриплым, но прозвучал твёрдо:

— Да, Ваше Святейшество. Я состою при нём телохранителем и доверенным лицом.

Папа задумчиво потёр подбородок.

— Я прекрасно знаю его. Я сам благословил его на проповедь. Известно ли тебе, что это он принёс мне вести от Патриарха Иерусалима о творящихся там беззакониях мусульман? Да он их видел и своими глазами. Наших паломников обирают до нитки, грабят, убивают, а местные правители, хотя и клянутся в уважении к «Людям Книги», как они называют христиан, но потакают этому. Наказания никто из сарацин не несёт. Когда же епископ пришёл жаловаться на беззаконие, то и его самого заключили в темницу.

Папа помолчал.

— Но мне всё же интересно и твоё мнение о Петре. Говори, не бойся.

Элезар на мгновение замялся. Александр видел, что он колеблется, говорить ли правду или ограничиться общими словами. Но, видимо, что-то внутри него решило, что перед папой лукавить не стоит.

— Пётр — человек глубокой веры, Ваше Святейшество, — начал он. — Он аскет. Он не берёт денег, не ищет славы, не стремится к власти. Я сам видел, как он помогал многим. Тысячи людей идут за ним, готовые бросить всё и отправиться в Иерусалим.

Он замолчал, не решаясь продолжить.

— Говори, — подбодрил папа. — Я хочу слышать правду.

— Рядом с ним много тех, кто ищет не спасения души, а наживы, — продолжил Элезар. — Есть и те, кто уже сейчас делят между собой власть в Иерусалиме, хотя до него ещё нужно дойти. Сам же Пётр слишком отстранён. И не пресекает этого.

Папа выслушал его с непроницаемым лицом. Потом перевёл взгляд на Александра.

— А ты, брат Александр, что добавишь?

Александр заговорил.

— Я слишком мало видел и знаю, Ваше Святейшество. Но я знаю людей и уверен, что все мы грешны. Все люди грешны, кроме Господа нашего Иисуса Христа. Там, где есть великие цели, есть и великие соблазны. И мало кто может противостоять искушениям, если не просит помощи Господа. Но с нею всё и невозможное для человека делается возможным.

Папа помолчал, глядя то на одного, то на другого. Потом кивнул каким-то своим мыслям и заговорил:

— Именно поэтому, — сказал он, обращаясь к Элезару, — мне нужны такие люди, как ты, кто будет рядом с Петром. Те, кому я могу доверять, кто честен, верен слову и вере. Ты уже состоишь при нём. Я хочу, чтобы ты продолжал исполнять свои обязанности. Но отныне ты будешь служить не только ему, но и мне. Ты будешь докладывать обо всём, что видишь и слышишь. О тех, кто окружает Петра, об их планах, о настроениях в войске. Ты будешь моими глазами и ушами. Согласен ли ты?

Элезар снова замялся. Александр видел, что друг в смятении. Он понимал, что творится в душе друга: Элезар только что говорил о сомнениях, которые мучат его, а теперь папа предлагает ему, по сути, стать соглядатаем при человеке, которому он дал клятву служить. Но Элезар не был совсем уж наивен и понимал, что отказаться от предложения папы значило бы поставить под угрозу не только себя, но и своих спутников, и самого Петра. Поэтому через всего-то мгновение он кивнул.

— Да, Ваше Святейшество. Клянусь служить вам верой и правдой, докладывать обо всём, что увижу и услышу. И да поможет мне Бог.

Папа удовлетворённо кивнул, перекрестил его и сказал, чтобы он отправлялся к Петру и был при нём неотлучно.

Элезар поклонился, попрощался с присутствующими и вышел. У дверей он на мгновение обернулся, и Александр поймал его смущённый взгляд.

Когда дверь затворилась, то папа обратился к Александру:

— Ты был прав. Этот юноша предан и честен. Но на душе у него тяжесть. Что с ним?

Александр поразился проницательности первосвященника и коротко рассказал о происшествии в замке Перигё.

Папа выслушал молча, потом перекрестился.

— Жестоко, — сказал он тихо. — Но таков этот мир. Невинно пострадавшая, я уверен, оказалась в лучшем мире. Это было бы справедливо. А ведь если нет справедливости хотя бы после смерти, то на что же надеяться и во что верить? Молись за неё, сын мой. И за него молись. А теперь ступай. Брат Бруно ждёт тебя. У него как всегда много работы.

На последнее замечание епископы заулыбались, видно хорошо зная епископа Бруно.

Александр поклонился, поцеловал папский перстень и вышел.

В канцелярии была естественная для последних дней перед собором суета. Писцы сортировали письма, которые продолжали прибывать со всей Европы.

Александр сел за свой стол и погрузился в работу. Писем скопилось столько, что он едва успевал их разбирать. Аббаты жаловались на притеснения со стороны феодалов. Светские владыки искали союза с папским престолом или пытались диктовать свою волю. А были ещё и письма от частных лиц — прошения о помиловании, о разрешении на брак, о возвращении в лоно Церкви.

Часа через три Бруно подозвал его к себе. Епископ выглядел усталым, но собранным. На столе перед ним лежало несколько листов пергамента, исписанных мелким, убористым почерком.

— Вот порядок заседаний, — сказал он, понизив голос. — Смотри и запоминай. Это важно. Ты будешь присутствовать на всех заседаниях и вести записи.

Александр придвинулся ближе и стал слушать.

Собор, как объяснил Бруно, откроется восемнадцатого ноября торжественной мессой в соборе Нотр-Дам-де-Клермон. После мессы начнутся заседания. Первые дни, восемнадцатого и девятнадцатого, будут посвящены вопросам веры и церковной дисциплины. Отлучение короля Филиппа Французского за его незаконный брак с Бертрадой де Монфор будет подтверждено и оглашено публично, будет подтверждено аннулирование брака императору. Затем, двадцатого ноября, собор займётся вопросом о симонии и торговле церковными должностями. Двадцать первого о браках клириков и о необходимости соблюдения целибата. Двадцать второго о монастырской реформе, о подчинении монастырей епископской власти. Двадцать третьего и двадцать четвёртого о нарушениях Божьего мира: о разбойничающих баронах, о войнах между христианами, о необходимости соблюдать перемирие в святые дни. Двадцать пятого разбор тяжб между аббатами и епископами, между монастырями и феодалами. Таких тяжб накопилось множество, и папа намерен разобрать хотя бы самые важные.

Двадцать шестого ноября, продолжал Бруно, будет объявлено о предстоящем выступлении его святейшества, а на следующий день, двадцать седьмого, папа произнесёт речь, которая, как все надеются, изменит судьбу христианского мира.

— Речь будет произнесена не в соборе, — добавил Бруно, — а на площади за городскими стенами, потому что собор не сможет вместить всех желающих. Там поставят высокий помост, под которым разместятся писцы. Петру Пустыннику позволят говорить первым. Потом выйдет папа.

Александр слушал и мысленно сравнивал услышанное с тем, что помнил из учебников. Кажется похоже на то, что он помнил. И речь папы, и выступление Петра, и огромная толпа на площади. Он помнил также, что именно после этой речи тысячи людей нашили на одежды красные кресты и поклялись идти в Иерусалим. И что начался поход, который позже назовут Первым крестовым.

— Его святейшество сам пишет речь, — сказал Бруно. — Он никому её не показывает. Говорит, что вдохновение должно прийти свыше. Я видел, как он работает над ней по ночам. Он почти не спит последние дни.

Александр кивнул. Он знал, что речь Урбана II станет одним из самых знаменитых выступлений в истории христианства. Знал, что её будут цитировать веками. И вместе с тем в груди его росла тревога. Он помнил, чем закончится этот поход. Помнил, сколько людей погибнет по дороге в Иерусалим , в том числе и в отрядах Петра Пустынника. И снова, как в тот день, когда он узнал о прибытии проповедника в Клермон, он почувствовал себя песчинкой в водовороте истории.

— Что с тобой? — спросил Бруно, заметив его состояние.

— Ничего, владыка, — ответил Александр, заставляя себя вернуться к действительности. — Просто задумался. Всё это так грандиозно!

Бруно понимающе кивнул, сказал, что сам содрогается перед грядущим, и отпустил его.

День прошёл в хлопотах. Александр трудился до самого вечера, почти не отрываясь от работы. Когда за окнами канцелярии начало темнеть, он уже собирался уходить, но к нему подошла всё та же пожилая служанка императрицы. В руке она держала небольшую свечу в подставке.

— Её Величество желает видеть тебя, — снова, как и в прошлые разы, сказала она.

Александр поднялся. Сердце забилось чаще. Он и ждал этой встречи, и боялся её. Последний разговор, его порывистые действия и её реакция на них, оставили в его душе щемящее чувство, которое он до сих пор не мог толком осмыслить. Он понимал, что, кажется, уже влюбляется. А может, пропал не сейчас, а сразу, как увидел её. Понимал, что эта женщина императрица, что между ними пропасть. Или не императрица? Епископ Бруно упомянул о браке императора и очевидно имел в виду брак с Евпраксией. Слишком сложно; он не мог сейчас думать связно.

Служанка провела его через длинный коридор в галерею, выходившую на сад у крепостной стены. Здесь было тихо, безлюдно и почти темно , и лишь одинокий факел в нише отбрасывал на каменные стены пляшущие тени. Вдоль стены стояли деревянные скамьи, прикрытые от ветра старыми щитами с потускневшими гербами.

Сад, несмотря на ноябрь, всё ещё хранил следы былой красоты. Кусты самшита, аккуратно подстриженные, зеленели у стены, хотя листва их потемнела и пожухла. На клумбах, разбитых вдоль дорожек, торчали сухие стебли роз, а между ними темнели пучки вереска, который цвёл даже сейчас, в преддверии зимы. Дорожки были посыпаны гравием. В центре сада темнел небольшой пруд, подёрнутый у кромки тонким, прозрачным ледком. В нём, как в зеркале, отражалось тёмное небо и несколько ранних звёзд.

Евпраксия сидела на каменной скамье у балюстрады, закутавшись в длинный плащ, подбитый мехом. Рядом с ней стояла жаровня с тлеющими углями, от которой поднималось слабое тепло. Служанка проводила Александра и бесшумно удалилась.

— Садись, — сказала императрица, не оборачиваясь.

Александр сел рядом, стараясь держаться на некотором расстоянии, чувствуя неловкость. Может быть, оттого что вчера позволил себе слишком много. Может быть, оттого что не понимал, что же делать дальше.

— Прости меня за вчерашнее, — сказала она негромко. — Я не должна была говорить всего этого. Не должна была срываться. Ты ни в чём не виноват. Просто мне нужно было кому-то рассказать. Кому-то, кто выслушает.

И после этих слов всё снова стало легко и понятно. Александр покачал головой.

— Не извиняйся. Я рад, что ты доверилась мне. Понимаю, как это тяжело.

Она слабо улыбнулась, подняв взгляд. В неверных сполохах огня отразились её прекрасные глаза, в которых было что-то непонятное, но влекущее.

— Ты всегда так говоришь? Понимаешь всё и всех?

— Нет, — честно ответил Александр. — Но тебя я понимаю. Ты… прошла через ад. И выжила. Такого не пожелаешь никому, а уж тем более столь невинному, чистому и прекрасному созданию, как ты.

Она помолчала, глядя в сад. Тишину нарушал только треск углей в жаровне и далёкий звон колоколов, созывающих верующих на вечернюю молитву.

— Расскажи мне ещё что-нибудь о Руси, — внезапно попросила она, и голос её прозвучал почти по-детски. — Мне нравится, как ты говоришь. У тебя такой голос... он успокаивает.

Александр задумался. Что рассказать? Он и так уже выложил ей все разрозненные сведения, что знал о нынешних временах. Но вдруг в памяти всплыла одна история, которую он читал в детстве в книге о русских святых. История о муромском князе Петре и его жене Февронии. Правда, действие её происходило гораздо позже нынешнего времени, примерно через сто лет, если он правильно помнил. Но сути это не меняло. Он решил, что может рассказать эту историю, не вдаваясь в подробности времени.

— Я расскажу тебе одну историю, — начал он осторожно. — Это предание о том, что будет... или было. Не знаю точно.

Она подняла на него заинтересованный взгляд.

— Однажды князь по имени Пётр, правивший в городе Муроме, женился на простой девушке по имени Феврония. Она была дочерью бортника, собирателя дикого мёда, но обладала мудростью и даром исцеления. Бояре невзлюбили её за низкое происхождение и потребовали от князя изгнать жену. Тогда Пётр, не желая предавать свою любовь, оставил княжество и уплыл вместе с Февронией по Оке.

Евпраксия слушала очень внимательно, чуть подавшись вперёд. Александр продолжил:

— Они плыли в лодке, и с ними был некий человек, который, глядя на княгиню, возымел к ней нечистые помыслы. Феврония, будучи женщиной мудрой и прозорливой, сразу это поняла. Она не стала кричать, не стала обвинять. Она велела ему зачерпнуть воды сперва с одной стороны лодки, а потом с другой и спросила, одинакова ли вода на вкус. Тот отвечал, что одинакова. Тогда она сказала ему: «Так и естество женское одинаково. Почему же ты, позабыв про свою жену, о чужой помышляешь?»

Императрица улыбнулась.

— Так мудрая женщина преподала урок целомудрия, — закончил Александр. — Не криком, не гневом, а простым сравнением. Позже она стала святой, удалившись с мужем в соседние монастыри. И даже смерть не разлучила их. Они умерли в один день. И когда их пытались похоронить порознь, то неизменно оказывались вместе. Их любовь победила всё. Даже смерть.

Евпраксия произнесла задумчиво:

— Хорошая история. Я запомню её. Странно, но мне кажется, что я что-то подобное уже слышала. Может быть, от няньки в детстве. Или от отца. Он любил рассказывать нам с Ростиславом разные истории перед сном.

Александр вспомнил, что о её брате Ростиславе было что-то в «Слове о полку Игореве», но что именно, вспомнить не смог. Он знал, что повесть о Петре и Февронии будет написана только через несколько столетий, но решил не углубляться. Мало ли, вдруг существовал какой-то ранний изустный вариант этого сюжета, который передавался от поколения к поколению.

Некоторое время они сидели молча. В саду стемнело окончательно. Звёзды, мелкие и яркие, высыпали на небе. Морозный воздух пощипывал лицо.

Потом Евпраксия заговорила, и голос её снова задрожал:

— Я была не права. Вчера, когда рассказывала о муже. Я говорила так, будто он — исчадие ада. Но это не совсем правда. Он был... другим когда-то. Или мне казалось, что другим. Он умел быть обаятельным. Он говорил такие слова, которые я хотела слышать. А потом всё изменилось. Или, может быть, ничего не менялось, а я просто наконец увидела его настоящего. Не знаю. Я запуталась, Александр. Запуталась в своей жизни. Единственное, что я знаю точно, — я не хочу больше быть игрушкой в чужих руках. Не хочу, чтобы меня использовали, как разменную монету в политических играх. Может, обычной семьи и деток?

Она замолчала, и Александр услышал, как она всхлипнула. Он не знал, что сказать. Все слова казались пустыми и ненужными. Но молчать было нельзя, и он заговорил — тихо, почти шёпотом:

— Ты не разменная монета. Ты удивительная. Ты сильная. Ты пережила такое, что сломало бы многих. И осталась собой. Пережив всё, что выпало, ты так прекрасна и чиста! Это восхищает. Я никогда не встречал такой женщины, как ты.

Она подняла на него глаза, полные слёз.

— Я не сильная, Александр. Я просто умею прятать слабость.

— Сила не в том, чтобы не чувствовать боли. Сила в том, чтобы чувствовать её и всё равно идти вперёд. Ты идёшь. Ты никого не боишься. Какая бы женщина сумела добиться аудиенции и защиты папского престола?

Она отвернулась, вытирая слёзы краем покрывала. Потом вдруг спросила:

— А ты? Ты сильный?

Александр задумался. Он никогда не считал себя сильным. Он был обычным парнем. Но сейчас, глядя на эту женщину, он вдруг понял, что не может быть слабым. Не перед ней.

— Я знаю, что хочу быть сильным. Хочу защищать тех, кто мне дорог. Хочу... быть рядом с тобой. Если ты позволишь.

Слова вырвались сами собой. Он не планировал этого говорить, не обдумывал заранее. Но когда сказал, вдруг понял, что это правда.

Императрица посмотрела на него. В её глазах был испуг, но также и что-то другое, что Александр не решился обозначить. Но что-то нежное.

— Не надо, Александр, — прошептала она. — Я... я уже не верю в красивые слова. Слишком часто их произносили те, кто потом предавал.

— Я ничего не обещаю, ни в чём не клянусь, — ответил он. — Я просто говорю, что хочу быть рядом. Говорю то, что чувствую. Если ты позволишь.

Она помолчала, пристально глядя на стену, словно трещинки и неровности между плитами были ей очень важны. Потом вдруг встала и поправила покрывало.

— Мне пора идти. Спасибо тебе за историю. И за всё спасибо. Но мы больше не должны видеться.

Она повернулась и быстро пошла по галерее прочь. Александр остался один в темноте, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Он понимал, что перешёл черту и сказал то, что не следовало. И вместе с тем ни о чём не жалел.

Домой он вернулся поздно, когда уже совсем стемнело. Все уже спали, и только Утред сидел на скамье у входа, потягивая вино из кувшинчика и закутавшись в плащ.

— Отче? — тихо позвал он чуть пьяным голосом. — Составишь компанию?

Александр сел рядом и долго молчал, глядя на звёзды.

— Всё хорошо, — сказал он невпопад. — Просто устал. Иди спать. Тебе рано напиваться, не по возрасту.

Утред послушался, кивнул и ушёл в дом. Александр остался сидеть один с полупустым кувшином, глядя в ночное небо и думая о том, что завтра начнётся новый день и что его ждёт, что случится ещё, он уже понятия не имеет. Забавно. Он знает исход глобального события, которое вот-вот случится, знает, чем всё закончится для десятков тысяч людей, а что случится с ним всего-то через несколько часов, понятия не имеет.

Он просидел так около часа, когда во дворе послышались шаги. Это был Элезар. Он вошёл в дом, держа в руках дорожный мешок.

— Я ухожу, — сказал он просто. — Пётр ждёт меня. Дом, где он остановился, рядом с собором. Мне нужно быть при нём.

Александр поднялся и крепко обнял друга.

— Будь осторожен, — сказал он. — И помни, что мы всегда рядом. Если что-то понадобится, то только дай знать.

Элезар улыбнулся.

— Ты уже столько сделал для меня. Я не забуду этого.

Они обменялись рукопожатиями, крепкими, мужскими, и Элезар вышел в ночь. Александр проводил его взглядом и снова опустился на скамью к кувшинчику вина, который делал всё чуть проще, хотя и ни на йоту не понятнее.

До начала собора оставалось три дня. И Александр боялся и ждал того, что наступит после.

Глава 10. Клермон. Собор.

Церковный собор открылся восемнадцатого ноября торжественной мессой в Кафедральном храме Богоматери Успения, построенном сто пятьдесят лет назад епископом Клермона Стефаном II. Это было величественное здание, выполненное, как и дворец епископа, в романском стиле.

Александр стоял в толпе писцов и мелких клириков, прижатый к холодной каменной стене, и смотрел, как папа Урбан в полном облачении, с тиарой на голове, медленно шествует к алтарю. Дым ладана плыл под сводами густыми клубами, смешиваясь с пением хора. В голосах певчих, строгих и возвышенных, ощущалась особая торжественность, словно сам Господь незримо присутствовал здесь, осеняя начинающееся великое дело. Александр думал в этот момент, что никогда прежде не ощущал такого единства с тысячами незнакомых людей, собравшихся со всех концов христианского мира.

Элезара на мессе не было. Он находился при Петре Пустыннике, который предпочёл молиться в маленькой церкви Святого Илария за городом, подальше от пышных церемоний. Александр знал это, потому что накануне вечером они виделись мельком у городских ворот. Элезар выглядел усталым, но собранным. Он коротко рассказал, что Пётр почти всё время проводит в молитвах, а его проповеди на улицах города теряются в общем шуме. Теперь, когда в Клермон съехалось столько народу, проповедников стало больше, чем торговцев, и хотя Пётр и был самым известным, но был лишь одним из них. Он говорил то же самое, что и все. Выглядел как все. Был как все. Александр хотел расспросить подробнее, но не успел. Элезар торопился обратно, бросив на прощание, что постарается вырваться на площадь, когда папа будет говорить главную речь.

После мессы начались заседания. Первые два дня, как и говорил епископ Бруно, были посвящены вопросам веры и церковной дисциплины. С утра до ночи Александр сидел в канцелярии или в зале заседаний, записывая всё, что говорилось и решалось. Бруно требовал точности и подробности, и Александр старался не упустить ни слова. Порой смысл богословских споров ускользал от него, он путался в терминах, но общий ход собрания вырисовывался ясно. Папа намеревался навести порядок в Церкви, прежде чем двинуть крестоносцев на Восток.

На третий день, двадцатого ноября, собор приступил к самому громкому из дел — отлучению короля Филиппа Французского. Александр сидел за своим столиком, сжимая в пальцах перо, и смотрел, как в зал входят посланники короля. Их было трое — все в богатых одеждах, с золотыми цепями на шее, но лица их выражали тревогу. Один из них, высокий старик с длинной седой бородой, вышел вперёд и начал говорить. Он говорил долго, витиевато, ссылаясь на древние каноны и приводя примеры из истории, пытался доказать, что король не виновен в том, в чём его обвиняют, что его брак с Бертрадой де Монфор не противоречит церковным установлениям, что прежний брак Филиппа был расторгнут по законным основаниям. Слушая его, Александр невольно отметил, как ловко тот обходит самые острые обвинения. Но папа слушал молча, не перебивая, и лицо его оставалось непроницаемым.

Потом поднялся один из епископов, назначенных королём Филиппом. Александр знал его имя и видел его у папы, когда приходил к нему с Элезаром. Его звали Гуго из Суассона, и он был там аббатом.Кажется, он даже был отлучён за поддержку антипапы. Он ожидал, что тот вступится за короля, ведь своим возвышением он был обязан именно ему. Но вместо этого Гуго, тяжело ступая своими толстыми ногами, вышел на середину зала, преклонил колено со вздохом перед папой и громко произнёс:

— Я признаю власть Вашего Святейшества как единственного и законного главы Церкви. Я прошу подтвердить моё назначение, дабы я мог служить Господу под вашим руководством.

За ним последовали ещё несколько епископов и аббатов, назначенных королём в обход папской воли. Все они один за другим склоняли колени и просили подтверждения. Папа каждому давал благословение, но Александр заметил, что он не спешит с ответом. Он словно испытывал их, проверял, насколько искренне их покаяние.

Когда с этим было покончено, слово взял кардинал Иоанн Гаэтанский, бывший папский легат, известный своей непримиримостью к симонии, торговле церковными таинствами. Его Александр тоже знал — это был второй из присутствующих на встрече Элезара и папы епископов. Он коротко и жёстко перечислил все нарушения, совершённые королём, и потребовал подтвердить отлучение, ранее наложенное на короля епископом Лиона и проигнорированное им. Посланники пытались возражать, но тщетно. На голосовании даже те, кто только что просил папу о подтверждении, подняли руки в знак согласия, и отлучение было подтверждено единогласно.

Александр записывал, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы. Он думал о том, что сейчас здесь, в этом зале, вершится не просто церковный суд. Вершится суд над королём, и король этот бессилен. Уже вторично за историю Капетингов папский престол так открыто и жёстко указывал французскому монарху его место. До того, так же за незаконный брак и любовь, был отлучён дед нынешнего короля Роберт Второй, прозванный, как ни странно, Благочестивым. Про него говорили, что он был единственным человеком в ту эпоху, кто любил свою жену. Но ему всё же пришлось развестись. И что-то подсказывало Александру, что это только начало и схожая судьба рано или поздно ждёт и нынешнего монарха. У Александра не возникло ощущения, что это хорошо поставленный спектакль, но он понимал, что это именно он и есть. Режиссёр же этой постановки теперь встал с престола и величественно удалился, ознаменовав, что очередной день дебатов окончен.

На следующий день, двадцать первого ноября, разбирался вопрос о симонии. Здесь страсти накалились ещё сильнее. Обвинения в торговле должностями сыпались одно за другим. Несколько епископов были смещены прямо на заседании. Александр видел, как они выходили из зала с лицами, искажёнными гневом и стыдом, и думал о том, что Церковь действительно пытается очиститься, хотя это очищение даётся ей большой кровью.

Двадцать второго ноября обсуждался целибат. И снова споры, и снова взаимные обвинения. Александр слышал, как один аббат кричал, что принуждение к безбрачию противоестественно, и его поддерживали очень многие. Огромное количество священников и даже епископов имели жён, а кто-то и детей. Некоторые передавали свои должности фактически по наследству. Но папа был непреклонен. Решение осталось в силе: клирики, вступившие в брак, должны были оставить своих жён или сложить сан. Александр записывал и думал о том, что многие остались при своём мнении и немало таких, кто считал целибат чрезмерной строгостью. Вряд ли это установление будет соблюдаться непреклонно. Сам он никогда не был монахом в полном смысле слова, обетов не давал, и всё же жил почти по монашеским правилам, привыкнув к ним. Но сейчас, после всего, что произошло между ним и Евпраксией, он особенно остро чувствовал всю тяжесть и несправедливость этого установления. Ему отзывались слова того аббата, который говорил не только о давних традициях, но и напоминал о том, что брак является естественным состоянием человека даже в раю, ссылаясь на Адама и Еву.

Следующие дни, двадцать третьего и двадцать четвёртого ноября, были посвящены Божьему миру. Обсуждались нарушения перемирия, нападения на паломников, разбой, который творили даже те, кто называл себя рыцарями и баронами. Александр слушал и вспоминал всё, что видел по дороге в Клермон. Замки, где походя могли убить. Разбойники в лесах. Он знал о войнах между баронами и даже с королями, от которых страдали только крестьяне. Всё это сейчас прямо и открыто именовалось грехом, а папа требовал положить этому конец. Но он снова понимал, что и этот призыв не будет услышан. Хотя как знать. Может быть грядущие события хоть ненадолго притушат войны христиан между собой.

Двадцать пятого ноября разбирались тяжбы между монастырями и феодалами. Это было долго и утомительно. Александр устал записывать. Он чувствовал, что силы его на исходе, но Бруно требовал исполнительности и точности.

Вечером двадцать пятого, когда он уже собирался уходить, к нему подошёл один из папских служек и тихо сказал, что его присутствие требуется на закрытом заседании. Александр не сразу понял, о чём речь, но когда вошёл в малую залу, где уже собрались лишь несколько доверенных лиц папы, сердце его забилось чаще. В углу, на простой скамье, сидела Евпраксия. Она была одета в тёмное платье без украшений. Лицо её было бледным и спокойным, но невероятно красивым. Александр хотел подойти, но не решился. Он сел на своё место, сжимая перо, и стал ждать. Он понял, что решение об аннулировании брака императрицы было перенесено, и так уж вышло, что на этом заседании будет присутствовать и он.

Когда все собрались, папа кивнул Евпраксии. Она встала, сделала несколько шагов вперёд и заговорила. Голос её звучал тихо, но твёрдо. Она рассказала о своём браке с Генрихом. О том, как он превратился в мучителя и осквернителя брачного ложа. О том, как он подвергал унижениям и насилию, уничтожающему саму суть христианского брака. О том, как в конечном итоге держал её в заточении. О том, как она бежала и спаслась только благодаря помощи другой женщины, Матильды Тосканской.

Александр слушал, и пальцы его, державшие перо, побелели от напряжения. Он уже слышал эту историю, но сейчас, когда она звучала из её собственных уст, перед лицом папы, она обрела какую-то новую, страшную весомость. В зале стояла тишина, и только её голос разносился под сводами. Никто не кашлянул, никто не шевельнулся. Когда она закончила, папа долго молчал. Потом поднялся, перекрестил её и произнёс:

— Церковь признаёт твой брак недействительным. Ты свободна.

Евпраксия поклонилась. На мгновение её взгляд встретился со взглядом Александра. Ему почудилось, что в её глазах он увидел нечто большее. Но длилось это всего миг. Она выпрямилась и вышла, не сказав ни слова.

Двадцать шестого ноября было объявлено, что завтра папа выступит перед всем народом. Весь Клермон пришёл в движение. Люди, которые ещё вчера спорили о канонах и десятинах, сегодня думали только о предстоящей речи. Александр слышал, как на улицах передавали друг другу слухи, что папа призовёт к походу на Иерусалим, скажет нечто великое, что изменит судьбу мира.

Элезар в эти дни метался между лагерем Петра и городом. Пётр почти не участвовал в заседаниях собора. Он проповедовал на площадях, но его голос тонул в хоре других проповедников. А вот Готье Нищий собирал вокруг себя большие толпы, обещая землю и свободу. Какие-то безвестные монахи кричали о конце света. А Пётр говорил тихо, но его слушали те, кто знал его давно и верил в его святость. И таких всё же было немало. Элезар пытался узнать, о чём Пётр беседует с епископами, но всякий раз натыкался на уклончивые ответы. Проповедник явно что-то замышлял, но не желал посвящать в свои планы даже ближайших своих спутников.

Наконец настало утро двадцать седьмого ноября. День был холодным, но ясным. Солнце едва поднялось краем над горами, словно золотая облатка, и его лучи заливали площадь за городскими стенами, где уже с рассвета начал собираться народ. Александр вышел из дома, когда только рассвело, вместе со своими спутниками. Русичи держались вместе, Утред шёл справа, а Аглаек плёлся где-то позади.

На открытом месте за стенами уже стоял высокий помост. Вокруг него теснились епископы, аббаты, кардиналы. Чуть поодаль, на конях, прибыли знатные рыцари — Раймунд Тулузский, Годфруа Бульонский и, к удивлению Александра, Гуго Вермандуа, которого он встречал ранее. Удивление было оправданным, ведь Гуго был братом отлучённого недавно короля и не мог присутствовать тут иначе, как с ведома Филиппа Первого. Но раньше на Соборе Александр не видел ни его, ни даже его гербов дома де Валуа. Были там и иные бароны, и знатные лица Европы. Он поймал себя на мысли, что смотрит на них как на живых людей, а не как на персонажей из далёкого прошлого. И от этого становилось не по себе, потому что он знал, сколько из них не вернётся. Одно дело читать о погибших, другое дело видеть живых людей, которым предстоит умереть.

Народу собралось столько, что яблоку негде было упасть. Женщины, старики, дети, крестьяне, ремесленники, рыцари — все смешались в одном огромном море. Тысячи лиц, и на каждом ожидание. Гул стоял такой, что Александр едва слышал собственные мысли. Он нашёл Элезара в толпе у самого помоста. Тот стоял, прямой, как натянутая струна, и смотрел вперёд, словно ожидая чуда.

Первым с речью поднялся Пётр Пустынник. Толпа на мгновение затихла, узнав его. Он был в своей обычной грубой рясе, босой, не смотря на прохладу, но с расчёсанной благообразной бородой и обычной доброй улыбкой. Он поднял руки, и все замерли. Но то, что он сказал, было обычным. Ничего нового, ничего такого, что выделялось бы на фоне его прежних проповедей. Он говорил о страданиях христиан в Святой Земле, о необходимости покаяния, о грядущем походе. Говорил правильно, но тускло. Толпа слушала, но того восторга, которого ожидал Александр, не было. Все ждали иного. Элезар стоял рядом, и на лице его не отражалось ничего.

Пётр закончил и отошёл в сторону. На лице его отразилась досада, но мало кто уже смотрел на него. На помост вышел папа. Он был в белой рясе, но без тиары, с непокрытой головой. Очень немолодой, но всё ещё полный внутренней силы, он обвёл толпу взглядом, и гул, было поднявшийся, стих сам собой. Наступила такая тишина, что Александр, стоявший у подножия, слышал только собственное дыхание.

Урбан II заговорил. Голос его звучал негромко, но благодаря безветрию разносился далеко вокруг, проникая в каждую душу.

— Возлюбленные братья моего Господа Иисуса Христа — епископы, священники, аббаты, весь народ франков, которому нет равных в благочестии и доблести! Я, Урбан, верховный понтифик, смиренно именуемый рабом рабов Божиих, обращаюсь ныне к вам не от себя, но от Самого Христа. Ибо вы знаете: сказано Спасителем: «вы соль земли». Если соль потеряет силу, то чем сделаешь её солёной? Так послужите же Господу и Церкви Его с дерзновением, чтобы стяжать награду вечную.

Я умоляю вас: обратите слух ваш к стенаниям, доносящимся с Востока. Из града святого Иерусалима, из Константинополя, из всех пределов Романии приходят вести одна другой ужаснее. Проклятое племя персидских турок, дикий и безбожный народ, порождение ехидны и слуга дьявольской злобы, вторглось в земли христиан. Словно саранча, налетели они, и нет им числа.

Слушайте же и скорбите! Вот что творят эти слуги ада: хватают они рожденных во Христе людей, одним вспарывают от живота до горла и выпускают внутренности, других привязывают к столбам и, обнажив, пронзают стрелами, покуда несчастный не упадет замертво под собственными потрохами. Иных обрезают языческим ножом. Не для веры, а ради поругания, обагряя кровью святую купель! Иных разрубают пополам, сажают на колья, сдирают кожу живьем, а церкви наши превращают в стойла для скота либо вовсе сжигают с молящимися внутри. Дев, освященных Господу, насилуют на соборных камнях, святые алтари оскверняют всяческой мерзостью, а святые дары попирают ногами. Даже грудных младенцев разбивают о стены! Говорю вам: если я стану перечислять все их зверства, не хватит дня сего, ибо сама земля вопиет к небу об отмщении.

И посреди этих мук святейший из городов, Иерусалим, пуп земли, место страданий и воскресения Спасителя, где ступала Его пречистая нога. Он ныне в плену у нечестивых, он томится в оковах и молит вас, детей своих, о свободе. И паломники, что приходят поклониться Гробу Господню, терпят побои, грабеж, а часто и смерть прямо у врат храма, даже не дойдя до святого порога.

Взгляните же на себя, о народ, избранный и возлюбленный Богом! Вы, франки, кем Господь украсил особой славой, равно как некогда колено Иудино. Вспомните великих предков ваших: непобедимого Карла Великого, сына его Людовика Благочестивого и прочих государей, что расширяли царство Христово и сокрушали язычников. Неужели вы, их наследники, останетесь в позоре?

Какой срам и вечное бесчестие осядет на имени вашем, если вы не поможете единоверным братьям! Если столь презренное и отвратительное племя, лишенное воинской доблести и служащее лишь дьявольским силам, одолеет народ, блистающий именем Христовым! Неужели мы попустим, чтобы у Гроба Господня распоряжались те, кто не чтит Бога живого? Пусть восплачут сердца ваши, ибо молчат ваши мечи.

Помыслите и о другом: земля, которую вы населяете, стеснена отовсюду горами, морями и лесами. Она едва может прокормить вас, отсюда ваши междоусобные брани. Вы грызете друг друга, словно звери, ведете частные войны, разбойничаете и проливаете братскую кровь, навлекая на себя гнев Божий. Отныне же умолкните в распрях! Да уляжется всякая вражда, и пусть мечи ваши обратятся туда, где это угодно Небесам.

Вы, кто привык злобно воевать против единокровных, — станьте воинами Христа! Вы, кто скитались в разбое, — стяжайте законную добычу, отвоевывая землю обетованную. Вы, кто за гроши служили наемниками, — получите воздаяние вечное. Вы, кто здесь убоги, — там обрящете богатство. Земля та, поверьте, не иссушена, но течет молоком и медом, словно второй земной рай. Ее Господь назначил сынам Израилевым, а ныне дарует сынам франков — ревнителям веры. Иерусалим, откуда бьет ключ спасения всей вселенной, ждет своих освободителей!

Теперь слушайте самое важное. Не я обещаю, но Сам Христос через меня, недостойного. Всякому, кто, движимый благочестием и желанием помочь святым местам, а не ради славы или корысти, отправится в сей поход, в сей же миг отпускаются все грехи, в коих он искренне исповедался. Если же кто падет на суше, на море или в битве с язычниками, — да будет ему смерть сия заменой всякого епитимьи: он войдет в Царствие Небесное как мученик, и душа его минует чистилище. Воистину говорю вам: идущие туда оставляют жизнь временную ради жизни вечной. И пусть никто не сомневается: Сам Господь будет их предводителем, и ангелы его ополчатся впереди войска вашего.

Не медлите же. Возвращайтесь в дома ваши, устрояйте имения, запасайтесь средствами, чтобы с окончанием зимы, с ближайшей весной, принять знак Господа. И да будет этим знаком крест! Пусть нашивает его каждый на плечо или на чело из красной ткани, в память крови Христовой. Где бы вы ни шли, да сияет крест пред вами, и наступайте смело, ибо начертали на себе печать спасения.

Наконец, завещаю вам и еще одно: пусть объединяющий вас клич раздается в битве вместо всякого военного знамени. Когда сойдетесь в бою с неверными, да гремит над рядами вашими единым громом: «Так хочет Бог! Так хочет Бог!». Ибо воистину Господь хочет вашего подвига.

Ступайте же с миром и прощением. И пусть святой Михаил, вождь небесных воинств, укрепляет вас в брани, а крест Господень ведет вас к победе. Аминь.

Последние слова утонули в громовом крике, который взорвался над площадью. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга. Кто-то падал на колени и молился. Кто-то уже срывал с себя плащи и начинал рвать их на полосы, чтобы нашить красный крест. Крики «Deus vult!» («Так хочет Бог!») слились в один оглушительный рёв, который, казалось, достигал небес.

Александр записывал, и рука его дрожала. Он знал, что так будет. Знал, что эта речь войдёт в историю. Но одно дело знать, и совсем другое видеть и слышать самому. Видеть, как тысячи людей в едином порыве поднимаются и клянутся идти на смерть. Он смотрел на их просветлённые, восторженные лица и думал о тех, кто никогда не вернётся.

Элезар стоял рядом, не отрывая взгляда от папы. Вдруг он сделал шаг вперёд, выхватил из ножен меч и, подняв его к небу, воскликнул:

— Клянусь Господом нашим и всеми святыми! Я пойду в Иерусалим и не вернусь, пока не поклонюсь Гробу Господню! Да будет на то воля Божья!

Он опустился на колени и, сорвав с плеча явно заготовленный загодя кусок ткани, протянул его стоявшему рядом рыцарю. Тот молча вынул кинжал, отрезал две неровные полосы и накинул их крест-накрест на спину преклонившему колени юноши. Элезар поднялся, подхватив ниспадающие обрезы, и Александр увидел в его глазах тот самый огонь, который потух было в последние недели. Но теперь это был не просто огонь веры. Это был огонь решимости, в котором не было места сомнениям.

— Мы с Петром немедленно уезжаем в Лотарингию, — шепнул на ухо Александру Элезар. — Прости, сам узнал полчаса назад.

— Мы обязательно встретимся. Поход лишь в следующем году, — ответил ему друг. Они обнялись, и Элезар поспешил за удаляющимся проповедником и его свитой.

Толпа неистовствовала. Рыцари, епископы, простые крестьяне — все пробивались к папе, чтобы принести обет и получить крест. К вечеру запас ткани, припасённой для нашивок, иссяк, и люди рвали собственные одежды. «Так хочет Бог!» гремело над полем. Но Александр этого не видел. Вскоре после друга он и сам отправился с площади.

Александр не пошёл домой. Что-то тянуло его во дворец. Он не отдавал себе отчёта, зачем идёт туда. Просто ноги сами несли его знакомыми коридорами, мимо пустых залов и безмолвных галерей. Стражи у ворот не было. Все, кто мог, убежали на площадь слушать папу или праздновать где-то. Дворец стоял пустой и гулкий.

Александр поднялся по знакомой лестнице на второй этаж, миновал коридор и остановился перед дверью, ведущей в покои, которые ещё недавно принадлежали императрице Адельгейде. Теперь она ею не была. Её брак признали ничтожным, и она снова стала Евпраксией, дочерью киевского князя. Он замер на мгновение, потом толкнул дверь. Она подалась без скрипа.

В комнате было полутемно. Евпраксия стояла у окна и смотрела вниз на площадь. Она не обернулась, когда он вошёл, словно ждала его. Александр подошёл и встал рядом, глядя на море людей, которые всё ещё не расходились, всё ещё что-то кричали, молились, смеялись и плакали. Её голова чуть наклонилась к его плечу, но она не коснулась его.

— Что ты видишь? — спросила она тихо.

Александр помолчал, потом ответил:

— Веру. Войну. И смерть.

Она помолчала, обдумывая сказанное. Потом повернулась к нему и заглянула в глаза. В её взгляде больше не было страха. Только усталость и что-то ещё, чему он не находил названия. Он наклонился, и она не отстранилась. Их губы встретились, и на мгновение всё вокруг перестало существовать. Ни площади, ни криков, ни этого города, готового сорваться с места и двинуться в неведомое. Только они двое.

— Обними меня, — прошептала она.

Он обнял её, прижал к себе и замер, глядя в окно. Там, внизу, тысячи людей всё ещё колыхались, словно море. Тысячи жизней, готовых оборваться. Тысячи историй, которые только начинались.

— Что их всех ждёт? Что ждёт нас? — прошептала она, не отрывая головы от его плеча.

Александр не ответил. Он стоял, обнимая её, и смотрел за окно. Он знал, что ждёт всех, но не знал, что ждёт их двоих. Поэтому он просто стоял и молчал, чувствуя, как её дыхание становится ровнее, а плечи перестают дрожать.

— Мы будем вместе, — сказал он наконец. — Мы всегда будем вместе. Ведь любовь всё побеждает.

Она отстранилась, не разжимая рук, сомкнутых на его плечах, и улыбнулась сквозь слёзы.

— И никогда не перестаёт, — произнесла Евпраксия.

И в этот миг Александру показалось, что всё остальное не важно. Что есть только эта комната, этот тихий свет, это море людей за окном и две души, нашедшие друг друга посреди хаоса и столпотворения, даже столкновения двух миров. Прошлого и будущего. А что будет дальше? Да какое это имеет сейчас значение….

Глава 11. Лотарингия — Кёльн

Конец марта 1096 года от Рождества Христова выдался прохладным. Снег полностью сошёл, однако земля ещё не прогрелась, и поутру не только лужи в низинах покрывались лёгким ледком, но и ярко-зелёная трава покрывалась инеем, хрустевшим под копытами коней. Элезар стоял на невысоком холме у опушки леса и смотрел вниз, на деревню, над которой поднимались столбы дыма.

Дым был чёрный и густой. Горели не дома, а амбары. Люди его отряда, человек двадцать конных, выстроились полукругом позади, сжимая в руках кто копьё, кто топор, и лишь некоторые имели мечи, но у всех довольно хорошая броня. И у всех были нашиты на сюрко или плащах красные кресты. У кого из добротной ткани, у кого из обрывков собственных рубах. Две дюжины всадников на холме, а напротив, у въезда на единственную улицу деревни, уже собиралось ополчение местного барона. Там всадников было вдвое больше, и все при добротном оружии.

Впрочем, вооружены они тоже были по-разному, но явно лучше.

Элезар сжимал в руке обнажённый меч и чувствовал, как по спине, несмотря на холод, стекает струйка пота. Он не хотел этого боя. Ему вообще много чего не хотелось за последние месяцы. Не хотелось смотреть на то, во что превращается святое воинство Петра Пустынника. Не хотелось заступаться за воров. Не хотелось стоять здесь, на этом холме, и понимать, что он, сын священника, поклявшийся идти к Гробу Господню, сейчас будет проливать кровь христиан ради того, чтобы спасти от заслуженного наказания в виде верёвки на ближайшем суку людей, которые этой ночью ограбили деревенские закрома.

Дело было в том, что запасы, собранные за зиму, подошли к концу. Пожертвования, поначалу весьма щедрые и сыпавшиеся отовсюду, тоже иссякли. Армия Петра, расположившаяся в окрестностях замка правителя Нижней Лотарингии, росла с каждым днём. Люди приходили отовсюду. Из Франции, из Фландрии, Дании, из немецких земель, даже из далёкой Англии. Приходили иногда семьями, с детьми и стариками, с телегами, гружёнными скарбом, со скотом, который позже резали на еду. Приходили те, кто продал всё своё имущество, чтобы купить оружие и припасы. Приходили и те, у кого не было ничего, кроме посоха и веры. Эти последние составляли большинство.

К марту общая численность войска, если это скопище можно было назвать войском, достигла почти пяти десятков тысяч душ. Двадцать тысяч или около того шли за самим Петром, ещё одна значительная часть признавала его главенство лишь на словах, а на деле держались Готье Нищего, который уже давно не скрывал своих амбиций. Оставшиеся примыкали к мелким вождям, кто к графу Эмиху, вокруг которого было немало аристократов, кто к какому-нибудь безвестному монаху, который сам себя объявил пророком. И почти десять тысяч из числа этой «армии» составляли женщины и дети. Кто-то был со своими мужьями, но были и те, кто имели своих предводителей, монахинь или вовсе непонятных полубезумных женщин.

И всю эту ораву нужно было кормить.

Урожай прошлого года в Лотарингии, да и по всей северной Франции, был не слишком хорош. Дожди шли почти всё лето, зерно гнило на корню, и к весне цены на хлеб взлетели так, что за одну меру пшеницы отдавали серебряный браслет. Местные крестьяне, сами едва сводившие концы с концами, поначалу охотно делились припасами с паломниками на богоугодное дело. Им же отдавали и десятину. Но когда паломников стало слишком много, а запасы иссякли, началось глухое недовольство. Сперва ропот, потом стычки, а потом и открытый разбой.

Элезар, как один из ближайших к Петру людей, был поставлен им командиром отряда, насчитывавшего около трёх сотен рыцарей, составлявших костяк всего воинства. Были претенденты и родовитее, и сметливее, и хитрее. Но Пётр руководствовался иными критериями. Возможно, он видел искреннюю веру. Отчасти это назначение послужило поводом для раскола внутри единого воинства Христа.

Юноша изо всех сил пытался поддерживать порядок. Он организовал раздачу продовольствия, хоть и скудную, но хотя бы ежедневную. Он следил за тем, чтобы его люди не участвовали в грабежах. Он даже ввёл некое подобие дисциплины: за кражу у своих полагались палки, за насилие и вовсе петля. Но для контроля за порядком его трёх сотен не хватало. Основная масса войска, особенно та её часть, что шла за Готье Нищим, не подчинялась никому. В отрядах Готье, насчитывавших тысяч пятнадцать, тяжеловооружённых рыцарей было всего восемь человек. Восемь! Остальные были плохо вооружённые наёмники, бывшие разбойники, беглые крестьяне, которые никогда не держали в руках ничего тяжелее цепа. Дисциплина в этих отрядах отсутствовала напрочь. И потому каждую ночь кто-то уходил в окрестные деревни, а возвращался с награбленным.

Этой ночью ушли несколько десятков человек из тех, кого Элезар не успел приструнить. Они напали на деревню, принадлежавшую сеньору Далема, ныне управляемую вассалом графов бароном Гуго, следящим за порядком в графстве после смерти графа Генриха Лаахского, погибшего в прошлом году. Наследников Далема было аж двое, но кто из них законный, пока было не ясно, и всем распоряжался Гуго.

Воры выгребли зерно из амбаров, забили двух коров и уже вывозили награбленное из деревни, когда их настигла погоня. Барон, управляющий графством, человек решительный и вспыльчивый, собрал своих людей и бросился в погоню, намереваясь повесить грабителей прямо на месте. И теперь Элезар стоял на холме, глядя на то, как внизу, у околицы деревни, будущих крестоносцев окружили воины барона, и понимал, что должен что-то делать.

Он обернулся к своему отряду. Позади него, на крупном сером жеребце, сидел Бодуэн. Звероподобный и такой же огромный, рыжий, с неизменным длинным мечом на поясе. За те месяцы, что они провели вместе, фландрец стал его правой рукой. Он был немногословен, но надёжен, и Элезар ценил его больше, чем кого-либо из своих людей. А тот смотрел на юношу с отеческой заботой.

— Что думаешь делать? — спросил Бодуэн негромко.

— Вытаскивать их, — выдохнул Элезар и тронул коня.

Они спустились с холма и остановились в полусотне шагов от людей барона, заметивших их, но не проявивших беспокойства. Вблизи те выглядели ещё внушительнее. Человек сорок, все при оружии, с круглыми щитами и короткими копьями. Впереди, на вороном коне, сидел сам барон Гуго — мужчина лет сорока, широкоплечий, с обветренным лицом и седеющей бородой. Одет он был в добротную кольчугу, поверх которой был накинут плащ с белым львом на чёрном фоне.

— Эй, вы! — крикнул барон, заметив приближающихся всадников. — Кто такие? По какому праву вторгаетесь в мои земли?

Элезар подъехал ближе и поднял руку, показывая, что не ищет боя, хотя оружие держал наготове в другой руке.

— Я Элезар, сын Петра из Хайтабю, — сказал он громко. — Я из войска Петра Пустынника, идущего в Иерусалим. Эти люди мои, и прошу отпустить их.

— Отпустить? — барон расхохотался, но смех его был злым. — Они ограбили мою деревню! Они забрали зерно, забили скот! Я имею право повесить их прямо здесь, и никто мне не указ!

— Они сделали это от голода, — ответил Элезар, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — В нашем лагере десятки тысяч ртов, и запасы на исходе. Люди умирают. Я заплачу тебе за зерно и скот. Назови цену.

Барон прищурился.

— Ты заплатишь? А хватит ли у тебя серебра, мальчишка?

— Хватит, — твёрдо ответил Элезар. — Или я готов биться за их жизни. Один на один. Твой лучший воин против меня. Если я проиграю, то забирай зерно и скот, а этих вешай. Если выиграю, то отпускаешь их, а зерно и скот остаются у меня.

Барон задумался. В его глазах мелькнул интерес. Он оглянулся на своих людей, потом снова посмотрел на Элезара.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты сам напросился. У меня есть человек, который с радостью выбьет из тебя дурь. Жан!

Из-за его спины выехал огромный, почти квадратный воин в полном доспехе, с пехотным щитом и длинным мечом. Он был выше Бодуэна, и шире в плечах, но пока непонятно было, насколько он опытный боец. Впрочем, вряд ли барон стал бы выставлять неумеху.

— Вот этот? — спросил Жан, оглядывая Элезара с явным пренебрежением.

— Этот, — кивнул барон. — Убей его.

Элезар спешился, отдал поводья Бодуэну и вышел вперёд. Он чувствовал, как дрожат колени, но заставил себя успокоиться. Он дрался и не с такими. Это была не первая его стычка с местными феодалами, а тренировками он не пренебрегал. Сейчас он восстановил свою форму и даже преумножил её, стремительно взрослея. Он уже тоже был выше Бодуэна, но не такой здоровый, а скорее изящный. Чувствовалось, что своим телом он владеет великолепно, и двигался по-кошачьи грациозно.

Они сошлись на ровном месте, между двух холмов, где снег уже растаял, а земля была достаточно твёрдой, чтобы не скользить. Жан двинулся первым, обрушив на Элезара град тяжёлых, мощных, способных расколоть щит с одного попадания ударов. Элезар уклонялся, отступал, прикрывался щитом, но не атаковал сам. Он ждал. Он знал, что такой громила быстро выдыхается.

И действительно, через несколько минут Жан стал двигаться медленнее. Его удары потеряли точность, дыхание сбилось. Элезар, улучив момент, когда противник слишком высоко поднял щит после очередного удара, метнулся вперёд и подбил ему опорную ногу. Жан рухнул на землю, словно подкошенный бык. Элезар приставил остриё меча к его горлу.

— Довольно, — сказал он, тяжело дыша.

Барон помолчал, глядя на поверженного воина, потом кивнул.

— Забирай своих воров, — произнёс он сквозь зубы. — И проваливай.

Элезар убрал меч, помог Жану подняться, на что тот благодарно кивнул с уважением, и, не сказав больше ни слова, направился к коню. Бодуэн и остальные уже уводили тех самых грабителей, из-за которых всё началось. Справедливости ради, вид у них был пристыжённый. Хорошо, что хотя бы никого из местных не убили, а лишь угрожали.

— Ещё раз что-то подобное — и… — скрипнул зубами Элезар, проезжая мимо, — повешу сам!

Они вернулись в лагерь уже затемно. Лагерь представлял собой огромное, хаотичное скопление палаток, шатров, повозок и просто кострищ, разбросанных по замёрзшему полю на несколько миль вокруг замка. В воздухе стоял запах дыма, варева из котлов и конского навоза. Где-то плакали дети, где-то пели псалмы, где-то спорили до хрипоты о том, кому достанется лишний кусок хлеба. Элезар пробрался сквозь этот муравейник к своему небольшому, но добротному шатру, крытому промасленной тканью. Внутри тлела заботливо разожжённая кем-то жаровня, и было относительно тепло. Элезара многие любили и уважали за справедливость, хотя другие ненавидели и боялись по этим же причинам.

Он сел на походный табурет, стянул кольчугу, плеснул в кружку разбавленного вина и залпом выпил. Руки всё ещё дрожали после боя и скачки. Он устал от всего. Устал так, как не уставал никогда в жизни.

Допив вино, он достал из дорожного ящика пергамент, чернильницу и перо и начал писать. Письмо Александру, которое, возможно, и никогда не дойдёт до адресата, но которое помогало ему самому хоть как-то разобраться в том, что происходит.

«Брат мой Александр.

Пишу тебе из Лотарингии, из замка, название которого тебе вряд ли что-то скажет. Здесь, в землях Нижней Лотарингии, Пётр остановился на всю зиму. Правитель здешний, Готфрид Бульонский, предоставил ему кров и защиту, и отсюда Пётр рассылает проповедников по всей Франции и другим землям. Аглаека тоже услал, и тот теперь где-то в Шампани, собирает новых людей, хотя должен был бы уже и вернуться. Но насчёт нашего друга можешь не беспокоиться, я уверен, что он в порядке, и хотя, зная его, наверняка уже успел ввязаться в какую-нибудь историю, но точно выкрутится.

Я всё это время нахожусь рядом с Петром. Мне удалось войти в самый ближний его круг. Я возглавил отряд, составляющий основу того, что здесь называют армией. Рядом со мной мой старый соратник Бодуэн. Должно быть, ты его помнишь. Он очень помогает мне и заботится. Временами даёт шёпотом советы и похоже, гордится моим положением больше, чем я сам им отягощён. Я стараюсь обеспечить наших людей продовольствием, обучением и всем необходимым. Но на всех не хватает всего. И продовольствия, и оружия, и меня.

Ты, наверное, хочешь знать, что здесь вообще происходит. Попробую рассказать. Всего здесь собралось около четырёх десятков тысяч душ, судя по сведениям о раздаче продовольствия, но должно быть и ещё больше, так как некоторые всё же не нуждаются. Большинство слушаются Петра, почитая его лидером. Но многие на деле держатся Готье, о котором я тебе рассказывал. Он собрал самый разбойный и непотребный сброд. Почти все они кто угодно, только не воины Христа. В его отряде есть даже проститутки. Дисциплины нет никакой. В целом все признают главенство Петра, но очень условно. Ты не представляешь, на что это похоже. Это не армия, Александр. Это огромная, голодная, неуправляемая толпа, которая движется вперёд только потому, что людям возвращаться некуда.

Продовольствия не хватает. В последнее время люди приходят к нам на последнем издыхании. Буквально падают от голода у ворот замка в надежде, что мы их накормим и отведём в землю обетованную. Хотя в целом тем, кто решил идти в Иерусалим, местные жители и даже аристократия стараются помогать, но этого не хватает. Некоторые продали всё, что имели, и потому пока что имеют хоть какие-то запасы. Но надолго ли их хватит?

И ещё кое-что. Пётр, похоже, имеет сношения с королём Генрихом Четвёртым. Ты понимаешь, о чём я. Император, враждующий с папским престолом, пытается поставить себя во главе похода. Пусть не во главе принцев, но народа. И Пётр ему в этом, кажется, подыгрывает. Он получил от Генриха приглашение прибыть в Кёльн, в резиденцию тамошнего архиепископа. Думаю, на днях мы снимемся с места.

Я не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя. Но если дойдёт, то знай, что я жив и что я молюсь за тебя. И за Утреда. И за всех наших. Как они? Я скучаю и хочу уже выпить со всеми вами добрую чашу вина. Может быть, когда всё это закончится.

Твой брат Элезар».

Он сложил пергамент, запечатал его каплей воска и убрал в дорожный мешок. Потом лёг на походную койку, укрылся плащом и долго лежал, глядя в темноту. Завтра предстоял новый день, полный забот, суеты, тысяч просьб и приказов.

Наутро, как и предполагал Элезар, хотя и не ждал, что всё случится так скоро, Пётр объявил о выступлении. Весь лагерь пришёл в движение. Сборы заняли два дня, и всё это время Элезар не смыкал глаз. Он носился между обозами, проверял запасы, разбирал ссоры, наказывал провинившихся. Его люди помогали, но они едва справлялись.

Наконец армия двинулась в путь. Это было зрелище одновременно величественное и пугающее. Впереди, на ослике, как всегда, ехал Пётр. Теперь уже в белоснежной рясе, казалось бы, паломника, но этот цвет тоже многое говорил о его мыслях и амбициях. За ним тянулась бесконечная вереница людей, повозок, скота. Над колонной развевались знамёна с красными крестами. Люди пели псалмы, молились, смеялись, плакали. Дети бежали рядом с телегами, собаки лаяли, коровы мычали. Всё это напоминало переселение народов из древних хроник.

На третий день пути, когда колонна проходила через небольшую деревушку, название которой никто не знал, произошёл случай, о котором потом ещё долго судачили. У самой головы колонны, прямо перед осликом Петра, откуда-то из подворотни вышли гусь и коза. Гусь, белый, с гордо поднятой головой, шёл впереди, а коза, серая, с обломанным рогом, трусила за ним, словно привязанная. Они преспокойно прошествовали мимо ослика и встали во главе колонны, словно возглавили её.

По толпе прокатился смех. Кто-то закричал: «Смотрите! Сам Господь послал нам вождей!» Другой подхватил: «Гусь — это наш епископ, а коза — наш король!» Третий, из тех, что шли за Готье, добавил: «Эти-то хотя бы не воруют!». Смех перерос в хохот, а хохот — в какие-то полубезумные выкрики. Какая-то женщина выбежала почти в самую главу колонны, упала на колени и принялась молиться на гуся и козу. А гусь и коза, ничуть не смущаясь, продолжали шествовать впереди колонны.

Элезар, ехавший чуть позади Петра, смотрел на это и не знал, смеяться ему или плакать. Бодуэн, сидевший рядом на коне, прогудел:

— Весёлое у нас воинство, ничего не скажешь.

— Весёлое, — согласился Элезар. — Лишь бы до Иерусалима довести этих шутов.

Гуся и козу в тот же вечер подали на ужин у графа Эмиха. Тот, узнав, что над «вождями» смеялись, велел их поймать и зажарить, сказав при этом: «Господь послал их нам в пищу, ибо нечего тварям бессловесным возглавлять воинство Христово». Никто не спорил, кроме той полусумасшедшей женщины, которая молилась на животных и всё кричала, что в животных поселился Дух Святой.

До Кёльна добрались к двенадцатому апреля. Город встретил их колокольным звоном и настороженными взглядами горожан. Кёльн был большим, богатым, и его жители, наученные горьким опытом норманнских вторжений, знали, что приход воинства, пусть даже называющего себя паломниками во имя Господне, не сулит ничего хорошего. Архиепископ Герман III фон Хохштаден, человек преклонных лет, но ещё крепкий умом, распорядился разместить паломников за городскими стенами, на лугу у Рейна, и выставил усиленную стражу. Однако все его меры оказались тщетны.

Уже на второй день начались грабежи. Голодные люди, которых не могли прокормить ни скудные по весне запасы архиепископа, ни подаяния горожан, начали вламываться в дома и лавки. Элезар со своими людьми пытался их останавливать, но его три сотни просто терялись в море из нескольких десятков тысяч.

А на третий день случилось то, что Элезар потом ещё долго вспоминал с ужасом и стыдом. В городе, на рыночной площади, какой-то аристократ из свиты графа Эмиха обвинил еврейского торговца в том, что тот скупал краденое добро, которое паломники сбывали за бесценок. Торговец, разумеется, всё отрицал. Началась перебранка, быстро переросшая в драку. Кто-то крикнул, что евреи специально наводняют рынок фальшивыми монетами, чтобы обирать честных христиан. Другой добавил, что это евреи отравили колодцы и оттого такой плохой урожай. Третий и вовсе, что они поклоняются дьяволу. И началось невообразимое.

Толпа, разгорячённая и полуголодная, ринулась в еврейский квартал. Стража архиепископа пыталась их остановить, но была смята. К вечеру квартал горел. Люди вытаскивали евреев из домов, избивали, насиловали жён и дочерей, заставляли принимать крещение. Тех, кто отказывался, убивали на месте. Другие, чтобы спасти себя и свои семьи, отдавали всё, что имели, Петру Пустыннику, умоляя о защите. И Пётр брал. Он принимал золото и серебро, обещая, что с теми, кто заплатил, ничего не случится. И, надо отдать ему должное, своё слово он держал. Тех, кто откупался, не трогали.

Элезар метался по городу вместе со своими людьми, пытаясь остановить резню, но что они могли сделать против тысяч? К исходу второго дня погромов он, уставший и опустошённый, сидел на ступенях какой-то церкви и смотрел, как догорают дома в еврейском квартале. Бодуэн сел рядом и протянул ему бурдюк с водой.

— Ничего не поделаешь, — сказал он тихо. — Это не организованная армия. Все клятвы, которые они приносили, они принесли только Господу, а это самый невзыскательный господин.

— Не богохульствуй, — ответил Элезар, не оборачиваясь, но всё же приняв воду. — Есть ещё мы. И наш долг — остановить это зверство.

На следующее утро Пётр собрал всех своих приближённых, включая Готье, и объявил, что деньги, полученные от евреев, пойдут на закупку провианта для войска. Готье, которому не досталось ничего, вспыхнул. Он кричал, что Пётр присваивает себе то, что по праву принадлежит всему воинству, что он продался богатеям, что он забыл о бедняках. Пётр слушал его молча, с кроткой улыбкой, и это взбесило Готье ещё больше. В конце концов он вскочил, плюнул на землю и вышел вон.

А через день, пятнадцатого апреля, Готье Нищий с четырнадцатью тысячами своих сторонников снялся с места и двинулся дальше, в Венгрию. За ним же увязались и некоторые другие предводители, хотя и держались наособицу. Элезар смотрел с колокольни собора, как передовой отряд воинства Христа уходит за горизонт, и думал о том, что теперь армия Петра лишилась самой недисциплинированной и опасной своей части. С одной стороны, это было хорошо. С другой — он понимал, что впереди у них земли, где такие же толпы, но уже под предводительством Готье, могли натворить таких бед, что потом расхлёбывать придётся всем.

Пётр оставался в Кёльне до двадцатого апреля. За это время Элезару удалось навести некое подобие дисциплины. Те деньги, что были получены от еврейской общины, позволили закупить достаточно зерна и вяленого мяса, чтобы прокормить людей на несколько недель вперёд, но оставаться на месте было нельзя. Он разбил войско на десятки и сотни, назначил старших, ввёл наказания за грабёж и насилие с лидеров этих отрядов. Это давалось с трудом, и далеко не все подчинялись, но хотя бы самые вопиющие безобразия удалось прекратить.

Двадцатого апреля, когда солнце уже начало пригревать по-настоящему жарко, а на деревьях набухли почки, армия Петра двинулась в путь. Впереди, как всегда, ехал он сам. За ним десятки тысяч человек. Позади оставались догорающие развалины еврейского квартала Кёльна и растерянные горожане, не знавшие, благодарить им Бога за то, что эта орда наконец ушла, молить Господа об успехе их миссии или просить у него милости за тех, кто встретит это воинство на пути.

Элезар ехал чуть позади Петра и смотрел на дорогу, уходящую за горизонт. Он знал, что впереди их ждут новые земли, новые испытания и, скорее всего, новые смерти. Но он также знал, что назад дороги нет. Он дал клятву. И он её исполнит.

Где-то далеко, может, всё ещё в Клермоне, а может быть, уже и нет, Александр, наверное, читает сейчас его письмо. Или, может быть, оно ещё в пути. Или затерялось. Но Элезар знал, что рано или поздно они встретятся. Может быть, в Иерусалиме. Может быть, раньше. Главное — двигаться к цели и верить. И он верил, что всё получится.

Глава 12. Клермон - Кремона - Бари

После речи папы прошло несколько недель. Декабрь в Клермоне выдался на удивление мягким. Снег, если и выпадал, то таял к полудню, и на каменных стенах дворца проступала влага, словно сами камни потели от напряжения, повисшего в воздухе после исторического Собора. Александр остался при папском дворе, но служба его теперь была иной. Он больше не сидел в канцелярии, разбирая письма. Папа, оценивший его ум и знание языков, поручил ему дела, требовавшие особой деликатности и умения находить общий язык с людьми. Александр сопровождал папских легатов на встречи с посланниками, переводил, улаживал недоразумения, а порой и сам вёл переговоры с теми, кто приезжал в Клермон, чтобы принести обет или просить благословения. Его допустили и на обсуждение планов похода, намеченного предварительно на август. Присутствующий на Соборе Гуго Вермандуа претендовал на главенство, но на него же претендовали и другие герцоги и графы. Ссоры и чуть ли не открытые конфликты начались с самого начала, и лишь авторитет папы сдерживал личные амбиции, которые могли бы разрушить саму идею совместного выступления. В конечном итоге Гуго получил обещание, что именно он понесёт знамя апостола Петра, которое фактически делает его лидером, а Раймонд Тулузский получит статус папского представителя, который придаст ему церковный авторитет. Другие влиятельные аристократы, включая Готфрида Бульонского и принцев Нормандии, по сути, остались ни с чем. Но предполагавший что-то подобное Готфрид потому и сговорился предварительно с Петром Пустынником, а теперь бравировал тем, что у него есть огромная армия для похода. Лишь позже ему предстояло узнать, что эта армия вовсе не его, и начать собирать полноценное войско. И всё же, несмотря на омерзительность грызни, в которой делилась шкура неубитого медведя, Александру нравилась эта работа. Она давала ощущение, что он не просто наблюдатель, а участник великих событий. Он лично свёл знакомство с каждым из присутствующих принцев, был им представлен и приобрёл определённый авторитет.

Но главным, что изменилось в его жизни за эти недели, была Евпраксия, и это отодвигало всё остальное на второй план.

Она больше не звала его через служанку. Он сам приходил к бывшей императрице почти каждый вечер, когда заканчивал дела. Сперва это были просто разговоры, неловкие знаки внимания друг другу, как бы случайные касания. Они сидели в той же галерее, выходившей на сад, или в её покоях, если становилось холодно, и говорили. Они обсуждали людей, их характеры, события вокруг них и даже мелкие происшествия, вроде неловкости служанки в обращении с иголкой. По сути, им было всё равно, о чём говорить. Они наслаждались просто тем, что могут быть рядом. Лишь о своей тайне, о том, как оказался в этом мире, он всё же молчал.

А потом, в самом конце декабря, после Рождества, когда за окнами выл ветер и крупные хлопья снега бились в слюдяные пластины окна, они перестали быть просто собеседниками.

Он помнил тот вечер в мельчайших подробностях, хотя потом, прокручивая его в памяти, удивлялся, как естественно всё произошло. Они сидели у жаровни, он рассказывал что-то о своих спутниках, а она смеялась над его неуклюжими попытками изобразить современный ей русский говор. Потом смех стих, и она посмотрела на него так, как никогда прежде. В неровном свете углей её глаза казались бездонными. Он наклонился, и она не отстранилась. Её губы были тёплыми и пахли мятным отваром, который она пила перед сном. Её кожа пахла розовым маслом — роскошь, которую она позволяла себе даже в изгнании. Он помнил, как дрожали её пальцы, когда она коснулась его лица рукой. Не императрица, не княжна, а просто женщина, уставшая от отсутствия ласки.

— Останься, — прошептала она.

И он остался.

В ту ночь он забыл обо всём. О клятве, данной Элезару. О своём и её происхождении. О грядущем походе. Во всём мире существовали только двое — мужчина и женщина, нашедшие друг друга посреди хаоса этого странного, жестокого, волнующего воображение мира. Он помнил каждый миг той ночи. Как она выгнулась навстречу его прикосновениям, как шептал ей нежности по-русски, слова, которые она понимала сердцем, даже если не разбирала смысла. Как потом, уже под утро, она уснула, положив голову ему на плечо, и лицо её во сне казалось почти детским, разгладившимся и расслабленным. Лишь маленькая морщинка между бровей напоминала о том, сколько ей пришлось пережить.

Он лежал неподвижно, боясь разбудить её, несмотря на затёкшую руку, и чувствовал, как внутри него борются два чувства. Огромная, переполняющая его нежность к этой женщине и ноющая тревога. Он не знал, к чему всё это приведёт. Ему было лишь понятно, как сильно он любит её. Любит так, как не любил никого и никогда.

Дни, последовавшие за той ночью, слились в одно сплошное, солнечное воспоминание. Они встречались при каждой возможности, то в её покоях, то в пустующих залах дворца, где их не могли подслушать. Они рисковали и упивались и своей смелостью, и близостью. Евпраксия расцвела. Он видел, как она из уставшей от обид и обмана женщины превращается в ту, кем, должно быть, была когда-то, до всех бед, обрушившихся на неё. Она смеялась, шутила, рассказывала ему о своём детстве в Киеве, о том, как они с братом скакали наперегонки по заливным лугам, как монах учил их греческому и латыни, как мать, половецкая княжна, пела им степные песни. Александр слушал, и его сердце сжималось от любви. Она была так прекрасна в эти минуты. Он был словно пьян.

Но постепенно, по мере того как проходила первая эйфория, в нём начало просыпаться то, что он пытался заглушить. Мысль о том, что их связь греховна. Нет, он не думал о блуде. Их любовь была для него так чиста, что он не мог считать её порочной. Он понимал грех их близости не в том смысле, в каком это понимали церковные канонисты, а в каком-то более глубоком, личном. Он постепенно понимал, что их связь не безрассудна и смела, как он считал поначалу, а безответственна с его стороны. Он переставал чувствовать себя мужчиной. Он не мог жениться на ней. Не мог дать ей своё имя, свой дом, свою защиту. Не мог даже просто назвать своей женой перед людьми. Каждый раз, когда он просыпался рядом с ней и смотрел на её спящее лицо, он думал: «Она достойна лучшего». А любовь, как он хорошо знал, не кормит и не защищает от врагов.

Сперва он гнал эти мысли прочь. Они были слишком болезненны и унизительны. Но они возвращались снова и снова, особенно по ночам, когда он лежал без сна и смотрел в темноту. К ним прибавлялись и иные. Он вспоминал лицо Элезара, его клятву идти в Иерусалим. Вспоминал свой обмен крестами с ним. Вспоминал слова, сказанные тогда, на берегу Сены: «Мы вместе». А теперь? Что он делает здесь, в тепле и уюте папского дворца, пока Элезар где-то там, в Лотарингии, пытается влиться в управление крестовым походом, рискуя жизнью каждый день? Он дал клятву. Он поклялся идти с другом до Иерусалима. А вместо этого он лежит в объятиях женщины, на которой никогда не сможет жениться.

Он стал рассеян. Иной раз ему делали замечания и пеняли на это. Он отшучивался, научившись грубым светским манерам здешнего мира, но сам знал, что дело не в этом. Дело в том, что он запутался. Запутался между долгом и любовью, между клятвой и желанием.

Евпраксия заметила его состояние. Однажды вечером, в середине января, когда они сидели в её покоях, она вдруг взяла его за руку и тихо спросила:

— Любый мой, что с тобой?

Он попытался отшутиться, выпрямил спину и отмахнулся, сказав о том, что разве же она замечает его усталость ночами? Но она не приняла шутки. Она смотрела на него своими огромными, всё понимающими глазами и ждала.

— Я думаю о том, что между нами, — сказал он наконец, решившись. — О том, что я не могу жениться на тебе и ничего не могу дать.

Он ожидал, что она расстроится, расплачется, может быть, обидится. Но она лишь грустно улыбнулась.

— Я знаю, — сказала она тихо, а он почувствовал, как будто его ударили. — Я думала об этом. Это невозможно, Александр.

— Почему? — спросил он, хотя сам знал ответ.

— Потому что я была коронована как императрица Священной Римской империи, — ответила она ровным, спокойным голосом, словно говорила о чём-то давно решённом и не подлежащем обсуждению. — Мне дали развод. Но никто никогда не даст мне выйти замуж вновь. Если бы у меня родились дети от нового мужа, они могли бы претендовать на императорский престол. Этого не допустит никто, ни папа, ни император, ни любой из имперских князей. Я навсегда останусь бывшей императрицей. Не женой. Не вдовой. Бывшей императрицей.

Она помолчала, глядя в огонь жаровни, и добавила:

— И я дочь Великого князя, ты должен это понимать.

Александр молчал. Он понимал. Именно это он и сам уже понял, но услышать от неё подтверждение было всё равно что получить удар мечом в грудь. Он смотрел на её профиль, освещённый неровным светом углей, и думал, что судьба сыграла с ними обоими злую шутку. Дала им встретиться, дала полюбить и тут же отняла всякую надежду на простое человеческое счастье.

— Я всё равно люблю тебя, — сказал он и понял, что это прозвучало почти жалко.

— И я тебя, — ответила она. — Но этого недостаточно.

Она была права. И он знал это. И это уничтожало его, как мужчину. Он чувствовал, что в случае чего не сможет ни защитить её, ни даже обеспечить Евпраксии ту жизнь, к которой она привыкла и которую заслуживала просто по праву рождения.

В середине января папа Урбан объявил о своём отъезде. Ему предстояло проследовать в Аквитанию, ко двору герцога, а затем в иные земли, чтобы лично наблюдать за подготовкой к походу. В Клермоне оставался лишь небольшой аппарат во главе с епископом Бруно, который должен был завершить рассылку соборных постановлений. Александру, как одному из доверенных лиц, было поручено сопровождать Евпраксию ко двору Конрада, сына императора Генриха, который после разрыва с отцом стал союзником папского престола. Конрад был коронован как король Италии ещё в 1093 году и теперь удерживал власть в Ломбардии, опираясь на поддержку папы и враждебных императору городов.

— Конрад — единственный, кто может защитить её, — сказал папа, когда Александр явился к нему за указаниями. — Император Генрих всё ещё представляет угрозу. При дворе Конрада она будет в безопасности. А ты, — он поднял на Александра свои пронзительные серые глаза, — будешь моими глазами и ушами. И её защитником, вместе со своими людьми.

Александр поклонился, не смея возразить. Да он и не хотел возражать. Возможность оставаться рядом с Евпраксией, да ещё и считаться её защитником, пусть и по поручению, была для него радостной. Но он понимал и то, что папа не случайно выбрал именно его. Урбан II был слишком мудр, чтобы не замечать очевидного. Он знал об их связи или, по крайней мере, догадывался. И, посылая Александра вместе с ней, он, возможно, оказывал им обоим молчаливую милость. Или, напротив, испытывал их, так как был строг в вере. Возможно, судьба Евпраксии просто подействовала на немолодого папу так, что ему было по-человечески жаль её, несмотря ни на какие догматы, а может, и политика играла тут свою роль. Для Александра мотивы были не важны. Главное — результат.

Они выехали в конце января. Дорога лежала на восток, через заснеженные перевалы, в сторону Ломбардии, где находился двор Конрада. С Александром ехали русичи Богдан, Ратмир, Иван и Василий и, конечно, Утред, который, казалось, за последние месяцы повзрослел ещё больше и уже не выглядел подростком. Он превратился в серьёзного, немногословного юношу, который жадно ловил каждое слово наставника. Не только в науке, но и в бою. Их совместные тренировки превратили небольшой отряд в спаянную команду.

Путь занял около трёх недель. Они пересекли Рону, миновали заснеженные перевалы Дофине и спустились в долину По, где воздух был уже значительно теплее и пахло весной. В середине февраля они достигли Кремоны, где располагался двор Конрада.

Город, расположенный на левом берегу По, был обнесён крепкой каменной стеной с квадратными башнями. Весь он был какой-то праздничный, по-итальянски светлый, а жители казались довольными жизнью. Над одной из стен возвышался замок графов, и одновременно епископов города, представляющий собой массивное, приземистое строение из серого камня, построенное ещё при первых саксонских императорах. У ворот их встретила стража в островерхих шлемах и с алебардами. Когда их кавалькада въехала в ворота, их уже ждали.

Конрад, сын императора Генриха Четвёртого, оказался молодым человеком двадцати двух лет, высоким, худощавым, с бледным, нервным лицом и тёмными, глубоко посаженными глазами. Александру он сразу чем-то напомнил актёра, сыгравшего внука Дарта Вейдера в вышедших незадолго до попадания монаха в это время «Звёздных войнах». Когда Александр смотрел тот фильм, то в момент, когда персонаж снял шлем, он вызвал дружный смех у всего кинозала. Сейчас же он видел перед собой очень похожего юношу, сына императора, и это невольно вызывало улыбку, которую он еле сдерживал. Конрад не был похож на отца, и в нём не чувствовалось той тяжёлой, давящей властности, которая, по слухам, исходила от императора. Вместо этого в нём ощущалась какая-то лихорадочная, почти болезненная энергия, словно он всё время ждал удара в спину и готовился к нему. Он был одет в тёмно-синий плащ поверх доспехов, подбитый горностаем, но без излишних украшений, и держался с нервным достоинством человека, который привык к тому, что его положение шатко.

Увидев Евпраксию, он вышел вперёд и преклонил перед ней колено, и это был жест не столько почтительности, сколько демонстрации. Демонстрации того, что он признаёт её, а не своего отца.

— Добро пожаловать, — сказал он, и в его голосе, неожиданно приятном, прозвучала искренняя теплота. — Мой дом — ваш дом. Я знаю, через что вы прошли. И я сделаю всё, чтобы защитить вас.

Евпраксия поблагодарила его с достоинством, и Александр в очередной раз поразился тому, как она умеет держаться. Её голос звучал ровно, спокойно, словно она не была изгнанницей, и сама была немногим старше бывшего пасынка, а сама, как действующая императрица, оказывала честь этому двору.

Вечером, когда они остались наедине в отведённых ей покоях, она сказала:

— Он хороший человек. Я помню его ещё совсем юношей, нескладным подростком. Он был единственным, кто заступился за меня тогда, при дворе его отца, несмотря на то, что и сам был так юн и пылок. Он оскорбился и отказался...

Она запнулась и не договорила. Александр не стал расспрашивать. Он знал эту историю. Слышал ещё от писцов в канцелярии. Генрих, обезумев от ревности, предлагал жену собственному сыну, и Конрад с негодованием и отвращением к отцу отверг это предложение. Это стало одной из причин их разрыва. Теперь Конрад, приняв бывшую императрицу под свою защиту, словно наносил отцу ещё один удар. И делал это, кажется, с искренним удовольствием.

Через несколько дней после прибытия Александр получил от папы, через прибывшего с ними же легата, новое поручение. Ему предстояло отправиться на юг Италии, к Боэмунду Тарентскому, и склонить его к участию в крестовом походе. Папский легат, остающийся при дворе Конрада, передал ему письмо с инструкциями и рассказал немного об этом несколько неожиданном поручении. Боэмунд, старший сын знаменитого норманнского завоевателя Роберта Гвискара, добравшегося в походах викингов аж до центра Средиземноморья, был известен как один из самых грозных воинов Южной Италии. Его участие в походе могло привлечь сотни, если не тысячи опытных нормандских рыцарей, потомков викингов. Но Боэмунд был человеком сложным. Он враждовал со своим братом Рожером Борсой из-за наследства, был обделён землями и титулами, и единственное, что ему оставалось, — это искать удачу на стороне.

Александр понимал, что задача ему предстоит не из лёгких. Он постарался побольше узнать о том, с кем ему предстояло встретиться и полученная информация его беспокоила. Боэмунд не был благочестивым паломником. Это был человек, которого интересовали только власть и земли. Его отец, Роберт Гвискар, завоевал себе княжество мечом, и Боэмунд мечтал о том же. Но он был лишён наследства, признанный незаконным сыном после того, как его отец развёлся с его матерью и женился вновь. Теперь Боэмунд держал в качестве своего владения город Бари в Апулии, однако даже он ему не принадлежал. Для Боэмунда было создано небольшое княжество Таранто. Однако это мало что значило. Боэмунд считал себя хозяином там, где находился в этот момент он сам, где бы ни было это место. И сейчас это был Бари, но мечтал он о гораздо большем.

В конце февраля, оставив Евпраксию под защитой Конрада и своих русичей, Александр с небольшим отрядом двинулся на юг. Помимо помощников, монахов из папской курии, с ним ехал только Утред, который упросил взять его с собой, и Александр не смог отказать.

Дорога заняла около двух недель. Они пересекли Апеннины и спустились в Апулию, где в портовом городе Бари держал свою временную резиденцию Боэмунд. Бари был большим, шумным портовым городом, где смешались языки и наречия всего Средиземноморья. Возможно, сейчас это был главный порт всей Южной Италии. Здесь были греки, арабы, норманны, ломбардцы. В порту покачивались на волнах галеры и нефы, гружённые товарами со всего света. Повсюду были торговцы шёлком, пряностями, слоновой костью, рабами, оружием, рыбой и солониной. Воздух пах солью, морской свежестью и пряностями. На узких улочках кричали торговцы, в тавернах пили и спорили моряки, у красивых античных фонтанов судачили женщины. Воздух дышал Италией.

Александр же мечтал поклониться мощам Святителя Николая Мирликийского, того самого Святого Николая, икону которого можно увидеть в каждом православном храме России, и мощи которого десять лет назад были перенесены в Бари. Однако базилика, где они уже хранились, ещё не была до конца достроена. Заканчивались отделочные работы. Паломников пускали, но вопрос поклонения мощам пришлось отложить до решения вопросов политики.

Боэмунд принял их в своём замке, где располагался не только его двор, но и административный аппарат по управлению теми владениями, которыми по праву, а иногда и просто по желанию, распоряжался самоуверенный норманн. Это была массивная каменная крепость, возвышавшаяся над городом. Александр, войдя в зал, где князь ожидал его, сразу понял, почему многие описывают этого человека с таким благоговейным ужасом.

Боэмунд Тарентский был огромен. Он возвышался над окружающими почти на локоть, и при этом не был грузным или неуклюжим. Тело его, облачённое в простую, но дорогую тунику, было словно изваяно по античному канону и напоминало культуриста, который готовится к соревнованиям на «Мистер Вселенная». Широкие плечи, обширная грудь, подтянутый живот, могучие руки. Кожа его, по-скандинавски белая, на лице окрашивалась лёгким румянцем и загаром, неизбежным в этих широтах. Волосы, светлые и недлинные, были острижены до ушей, а подбородок был чисто выбрит. Голубые глаза его выражали одновременно волю и достоинство, а нос с широкими ноздрями дышал тяжело и агрессивно, как бык, готовый к разгону на тореадора. Он выдыхал воздух глухим клокотанием, возможно из-за переломов. Даже в спокойном состоянии он не был неподвижен, и энергия буквально выплёскивалась в движениях. Он то постукивал пальцами по подлокотнику, то оглаживал рукоять меча, то встряхивал головой, словно жеребец, почуявший опасность.

Весь его облик был суров и звероподобен. Даже когда он улыбался, приветствуя гостя, эта улыбка больше напоминала оскал хищника, а смех его, как говорили, был для других рычанием зверя. Но при этом в нём чувствовался острый, изворотливый ум и какая-то особая, норманнская стать, которая заставляла окружающих невольно подтягиваться и расправлять плечи. Мужественность буквально воплощалась в его облике.

— Посланник папы, — произнёс он, разглядывая Александра с явным любопытством. — Я слышал о тебе. Монах, который дерётся, как рыцарь, и знает языки, как купец. Садись.

Александр сел на скамейку, принесённую ему, и изложил цель своего визита. Он говорил о страданиях христиан в Святой Земле, о поругании святынь, о необходимости освободить Гроб Господень. Боэмунд слушал внимательно, не перебивая, но Александр видел, что доводы веры не трогают его. Глаза норманна оставались холодными, оценивающими. Он словно взвешивал, что ему могут предложить взамен. Александр заметил, как Боэмунд переглянулся с одним из своих приближённых, таким же светловолосым гигантом, и едва заметно усмехнулся, сказав что-то на немного знакомом Александру датском, но он не расслышал что именно.

Тогда Александр переменил тактику. Он заговорил о другом. О том, что поход на Восток — это не только служение Господу, но и возможность. Возможность получить земли, власть, богатство. Возможность создать своё княжество на благодатных землях, которые Господь обещал сынам Израилевым.

— Земля та течёт молоком и мёдом, — сказал Александр, процитировав речь папы. — Иерусалим ждёт своих освободителей. И те, кто освободят его, получат не только прощение грехов, но и власть, о которой здесь, в Италии, можно только мечтать. Разве ты не хочешь иметь своё княжество, которое будет больше, чем всё, чем владел твой отец?

Боэмунд усмехнулся. На этот раз его усмешка была не звериной, а скорее одобрительной. Он словно оценил ум собеседника, который не стал притворяться, будто говорит с благочестивым паломником.

— Ты хорошо сказал, монах, — произнёс он, постукивая пальцами по креслу в котором раскинулся, отставив ногу. — Ты говоришь то, что я хотел услышать. Я подумаю.

Однако думал он недолго. Уже на следующий день Боэмунд объявил своим приближённым, что вероятнее всего, присоединяется к крестовому походу. Александр, присутствовавший при этом, видел, как загорелись глаза норманнских рыцарей. Эти люди, закалённые в десятках битв, почуяли запах добычи. И Боэмунд это знал. Он знал, как управлять своими людьми, как зажигать в них жадность и честолюбие. В этом он был мастером. Однако Боэмунд просил папский престол не объявлять об этом договоре публично, не став углубляться в причины такой своей скрытности.

Александр вынужденно оставил при дворе Боэмунда Утреда. Во-первых, юноша должен был оставаться на связи и докладывать обо всём, что будет происходить, а во-вторых, Боэмунд, присмотревшись к мальчишке, неожиданно проникся к нему симпатией.

— Из этого мальчишки выйдет толк, — сказал он Александру на прощание. — У него глаза человека, который не боится смерти. Я сделаю его своим оруженосцем.

Александр колебался. Ему не хотелось оставлять Утреда приближённым такого человека, как Боэмунд. Но Утред сам попросил его об этом.

— Я справлюсь, отче, — сказал он, глядя на Александра своими чистыми глазами. — Я же обещал не подвести тебя. А если ты боишься, что я проникнусь обычаям норманнов, то зря. Они у меня в крови, но душа моя – душа христианина.

Александр опешил от этих слов, таких прямых, но взрослых, но принял их. Он обнял Утреда и, простившись, отправился в обратный путь.

В Кремону он вернулся в начале апреля. Весна уже полностью вступила в свои права. Над долиной По цвели миндальные деревья, воздух был тёплым и сладким. Но Александра ждало известие, которое перевернуло всё.

Евпраксия встретила его в своих покоях. Она выглядела бледной и испуганной. Александр сразу понял, что что-то случилось.

— Что? — спросил он, подходя к ней, встав на колено и взяв её руки в свои.

Она опустила глаза и тихо произнесла:

— Я непраздна.

Александр стоял, словно громом поражённый. Он не мог вымолвить ни слова. Мысли его путались. Ребёнок. Его ребёнок. Их ребёнок. И одновременно он понимал, что это значит. Если кто-то узнает, что бывшая императрица беременна, скандал будет чудовищным. Ещё хуже, если узнают, от кого, если это вообще какой-то секрет уже сейчас. Но всё же её положение при дворе Конрада пошатнётся. Её безопасность окажется под угрозой. Конрад, конечно, защищает её, но он политик, и если ставки станут слишком высоки, он может и отвернуться. Зачем ему конкурент за престол?

— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я боюсь, Александр. Боюсь за себя. Боюсь за нашего ребёнка.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как дрожат её плечи.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — Я защищу тебя.

Но он сам не верил своим словам и в его голове не смотря на уверенный голос метались трусливые мысли.

В тот же день, словно в насмешку судьбы, прибыл гонец из Клермона, который передал письмо из Кёльна. Это было письмо от Элезара. Александр читал его, и сердце его сжималось от стыда. Элезар писал о том, что армия Петра Пустынника выдвинулась в Венгрию. О том, что он, Элезар, пытается поддерживать порядок среди этого неуправляемого сброда. О том, что Пётр, похоже, сговорился с императором Генрихом. Но самое важное не это. Элезар отправился в поход на Иерусалим. В тот самый поход, который будет уничтожен на корню, а выживших, как Александр помнил из школьного ещё курса, будут единицы.

Александр сложил пергамент и долго сидел, глядя в окно, думая, что делать со всем, что на него свалилось так внезапно. Потом встал, перекрестился и отправился к папскому легату.

— Пётр Пустынник сговорился с императором Генрихом, — сказал он без после положенных приветствий, но без лишних предисловий. — Он ведёт своё войско в Венгрию. Если мы не остановим его, то неизвестно, состоится ли и вовсе поход. Там голодная толпа. Они накинутся на земли, через которые будут приходить, как саранча. Это естественно вызовет реакцию королей. И пропустят ли после них армии присягнувших папскому престолу властителей, большой вопрос.

Легат, пожилой кардинал с усталым лицом, выслушал его молча, потом кивнул.

— Я доложу папе, — сказал он. — А ты пока отправишься к королю Венгрии Кальману. Передай ему, что папский престол просит его задержать армию Петра до подхода основных сил крестоносцев. Если эта толпа прорвётся в земли венгров и начнёт грабить, последствия будут ужасны. Я так же дам тебе полномочия к Петру. Возможно, что он не полностью обезумел и послушается. Тогда ты прикажешь ему задержаться и дождаться хотя бы войск Готфрида Бульонского и пойти к нему в подчинение.

Александр прислушался к себе и понял, что практически выпросил это поручение и подсознательно очень его хотел. Это предлог, чтобы уехать. Убежать от проблемы, которую он не знал, как решить. Он понимал, что поступает малодушно, даже подло. Но он не мог смотреть в глаза Евпраксии. Он не хотел этого ребёнка. Это всё усложняло.

Он зашёл к ней попрощаться. Она всё поняла без слов. Она всегда всё понимала.

— Ты вернёшься? — всё же спросила она тихо.

— Я вернусь, — ответил он. — Клянусь.

Она кивнула, но в её глазах он увидел то, что боялся больше всего. Неверие. Она уже столько раз слышала обещания от мужчин, которые потом предавали. И всё же они провели эту ночь вместе. Страстную, и возможно, последнюю для них.

Александр собрал своих русичей и на рассвете выехал из Кремоны. Перед этим он отправил поручения Утреду.

Он гнал коня по пыльной дороге, чувствуя, как ветер хлещет в лицо, и думал о том, что жизнь его окончательно запуталась. Но где-то в глубине души теплилась надежда, что когда-нибудь всё разрешится. И они встретятся снова. Все они. Он сам, Элезар, Евпраксия, Утред, русичи. И тогда, может быть, наступит покой. Может быть, все проблемы решатся. Ему так хотелось, чтобы всё разрешилось само собой. Но он знал, что так не бывает. Что ему всё равно придётся принимать важные решения в отношении того, от чего он сейчас трусливо сбежал.

Мысли эти не покидали его до самой границы Венгрии и даже пересечения её. И отогнали их лишь клубы чёрного дыма, разгорающегося пожарища и звуки боя за поворотом из леса, где на его пути должен был находиться очередной венгерский город.

Глава 13. Венгрия-Мозон

Александр и его отряд пересекли границу Венгрии буднично. Ни стражи, ни таможенников, ни даже какого-нибудь пограничного столба на границе с древней славянской частью государства с названием Само, а ныне образцово немецкой Каринтией. Просто их проводник, молчаливый житель Карпат, пробурчал, что они наконец-то в королевстве венгров.

Переход через Альпы дался тяжело. Тропы были узкими, каменистыми, местами обледенелыми, хотя календарь уже перевалил на вторую половину апреля. Лошади скользили, испуганно всхрапывая, люди выбивались из сил и проклинали всё на свете. Богдан, чьё лицо за последние дни покрылось густой рыжей бородой, с которой он стал похож на родовитого боярина, громко и не стесняясь, —всё равно не поймут,— поминал недобрым словом папского легата, отправившего их сюда. Иван, самый молодой из них, то и дело сплёвывал на землю и бормотал что-то под нос. Ратмир мрачно молчал, то и дело массируя левое плечо, которое ушиб, когда поскользнулся на перевале и неудачно упал на камни. Даже Василий, обычно невозмутимый, несколько раз огрызнулся на выделенных им десяток воинов короля Италии Конрада, которые были улыбчивы, по-итальянски открыты и страшно этим бесили. Александр же, который обычно дипломатично улаживал любые конфликты, был в этот раз занят своими мыслями. И даже болотистая местность, когда они огибали огромное озеро с названием Фёрте, где, несмотря на раннюю весну, гнуса было столько, что он лез в глаза и, казалось, махни рукой, как соберёшь его целую охапку, не отвлёк его от мрачных мыслей. Отсюда должна была быть уже прямая дорога по реке или вдоль неё в столицу венгров, город Эстергом.

Когда они наконец вышли в долину, проехав несколько небольших городков, и оказались на широком тракте, Александр первым увидел дым.

Он поднимался над лесом впереди. Запах гари долетал даже сюда, на добрых пару километров от источника, и это был не просто запах горелого дерева.

— Господи, — прошептал один из монахов-писцов, молодой, с нервными пальцами, которые начали перебирать чётки со скоростью, с которой иные фокусники не смогли бы перемешивать колоду карт. — Что там?

— Сейчас узнаем, — коротко ответил Александр, не оборачиваясь. Он ударил коня в бока и поскакал вперёд. Весь отряд устремился за ним.

Через километр, который они проскочили за минуты, лес расступился, и перед ними открылась долина Дуная.

Город, а точнее, крепость, стояла на невысоком холме над излучиной реки. Александр знал от проводника, что это Мозон, или Визельбург, как называли его немцы. Стены были каменными, высотой в три человеческих роста, с квадратными башнями по углам. Над воротами развевался стяг короля Кальмана в виде переплетения белых и красных линий, образующих несколько крестов. Стены выглядели старыми, местами осыпавшимися сверху, но всё ещё крепкими. Неглубокий ров, заполненный мутной весенней водой, опоясывал крепость в метрах пяти от стен. В нескольких местах он был уже заполнен связками хвороста, всяким мусором и человеческими телами, а стены крепости сейчас штурмовали. Одна створка ворот была открыта и, похоже, сломана. Её просто не успели затворить, не ожидая нападения от воинства Христа, а затем почему-то не смогли, но защитники вышли из города и отбивались снаружи плотным копейным построением.

Никогда прежде Александр не наблюдал ничего подобного. Полноценный штурм крепости он мог видеть разве что в фильмах или читать о нём в книгах. И это зрелище заставило его остановиться и смотреть на открывшееся действо, как на постановку какой-то масштабной исторической киноленты.

Перед стенами, на вытоптанном дочерна поле, кипела активная деятельность. Несколько тысяч человек бросались на крепость, словно волны прибоя на скалы, и так же разбивались о них. А человеческие фигурки летели со стены, как капли воды. Десятки грубо сколоченных приставных лестниц были приставлены к стенам справа и слева от ворот. По ним, цепляясь за перекладины, карабкались люди. Они падали, сражённые стрелами, сброшенные вниз ударами копий, и всё равно лезли, так как сзади на них напирали следующие.

Воздух дрожал от криков. Яростный рёв атакующих, отчаянные вопли защитников, звон мечей, треск ломающихся копий, глухие удары камней о щиты и мокрые, чавкающие звуки ударов железа о железо. Всё это сливалось в монотонный гул боя, от которого закладывало уши, и начинала болеть голова.

Над полем развевались десятки знамён. Александр разглядел огромный развевающийся на ветру штандарт с тремя орлами на лазоревом поле и ещё множество других, помельче. Само войско было огромным, пожалуй, несколько тысяч человек, не меньше. И в нём было немало хорошо вооружённых воинов, немногие из которых, однако, шли в первых рядах. Здесь были тяжеловооружённые рыцари в полных кольчугах и шлемах, на огромных боевых конях, так же укутанных какой-то тканью для красоты или защиты. Были лёгкие конники в стёганых куртках, вооружённые короткими копьями и круглыми щитами. Были пехотинцы с боевыми топорами, мечами и просто дубинами. И вот те, последние, сейчас и были на острие атаки.

— Они же просто мясо, — процедил Богдан, останавливая коня рядом с Александром. В его голосе не было удивления или страха, а была холодная оценка профессионального воина. — Зачем лезть на стену? Они же все там лягут.

— Они верят, что Бог на их стороне, — ответил Александр, не отрывая взгляда от битвы. — Верят, что Господь дарует им бессмертие.

— Тогда почему Бог велит им убивать единоверцев? — мрачно спросил присоединившийся к ним Василий.

Александр не ответил. Он смотрел на то, как очередная волна атакующих захлёстывает подножие стены, как люди карабкаются по лестницам, словно муравьи, и как защитники сбрасывают их вниз. Он видел, как один рыцарь в полном доспехе, огромный, словно медведь, первым взобрался на гребень стены и начал прорубать себе путь мечом. Трое, четверо, пятеро, уже шестеро венгров полегли от его руки, и появилось пространство вокруг, прежде чем кто-то ударил его копьём в лицо. Не в забрало, а именно в лицо, потому что забрала у него не было. Рыцарь отшатнулся, выронив оружие, но тут же метнулся вперёд, хватая тех, кто его сразил. Ухватив их за одежду, рыцарь рухнул в ров, увлекая за собой двоих защитников. Крики ужаса тех двоих, всплеск воды и тишина.

Справа от Александра Ратмир, молодой светловолосый русич, перекрестился. Слева Богдан сплюнул на землю и процедил сквозь зубы что-то неразборчивое, но явно не молитву.

На холме позади основных сил, рядом с штандартом, Александр заметил группу всадников, выделявшихся своим снаряжением и осанкой. В центре, на огромном вороном жеребце, сидел человек в дорогом доспехе. Кольчуга поверх стёганого поддоспешника свисала почти до колен, пластинчатые наплечники, конический шлем, полностью скрывавший лицо и оставлявший лишь небольшую прорезь для глаз. В руке он держал окованную железом палицу, которой указывал направление атаки. Человек этот был невысок, коренаст и широк в плечах. Даже на расстоянии чувствовалась исходящая от него опасность.

Рядом с ним Александр заметил ещё одного. Высокий, худощавый, с длинными светлыми волосами, выбивавшимися из-под цельнометаллического назального шлема. А на щите те самые три орла на алом поле. Этот держался в седле с ленивой, почти небрежной уверенностью человека, который знает, что он лучший, и не нуждается в том, чтобы это доказывать.

— Кто это? — спросил Ратмир, указывая на коренастого.

— Понятия не имею, — ответил Александр. — Но он здесь, похоже, главный. Или тот, кто рядом с ним.

Он ещё раз оглядел поле битвы и понял, что венгры держатся из последних сил. На стенах их было втрое, вчетверо меньше, чем нападавших. Они сбрасывали лестницы, защищались как могли, но крестоносцы всё лезли и лезли, словно саранча. Если так пойдёт дальше, то скоро город падёт, несмотря на неподготовленность штурмующих и то, что им не удаётся прорваться к открытым воротам. Они брали простой арифметикой своей численности и полной уверенностью в последующем прощении всех грехов. Словно уже ползли по лестницам в Царствие Небесное, а не на стены христианского града.

И когда город падёт, то начнётся резня.

— Богдан, — сказал Александр, не поворачивая головы и сбрасывая тяжёлые мысли. — Ты со мной?

— А то, — ответил десятник, и монах не уловил колебания. — Куда ты, туда и мы! – ответил он сразу за всех.

— Тогда вперёд.

Александр пустил коня рысью вниз с холма, к городу. И он отправился туда не говорить и не упрашивать. Не прикрываться статусом посланника папы и не напоминать крестоносцам о том, какой город они поклялись освободить. Александр прекрасно понимал, что это бессмысленно и вожакам этой стаи стервятников и волков, волей судьбы собравшихся воедино, прекрасно известно всё это и без его увещеваний. И хотя Александр не обернулся и ничего не приказывал воинам Конрада, но те так же, как русичи, опустили копья и устремились за ним.

Они ударили с тыла. Первые ряды крестоносцев были смяты прежде, чем успели понять, что происходит. Александр прорубался сквозь толпу, орудуя мечом. Он не думал. Он рубил как сказочный богатырь направо и налево. Удар, разворот, снова удар. Его меч взлетал и опускался, оставляя за собой кровавый след. Он бил не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы пробиться. Пробиться к воротам. Он словно ладья, разгребал конём людское море, а прочие, выстроившиеся клином за ним, расширяли брешь в рядах атакующих.

Рядом с ним Богдан орудовал своей длинной секирой, и каждый взмах этого топора заставлял крестоносцев шарахаться в стороны. Василий старался не отставать и прикрывать Александра длинным копьём от случайных ударов. Ратмир и Иван прикрывали фланги. А итальянцы кололи копьями разбегавшихся воинов врага. Всё же врага. Всего за минуты они пробились к подножию стены.

Здесь, у самых ворот, тоже кипела самая жестокая схватка. Крестоносцы, опомнившись от неожиданного нападения с тыла, набросились на маленький отряд со всех сторон, и их движение остановилось. Александр чуть было не запаниковал, но потом на него напал такой азарт, будто он в какой-то компьютерной игре. Он перестал различать лица. Он просто дрался. Рубил. Колол. Отмахивался, отгоняя от себя пытавшихся подобраться к нему бывших крестьян с какими-то палками в руках. Снова рубил.

Краем глаза он заметил, как Богдан, получив удар дубиной по ноге, но удержался и ответил таким ударом секиры, что дубина вместе с рукой, её державшей, отлетела в сторону. Ратмир, раненный в правое плечо, перехватил топор левой рукой и продолжал биться, не замечая боли. Он увидел, как Иван, которого стащили с коня, сумел подняться и, прикрывая Василия, принял на щит удар топора и ответил коротким выпадом копья, проткнувшим нападавшего. Но в какой-то момент, который Александр не сразу осознал, всё изменилось.

С дальнего конца поля, из-за леса со стороны Дуная, донёсся низкий, протяжный звук рога. А потом из-за деревьев вылетела конница.

Это были не крестоносцы и не собранное ополчение, а армия. Всадники в одинаковых стёганых доспехах и шлемах, с круглыми щитами и длинными копьями. Они мчались плотным строем, почти колено к колену, и земля дрожала под копытами строя встадников. Кони их были не такими уж огромными, скорее степные лошадки, но быстрыми, выносливыми, привыкшими к долгим переходам. Всадники держались в сёдлах уверенно.

Над ними развевалось королевское знамя Венгрии, а впереди, на вороном жеребце, скакал человек, которого Александр никогда прежде не видел, но сразу узнал.

Король Кальман был молод, может, лет двадцать с небольшим. Худощавый блондин с тщательно бритым подбородком, видным из под шлема. Одет он был в простой, но добротный доспех, без излишних украшений, и держался в седле с той естественной лёгкостью, которая даётся только многолетней практикой. Он не указывал мечом направление атаки, а скакал впереди, как истинный лидер, и одного его присутствия было достаточно, чтобы армия двигалась без сомнений.

Венгерская конница ударила во фланг крестоносцев, и этот удар был страшен.

Первые ряды атакующих были буквально сметены. Копья венгров пробивали щиты, доспехи, плоть. Кони топтали упавших. Крестоносцы, зажатые между стеной и конницей, заметались в панике. Кто-то пытался бежать, кто-то разворачивался, чтобы принять бой, но было уже поздно. Строй, и без того неровный, рассыпался на глазах.

Люди вокруг отряда Александра тоже бросились бежать, хотя были в нескольких сотнях метров от места избиения соратников. Внезапно врагов вокруг не осталось, и Александр смог наблюдать за боем, словно сторонний зритель.

Коренастый всадник с палицей, до того руководивший штурмом, не побежал.

Он развернул своего жеребца и бросился навстречу венгерской коннице. За ним последовали ещё несколько рыцарей.

Александр увидел, как коренастый прорубался сквозь ряды венгров, раскидав ближайших, остановивших свой разгон для того, чтобы схлестнуться с немногими неразбежавшимися крестоносцами. Палица его взлетала и опускалась, и каждый удар достигал цели. Первый всадник рухнул с проломленным шлемом. Второго он выбил из седла ударом щита, а потом, перегнувшись, и демонстрируя невероятную гибкость и мастерство всадника, добил палицей. Третий попытался достать его копьём, но коренастый позволил палице свободно повиснуть в петле на руке, перехватил древко, рванул на себя и, когда противник потерял равновесие, обрушил вновь оказавшуюся в руках палицу ему на затылок.

Вскоре он пробился к королевскому знамени, где небольшим отрядом держались командиры венгерской армии, не последовавшие за королём. Там был знаменосец, несколько офицеров и старый воин с ослепительно белыми волосами. К счастью, король с охраной уже был далеко впереди.

Старик был в богатом, но не вычурном доспехе. Поверх кольчуги плащ. Он держался в седле с достоинством человека, проведшего в битвах всю жизнь. Его волосы, седые и белые, словно первый снег, развевались на ветру. Увидев приближающегося врага, он выхватил меч.

Коренастый налетел на него, словно орёл на голубя, пока его товарищи схлестнулись с остальными воинами и знаменосцем короля. Старик отбил первый удар, и его меч встретил палицу со звоном, разлетевшимся над полем. Второй удар тоже не достиг цели. Третий старик принял на щит. Он дрался с отчаянной храбростью, но молодость и ярость побеждают опыт. Коренастый, извернувшись в седле с кошачьей ловкостью, сделал ложный выпад в ногу. Старик прикрылся щитом, открыв шею, и палица, крутанувшись в воздухе, опустилась на неё. Старый воин рухнул с коня в грязь. Он ещё пытался подняться, опираясь на локоть, но коренастый уже спешился, выхватил огромный, больше похожий на меч кинжал и перерезал ему горло. А потом, не останавливаясь, просто-таки отпилил голову и поднял её за белые волосы, издав торжествующий рёв.

Александр смотрел на это, и внутри у него что-то оборвалось.

Он не знал этого человека. Не знал ни старика, ни его убийцы. Но зрелище отрубленной головы, поднятой над полем битвы, заставило его действовать. Он пришпорил коня и помчался туда, где коренастый всё ещё держал свою добычу. К сожалению, никто не последовал за ним, так как отвлеклись на убегающих крестоносцев.

— Эй! — крикнул Александр. И не зная, что добавить, просто понёсся на убийцу с крестом на одежде.

Коренастый обернулся. Его глаза, злые и прищуренные, встретились с глазами Александра. Он расхохотался, а затем швырнул голову старика в грязь и поднял палицу, готовясь встретить ударом коня, а не всадника.

Но Александр остановился и тоже спешился. Прикрываясь щитом, он стал аккуратно, небольшими шажками и не открывая ногу, как учил Богдан, подходить к противнику.

Коренастый ударил первым. Его палица описала широкую дугу и с невероятной скоростью понеслась к голове Александра. Тот едва успел пригнуться, и палица просвистела над макушкой. Александр выпрямился и нанёс ответный удар, целя в горло. Но противник был быстрее. Он отбил меч щитом и тут же контратаковал. Палица обрушилась сверху, и Александр принял удар на кромку щита. Руку пронзила острая боль, но щит он всё же удержал, хотя и опустил.

Коренастый, почуяв победу, ринулся вперёд. Палица взлетела для последнего удара. И в этот момент Александр сделал то, чего противник не ожидал. Вместо того чтобы отступать, он шагнул вперёд навстречу удару. Палица пролетела над плечом, а Александр оказался вплотную к врагу, почти в обнимку. И прежде чем противник успел отреагировать, монах ударил мечом. Не в грудь или голову, куда не дотянулся бы, а почти под мышку со спины. Лезвие скользнуло по кольчуге, распоров несколько колец, и оставило неглубокую, но тут же обильно закровившую рану на руке.

Коренастый отшатнулся, прижимая раненую руку к груди. В его глазах, видневшихся под шлемом, Александр увидел не ярость и не боль, а удивительное в данный момент уважение.

— Ты быстрый, — произнёс он, тяжело дыша. — Я запомню тебя.

Рядом с ним возник высокий рыцарь. Его длинный меч был обагрён кровью, лицо выражало мрачное удовлетворение.

— Надо уходить, — бросил он. — Их слишком много. Мы проиграли.

Он был прав. Венгерская конница, оправившись от первого удара и заметив, что часть её потрёпана, а стяг короля вот-вот падёт в грязь, перестраивалась. Король Кальман сам вёл своих воинов в новую атаку, и крестоносцы бежали. Армия графа Эмихо, а это была именно она, рассыпалась. Крестоносцы, ещё недавно штурмовавшие стены, теперь бросали оружие и убегали со всех ног.

Через полчаса всё было кончено. Армия графа Эмихо перестала существовать. Несколько тысяч человек полегли на поле перед стенами Мозона. Остатки бежали на запад, а пленных никто не брал. Сам граф Эмихо, как выяснилось позже, сумел уйти. Уильям Плотник, а именно с этим прославленным воином пришлось скрестить оружие Александру, тоже уцелел, как и многие другие аристократы. Погибли в основном наёмники и плохо вооружённые крестьяне.

Александр сидел на камне у подножия стены. Русичи расположились вокруг. Усталые, некоторые раненые, но живые. Богдан перевязывал плечо Ратмира. Иван отпаивал водой Василия, которому досталось больше всех, похоже, по голове. И Александр был не в силах даже сказать ему остановиться, так как при сотрясении, а вероятно, это было оно, того всё равно вывернет.

К ним подошёл венгерский воин, с длинными усами и свежим шрамом через всю левую щёку.

— Король хочет видеть тебя, — сказал он на ломаном немецком.

Александр поднялся и последовал за ним.

Король Кальман ждал на том самом пригорке, где погиб седой главнокомандующий его армией. Он сидел в седле, окружённый своими приближёнными. Александр приблизился, преклонил колено.

— Ваше Величество, я посланник папского престола. Меня зовут Александр. Я прибыл к вам с поручением от его святейшества папы Урбана.

— Ты дрался на нашей стороне, — произнёс король. Голос его был спокойным, но в нём чувствовался стальной стержень. — Почему?

— Потому что то, что они творили, не было угодно Богу. Они называют себя воинством Христовым, но они служат не Христу.

Кальман помолчал, разглядывая Александра. Потом кивнул.

— Хорошо. Ты воин, посланник папы. Я уважаю воинов. Но сейчас не время для разговоров. Мы поговорим позже. А пока ты поедешь со мной.

— Куда?

— К границе. Там нас ждут новые гости. Пётр Пустынник и его армия крестоносцев – и Кальман словно выплюнул последнее слово. — Некий Готье с огромной сворой таких же бандитов, уже прошёл, и он, надо признать, вёл себя прилично, и я дал ему проводников до самой византийской границы. Но Пётр... — он помолчал. — Я не уверен насчёт Петра.

Они выступили на следующее утро. Армия короля Кальмана двинулась вдоль Дуная, туда, где, по донесениям разведчиков, армия Петра Пустынника приближалась к венгерской границе. Александр и его спутники ехали в королевском обозе. Монахи-писцы строчили донесения. Русичи залечивали раны. И Александр молил Господа с благодарностью, что никто не погиб. Теперь он сам был удивлён этому своему порыву в защиту погибающего города. Что его толкнуло на этот безрассудный поступок?

Когда армия короля достигла границы королевства, то они разбили походный лагерь. А через несколько дней показались и крестоносцы.

Сперва все увидели облако пыли на горизонте. Потом стали различимы повозки, гружённые скарбом, детьми, стариками. А потом — знамя. Огромное белое знамя, с вышитым на нём крестом, развевавшееся над колонной. Армия Петра Пустынника входила в Венгрию.

У Александра было достаточно времени, чтобы подготовиться, прежде чем приблизилась голова колонны.

Впереди, всё так же на ослике, ехал человек, которого одни почитали святым, а другие проклинали. Рядом с ним, на коне, ехал юноша со светлыми волосами и огромными голубыми глазами. Александр узнал его сразу, ещё по силуэту.

И в этот миг Александр понял, что все его сомнения, все его метания, всё это сейчас отступило. Потому что там, впереди, был его друг. Человек, ради которого он когда-то согласился идти в Иерусалим. И возможно, для помощи которому и оказался в этом мире, в существование которого он порой и сам не верил, считая, что всё, что с ним происходит или горячечный бред, или сон.

Глава 14. Венгрия, Земун, Белград.

Встреча крестоносцев и дружины Кальмана произошла на широком лугу в полудне пути от Мозона. Король Кальман, наученный горьким опытом столкновения с людьми графа Эмихо, выставил вдоль всего берега цепь конных дозоров и велел разбить походный лагерь на возвышенности, откуда хорошо просматривалась дорога, ведущая от границы, словно встречал врагов. Шатры королевской свиты, украшенные штандартами с крестами, стояли полукругом, а перед ними, на небольшом пригорке, был установлен походный алтарь в виде простого деревянного стола, покрытого белым полотном с вшитыми в него мощами святого. Кальман, несмотря на молодость получивший прозвище Книжник за свою учёность и набожность, не начинал ни одного важного дела без молитвы, и на этот раз он отстоял краткую мессу в присутствии своих приближённых ещё до того, как выехать навстречу крестоносцам.

Облако пыли на горизонте росло, ширилось, и вскоре из него вынырнули первые всадники. Десятка три рыцарей в запылённых доспехах и плащах, с красными крестами на щитах и одежде. За ними, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная вереница повозок, пеших, всадников, скота. Гул стоял такой, что земля дрожала. Александр, стоявший справа от короля вместе со своими спутниками, вглядывался в лица всадников, выискивая одно-единственное.

Элезар ехал в голове колонны слева от Петра, отставя всего на полкорпуса лошади, и даже на расстоянии было заметно, как заострились черты его лица. Держался он прямо, и меч на поясе раскачивался в такт движения коня. Рядом с Элезаром Александр разглядел Бодуэна, не узнать которого было невозможно. Рыжий, огромного роста, он выделялся в толпе. К радости, с ними ехал на чахлой лошадёнке и Аглаек, успевший присоединиться к крестоносцам. Справа от Петра был его старый охранник по имени Сеннья. Замыкали голову колонны ещё несколько рыцарей. Остальные хорошо вооружённые воины были рассредоточены вдоль всей растянувшейся на километры армии, если это переселение народов можно было так назвать, и пытались следить за порядком.

Пётр Пустынник, как всегда, восседал на ослике. Он был в уже сильно запылившейся белой рясе, босой, — по тёплому времени года, — и вид его был столь же кроток, сколь и неуместен среди этого скопища вооружённых людей. Однако теперь, после долгих месяцев пути, в его облике появилось что-то новое, некая властная возвышенность. Александр, глядя на него, подумал, что этот человек, возможно, действительно верит в то, что проповедует, но проповедь эта может быть и от лукавого. Но эта мысль не принесла ему беспокойства.

Кальман выехал вперёд в сопровождении двух десятков всадников. Он был облачён в дорогой доспех, не как в бою, и держался в седле с той естественной лёгкостью, которая даётся только многолетней практикой. Александр, глядя на него, невольно сравнивал его с другими монархами, принцами, князьями, которых ему довелось видеть. Кальман, молодой, худощавый, с тёмными, глубоко посаженными глазами и тщательно бритым подбородком, человек, которого современники уже сейчас зовут Книжником за его любовь к учёности и богословским диспутам, внешне не выглядел сильным воином. Говорили, что в детстве он много болел, и его даже прочили в епископы, но в нём чувствовался стальной стержень, та особая твёрдость, которая даётся не телесной силой, а умом и верой.

Пётр подъехал ближе, и Кальман, к удивлению Александра, первым склонил голову, не как вассал, а как благочестивый христианин, приветствующий человека, слывущего святым. В этом жесте не было подобострастия, но было уважение к вере, которая вела паломников в Иерусалим десятками тысяч ещё до начавшегося в этом году эпохального события.

— Приветствую тебя, Пётр, — произнёс король на хорошей латыни, и голос его звучал ровно. — Я Кальман, милостью Божьей король Венгрии. Мой народ наслышан о твоём благочестии. Я молю Господа, чтобы твой путь через мои земли был мирен.

Пётр поднял руку, благословляя короля, и ответил:

— Да воздаст тебе Господь за твоё гостеприимство, сын мой. Мы идём в Иерусалим, ко Гробу Господню. Мы не ищем войны с христианами. Дай нам пройти, и мы уйдём.

Кальман помолчал, разглядывая Петра, а затем перевёл взгляд на бесконечную колонну, что всё ещё втягивалась в долину. Он видел повозки, гружённые скарбом, женщин с детьми, стариков, бредущих пешком, и множество плохо вооружённых людей, чьё воинское снаряжение состояло из дубин и ножей. Видел и тех, кто шёл в одних рубахах с нашитыми красными крестами, без доспехов, без оружия. Эти люди, которые верили, что Господь защитит их, а Пётр приведёт к Гробу Христа.

— Я уже дал пройти передовым отрядам паломников и воинов. Готье, — сказал Кальман, и в голосе его мелькнула тень, — он вёл себя прилично. Мои люди сопровождали его до самой границы ромеев*, и за всё время пути не случилось ни одного серьёзного столкновения. Но другие... — он сделал паузу, и взгляд его стал жёстким. — Другие, называвшие себя воинством Христовым, жгли мои города и убивали моих подданных. Ты знаешь об этом?

Пётр опустил глаза.

— Знаю, — ответил он тихо. — И скорблю. Но те люди, что творили бесчинства, не были моими людьми. Те прочие шли сами по себе. Я не могу отвечать за всех. Но молюсь за их души.

— Ты — пастырь, — возразил Кальман, и в его голосе не было ни гнева, ни упрёка, лишь спокойная констатация факта. — А пастырь отвечает за свою паству. Я слышал, что и в твоём войске не все держатся порядка. Что были грабежи. Что твои люди убивали.

— Были, — признал Пётр. — И об этом я так же скорблю. Но с тех пор, как мы покинули резиденцию епископа Кёльна, я прилагаю все усилия, чтобы поддерживать дисциплину. Мы закупили достаточно продовольствия. У нас также есть письма от еврейских общин Франкии к собратьям в других городах, которые призывают евреев снабжать войско Христа, идущее освободить Землю Обетованную. Я назначил старших в своём войске. За грабёж и насилие, если совершивший не показал раскаяния, его ожидает смерть в этой жизни и мои молитвы о его жизни будущей. Я не могу поручиться за каждого, но я делаю всё, что в моих силах.

Кальман перевёл взгляд на Александра и коротко кивнул. Это был знак.

Александр выехал вперёд и заговорил. Он рассказал о том, что видел под Мозоном. О том, как армия графа Эмихо штурмовала город. О том, как Уильям Плотник отсёк голову старому венгерскому военачальнику и поднял её над полем битвы. О том, что осталось от самой армии Эмихо после удара королевской конницы. Он говорил спокойно, не повышая голоса, но каждое его слово падало в тишину, и даже те из свиты Петра, кто плохо понимал латынь, чувствовали тяжесть сказанного.

— Вот что случается с теми, кто приходит в христианские земли, к своим собратьям с мечом и нарушает Божий мир, гарантированный Папой, — закончил Александр, и все перекрестились. — Король Кальман просит гарантий. И я, как посланник папского престола, поддерживаю эту просьбу.

Элезар, услышав это, выехал вперёд и, поклонившись королю, заговорил. Голос его звучал хрипло, но твёрдо.

— Ваше Величество, — сказал он, — мы прошли через земли, где уже побывали другие. Я видел Майнц. Я видел Вормс. Я видел города, где не осталось ни одного еврея в живых и некому было исполнить просьбы своих единоверцев о помощи нашему войску. Их либо убили, либо насильно крестили, либо они бежали, бросив всё. Я видел пожары. Но я могу сказать с чистой совестью: эти люди, что позади меня, они ничего подобного не творили. Да, были стычки. Да, были случаи, когда голодные люди брали еду без спроса. Но мы не жгли города. Мы не убивали безоружных. Мы не насиловали женщин. Если же такое всё же случалось и отдельные наши соратники нарушали Божьи заповеди, то я сам, своей рукой, вешал мародёров. Мы держим порядок. Он помолчал и добавил:

— Эти люди не святые, но их помыслы чисты. Если нужда

и толкает их на что-то ужасное, то мы, как лидеры, должны искоренить корень этого зла — нужду — и поддержать их благочестивую цель — достигнуть града Господня, Иерусалима.

Кальман посмотрел на Элезара, потом перевёл взгляд на Александра, потом снова на Петра. Тишина висела над лугом, и было слышно, как ветер шелестит травой и как вдалеке, в колонне, плачет ребёнок.

— Хорошо, — произнёс наконец король. — Я дам тебе, Пётр, проводников. Часть моей армии, тысяча всадников под командованием моего человека, пойдёт с вами до самой византийской границы. Они будут следить за порядком и помогать вам в случае нападений. Я дам вам также продовольствие, и столько, сколько смогу выделить. Зерно, вяленое мясо, соль. Мы пойдём вдоль реки — сможете ловить рыбу. Этого хватит, чтобы прокормить твоих людей на время перехода, если вы не будете задерживаться. Но взамен я требую порядка. Ни одна деревня не должна быть разграблена. Ни один человек не должен быть убит. Торговать с местными жителями можно, но за серебро или по справедливой цене. За грабёж любого ждёт смерть. Если твои люди нарушат этот уговор, я не стану разбирать, кто прав, кто виноват. Я просто закрою границу и пошлю гонца к императору Алексею с просьбой не пускать вас дальше. Ты понял меня?

Пётр кивнул.

— Я понял вас, Ваше Величество. Да будет так.

На этом официальная часть закончилась. Кальман развернул коня и поехал прочь, а Александр, дождавшись, пока король удалится на достаточное расстояние, соскочил с седла и почти бегом бросился к Элезару.

Они схватили друг друга за плечи и наконец заулыбались. Бодуэн, спешившись, хлопнул Александра по плечу своей огромной ручищей. Аглаек, вопреки обыкновению ничего не сказал, а только тоже стоял и с улыбкой смотрел на двух друзей. Братьев.

Элезар был худ, жилист, в его голубых глазах, прежде таких ясных, теперь поселилась какая-то новая, взрослая тяжесть. Словно в чистой воде возник глубокий тёмный омут. Но он улыбался.

— Живой, — только и сказал Александр.

— Как и ты, — ответил Элезар. — И это главное. И теперь мы наконец-то не расстанемся?

Александр кивнул. Они отошли в сторону, туда, где их не могли слышать, присели на упавшем деревце, и Александр, помедлив, заговорил. Он рассказал обо всём без утайки и сомнений. Ему просто необходимо было выговориться во всём, что его разрушало изнутри. Он рассказал о том, как встретил Евпраксию, как их отношения переросли в нечто большее. О том, как она забеременела. О том, как он сбежал в Венгрию под благовидным предлогом, потому что не знал, что делать, потому что испугался. Он говорил тихо, глядя в землю, и чувствовал, как слова застревают в горле.

Элезар слушал молча, не перебивая, глядя на брата серьёзно, словно был старше его. Когда Александр закончил, он долго молчал, а потом произнёс:

— Ты хочешь знать, что я думаю?

— Да.

— Я думаю, что ты дурак, — сказал Элезар и улыбнулся ободряюще и тепло. — Ты нашёл женщину, которую любишь, и бросил её одну, беременную твоим ребёнком, потому что испугался! Чего?! Ответственности за неё? Ты же сам мне говорил, помнишь? Мы в ответе за тех, кого приручили. Александр. Мы. Идём. В Иерусалим! Мы можем не вернуться. Любой из нас может погибнуть завтра, послезавтра, через месяц. И ты тратишь время на сомнения?!

— Я дал клятву идти с тобой, — возразил Александр. — Я поклялся...

— Я знаю, — перебил его Элезар. — И я благодарен тебе за это. Но клятва, данная Богу, не отменяет твоей ответственности перед живыми. Тем более перед твоим народившимся ребёнком. Ты нужен ей, Александр. Ты нужен своему ребёнку. А я... — он усмехнулся как-то по новому, зло и хищно. — Я справлюсь. У меня есть Бодуэн, и он уже более верен мне, чем даже Петру. Он оберегает меня словно младшего брата. У меня есть три сотни рыцарей. У меня есть целая армия, пусть и такая, какая есть. А вот у неё нет никого, кроме тебя.

Александр молчал; ему хотелось заплакать, и лишь каким-то невероятным образом он сдерживал слёзы. Ему было безумно стыдно, но в то же время он почувствовал облегчение. Элезар, помолчав, добавил:

— Мои учителя, отец, старшие в роду, все говорили, что мужчина должен держать слово. Но отец также говорил, что мужчина должен защищать свою семью и свою любовь, и что любовь превыше всего, потому что это подарок Господа. Иногда эти два долга вступают в противоречие. И тогда нужно выбирать. Я выбрал клятву и посмотри, к чему это привело? А ты ещё можешь выбрать иначе.

Они помолчали. Потом Александр, не глядя на друга, спросил:

— Ты осуждаешь меня?

— Я? — Элезар теперь уже горько, с надрывом усмехнулся. — Я, который по глупости отдал на смерть невинную девушку и казнил людей просто за то, что они голодны? Я, который бросил своих друзей в Париже и сбежал за Петром, как обиженный ребёнок? Я, который не стал бороться за любовь, а бросил ту, кто стала мне дороже всего на свете? Нет, Александр. Я не судья тебе. Я просто хочу, чтобы ты не сделал того, о чём будешь жалеть всю жизнь.

На том разговор и закончился. Элезар поднялся, отряхнул плащ и направился к своим людям, которые уже разбивали лагерь, а Александр остался сидеть, глядя на закат над Дунаем.

Итальянцы, которых Конрад отрядил для сопровождения Александра, покинули лагерь на следующее утро. Александр передал с ними донесение для папского легата, подробный отчёт обо всём, что произошло в Венгрии, о встрече с королём Кальманом, о разгроме армии Эмихо, о соглашении, достигнутом с Петром. Он писал также, что намерен сопровождать армию Петра до византийской границы, а затем, возможно, проследовать с ней до Константинополя, если на то будет воля папского престола. Итальянцы, весёлые и бесшабашные, прощались тепло, хлопали остающихся русичей по плечам, обещали молиться за них. Но с ними Александр также отправил Василия, который едва пришёл в себя за последние дни, и раненого в руку Ратмира. Им он доверил письмо для Евпраксии. В нём он написал о своих чувствах и том, что вернётся к ней, во что бы то ни стало. И лишь просил дождаться и верить. Также он передал с ними послание для Утреда, за которого немало переживал, и рекомендации к двору Боэмунда Тарентского. Они договорились, что позже встретятся, когда войска этого норманнского князя, правившего в Италии, последуют за войском Христа. Александр проводил их взглядом и подумал, что теперь его отряд уменьшился до горстки людей, но зато этим людям он верит как себе, а главное, с ним его брат.

Переход через Венгрию начался на следующий день. Армия Петра, с тысячей венгерских всадников, которых Кальман выделил в качестве проводников и надзирателей, двинулась вдоль Дуная на юго-восток. Дорога шла через земли, которые Элезар и Александр, теперь державшиеся вместе неразлучно, находили удивительно красивыми. Широкие, покрытые сочной июньской зеленью равнины сменялись пологими холмами, на склонах которых белели отары овец. В долинах рек, притоков Дуная, стояли чистые и ухоженные деревни с белыми церквями и крепкими деревянными домами, крытыми соломой или дранкой. Поля были засеяны пшеницей и ячменём, и этот год обещал хороший урожай. Крестьяне, завидев колонну, выходили из домов и крестились, глядя на кресты на одеждах паломников.

Венгры, предупреждённые королевскими гонцами, встречали армию настороженно, но без враждебности. У дорог выставляли корзины с хлебом и кувшины с водой, и хотя продовольствия не хватало на всех, сама эта готовность делиться облегчала путь. В крупных сёлах, через которые проходила армия, местные старосты по приказу короля выделяли паломникам муку, зерно, солонину. Александр, наблюдавший за этим, думал о том, что Кальман очень мудрый правитель. Король понимал, что прокормить такую орду невозможно, но сделать жест доброй воли необходимо, чтобы избежать худшего. Люди без надежды становятся дикими. В школе Александр читал, что в Сибири, когда перегоняли каторжников, местные жители всегда кормили осуждённых. Это считалось чуть ли не почётным. При этом, если каторжники бежали и начинали разбой и воровство, то порой их могли за это покарать даже собственные соратники. Многим, даже опустившимся ворам и убийцам, знакомо чувство благодарности к нищему, который делится с ними куском хлеба. Так и действует на людские души христианство, думал монах. Через милость к нуждающемуся множится добро. Так же происходило и в это время. Видя одни только намерения местных, их искреннее желание помочь, сами крестоносцы старались вести себя соответственно их отношению.

Впрочем, людскую природу не изменить. Даже среди двенадцати учеников Христа один был предателем. Не все были довольны. Стычки между крестоносцами и местными жителями всё же возникали. То из-за платы за хлеб, то из-за места для ночлега, то просто из-за взаимного непонимания. Венгерские всадники, приставленные Кальманом, и подчинявшиеся Элезару рыцари быстро пресекали такие стычки, и Александр не без уважения отметил, что дисциплина была на высоте не только у венгров, но и у тех, кто признавал лидером его друга. Действовали они жёстко, но справедливо: если крестоносец был виноват, то получал палок, если венгр — его выдавали местному старосте для наказания.

Дьёр, первый большой город на их пути, встретил армию белокаменной романской базиликой, возведённой первым венгерским королём Иштваном Святым. Здесь армия сделала остановку на день. Местный епископ, который в Венгрии, в отличие от многих других соседних государств, подчинялся напрямую королю, как и вся венгерская церковь, считавшаяся королевской собственностью, выделил паломникам муку и солонину, и Элезар лично следил, чтобы припасы были разделены поровну. Александр, проходя по лагерю, видел, как люди варят похлёбку в огромных котлах, как женщины стирают бельё в притоке Дуная, как дети, забыв об усталости, играют в салки между шатрами и спрашивают взрослых, не этот ли прекрасный город — Иерусалим, а взрослые смеются в ответ. Он видел и других. Калек, просивших подаяния, старуху, которая сидела на перевёрнутой бочке и раскачивалась из стороны в сторону, монотонно напевая что-то на непонятном языке, людей, которые просто лежали на земле, глядя в небо, и по их лицам нельзя было понять, живы они или уже умерли. Армия Петра была огромным, живым организмом, который двигался вперёд, повинуясь какой-то своей, непонятной логике, и Александра пугало её будущее. Он понимал, что эта плохо организованная масса людей будет просто уничтожена в Азии, но пока не мог понять, как это остановить. К счастью, Элезар возглавлял костяк этого гигантского табора. И он уже был предупреждён Александром о том, что их ждёт в случае, если они не дождутся остальных армий крестоносцев и переправятся через пролив в Константинополе. Вместе, как верил Александр, они обязательно смогут убедить Петра в том, как именно стоит поступить и спасти этих людей.

За Дьёром дорога пошла вдоль самого Дуная. Река здесь была широка и полноводна, а течение быстрым. По ней то и дело сновали рыбацкие лодки. Рыбаки, завидя крестоносцев, спешили к берегу и предлагали улов за мелкую монету или просто так, из благочестия. Александр, глядя на всё это, думал, что венгры народ добрый и богобоязненный. Впрочем, были среди венгров и те, кто смотрел на крестоносцев с потаённой ненавистью. Несмотря на христианизацию, были среди венгров до сих пор и язычники. А на некоторых капищах, на островах Дуная, говорили, что до сих пор можно найти деревянных истуканов, стоящих тут со славянских времён, чьи выточенные искусными мастерами губы обмазаны свежей кровью.

Эстергом, нынешняя столица венгров, а до того известный как славянский город Стрегом, поразил его воображение. Замок на высоком холме над Дунаем был выстроен из светлого камня и виден за много миль. Город был обнесён крепкой стеной, а над ней возвышалась базилика Святого Адальберта, канонизированного сто лет назад. Огромное, величественное здание в привычном уже романском стиле, уступавшее, пожалуй, лишь соборам Рима и Константинополя. Сейчас базилика была ещё не достроена, но обещала стать прекрасной и поистине достойной места, на котором была построена. До неё именно здесь существовала первая церковь Венгрии, сгоревшая несколько десятилетий назад. В Эстергоме армия остановилась на два дня. Местный архиепископ Серафин, человек преклонных лет с длинной седой бородой, принял Петра с почтением и выделил паломникам дополнительные припасы. Здесь же к армии присоединилось ещё несколько сотен человек из числа местных жителей, которые, увидев крестоносцев, решили бросить всё и идти в Иерусалим. Элезар, как ни странно, был рад их присоединению, так как многие из них были отличными всадниками, а также имели изрядные запасы продовольствия, которое своим, венгерским, крестоносцам местные жители выделяли всё же охотнее, чем пришлым.

За Эстергомом дорога снова пошла вдоль Дуная. Местность становилась более холмистой, леса подступали к самой реке, и воздух был полон запахов хвои и прелой листвы. Венгерские проводники, хорошо знавшие эти места, вели армию по старым римским дорогам, местами ещё сохранившим каменную кладку. Александр, ехавший рядом с Элезаром, думал о том, что эти дороги помнили легионы Траяна и Марка Аврелия, а теперь по ним шли люди с красными крестами на одеждах и именем папы римского на устах, и в этом была странная преемственность.

На шестой день пути, в начале июня, армия подошла к городу Земун.

Земун стоял на правом берегу Дуная, там, где река Сава впадает в него, и был пограничной крепостью Венгерского королевства, а напротив был Белград, и это была уже империя ромеев. Стены Земуна, сложенные из серого камня, были невысоки, но крепки. Над воротами развевался стяг короля Кальмана.

И на этих стенах висели они.

Шестнадцать тел, вернее, то, что от них осталось, и шестнадцать плащей с крестами, словно знамёна. Мертвецы были привязаны верёвками за шеи к деревянным балкам, выступавшим из-под зубцов. На некоторых ещё болтались обрывки кольчуг, на других были лохмотья. Вороны и тёплая погода уже хорошо поработали над ними, и зрелище это было столь ужасно, что даже видавшие виды воины отводили взгляды. Ветер раскачивал мёртвые тела, и казалось, что они жуткие зомби, которые пытаются штурмовать стены крепости.

Это были люди Вальтера Голяка. Шестнадцать крестоносцев, что отстали от своего предводителя и остались в Земуне, когда основные силы ушли дальше, к Белграду. Что именно с ними произошло, Александр узнал позже, от венгерских проводников. Рыцари эти, изрядно выпив в местной таверне, повздорили с жителями из-за платы за постой. Слово за слово, кто-то схватился за меч, кто-то ударил, и в завязавшейся драке погиб местный купец. Толпа, собравшаяся на шум, набросилась на крестоносцев, и те ничего не успели сделать. Их избили, раздели донага, отобрали оружие и доспехи, а затем, может, по решению местного судьи, а может, и просто по закону разъярённой толпы, их повесили прямо на стенах. А доспехи их, как знак предупреждения, вывесили рядом. Пустые кольчуги, шлемы, щиты, раскачивавшиеся на ветру, словно призраки, а плащи с крестами — словно знамёна.

Толпа крестоносцев, увидевшая повешенных, взорвалась криками.

— Они убили наших! — завопил кто-то из рыцарей, даже не из крестьян, и голос этот потонул в хоре яростных воплей. — Они осквернили воинство Христово! Отомстим!

Элезар, ехавший в голове колонны, развернул коня и встал лицом к толпе. Он поднял руку, пытаясь успокоить людей, но его никто не слушал. Пётр же даже не успел слезть с ослика, а упрямое животное, как назло, отказалось слушаться. Толпа, обезумевшая от ярости, не видела и не слышала ничего. Задние ряды, ещё не видевшие повешенных, напирали на передние. Кто-то уже бежал к стенам, кто-то тащил бревно, чтобы использовать его как таран. Венгерская стража на стенах, увидев приближающуюся толпу, засуетилась. Засвистели стрелы — сперва одиночные, потом десятками.

Александр, оценив обстановку, понял, что остановить толпу невозможно. Он подъехал к Элезару и крикнул, перекрывая шум:

— Уводи людей! Уводи назад, к реке кого сможешь! Здесь мы ничего не сделаем!

Элезар колебался лишь мгновение. Потом, выругавшись по-датски, он развернул коня и, перекрывая шум, закричал:

— Отходим! Все, кто слышит меня — отходим к реке! Бросайте повозки, спасайте женщин и детей! Быстро!

Бодуэн и большая часть рыцарей, поняв команду, принялись оттеснять толпу, выстраивая живой заслон между беснующимися крестоносцами и стенами Земуна. Но оружие они не применяли, и потому большая часть прорвалась мимо. Венгерские всадники, присланные Кальманом, также попытались вмешаться, но их командир, оценив масштаб происходящего, понял, что его тысяча человек ничего не сможет сделать против десятков тысяч, и приказал своим людям отходить вместе с рыцарями Элезара, защищая тех, кто не участвует в этом сумасшествии. Аглаек, неизвестно откуда вылезший, так как в последнее время запропастился, метался между людьми с криками о Божьем гневе и грядущем возмездии, умолял остановиться, но его, как и остальных, призывающих к разуму, никто не слушал. Большинство поддались какому-то наваждению.

Александр с Элезаром и теми рыцарями, что сохранили рассудок, повели основную часть армии вниз по течению Дуная, к броду через Саву. За их спинами уже занимался пожар. Горели предместья Земуна и сам город, не успевший закрыть ворота, и дым застилал небо. Крики, звон оружия, плач женщин и рёв скота сливались в один нечеловеческий гул. Элезар, оглянувшись на скаку, увидел, как толпа крестоносцев прорвалась в город через открытые ворота, те самые, что не успели запереть защитники, и как началась резня. Венгры, оставшиеся в Земуне, гибли. Пощады не было никому: ни старикам, ни женщинам, ни детям. В этот день в Земуне погибло около четырёх тысяч венгров. Но юноша этого ещё не знал. Сейчас он мог только скакать вперёд, уводя за собой тех, кто ещё не потерял разум.

Они шли всю ночь, останавливаясь лишь затем, чтобы перевести дух. К утру, когда рассвело, Александр оглянулся и увидел на ещё тёмном горизонте зарево. Земун горел. Венгерские воины оставили их, пообещав покарать убийц, и даже Пётр благословил их на это.

К Белграду несколько десятков тысяч оставшихся крестоносцев подошли через день.

Белград стоял на высоком холме над слиянием Дуная и Савы. Это была уже византийская территория, пограничная крепость империи ромеев. Гарнизоном командовал Никита, наместник или по-византийски дука фемы Болгарии, человек военный и решительный. До него уже дошли вести о резне в Земуне. Жители, бежавшие из разрушенного города и сумевшие переправиться в соседний Белград, принесли их с собой, и Никита, недолго думая, приказал запереть ворота и готовиться к обороне.

Когда авангард армии Петра, измученный, злой и полуголодный, показался у стен Белграда, ворота были закрыты. Со стен на крестоносцев смотрели сотни вооружённых людей. Это были византийские солдаты в пластинчатых доспехах, с длинными копьями и овальными щитами, на которых был изображён двуглавый орёл. Над воротами развевался императорский стяг в виде пурпурного полотнища с золотым крестом.

Элезар, видя, что дело плохо, выехал вперёд один, без оружия, подняв руки. Он хотел договориться. Но не успел сделать и двух десятков шагов, как со стен ударили лучники. Первая стрела вонзилась в землю у самых копыт его коня. Вторая просвистела над головой. Третья попала в щит, который Бодуэн, бросившийся вперёд, успел подставить.

— Назад! — заорал фландрец, хватая коня Элезара под уздцы. — Уходим!

И тут белградский гарнизон пошёл на вылазку.

Ворота распахнулись, и из них вылетели всадники — лёгкая византийская конница, человек триста, не меньше. Они ударили в самый центр авангарда, туда, где сгрудились пешие паломники. Началось избиение. Византийцы, вооружённые длинными копьями и короткими мечами, врубались в толпу, словно нож в масло. Люди падали десятками, не успев даже понять, что происходит. Крики ужаса смешались с ржанием коней и звоном оружия. Александр видел, как одна женщина, прижимавшая к груди младенца, была сбита с ног и затоптана. Видел, как старик, пытавшийся защититься палкой, получил удар копьём в грудь и рухнул на землю. Видел, как мальчишка лет десяти, сжимавший в руке нож, был разрублен почти надвое ударом византийского меча.

Элезар, оправившись от неожиданности, выхватил меч и бросился в самую гущу. Он крикнул своим рыцарям строиться клином, и те, кто услышал его, повиновались. Бодуэн, орудуя своим длинным мечом, прорубался сквозь византийский строй, словно лесоруб через чащу. Александр, бывший чуть позади, рванулся следом, а за ним Богдан с секирой, Иван и Мал.

Они врезались в византийский строй с фланга, и этого оказалось достаточно. Рыцари Элезара, закалённые в стычках ещё в Лотарингии, дрались отчаянно и умело. Византийцы, не ожидавшие такого отпора, дрогнули. Их командир, немолодой уже офицер в богатом доспехе с позолоченным шлемом, попытался перестроить ряды, но пал от неожиданного броска простых крестьянских вил, которые с невероятной силой метнул один из крестоносцев, стоя прямо в повозке, где за ним прятались его жена и дети. Лишившись командира, византийцы смешались и начали отступать.

И в этот момент произошло то, чего Элезар боялся больше всего.

Толпа крестоносцев, та самая, что шла позади, та, что не знала дисциплины и не признавала командиров, увидев отступающего врага, ринулась вперёд. Они хлынули в распахнутые ворота Белграда, словно вода в прорванную плотину. И начался грабёж.

Элезар пытался их остановить. Бодуэн орал до хрипоты, размахивая мечом. Рыцари, те, что ещё оставались с ними, пытались перекрыть улицы, но их просто смели. Толпа, обезумевшая от страха, голода и ярости, не слушала никого. Они врывались в дома, хватали всё, что попадалось под руку, избивали жителей, насиловали женщин. Жители Белграда, те, кто не успел бежать, гибли десятками. Никита, поняв, что город не удержать, приказал своим людям отходить к Нишу, уводя с собой тех горожан, кого можно было спасти.

К исходу дня Белград так же, как до того соседний Земун, горел.

Элезар, уставший, весь в копоти, стоял неподалёку от городских ворот и смотрел на дело рук воинов Христа. Александр подошёл и встал рядом. Оба молчали. Слова были не нужны: оба понимали, что случилось непоправимое и дальнейшее пребывание крестоносцев в границах империи просто опасно.

— Я не смог их остановить, — горько сказал наконец Элезар.

— Никто не смог бы, они не слушали даже Петра! — попытался утешить его Александр, но не знал, услышал ли его друг.

К ночи кое-как всё же удалось навести порядок. Рыцари Элезара патрулировали улицы, отлавливая мародёров. Самых буйных вешали прямо на городских стенах, как до этого делали венгры в Земане. Только оружие и доспехи, если они у грабителей были, всё же забирали и раздавали тем, кто был послушен и не потерял рассудок. Это было жестоко, но иначе было нельзя. Дисциплина сейчас зиждилась только на страхе, а не на милосердии и любви.

Утром следующего дня в лагерь армии Петра явился гонец от Никиты. Он передал, что наместник требует немедленно покинуть византийскую территорию или продолжить путь к Константинополю под конвоем, который будет выслан навстречу. В противном случае Никита грозился собрать все силы фемы Болгарии и ударить по крестоносцам. Пётр, выслушав гонца, кротко кивнул и сказал, что они готовы подчиниться любым приказам императора и его наместника.

Армия двинулась дальше на юго-восток, через земли, уже принадлежавшие Византийской империи. Дорога шла через густые леса, которые местные называли «булгарским лесом», и здесь было неспокойно. То и дело из чащи вылетали стрелы: это были печенеги, служившие в византийских вспомогательных войсках и плевать хотевшие на приказы наместника, или просто разбойники, охотившиеся на отставших. Несколько раз арьергарду армии приходилось отбиваться от внезапных нападений, и каждый раз Элезар посылал туда своих рыцарей. Потери были небольшими, но постоянное напряжение изматывало людей.

Через семь дней тяжёлого марша через леса армия подошла к Нишу. Здесь Александр узнал то, о чём уже слышал от выделенных им наместником проводников, но чему до конца не верил. Армия Вальтера Голяка, та самая, что первой вошла в Венгрию и первой же достигла византийской границы, была здесь, под Нишем, частично разбита. Сам Вальтер, человек отчаянной храбрости, но по всей видимости не пользующийся полным авторитетом и властью, как и Пётр под Белградом и Земуном, не смог удержать своих людей от грабежей. Византийский наместник Никита, тот самый, с которым теперь приходилось иметь дело и Петру, сперва попытался договориться, но когда переговоры сорвались, ударил по крестоносцам всеми силами гарнизона. Вальтер потерял под Нишем до десяти тысяч человек убитыми, ранеными и разбежавшимися по лесам. Возможно, что именно части его войска, теперь ставшие разбойниками, и тревожили идущих по их следам паломников Петра. С остатками армии, не превышавшими пяти тысяч, Вальтер ушёл дальше, к Константинополю, бросив большую часть обоза.

Александр, услышав это, подумал, что судьба Вальтера — это то, что ждёт и армию Петра, если дисциплина не будет восстановлена. Но говорить об этом вслух он не стал. Элезар и так переживал свою неспособность справиться с дисциплиной в войске, как личную неудачу.

Никита, наученный горьким опытом с Вальтером и столкновением под Белградом, встретил армию закрытыми воротами Ниша. На стенах стояли усиленные караулы. Однако наместник согласился пропустить крестоносцев через город при условии, что те не будут задерживаться и что Пётр даст заложников в гарантию хорошего поведения. Пётр согласился. Заложниками стали трое благородных рыцарей из свиты Элезара, и он сам, так как чувствовал ответственность. Вызвался и Александр, но Пётр не позволил. Свои игры с императором он явно бросил сразу как миновал земли Германии, а рисковать посланником папы не посмел. Армия прошла через Ниш за один день, не останавливаясь, и двинулась дальше.

К двадцатым числам июня армия Петра, поредевшая, измученная, но всё ещё огромная, приближалась к Софии, где её встречала византийская армия.

Александр ехал рядом с догнавшим их Элезаром и молча смотрел на дорогу. Не так он представлял своё участие в крестовом походе. Он надеялся, что сможет помочь этим людям, а получалось, что всё время лишь плыл по течению бурной реки, не в силах её остановить или хотя бы направить. Впереди же был Константинополь. И Александр поклялся, что тут ему удастся изменить историю.

*Здесь я называю Византийскую империю ромеями, как они и сами называли себя, но дальше буду использовать оба слова, так как «византийцы», как я думаю, привычнее читателю, и во избежание путаницы даю это пояснение.

Глава 15. София — Константинополь

К середине очередного погожего дня армия Петра Пустынника втянулась в широкую котловину, на дне которой лежал город. Местные славяне называли его Средец, греки именовали Триадица, а в имперских канцеляриях он значился как Сердика, в будущем же его назовут София. Но для крестоносцев он был просто первым невраждебным византийским городом на их пути, и уже одним этим заслуживал благодарственного молебна, который они и устроили к вечеру, а утром следующего отправились в город.

Александр ехал в голове колонны стремя в стремя с Элезаром и смотрел на открывавшуюся панораму с тем почти туристическим любопытством, которое всегда охватывало его при виде нового города. Тем более в прошлой жизни путешествовать особенно много ему не доводилось. Он ездил с матерью и со школьными экскурсиями в паломнические поездки по городам России. Один раз был в Турции, в хорошем пятизвёздочном отеле, впрочем, сравнивать ему было почти не с чем. И единожды побывал с отцом и матерью в Израиле, прежде всего в Иерусалиме. Так же в паломнической поездке. Но вот в Болгарии ему бывать не доводилось.

Будущая София лежала в долине, окружённая невысокими, поросшими дубом и грабом горами, и над ней доминировал купол базилики, которая и даст городу через несколько столетий греческое имя. Базилика Святой Софии была не так велика, как её константинопольская тёзка, но достаточно внушительна, чтобы возвышаться над окружающими постройками на полтора этажа. Её многовековые массивные каменные стены, возведённые во времена Юстиниана, сложенные из чередующихся рядов красного кирпича и светлого известняка, были видны ещё на подъезде к городу. Строгие, почти геометрические формы напоминали крепость, а не место поклонения Господу. Вокруг базилики теснились двухэтажные дома с черепичными крышами, лавки, склады, а всё это вместе было обнесено старой, но всё ещё крепкой стеной, помнившей, как говорили местные, ещё «настоящих» римских императоров, а не византийских басилевсов. Впрочем, стену регулярно чинили и перестраивали. Пригорода как такового не было. Непосредственно вблизи к стенам никто селиться не решался из-за угроз нападений, славян, печенегов и прочих разбойных народов, хотя усадьбы в римском стиле вдалеке и виднелись.

Городские ворота, к которым подходила армия, были украшены полустёртыми барельефами со сценами охоты и каких-то древних сражений, смысл которых понять было почти невозможно. У ворот крестоносцев встречали.

Византийский стратиг, командовавший гарнизоном, выехал вперёд в сопровождении двух десятков всадников. Звали его Михаилом, и был он человеком лет пятидесяти, с седой, аккуратно подстриженной бородой и умными, цепкими глазами чуть навыкате, которые, казалось, видели всё и сразу. Одет он был в пластинчатый доспех, клибанион, поверх которого был накинут белый плащ с пурпурной каймой, знак его ранга. Держался он с холодной, почти оскорбительной вежливостью человека, который вынужден принимать незваных гостей, но не собирается делать вид, что рад им.

Переговоры были краткими, да и не переговоры это были. Стратиг явно не хотел тратить время на любезности и просто уведомил крестоносцев о том, что их ждёт. Он сообщил на хорошей латыни, что императорским указом паломникам предоставляется продовольствие и разрешается остановка в городе на два дня. После этого их армия должна продолжить путь к Константинополю в сопровождении византийского конвоя.

— За порядком будет следить моя стража, — добавил Михаил, и в его голосе прозвучало нечто среднее между предупреждением и угрозой. — Любое нарушение — и вы продолжите путь немедленно, без продовольствия, а нарушители спокойствия горожан будут казнены на месте.

Пётр, смущённый, — и Элезару показалось, что именно смущение он видит у того впервые, — кротко кивнул и благословил стратига. Александр, наблюдавший за этой сценой со стороны, подумал, что византиец, кажется, не слишком впечатлён благословением. Впрочем, его можно было понять. Отношение к священникам и монахам западной Церкви, подчинённой Папе Римскому, тут было сложным и неоднозначным.

Армия начала втягиваться в ворота. Элезар, поручив Бодуэну и нескольким десятникам разместить людей на постоялых дворах и в палаточном лагере у южной стены, наконец-то смог позволить себе выдохнуть.

Он спешился, размял затёкшие плечи и огляделся. Город жил своей обычной, хотя и несколько настороженной в связи с прибытием крестоносцев, жизнью, и эта обыденность после долгих недель пути и сожжённых городов казалась почти чудом. Торговцы зазывали покупателей, расхваливая разнообразный товар. Тут было всё, начиная от свежих овощей до амулетов от сглаза и восточных пряностей. У колодца судачили женщины с коромыслами совершенно старорусского, по мнению Александра, вида. Дети, чумазые и горластые, носились меж лавок, играя в салки. Часть из них имела почти монголоидные черты и была похожа на печенегов, которые беспокоили войско крестоносцев ранее. Чем-то они напоминали маленьких цыганят. Откуда-то тянуло запахом жареного лука и свежего хлеба. Колокола зазвонили к вечерне, словно встречая прибывших. Должно быть, в той самой базилике и во множестве других храмов города.

— Ну что, — раздался за спиной Элезара, засмотревшегося на милую русоволосую девушку, голос Александра, — может, всё-таки отдохнём по-человечески?

Элезар обернулся. Александр стоял, уперев руки в бока, и на лице его было то самое выражение, которое Элезар уже хорошо знал. Смесь усталости и какой-то мальчишеской дерзости.

— Ты о чём? — спросил он.

— О таверне, — ответил Александр. — О хорошей, нормальной таверне, где подают вино, которое не пахнет уксусом, и мясо, которое тает во рту и не приходится разжёвывать часами. Я тут проезжал мимо одной — называется «Кривой рос». По-моему, самое подходящее место для нас.

— Почему?

— Потому что с самого начала у нас всё идёт криво, но от души, по-русски, — усмехнулся Александр. — А если серьёзно, то я видел, как туда заходили какие-то местные — значит, кормят прилично. Я угощаю.

Бодуэн, который как раз подошёл, услышав последние слова, одобрительно загудел. За ним подтянулись и остальные, даже Аглаек, который, казалось, появлялся из ниоткуда всякий раз, когда речь заходила о чём-то, связанном с выпивкой и дармовой едой.

— В Писании сказано: «не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом Божьим», — провозгласил проповедник, воздев палец к небу. — Но о вине и мясе ничего не сказано, я проверял!

— Ты, по-моему, всё Писание наизусть знаешь, но только цитируешь то, что тебе выгодно, — проворчал Александр, но без злобы.

— Господь милостив, — скромно улыбнулся Аглаек.

Таверна «Кривой рос» оказалась приземистым, но добротным строением на углу рыночной площади и узкой улочки, уходившей куда-то вглубь жилых кварталов. Над входом покачивалась вывеска, изображавшая нечто отдалённо напоминавшее человека почему-то в тюрбане, с кривым носом и саблей в руке, — видимо, в представлении хозяина так выглядел тот самый рос или рус, в честь которого заведение было названо. Внутри было шумно и дымно, пахло жареным мясом, вином, луком и ещё чем-то терпким, возможно, даже корицей. За длинными деревянными столами, выскобленными до белизны, сидели солдаты из местного гарнизона, купцы, какие-то подозрительного вида личности в тёмных плащах и пара бродячих монахов, которые, судя по их красным носам, давно уже пропили своё благочестие.

Компания заняла большой стол в углу, подальше от входа, и Александр, взявший на себя роль заказчика, подозвал толстого и лысого хозяина, по виду скорее сарацина, чем местного болгарина, с маслеными, прищуренными глазами и золотой серьгой в ухе.

— Чего желают господа латиняне? — спросил он на ломаном франкском, вытирая руки о передник, который когда-то, возможно, был белым.

— Всего и побольше, — ответил Александр так же на франкском. — Жареного мяса — баранины или свинины, что есть. Лепёшек. Сыра. И вина. Много вина. И воды — чтобы разбавлять. А то после ваших горных дорог горло дерёт так, что святой бы не выдержал.

— И пива с ледника неси! Пару кувшинов для начала, — добавил Бодуэн.

Хозяин понимающе закивал и исчез за занавеской, ведущей на кухню. Через несколько минут на столе появились первые кувшины. Вино оказалось густым, тёмно-рубиновым, пахло смолой и чем-то пряным. Было оно совсем не похоже на то, что они пили в Германии или Франции. Бодуэн, который пива пока что не дождался, но, ничуть этим не огорчившись, сделав первый глоток, одобрительно причмокнул.

— Неплохо, — сказал он. — Ромеи, конечно, еретики, но вино делать умеют.

— Они не еретики, — машинально поправил Элезар, вспомнив разговоры с Александром и обеспокоившись, что их славянские друзья оскорбятся. — Они схизматики. Это другое.

— Ни то ни другое, но это и не важно, — отмахнулся Александр, который к тому времени уже успел ополовинить свою кружку.

— Вино как вино, — отёр бороду Богдан. — У нас на Волыни тоже такое варят, только мёд добавляют.

— Во Владимире всё с мёдом делают, — усмехнулся Мал. — Даже кашу. Но вино не варят.

— И правильно, — ничуть не обиделся на поправку Богдан. — Мёд — он и есть мёд. Вкусней ничего нет.

Бодуэн поставил кружку на стол и задумчиво произнёс:

— А знаете, что я вам скажу? Мне всё это напоминает... знаете, как во Фландрии? Сидишь вот так же вечером, после хорошей драки, пьёшь пиво... только здесь вино, и драки пока не было…

— Так ты что, жалеешь, что драки нет? — спросил Александр, приподняв бровь.

— Нет, но... — Бодуэн замялся. — Просто как-то... скучно.

Словно в ответ на его слова, за соседним столом, где сидела компания византийских солдат, раздался громкий смех. Один из греков, здоровенный детина с бычьей шеей и сломанным носом, рассказывал что-то, активно жестикулируя, и то и дело поглядывал на латинян. Александр, уловив несколько слов, разобрал что-то про «грязных франков, которые не моются».

— Кажется, нас обсуждают, — тихо сказал он Элезару.

— Пусть обсуждают, — ответил тот. — Лишь бы не лезли. Тем более из нас ни одного франка нет, — как видно, он тоже понял греческую речь.

Но грек, видимо, уже успел достаточно выпить, чтобы потерять чувство самосохранения. Он поднялся из-за стола и, пошатываясь, направился к крестоносцам. Был он ростом почти с Бодуэна, хотя и уже в плечах. Глядя на то, как тот идёт, Александр сразу подумал, что перед ним человек, привыкший к борцовским ухваткам.

— Эй, латинянин, — обратился он к Бодуэну на латыни, остановившись напротив. — Ты чего это на меня уставился?

Бодуэн, который и правда смотрел на грека, просто потому, что тот оказался в поле его зрения, медленно поднялся. Он был на полголовы выше и вдвое шире в плечах, но грек, казалось, не замечал этого.

— Я не уставился, — спокойно ответил фландрец.

— А мне показалось, что ты на меня уставился, — настаивал грек. — Ты, может, хочешь что-то сказать?

— Хочу, — ответил Бодуэн, и в его голосе появились опасные нотки, которые Элезар уже хорошо знал. — Хочу сказать, что много чести будет мне, Бодуэну, сеньору де Петегем, смотреть на всякую вошь. Сядь обратно!

Грек, вместо того чтобы сесть, толкнул Бодуэна в грудь.

Дальнейшее произошло очень быстро. Бодуэн, не тратя времени на разговоры, перехватил руку грека, и в следующее мгновение тот уже летел через соседний стол. Грохот, звон посуды, чей-то крик. Византийцы, увидев, что их товарища обидели, похватали кто что. Кто-то взялся за посуду, кто-то схватил табурет. За оружие, впрочем, никто не схватился. Один из них, молодой парень с прыщавым лицом, метнул в Бодуэна глиняную кружку, но промахнулся и попал в стену. Богдан, оценив обстановку, ухмыльнулся и сказал своим:

— Ну что, покажем, как умеют на Руси-матушке на кулачках биться?

— Я и не забывал, — ответил Мал, поднимаясь и хватая со стола увесистый кувшин.

Драка получилась на славу. Как в тех трактирных потасовках, которые потом ещё долго вспоминают, передавая подробности из уст в уста, и каждый раз добавляя новые, всё более невероятные детали. Александр, прижавшись спиной к стене, отбивался от двух греков тяжёлой деревянной скамейкой, которую он подхватил с пола. Один из нападавших попытался достать его неуклюжими ударами ног по ногам, но Александр ушёл в сторону и сам опрокинул противника. Элезар, не вынимая меча, дрался кулаками. Размашисто, без затей и от души, как любят драться норманны в подобных случаях. Бодуэн, схватив только лишь вставшего на ноги своего обидчика за шкирку, швырнул его в окно, и грек рыбкой выпорхнул наружу. Мал, орудуя кувшином как булавой, уложил двоих. Богдан, получив удар в челюсть, ответил таким ударом, что его противник отлетел в угол и больше не поднимался. Иван прикрывал ему спину и тоже орудовал, как заправский кулачный боец.

Аглаек, разумеется, не мог остаться в стороне. Он вскочил на стол и, размахивая крестом, орал:

— Братья! Одумайтесь! Господь не велит проливать кровь ближнего! Лучше пролейте кровь сарацин! Идите в Иерусалим и там деритесь сколько влезет!

На него никто не обращал внимания. Впрочем, это его нисколько не смущало.

Через четверть часа всё было кончено. Греки, потрёпанные и изрядно помятые, сидели на полу и стонали. Бодуэн, тяжело дыша, осматривал поле боя с видом полководца, выигравшего сражение. Александр, вытерев разбитую губу, усмехнулся:

— Ну вот. А ты говорил, что скучно.

— Я не говорил «скучно», — проворчал Бодуэн. — Я говорил «как-то скучно». Теперь нормально.

Тут из-за перевёрнутого стола выбрался один из византийцев, тот самый молодой парень с прыщавым лицом, что запустил кружкой. У него был разбит нос и заплыл глаз, но он, вместо того чтобы злиться, вдруг расхохотался громко и заливисто, почти по-детски.

— Ну вы даёте, латиняне! — воскликнул он на ломаном франкском, вытирая кровь с лица. — Я такого не видел с тех пор, как дядя напился на свадьбе моей сестры и решил проучить родню жениха! Вы дерётесь, как варяги!

Напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло. Бодуэн, помедлив, усмехнулся и протянул парню руку.

— Ты тоже ничего, — сказал он. — Для такого мелкого.

Парня звали Никифор, и он оказался солдатом местного гарнизона, сыном какого-то мелкого торговца из Адрианополя. При этом он оказался десятником и именно он был главным в этой компании воинов императора, а вовсе не зачинщик драки, которого звали Фома. Его товарищи, те, что ещё могли стоять на ногах, тоже подтянулись к столу. Через несколько минут греки и латиняне уже сидели вперемешку, сдвинув уцелевшие лавки и притащив новые кувшины с вином. Хозяин, который благоразумно переждал драку в погребе, вылез и теперь только радовался, что всё обошлось без смертоубийства. За разбитую посуду он, конечно, выставил счёт, но тут уж ничего не попишешь. Тем более остальные посетители лихо разбежались, а терять выручку за вечер ему явно не хотелось. Позже в таверну подтянулись ещё посетители из Христова воинства, но держались они тихо и особняком, явно узнав Элезара.

Никифор и его товарищи оказались людьми грубоватыми, но весёлыми и незлобивыми. Они охотно делились историями о службе на границе, о том, как император Алексей разбил норманнов под Лариссой. Александр, который лучше всех владел греческим, переводил для остальных, хотя Бодуэн и Богдан, кажется, понимали и без слов по тону и жестам, а Элезар и сам говорил на этом языке. Сам Никифор, как выяснилось, был в том самом сражении под Лариссой тогда ещё совсем мальчишкой, оруженосцем у одного из катафрактов. Он рассказывал, как норманнская конница врубилась в центр византийского строя и едва не прорвала его, а затем имитировала отступление, и как в последний момент византийские войска ударили во фланг и переломили ход битвы.

— Ваш император — храбрый человек, — заметил Александр.

— Он великий человек, — поправил Никифор с гордостью. — Вы ещё увидите.

И тут на стол снова взобрался Аглаек.

Он был уже изрядно пьян, его ряса промокла от пролитого вина и была в каких-то подозрительных пятнах. Но глаза его горели тем самым огнём, который, как знали его соратники, не предвещал ничего хорошего.

— Братья мои! — возопил он, простирая руки к закопчённому потолку. — Греки и латиняне! Франки и русичи! Все, кто собрался здесь! Внемлите слову Господню!

— О, начинается, — пробормотал Александр, но останавливать его не стал. Он знал, что это бесполезно. Когда Аглаек заводился, остановить его могло только чудо или удар по голове. Но чуда не предвиделось, а бить проповедника разомлевшим собутыльниках не хотелось.

— Мы все — христиане! — продолжал Аглаек, покачиваясь на столе. — Все мы верим в единого Бога, в Спасителя нашего Иисуса Христа! И что же мы делаем? Мы дерёмся друг с другом, как псы из-за кости! А в это время там, на Востоке, язычники топчут Гроб Господень! Они оскверняют святыни! Они убивают наших братьев! Они смеются над нашей верой! Доколе мы будем терпеть это?!

В таверне стало тихо. Даже хозяин, вытиравший кружки за стойкой, замер и прислушался.

— Знаете ли вы, что происходит в Иерусалиме?! — голос Аглаека дрогнул. — Знаете ли вы, что творят сарацины?! Паломников грабят и убивают прямо у ворот храма. Насилуют дев, освящённых Господу! Сжигают церкви с молящимися внутри! Так неужели вы, сильные мужчины, воины, останетесь здесь, в этой таверне, и будете бить друг другу морды, когда сам Господь призывает вас в поход?! Неужели вы не пойдёте туда, где решается судьба всего христианского мира?!

Он сделал паузу, обвёл собравшихся горящим взглядом и вдруг заорал так, что с потолка посыпалась пыль:

— Так хочет Бог! Поднимайтесь, воины Христовы, и ступайте в Иерусалим! И там, у Гроба Господня, обрящете вы прощение всех грехов и жизнь вечную!

Тишина взорвалась криками. Греки, только что дравшиеся с крестоносцами, повскакивали с мест и заорали «Так хочет Бог!» вместе со всеми. Никифор, размахивая кружкой, кричал, что лично пойдёт в Иерусалим и принесёт голову султана или кто там у этих проклятых язычников главный. Его товарищи вторили ему, и в их глазах Александр видел тот самый огонь, который уже успел спалить столько жизней на пути через Европу.

Бодуэн пьяно ревел, колотя кулаком по столу. Богдан и Мал, обнявшись, пели что-то, то ли псалом, то ли боевую песню, то ли просто пьяную импровизацию. Иван улыбался и притопывал ногой в такт. Элезар сидел, откинувшись к стене, и на его лице была та редкая, почти забытая улыбка, которую Александр не видел с самого Парижа.

Александр, глядя на всё это мутным, пьяным взглядом, покачал головой и подумал, что в этой полубезумной толпе есть что-то почти великое. Что-то, ради чего стоило пройти через всё.

Утро встретило их звоном колоколов и тяжёлым похмельем.

Александр проснулся на лавке, с головой, которая трещала, как перезрелый арбуз. Во рту было такое ощущение, словно кто-то сдох и протух. Рядом, на полу, в позе звезды храпел Бодуэн, раскинув руки и ноги. Его рыжая борода была в каких-то крошках, а на щеке красовался свежий синяк. Богдан, скрючившись в углу, тихо стонал и прижимал к голове мокрую тряпку, видимо, кто-то сердобольный уже успел сходить к колодцу. Мал сидел на перевёрнутой бочке и безуспешно пытался натянуть сапог. Иван, единственный, кто выглядел относительно живым, сидел за столом и медленно, с каким-то отрешённым видом, жевал лепёшку, запивая какой-то мутной бурдой, — кажется, это было что-то типа местного просяного пива под названием бозон. Впрочем, Александр был готов выпить что угодно. Хоть воду из лужи.

Аглаек, к удивлению Александра, сидел на том же столе, на котором вчера проповедовал, и с благостной улыбкой прихлёбывал что-то из кружки. Выглядел он при этом так, словно и не пил вовсе.

— Как ты это делаешь? — простонал Александр, пытаясь сесть и тут же жалея об этом. — Ты же вчера выпил больше всех. Ты ведро выпил, не меньше.

— Божья благодать, — скромно ответил Аглаек. — И ещё я с утра сходил к благодатному источнику у храма святого Петра. Там вода ледяная, из-под земли бьёт в каменную чашу. Помогает лучше всякого вина. Я и для вас принёс. Вон, в том кувшине. Пейте, пока не согрелась.

— Я тебя сейчас расцелую, — пробормотал Александр и потянулся к кувшину.

Вода и правда была ледяной, почти обжигающей, и после нескольких глотков мир начал и вправду возвращаться в нормальное состояние. Элезар, который к тому времени уже проснулся и сидел, привалившись к стене, взял у Александра кувшин и тоже сделал несколько глотков.

— Знаешь, — сказал он, вытирая рот, — я вчера впервые за много месяцев почувствовал себя живым. Не просто воином, не начальником над толпой, который расправляется с мародёрами. А просто человеком. Мы так редко позволяем себе это.

— Потому что у нас нет времени, — ответил Александр. — Мы всё время куда-то идём, с кем-то дерёмся, что-то решаем. А жизнь — она вот, — он обвёл рукой таверну, спящих на полу товарищей, солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях. — И мы её почти не замечаем.

— Поживём ещё полной жизнью, — пообещал Элезар. — Когда дойдём и исполним свои обеты.

— Если дойдём.

— Когда! — твёрдо повторил Элезар.

В этот момент дверь таверны распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся посыльный от Петра, суетливый молодой монах, прибывших в Венгрию с Александром и как-то незаметно перехвативший вместе с коллегами всю бумажную часть волокиты по управлению огромной армией Христа.

— Господин Элезар! Господин Александр! — выпалил он, пытаясь отдышаться. — Там... там это... люди пришли!

— Какие люди? — спросил Элезар, мгновенно подбираясь.

— Местные! Ополченцы! Говорят, хотят идти с нами в Иерусалим! Их там тысяча, не меньше! Стратиг Михаил ругается, но ничего не может сделать — они все добровольцы!

Александр и Элезар переглянулись.

— Ну вот, — сказал Александр. — Кажется, вчерашняя проповедь Аглаека имела последствия.

— Я же говорил, — скромно заметил проповедник, — Господь не оставляет своих слуг.

— Господь тут ни при чём, — проворчал Александр, поднимаясь. — Ты просто надрался и наорал на весь город.

— Но ведь сработало, — разулыбался проповедник.

Армия выступила из Софии на следующее утро, вместе с пополнением. Византийский конвой, выделенный стратигом, сопровождал колонну на всём пути, и благодаря этому переход до Константинополя прошёл без происшествий. Местность в бывшем Болгарском царстве была благодатной, а тут становилась ещё более обжитой. Повсюду поля, виноградники, оливковые рощи, деревни с белыми церквями. Жители, предупреждённые о приближении паломников, выставляли у дороги продовольствие, кто из благочестия, кто по приказу императорских чиновников. Были и те, кто присоединялся к армии по дороге. Александр, глядя на это, думал, что Византия не похожа ни на одну из стран, через которые они прошли. Здесь чувствовался древний, устоявшийся порядок, организованность. Империя.

Константинополь показался на горизонте на седьмой день пути.

Александр ехал в голове колонны, когда в утренней дымке начали проступать очертания стен. Сначала тонкая полоска на горизонте, которая постепенно росла, превращаясь в нечто невероятное. Огромные, сложенные из чередующихся рядов красного кирпича и светлого камня, стены Феодосия* тянулись на мили, исчезая в мареве. Над ними, на холмах, сверкали купола церквей, монастырей, дворцов. Над всем этим великолепием, словно венец, возвышался купол Святой Софии — такой огромный, что, казалось, он парил в воздухе, поддерживаемый не каменными столбами, а Божьим провидением.

Справа сверкал на солнце Босфор. Узкий пролив, за которым уже виднелся азиатский берег. Золотой Рог, глубокий залив, разделявший город, был полон торговых галер, рыбацких лодок, боевых дромонов с позолоченными носами и пурпурными парусами. Вдоль берега тянулись причалы, склады, верфи. Воздух пах солью, рыбой, пряностями, дымом и нечистотами.

— Господи, — прошептал Элезар, останавливая коня рядом с Александром. — Я думал, что видел большие города. Париж, Кёльн... Но это...

— Это Город, — ответил Александр. — С большой буквы. Так они его называют — просто Полис. Потому что другого такого нет.

Армию разместили за стенами, на лугу у Золотого Рога. Византийские чиновники, сновавшие повсюду с восковыми табличками, распределяли паломников по участкам, выдавали пайки, регистрировали имена и как-то быстро спелись с папскими монахами. Порядка было больше, чем где-либо прежде, и Элезар, с которого вовсе сняли все хлопоты по содержанию, глядя на эту отлаженную бюрократическую машину, подумал, что Римская империя, пусть и восточная, греческая, но всё ещё остаётся Римской империей.

На следующий день Петра, как предводителя крестоносцев, и Александра, как посланца папы, вызвали во дворец. Они облачились в лучшие одежды и в сопровождении двух варангов, рыжебородых или блондинистых гигантов из императорской гвардии, потомков викингов, нанимаемых на службу со времён Василия Болгаробойца**, отправились во Влахернский дворец.

Дворец поражал воображение. Мраморные полы, мозаики, изображавшие Христа во славе и императоров-триумфаторов, золотые светильники, гобелены, вытканные шёлком и серебром. Придворные в белых и пурпурных одеждах скользили по коридорам бесшумно, словно тени. Александр чувствовал себя варваром, попавшим в храм.

Их провели в приёмную и оставили ждать.

Ждать пришлось долго. Часы текли, солнце поднималось всё выше и начинало клониться к закату. Слуги приносили воду, фрукты, лёгкие закуски, но никто их не звал. Пётр, сидя на мраморной скамье с видом человека, привыкшего к любым испытаниям, тихо молился. Александр нервно мерил шагами зал, изучал мозаики (великолепные, надо признать — сцены из жизни Христа и святых, исполненные с таким мастерством, какого он не видел нигде в Европе) и пытался унять растущее раздражение. Он понимал, что это часть игры. Император показывал им их место. Они должны понимать, кто здесь хозяин, а кто нищий проситель, ничтожный и малозначащий, несмотря на то, что за их спинами были десятки тысяч людей.

Наконец, когда за окнами начали сгущаться сумерки, явился евнух в пурпурном одеянии и объявил, что император сегодня принять их не сможет, и просил прибыть завтра. Александр стиснул зубы. Пётр кротко кивнул.

На следующий день всё повторилось. Их снова провели в ту же приёмную, снова заставили ждать, снова приносили фрукты и воду. Александр успел возненавидеть запах ладана и выучить наизусть каждую мозаику. Он думал о том, что в это самое время там, в лагере, тысячи людей ждут решения, ждут новостей, ждут хоть какой-то определённости. А они сидят здесь, как в позолоченной клетке, и ничего не могут сделать.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, двери распахнулись, и их пригласили в тронный зал.

Зал был огромен. Сотни свечей отражались в мраморных полах, создавая иллюзию, что идёшь по воде. На возвышении, к которому вели мраморные ступени, стоял массивный трон из резной слоновой кости, с пурпурными подушками. Перед троном, на полу, был выложен круг из порфира. Это было, как их успели просветить, священное место, омфал, «пуп земли», куда могли ступать только император и его ближайшие. По бокам, неподвижные как статуи, стояли гвардейцы-варанги с секирами на плечах. Где-то в глубине зала невидимый хор пел псалом, и звуки его, отражаясь от стен, наполняли пространство неземным, почти гипнотическим величием.

Император Алексей Комнин сидел на троне неподвижно, словно изваяние. Это был человек средних лет, довольно крепкий, с умным, чуть усталым, но величественным лицом, длинными тёмными волосами, убранными под стемму, и проницательными карими глазами. Черты лица были чуть восточными, но по-европейски благородными и правильными. Александру он напомнил чем-то арабских принцев, которых ему доводилось видеть по телевизору. Он был действительно красив и наверняка нравился женщинам. Одет он был в пурпурную хламиду, расшитую золотыми орлами, и в руке держал скипетр. Позади трона, чуть в стороне, стояли патриарх и несколько высших сановников.

Пётр и Александр, следуя указаниям церемониймейстера, приблизились к трону и отвесили глубокий поклон, но не проскинезу, не земной поклон. Падать ниц латиняне не стали, и император, кажется, не настаивал. По крайней мере, в этот раз.

Алексей заговорил первым. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась сталь:

— Пётр Пустынник. Ты привёл своих людей через половину мира. Я уважаю твоё благочестие. Но я также слышал о том, что творилось в Венгрии и под Белградом. Твои люди жгли города. Убивали моих подданных. Объясни мне, почему я должен верить, что здесь, в сердце империи, их поведение будет иным.

Пётр, опустив глаза, заговорил. Он каялся в грехах своей паствы, клялся, что порядок будет восстановлен, просил императора о помощи. Он просил продовольствия и флота для переправы в Азию. Говорил он долго, но искренне. Александр слышал это по голосу.

Алексей слушал молча. Потом перевёл взгляд на Александра.

— А ты — посланник папы?

— Да, ваше величество. Александр, инок из Руси. Я сопровождаю армию паломников по поручению его святейшества Урбана.

Император, казалось, на мгновение удивился упоминанию Руси, но лишь на мгновение.

— И что скажешь?

Александр заговорил. Он говорил о том, что войско, идущее за Петром, — это не армия в привычном смысле слова. Что большинство паломников бедняки, крестьяне, женщины, дети. Что они плохо вооружены и не знают дисциплины. Что отправить их сейчас в Азию — это значит обречь на верную гибель. Он просил императора позволить им дождаться подхода принцев — Готфрида Бульонского, Раймунда Тулузского, которые приведут настоящие, боеспособные армии. Боэмунда Тарентского он благоразумно решил не упоминать, зная непростые взаимоотношения с норманнами, пытавшимися завоевать Балканы, отбившими у империи юг Италии.

Пётр, услышав это, нахмурился. Ему явно не нравилась мысль о том, что его паству называют «не армией». Но он промолчал.

Алексей задумался. Молчание длилось недолго. Может, десяток секунд. Император явно принимал решения быстро. Потом император кивнул.

— Разумно, — сказал он. — Я дам продовольствие и позволю ждать. Но ждать вы будете на азиатском берегу. Я не могу держать такую толпу под стенами столицы. Как только флот будет готов, вы переправитесь. Там, в Азии, вы встанете лагерем и будете ждать подкреплений. И помните: любое нарушение порядка будет караться без пощады. Женщины и дети могут остаться в вашем лагере. Им не причинят вреда.

Пётр склонил голову, соглашаясь. Александр облегчённо выдохнул, подумав, что полдела сделано. Люди спасены..

Когда они выходили из тронного зала, Александр мельком увидел её. В боковой галерее, за мраморной колонной, стояла девочка лет тринадцати. Она была невысока, но статна и похожа на отца, с длинными тёмными волосами, убранными под прозрачное покрывало, и огромными, серьёзными, не по возрасту умными глазами. В руках она держала толстую книгу в потёртом кожаном переплёте. Она очень внимательным взглядом проводила просителей, словно пытаясь запомнить всё, что видела и слышала.

Александр знал, кто это. Анна Комнина. Старшая дочь императора. Будущий автор «Алексиады». Девочка, которая через много лет опишет эти самые события и, может быть, даже его самого. С той точностью, которая сделает её величайшим хронистом эпохи.

Он хотел что-то сказать ей, может, просто поклониться этому пока ещё подростку, но момент был упущен. Анна отвернулась и быстро исчезла за поворотом галереи.

В лагере их ждали. Пётр, собрав всю армию на лугу у Золотого Рога, огласил решение императора. Весть о скорой переправе была встречена с облегчением. Людям надоело ждать и чувствовать себя незваными гостями. Но когда Пётр добавил, что они будут дожидаться подхода принцев, по толпе пробежал ропот. Сперва тихий, потом всё громче.

— Ждать? — раздался чей-то выкрик. — Сколько ещё можно ждать?!

Из толпы вышел человек. Одет он был в простую и крепкую кольчугу поверх стёганой куртки. На плече красовался красный крест. Элезар узнал его сразу. Это был Вальтер Голяк. Тот самый, чьих рыцарей повесили в Земуне. Тот самый, кто потерял половину армии под Нишем и чудом уцелел. Тот самый, кто теперь, судя по его горящим глазам, жаждал реванша.

— Вы что, забыли, зачем мы здесь?! — закричал Вальтер, поворачиваясь к толпе. — Мы пришли не для того, чтобы сидеть под стенами и ждать, пока греки нас кормят объедками со своего стола! Мы пришли освобождать Гроб Господень! Иерусалим ждёт нас! А вы хотите сидеть здесь и ждать каких-то принцев, которые, может, и не придут вовсе?!

— Придут, — возразил Александр, но опрометчиво недостаточно громко, чтобы его услышали и чтобы он смог перебить Вальтера.

— Принцы! — продолжал Вальтер, и голос его набирал силу. — Принцы будут делить власть и земли, а мы будем у них на побегушках! Вы этого хотите?! Или вы хотите сами, своими руками, добыть себе славу и спасение?! Никея — вот наша цель! Это столица султана! Возьмём её — и все земли по ту сторону пролива лягут к нашим ногам! С нами Бог! Deus vult!

Толпа взревела. Тысячи глоток подхватили клич. Вальтер стоял, простирая руки к небу, и был в этот момент почти велик. Дикий, неотёсанный, но вдохновенный пророк своего собственного похода.

Александр попытался возразить. Он кричал о женщинах и детях, о том, что их нужно оставить в безопасности, о том, что без осадных машин Никею не взять. Но его голос тонул в общем шуме. Тогда он выкрикнул то, что, как ему казалось, могло сработать:

— Оставьте хотя бы женщин и детей! Они не воины! Дайте им остаться здесь, пока вы будете воевать!

Вальтер на мгновение замер. Потом кивнул.

— Женщины и дети — да. Они останутся. Но все, кто может держать оружие, — все пойдут за мной! Мы переправимся и захватим плацдарм! А потом — Никея!

Толпа снова взревела.

Пётр, стоявший рядом с Александром, молчал. Лицо его было спокойным, но в глазах читалась боль. Он видел, что его паства уходит из-под его контроля. Он видел, что эти люди больше не слушают его. Они слушают Вальтера.

Александр тоже это видел. И он ничего не мог с этим поделать.

Император, узнав о брожениях в лагере, приказал готовить флот. Но Вальтеру и его сторонникам этого было мало. На следующий день они устроили провокацию. Напали на рынок в предместье, начали грабить лавки, избивать армянских торговцев, крича, что те еретики и не дают им выполнить святой обет. Александр, узнав об этом, бросился к Элезару.

Элезар действовал быстро. Его рыцари, сто пятьдесят человек, может, немногим больше, что остались от первоначального отряда, уже привыкли к таким задачам. Они ворвались на рынок, выстроились цепью и начали оттеснять погромщиков, действуя не мечом, а щитами и древками копий. Самых буйных хватали и вязали. Одного, который попытался ударить рыцаря ножом, Элезар лично сбил с ног и приказал повесить на рыночном столбе в назидание.

Вальтер, увидев это, подошёл к Элезару. Он был один, без оружия, но в его глазах горел тот самый огонь.

— Ты не смеешь вешать моих людей, — сказал он. — Они должны идти в Иерусалим.

— Они грабили и убивали, — ответил Элезар, глядя ему прямо в глаза. — И ты это знаешь. Ещё один раз… — он скрежетнул зубами: — Вальтер, и следующим будешь ты.

Вальтер внимательно посмотрел на Элезара. Словно пытаясь сделать себе зарубочку на память на будущее. Потом кивнул и отошёл. Он понял, что Элезар не шутит.

Но император, недовольный погромами, уже принял иное решение. Флот был готов, и Алексей объявил, что переправа начнётся немедленно. Крестоносцы должны покинуть Константинополь. Все крестоносцы. Включая женщин и детей.

Александр, понимая, что времени почти не осталось, бросился во дворец. Он стоял в той же приёмной, ожидая аудиенции, и думал о женщинах, детях, стариках, которые сейчас, в лагере, смотрят на корабли и не понимают, что их ждёт дальше. Он должен был попытаться сделать что-то, чтобы сохранить жизнь хотя бы им.

Двери в тронный зал были закрыты. И Александр мог только ждать, смотря на ненавистные ему в этот момент фрукты и вино.

*Феодосиевы стены (или Стены Феодосия) — это мощный комплекс оборонительных сооружений, защищавших Константинополь с суши. Они были возведены в начале V века, в правление императора Феодосия II (408–450), под руководством префекта Антемия, и стали главной линией сухопутной обороны византийской столицы на протяжении более тысячи лет.

** Василий II Болгаробойца (греч. Βασίλειος Β΄ ὁ Βουλγαροκτόνος, «Болгаробойца»; 958–1025) — византийский император из Македонской династии, правивший с 976 по 1025 год. Один из самых выдающихся и жестоких правителей Византии, при котором империя достигла наивысшего военного и политического могущества со времён Юстиниана.

Глава 16. Цивитот

К началу августа жара стояла такая, что даже ящерицы, которыми кишели каменистые склоны противоположного, азиатского берега Мраморного моря, прятались в тень и не высовывались до заката. Море, отделявшее Константинополь от Азии, было спокойным и маслянистым, и вёсла галер, доставивших первые отряды крестоносцев на восточный берег, погружались в воду почти беззвучно, словно в тёплое масло.

Элезар стоял на носу головного дромона, вцепившись в борт, и смотрел на приближающийся берег, как некогда, кажется совсем недавно, но целую жизнь назад, он стоял на носу кнорра далеко на Севере. Впереди, на невысоком холме над морем, темнели стены старой византийской крепости Цивитот, как называли её местные греки. Когда-то, лет двести назад, она служила сторожевым постом, прикрывавшим подступы к Никомедии. Потом её сожгли сельджуки, — потомки огузов-туркмен, отринувшие Христа и принявшие ислам, ныне создавшие гигантскую, пусть и не монолитную, империю в Средней Азии, отвоевав её у ромеев. Византийцы восстановили крепость, но её снова сожгли, и с тех пор она стояла полузаброшенная, с провалами в стенах и заросшим бурьяном двором. Но даже в таком виде она была лучше, чем ничего.

Рядом с Элезаром стоял Александр. Он тоже смотрел на берег, но в его взгляде читалось не только напряжение, но и какое-то странное, почти ностальгическое выражение. В прошлой жизни он видел эти места в документальных фильмах. Тут были густонаселённые места: множество домов, турецкие забегаловки, порты. Теперь же здесь не было ничего, кроме выжженных солнцем холмов, колючего кустарника и одинокой крепости.

— Ну вот мы и в Азии, — негромко произнёс он. — Ещё на один шаг ближе к земле, где родился Христос. Ты чувствуешь это?

— Я чувствую, что мне ужасно жарко и одежда прилипла к телу, — отозвался Элезар, вытирая пот со лба. — И ещё я чувствую, что эта крепость не выдержит и лёгкого штурма. Её надо укреплять, и как можно быстрее.

— Укрепим, — пообещал Александр. — Не переживай, мы справимся.

Переправа передового войска крестоносцев прошла без происшествий. Элезар командовал ста пятьюдесятью семью рыцарями, что остались от его первоначального отряда. К ним присоединились сорок три венгерских всадника, великолепная лёгкая кавалерия, вооружённая короткими луками и саблями, решившая после перехода через Венгрию присоединиться к крестоносцам. Кроме того, с ними плыли почти полтысячи византийских ополченцев из числа тех, что присоединились к армии в Сердике и по пути, решивших, что поход в Иерусалим сулит больше славы и добычи, чем мирная жизнь. И ещё чуть более трёх сотен франков, фламандцев и лотарингцев из крестьян, но неплохо вооружённых, — как оружием павших, так и своим собственным. Они имели копья, топоры, у некоторых даже мечи и кольчуги, снятые с убитых или купленные на деньги, вырученные от продажи имущества перед походом.

Всего под началом Элезара и безусловно признавая его военным вождём на азиатский берег высадилось немногим более тысячи бойцов. Этого было мало, чтобы начать боевые действия, но для того, чтобы занять берег и начать укреплять крепость — вполне достаточно.

Крепость встретила их особым запахом запустения и трав. Внутренний двор зарос чертополохом и какими-то колючими кустами, которые местные называли «верблюжьей травой». Стены, сложенные из грубого камня, местами осыпались, и в проломы свободно гулял ветер. Ворота отсутствовали вовсе — их, видимо, сняли или же они сгорели. Но башня, возвышавшаяся над крепостью, сохранилась неплохо, и с неё открывался вид на море и на дорогу, уходящую вглубь азиатского континента — туда, где, по словам ромеев, лежала Никея.

Элезар немедленно начал распоряжаться. Он послал венгров в разведку — проверить окрестности на предмет возможных засад. Рыцарям велел разбить лагерь внутри стен и выставить часовых. Ополченцам поручил расчищать двор от кустарника. Плотникам, которые имелись в его отряде, он приказал под руководством Мала собирать новые ворота. Всем, кто не был занят на хозяйственных и иных работах, дали указание собирать камни для заделки проломов.

— Мы должны превратить эту развалину в крепость, — сказал он, собрав вокруг себя сотников и десятников. — И сделать это быстро. Я не знаю, сколько у нас времени. Может, неделя. Может, меньше.

Александр, стоявший рядом, кивнул и добавил:

— Император обещал присылать продовольствие морем. Если мы укрепим Цивитот, то сможем ждать здесь подкреплений сколько угодно долго.

Позже они стояли на холме и обсуждали укрепления. Александр, глядя на море, вдруг усмехнулся:

— Знаешь, когда я ездил к императору — после того, как вы с Вальтером повздорили и император, разгневавшись, приказал нам выметаться, то я думал, он меня выгонит. Или ещё хуже — прикажет заковать в цепи и отправить в темницу. Но всё обернулось иначе. Если хочешь, расскажу.

Элезар, который как раз собирался идти проверять работы, остановился.

— Расскажи. Ты так и не удосужился объяснить, как тебе удалось его убедить. А я до сих пор не могу понять, почему он согласился оставить женщин и детей на своём попечении. Это ведь ненужные расходы.

— Идём, — Александр кивнул в сторону башни. — Там тень, и можно сесть. История долгая.

Они подошли к башне, где ветер с моря хоть немного смягчал жару, и уселись прямо на камни в её тени. Во дворе крепости уже кипела работа. Стучали топоры, скрипели верёвки, перекрикивались люди. Александр, глядя на всё, начал рассказ.

— После того, как Вальтер устроил резню на рынке, а ты его остановил, я понял, что ещё немного — и всё рухнет. Император был в ярости. Наверное, он имел полное право приказать своей гвардии вырезать нас всех, ведь повод был более чем весомый. Но я был уверен, что он этого не сделает. Алексей Комнин не такой человек, я это понял с первого взгляда. Он слишком умён. Я думаю, он предпочитает использовать людей, а не убивать их. И он, похоже, хороший человек, что редкость для правителя. Я пошёл во дворец. Снова эти бесконечные коридоры, мрамор, мозаики, придворные с их сладкими улыбками. Меня опять заставили ждать почти целый день. Но я в этот раз был уверен, что меня примут сегодня. Даже и не знаю почему. Должно быть, рассчитывал на его любопытство. Император хочет видеть, насколько я терпелив, и потому заставляет ждать. Что ж. Я буду терпелив, решил я и принялся молиться. Встал на колени прямо в приёмной и молился, наверное, несколько часов подряд, не притрагиваясь к угощениям, которые приносили. Делал это нарочито громко и молился за императора и его семью. И хочешь верь, хочешь нет, но случилось чудо.

Когда меня наконец впустили, я увидел, что он не один. Рядом с ним стояла императрица Ирина. Я о ней слышал, но мы ещё не встречались. Она была прекрасна. Такая спокойная, благородная, одухотворённая. У неё тёмные волосы, убранные под пурпурное покрывало. И огромные невероятно красивые глаза, полные доброты и сострадания. Как мне сказали, она из рода Дук, одной из самых влиятельных семей империи. И, говорят, именно она настоящая опора Алексея, его советчица. Мне показалось, что семья вообще для него очень много значит. Он и правда любит свою семью. Так что мои молитвы были услышаны.

Я поклонился. Не просто поклонился. Пал ниц и простёр руки. Немного, если честно говорить, это претило, но моя гордость не пострадала. Я не дворянин, и я пришёл именно молить о милости для людей, не для себя. Император, кажется, оценил это. Я не видел, как он смотрел на меня, но когда поднялся, в его взгляде было что-то… Любопытство, пожалуй. Или, может быть, уважение за то, что я вообще посмел явиться после всего случившегося.

— Ты пришёл просить за бандитов, — произнёс он. Не спросил. Понял, зачем я пришёл. — За тех, кто грабил моих подданных. — сказал он.

— Я пришёл просить за женщин и детей, — ответил я. — Они не грабили. Они не убивали. Они просто хотят жить. И если ты, василевс, прогонишь их сейчас, они погибнут. От меча, от голода и болезней. Они попадут в плен к сельджукам, станут рабынями, а их дети будут воспитаны в исламе, твоими врагами, которые родят новых врагов империи, которые придут к стенам твоей столицы. Их смерть и то, что они или их потомки сделают, — будет и на твоей совести.

Императрица, стоявшая рядом, чуть заметно кивнула. Алексей помолчал, потом вдруг спросил:

— Ты действительно веришь в то, что проповедует Пётр? Веришь, что Гроб Господень будет освобождён?

Я честно ответил, что верю в Бога, но не в то, что толпа голодных крестьян может завоевать Иерусалим. Что нужны воины, а не паломники. Что мы должны дождаться основной армии. И что, если император поможет нам сейчас продовольствием, защитой, то он получит союзников в освобождении земель империи от сельджуков. Что эти женщины придут на земли близ Иерусалима и родят христиан. Что их дети вырастут воинами, которые будут чтить Христа, и возможно, ислам отступит с бывших земель империи навсегда.

Алексей перевёл взгляд на императрицу. Она едва заметно улыбнулась, глядя на меня, и что-то тихо сказала мужу по-гречески. Я не расслышал. Но тогда император кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Женщины и дети могут остаться в лагере у стен Константинополя. Я позабочусь о них. Но остальные, все, кто способен держать оружие, должны переправиться в Азию и ждать там. Ты будешь передавать им мою волю, и через тебя я буду говорить с ними.

Я согласился. Мне больше ничего и не нужно было, да и выбора не было.

Элезар, слушавший рассказ молча, покачал головой.

— Значит, ты уговорил его не прогонять женщин. Это самое главное. Но что будет с теми, кто переправится сюда? Ты сам видишь, что здесь творится.

— Я вижу, — ответил Александр. — И я боюсь. Но мы должны попытаться сохранить хотя бы тех, кого можем. А остальных... — он вздохнул. — Остальных мы будем защищать, сколько сможем.

— Защищать от них самих, — мрачно добавил Элезар. — Это самое трудное.

Вальтер Голяк высадился через три дня. Корабли, перевозившие его и его свиту, которую он завёл, словно был королём, подошли к берегу на рассвете.

С Вальтером пришли около двух тысяч человек. Это были его самые верные люди, те, кто уцелел под Нишем, кто делил с ним тяготы пути через Венгрию, кто верил ему и готов был идти за ним хоть в ад. Но за ним шли и многие, многие другие. Как бы не половина войска. Даже часть рыцарей Элезар потерял не в стычках, а именно потому, что они присягнули Вальтеру. Вооружены его люди были лучше, чем основная масса паломников. Много мечей, топоров, кольчуг — всё, что удалось награбить или выменять за время похода и при подготовке к нему. Среди его людей было много наёмников из Франкии, которые и так были подготовлены лучше прочих и даже греки. И настроены они были решительно.

Сойдя с корабля, Вальтер первым делом направился к крепости. Он шёл пешком, в окружении своих людей, и лицо его было мрачным и не предвещавшим ничего хорошего. Элезар, узнав о его приближении, вышел навстречу в сопровождении Бодуэна, Александра и нескольких рыцарей.

— Ты занял крепость, — произнёс Вальтер вместо приветствия. — Хорошее место. Лучшее. А моим людям теперь тесниться на голом берегу?

— Твои люди могут разместиться внутри стен, — спокойно ответил Элезар. — Места хватит всем. Но крепость — это наш общий лагерь, а не твой личный трофей. И я не позволю никому использовать её для того, чтобы начинать войну раньше времени.

— Раньше времени? — Вальтер усмехнулся. — А когда, по-твоему, будет время? Когда придут принцы и заберут себе всю славу? Пока мы сидим здесь и ждём, сарацины собирают силы. Каждый день промедления — это день, который работает против нас.

— Каждый день промедления — это день, который мы используем, чтобы укрепиться, — возразил Александр, выступая вперёд. — Император Алексей приказал ждать. Я передаю тебе его волю. И волю папского престола.

Вальтер перевёл взгляд на него. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и воздух между ними словно потрескивал от напряжения. Потом Вальтер кивнул резко, словно отрубил.

— Хорошо, — сказал он. — Мы будем ждать. Но не вечно.

Всё же оставив за собой последнее слово, он развернулся и пошёл прочь, уводя за собой своих людей. Конфликт был погашен, но Александр видел, что это лишь отсрочка.

В последующие недели корабли подходили почти каждый день. Они доставляли людей, продовольствие, оружие, даже строительные материалы, такие как брёвна, верёвки, гвозди, которых тут было не найти. Цивитот постепенно превращался из заброшенной крепости в огромный, многолюдный лагерь. К концу августа здесь собралось больше тридцати пяти тысяч человек, и люди продолжали прибывать, так как многие шли из Европы маленькими отрядами или группами, иногда даже просто семьями, и не все вливались в войско Петра. Палатки и шатры раскинулись не только внутри стен, но и далеко за их пределами, на склонах холмов, спускаясь к самому морю. Дым от костров поднимался над лагерем днём и ночью, и его, наверное, было видно за много миль.

Но женщины, дети, священники, монахи, монахини тоже перебрались на азиатский берег, несмотря на все уговоры Александра, который метался между Цивитотом и столицей, и даже прямое указание императора их не остановило. Впрочем, запрета на перевозку он тоже не давал. Те немногие, кого удалось убедить остаться в Константинополе, может, около трёх тысяч человек, в основном больные и старики, и лишь немного женщин и детей, теперь молились за своих близких в церквях греческой столицы. Большинство их этих оставшихся приняли из милосердия в самом городе, и они просто растворились в его многолюдной и многоликой толпе. Большинство же изначальных мирных людей последовало за мужьями и отцами, за своими проповедниками и пророками, и теперь сидело у костров, стирало бельё в ручьях, нянчило детей и ждало, когда же наконец трубы позовут в поход.

Александр, глядя на это, чувствовал отчаяние. Но он сделал всё, что мог, чтобы спасти хотя бы часть этих людей. Три тысячи остались в Константинополе, и по крайней мере они будут в безопасности. Он не знал, выжил ли хоть кто-то в той версии крестового похода, которую он учил в школе. Кажется, что погибли все. По крайней мере, ему запомнилось утверждение о том, что последовавшее за бедняками организованное войско крестоносцев наткнулось на гигантскую гору костей и это всё, что осталось от войска нищих. И ему, как он думал, удалось спасти уже хоть кого-то. Но остальные... Остальных он не смог уберечь от их собственной веры, от их собственного нетерпения, от их собственной глупости. И теперь ему оставалось молиться и надеяться, что им удастся отбиться. Но по большому счёту ему оставалось лишь ждать.

Ждать, когда всё это закончится. Так или иначе.

Почти сразу по прибытии основной части войска крестоносцев начались грабежи.

Поначалу это были мелкие стычки. Несколько человек уходили в окрестные деревни и возвращались с курами, козами или мешками зерна. Греческие и немногочисленные турецкие* крестьяне, жившие здесь, были людьми мирными и не оказывали сопротивления. Они просто отдавали то, что требовали, и молились, чтобы пришельцы поскорее ушли. Но аппетит, как известно, приходит во время еды. Вскоре отряды мародёров, уже по нескольку десятков человек, начали угонять скот целыми стадами, вламываться в дома, забирать всё, что представляло хоть какую-то ценность. Тех, кто пытался сопротивляться, убивали на месте без разбора, турок ли, грек ли, христианин или мусульманин. Для прибывшей толпы все они были просто «местными».

Элезар пытался пресечь это с самого начала. Он высылал конные патрули, ловил мародёров, вешал самых зарвавшихся на воротах крепости, как делал это ранее. Но и теперь его сил откровенно не хватало. Тысяча бойцов, пусть и хорошо организованных, не могла контролировать более чем тридцатитысячную толпу, раскинувшуюся на многие мили вокруг.

Однажды, в середине августа, ему доложили, что большой отряд, не меньше трёх сотен человек, ушёл на восток, к деревне, которую греки называли Ксеропотамос. По словам местных проводников, которые присоединились к войску, это было богатое селение, имевшее маслодавильни, амбары с зерном, стада овец. Мародёры, среди которых было немало людей Вальтера, ушли туда на рассвете и до сих пор не вернулись.

Элезар взял с собой полсотни рыцарей, всех венгерских всадников и около сотни ополченцев. Александр и их русские спутники, кроме Мала, который стал кем-то вроде мастера на все руки и завхоза в крепости, разумеется, тоже отправились с ним. Они выехали из лагеря, когда солнце уже начало клониться к закату, и помчались на восток по пыльной дороге, петлявшей меж невысоких холмов.

Деревню они нашли быстро. Точнее, то, что от неё осталось. Маслодавильни горели. Амбары были разграблены, зерно рассыпано по земле и втоптано в грязь. Прямо посреди улицы лежал старик с разбитой головой, около забора женщина в разорванном платье сидела, прижав голову к коленям, и скулила на одной ноте. И над всем этим стоял пьяный, торжествующий рёв.

Мародёры, нагруженные добычей, ещё не ушли. Они сидели на площади у колодца, разложив костры, и жарили овечьи туши. Рядом стояли бочонки с вином, явно выкаченные из чьего-то погреба. Кто-то пел, кто-то спорил, кто-то просто лежал на земле, уставившись в небо. А кто-то в сторонке насиловал селянок.

Появление Элезара они прозевали. И это вызвало сперва недоумение, а потом страх и злобу. Кто-то схватился за оружие, кто-то попытался бежать. Но рыцари быстро оцепили площадь. Венгры, натянув луки, держали беглецов на прицеле.

— Кто здесь главный? — спросил Элезар, выезжая вперёд.

Из толпы вышел здоровенный мужик с длинной, чёрной, с проседью бородой и бычьей шеей. Одет он был в кольчугу, явно снятую с убитого рыцаря, и держал в руке огромный топор.

— Я, — ответил он, глядя на Элезара с вызовом. — А ты кто такой?

— Я тот, кто сейчас будет тебя судить, — ответил Элезар. — Ты напал на мирную деревню. Ты убил безоружных. Ты ограбил тех, кто не сделал тебе ничего плохого. По законам воинства, ты заслуживаешь смерти.

— По законам? — длиннобородый расхохотался. — Какие законы?! Мы воины Христовы! Мы идём освобождать Гроб Господень! Всё, что мы берём, — это наша законная добыча! Эти греки — еретики и трусы, они не заслуживают ничего, кроме...

Он не договорил. Элезар, не слезая с коня, кивнул Бодуэну. Фландрец, не говоря ни слова, пустил с места коня рысью мимо длиннобородого и одним ударом своего длинного меча отсёк ему голову. Тело рухнуло на землю, и кровь хлынула на утоптанную глину площади. Бодуэн осадил коня, развернулся и спокойно вернулся на своё место.

Наступила тишина. Мародёры, ещё минуту назад хорохорившиеся, теперь стояли бледные, как полотно. Некоторые упали на колени, моля о пощаде.

— Всех, кто участвовал в убийствах и насилии, — повесить, — приказал Элезар. — Остальным — по двадцать палок и лишение добычи. Запомните и передайте другим, что это был последний раз, когда я проявляю милосердие. Следующий, кого я поймаю на грабеже, умрёт на месте. Без суда. Без разговоров.

Александр, наблюдавший за всем этим, молчал. Он видел, чего стоило Элезару это решение. Видел, как дёрнулся мускул на его щеке, как побелели пальцы, сжимавшие поводья. Элезар ненавидел казнить. Но он знал, что иначе нельзя. Дисциплина в этой разношёрстной, полубезумной толпе держалась только на страхе. И если страх исчезнет, то всё рухнет.

К концу августа Цивитот напоминал крепость, готовящуюся к осаде. Стены, ещё недавно зиявшие проломами, были насколько возможно заделаны камнем и брёвнами. Ворота, сколоченные фламандскими плотниками из толстых дубовых плах, висели на массивных железных петлях. Вдоль стен, снаружи, был выкопан ров. Пусть не так глубоко, как хотелось бы, и без воды, но достаточно широко, чтобы затруднить подход. На дне рва торчали заострённые колья, вбитые в землю под углом. Элезар лично обходил укрепления каждый день, проверял работу, подгонял нерадивых. Его рыцари, венгры, ополченцы, даже многие из тех крестьян, что ещё недавно были простыми пахарями, трудились от зари до зари, наконец поняв, что от того, насколько хорошо они укрепят лагерь, зависят их жизни. А вокруг лагеря тоже стали расти укрепления. И кто-то, кто поумнее, даже переносил палатки за строящуюся линию обороны.

Александр также помогал чем мог. Он составлял списки припасов, вёл учёт прибывающих, разрешал споры. По вечерам, когда жара спадала и лагерь затихал, он часто сидел на стене рядом с Элезаром, глядя на море. Они говорили о том, что ждёт их впереди. О том, что где-то там, за холмами, собирает силы султан Кылыч-Арслан. О том, что принцы, наверное, уже выступили из Европы, ведь выход намечался на август. И о том, что время, отпущенное им, истекает.

Однажды вечером, в самом конце августа, Элезар собрал военный совет. В большой палатке, разбитой посреди двора крепости, собрались все, кто имел хоть какой-то вес в этом разношёрстном воинстве. Пётр Пустынник, вернувший себе часть авторитета, в вычищенной белой рясе, сидел во главе стола. Рядом с ним был Вальтер Голяк, мрачный, как грозовая туча. Элезар и Александр расположились напротив. Присутствовали также Бодуэн, несколько рыцарей из отряда Элезара, командиры франков, главы венгерских всадников, фламандских и лотарингских ополченцев, пара священников, представлявших ту часть паломников, что ещё не утратила благочестия, и ещё человек пять, которые пользовались авторитетом, включая двух монахинь.

Пётр заговорил первым. Голос его звучал устало, но в нём чувствовалась та же непоколебимая вера, что вела его через всю Европу.

— Братья мои, — начал он, — мы здесь уже почти месяц. За это время нам удалось укрепить лагерь и собраться с силами. Но я вижу, что среди вас зреет недовольство. Многие хотят идти вперёд. Многие считают, что мы теряем время. Я понимаю это нетерпение. Но я прошу вас подождать ещё. Рыцари, войска со всей Европы уже в пути. Когда они прибудут, у нас будет достаточно сил, чтобы ударить по врагу и победить. Если же мы выступим сейчас, то нас просто перебьют поодиночке.

Вальтер, сидевший напротив, усмехнулся.

— Ждать, — произнёс он. — Ты всегда говоришь «ждать». Мы ждали в Кёльне. Мы ждали в Константинополе. Теперь мы ждём здесь. Сколько ещё можно ждать, Пётр? Турки не ждут. Они собирают войска. Если мы не ударим первыми, они ударят по нам. И тогда уже никакие стены нас не спасут.

— Мы должны дождаться принцев, — твёрдо ответил Пётр. — Это единственный разумный путь.

— Разумный? — Вальтер повысил голос. — Ты называешь это разумным — сидеть в этой дыре и ждать, пока нас не поубивает голод? Мои люди хотят сражаться. Они пришли сюда не для того, чтобы строить стены и копать рвы. Они пришли освобождать Гроб Господень. И я поведу их к победе. С тобой или без тебя.

Элезар, до того молчавший, поднялся.

— Твои люди, Вальтер, — это те самые, что грабят деревни и убивают безоружных? — спросил он негромко, но так, что в палатке стало тихо. — Те самые, которых я вынужден вешать на воротах, чтобы они не перегрызли друг друга? Если ты хочешь вести их в бой, то веди. Но знай, что ты поведёшь их на смерть. Потому что Никея — это не деревня с безоружными крестьянами. Это крепость. С гарнизоном. С опытными воинами. С султаном, который только и ждёт, чтобы мы высунулись. Тебе мало было разгрома под Нишем?

Вальтер смерил его злым взглядом, но ничего не ответил, стерпев в общем справедливое замечание.

В этот момент полог палатки отдёрнулся, и внутрь вошёл человек, которого Александр прежде не видел. Он был средних лет, с тёмными, коротко стриженными волосами и жёстким, обветренным лицом. Одет в дорогую кольчугу, поверх которой был накинут плащ с красным крестом. За ним вошли ещё несколько вооружённых людей.

— Прошу прощения, что прерываю, — произнёс он на латыни с сильным итальянским акцентом. — Меня зовут Рейнальд. Я и мои люди, мы только что вернулись из-под Никеи.

В палатке повисла тишина. Пётр, нахмурившись, смотрел на вошедшего. Вальтер, напротив, подался вперёд с выражением жадного интереса на лице.

— Из-под Никеи? — переспросил он. — И что же вы там делали?

Рейнальд усмехнулся.

— Сражались, — ответил он. — И взяли добычу. Мы прошли по окрестностям Никеи, захватили много добра. Турки попытались нас остановить, но мы разбили их передовой отряд и обратили в бегство. Теперь мы готовы идти дальше.

Вальтер перевёл взгляд на Петра, потом на Элезара. В его глазах горел торжествующий огонь.

— Вот видите? — произнёс он. — Это возможно. Никея не так неприступна, как вы говорите. Турки не так страшны. Если мы объединим силы, мы сможем взять город. И тогда вся Азия будет наша.

— Ты не понимаешь, — сказал Александр, вставая. — То, что они разбили передовой отряд, ничего не значит. Султан ещё не ввёл в бой основные силы. Когда он это сделает, ничто вам не поможет.

— Ты просто трус, — бросил кто-то из окружения Рейнальда на немецком. — Как и все, кто призывает ждать.

Элезар встал и хотел что-то ответить, но Александр остановил его, положив руку на плечо.

— Спор бесполезен, — тихо сказал он. — Они уже всё для себя решили.

И он был прав. На следующее утро Рейнальд увёл своих людей из лагеря. За ним последовали многие из тех, кто ещё вчера колебался, около пяти тысяч человек, в основном итальянцы, немцы и часть французов, хорошо вооружённых, некоторые конными. Вальтер не ушёл с ними, но его люди провожали уходящих одобрительными криками и обещаниями вскоре присоединиться.

Элезар смотрел на эту картину, стоя на стене крепости, и лицо его было мрачнее тучи.

— Они идут на смерть, — произнёс он. — И мы ничего не можем с этим сделать.

— Мы можем молиться, — ответил Александр. — И готовиться к тому, что будет, когда они вернутся. Или не вернутся.

Прошло несколько дней. Лагерь в Цивитоте, лишившись значительной части самых горячих голов, стал чуть спокойнее, но напряжение не исчезло. Вальтер и его сторонники продолжали агитацию, и с каждым днём всё больше людей склонялось к тому, чтобы последовать за Рейнальдом. Элезар понимал, что удержать их не сможет. Единственное, что ему оставалось, это сохранить свой отряд, который тоже разрастался, и надеяться, что, когда придёт беда, они смогут хотя бы защитить тех, кто остался в лагере.

К середине сентября, не получая никаких известий от ушедших, Элезар решил отправиться в разведку. Взял с собой три десятка венгерских всадников — лёгких, быстрых, способных уйти от погони, и Александра, который вызвался ехать с ним. Бодуэн остался в лагере следить за порядком.

Они выехали на рассвете, когда солнце только начало подниматься над холмами. Дорога, ведущая на восток, к Никее, была пустынна. По обе стороны тянулись выжженные солнцем поля, перемежаемые редкими рощицами низкорослых дубов.

Они ехали уже несколько часов, когда впереди, на дороге, показались люди. Сперва было несколько всадников, двигавшиеся еле-еле на уставших лошадях. Но не сильно отставая, за ними шли пешие, человек двадцать-тридцать, явно уставшие, запылённые, раненые, падающие, снова встающие. И все они были без оружия, с лицами полными глубокого уныния.

Элезар поднял руку, останавливая отряд. Венгры замерли, ожидая приказа. Но приказ не понадобился. Беглецы, увидев кресты на плащах всадников, закричали что-то неразборчивое и бросились к ним.

— Стойте! — крикнул Элезар, выезжая вперёд. — Кто вы? Что случилось?

Один из беглецов, пожилой воин с окровавленным лицом и безумными глазами, рухнул на колени прямо в дорожную пыль.

— Мы... мы из войска сеньора Рейнальда, — прохрипел он. — Турки... они окружили нас... мы не смогли... они перебили почти всех... спаслись только мы...

— Где это было? — спросил Элезар, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Там, — воин махнул рукой куда-то на восток. — У крепости... Они держали нас в осаде… мы не знали, что их так много... Рейнальд погиб... все погибли...

Элезар и Александр переглянулись. Пять тысяч человек. Хорошо вооружённых, со своей конницей. И от них осталось всего несколько десятков.

— Рассказывай всё, что помнишь, — приказал Элезар. — С самого начала. Мне нужно знать, с чем мы имеем дело.

Воин, всё ещё трясущийся от пережитого ужаса, начал говорить. И то, что он рассказывал, было страшно. Рейнальд, опьянённый первыми успехами, углубился на территорию, контролируемую турками, гораздо дальше, чем планировал. Он разорил множество деревень, убивая всех мусульман. Христиан они не трогали, по словам воина, хотя Элезар ему слабо поверил. Затем они наткнулись на хорошо укреплённую, но абсолютно пустую крепость. Турецкий гарнизон просто бежал. Они разместились в ней и стали планировать последний бросок к Никее. К основному войску решено было послать вестников, которые расскажут об успехах и призовут остальных. Но они не успели. Эта крепость стала для них ловушкой. Сельджуки, прекрасно осведомлённые о передвижениях крестоносцев, заманили их. Дозоров вокруг не было. Конница ударила неожиданно, тут же вырезав всех, кто не находился в крепости, а разместился в лагере под её стенами. Оставшиеся, и те немногие, кто успел спрятаться за воротами, заперлись за крепкими стенами. Еда у них была. Но пить было нечего, единственный колодец в крепости был пуст и сух. Все источники воды были за крепостной стеной. Ночью крестоносцы пытались спускать товарищей на верёвках со стены, чтобы те набрали воды, но чаще всего они поднимали не бурдюки, а истыканные стрелами тела товарищей. Всех лошадей пришлось убить, чтобы пить их кровь, да они и сами бы умерли от жажды. Наконец они полностью отчаялись и ослабли, а турки предложили им выйти и сложить оружие, и тогда их пощадят. Но когда они вышли и сдались, то им сказали, что те, кто не примут ислам – умрут. В живых оставалось к тому моменту вряд ли больше половины войска. И многие согласились. Но Рейнальд отказался и бросился на турков с голыми руками. Его тут же проткнули копьём. Но и многие остальные кинулись на турков вслед за ним. Лишь некоторым удалось в суматохе прорваться и уйти, кому-то даже посчастливилось сбросить из сёдел всадников и запрыгнуть на их лошадей. Здесь были все, кто выжил и не предал веру.

Элезар слушал, и лицо его мрачнело с каждым словом. Когда воин закончил, он долго молчал, глядя на дорогу, уходящую к горизонту, словно раздумывая, не ринуться ли туда, чтобы отомстить за павших. Потом повернулся к своим людям и тихо сказал:

— Возвращаемся. И пусть это послужит уроком всем, кто считает, что Никею можно взять голыми руками.

Отряд развернулся и двинулся обратно к Цивитоту, оставив выжившим воды и припасов. Александр ехал рядом с Элезаром, и оба молчали. Они знали, что Вальтер, узнав о случившемся, не остановится. И знали, что их собственные усилия, их укрепления, их дисциплина могут оказаться бесполезными перед лицом того, что грядёт.

Впереди, в лучах закатного солнца, уже виднелись стены Цивитота. Лагерь жил своей обычной жизнью. Горели костры, сновали люди, доносились обрывки песен и молитв. И где-то там, среди этой многотысячной толпы, Вальтер Голяк, который неизвестно как себя поведёт, когда узнает о гибели отряда Рейнальда.

*Это были ещё не современные турки в полном смысле слова, а скорее тюркский, туркменский этнос, который лишь много позже, смешавшись с местными, породит современное турецкое население. Автор условно называет их турками.

Глава 17. Цивитот

В лагерь въехали затемно, когда звёзды уже высыпали над Мраморным морем, а ветер, дувший с воды, сделался по-осеннему холодным. Костры в лагере ещё горели, но людей у них почти не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как волны лижут прибрежную гальку. Они въехали в лагерь, затем подъехали к крепости. Элезар спешился у ворот, бросил поводья подбежавшему конюху и, не говоря ни слова, направился к шатру Петра.

Александр шёл следом. Он видел, как напряжена спина друга, как побелели пальцы, сжимавшие рукоять меча. Элезар не проронил ни слова за всю обратную дорогу, и это молчание было гнетущим, оно выматывало сильнее любых слов.

Петра они нашли в его шатре. Вход охранял лишь верный ему Сеннья. Духовный лидер крестоносцев стоял на коленях перед деревянным крестом, с искусно вырезанным на нём ликом Спасителя, и молился. Услышав шаги, проповедник поднял голову, и при свете единственной свечи Элезар увидел его измождённое, серое, с тёмными кругами под глазами лицо.

— Ты вернулся, — произнёс он, поднимаясь. Голос его звучал глухо. — Я молился за тебя.

— Лучше молись за тех, кто ушёл с Рейнальдом, — ответил Элезар. — Мы встретили их на дороге. Вернее, тех из них, кто остался в живых.

Он коротко пересказал то, что узнал от выжившего воина. О ловушке, о крепости без воды, о предложении принять ислам, о гибели Рейнальда. Пётр слушал молча, опустив голову, и только пальцы его, сжимавшие крест, побелели так же, как у Элезара до этого.

— Господи, — прошептал он, когда Элезар закончил. — Господи, упокой их души. Они приняли мученическую смерть. Они теперь в раю.

— Они умерли от жажды, — жёстко сказал Элезар. — И от глупости. Если бы они не ушли, они были бы живы. И мы могли бы использовать их мечи для защиты лагеря. А теперь мы потеряли пять тысяч бойцов. Пять тысяч хорошо вооружённых бойцов, чьи мечи нам были так необходимы! Мы лишились их. А кто-то и вовсе отринул веру! И это только начало. Я знаю Вальтера! Он не остановится.

Пётр ничего не ответил. Он снова опустился на колени перед крестом и зашептал молитву об усопших. Элезар, постояв немного, скрежетнул зубами, развернулся и вышел.

Снаружи его ждал Александр. В темноте его лицо казалось особенно бледным, а глаза блестели отражённым светом звёзд.

— Ты слишком резок с ним, — заметил он.

— Я устал от его кротости, — зло ответил Элезар. — Кротость не спасает людей. Кротость не останавливает резню. Он молится, а люди умирают! Может, если бы он хоть раз повысил голос, хоть раз ударил кулаком по столу, то что-то изменилось бы. Но он только молится. Молитвы нам не помогают!

— Молитва помогает, — тихо сказал Александр. — Но не всегда так, как мы хотим.

Элезар не ответил. Он стоял, глядя на море, и ветер трепал его волосы. Где-то там, за проливом, был Константинополь. До него были десятки километров, и даже в ночном воздухе огней его видно не было. Туда шла возможная помощь. Даже мощь, способная сокрушить любую армию сарацин. Но отсюда, из темноты бухты, где расположился Цивитот, всё это казалось бесконечно далёким.

Утром в лагерь дошли и остатки отряда Рейнальда.

Они брели по дороге, шатаясь от усталости, в изодранных одеждах, на которых с трудом угадывались кресты. Почти у всех не было оружия. А один шёл без обуви. Где и как он её потерял, он бы и сам не ответил, но ноги его были сбиты до крови.

Лагерь замер. Люди выходили из палаток, отрывались от костров, бросали работу и молча смотрели на эту процессию. Женщины заплакали. Мужчины хмурились и отводили глаза. Дети, не понимая, что происходит, жались к матерям.

Один из выживших, тот самый пожилой воин, что говорил с Элезаром на дороге, остановился посреди лагеря и, не в силах больше стоять, опустился на колени. Толпа обступила его, и он заговорил. На этот раз он говорил для всех. Он повторял то, что уже рассказывал Элезару, но говорил и о другом. О том, как его товарищи, обезумевшие от жажды, пили собственную мочу и давились ею. О том, как один немецкий рыцарь, не выдержав, сбросился со стены, и его кровь смешалась с пылью, а люди смотрели на растекающиеся яркие лужицы с вожделением. О том, как турки, обещавшие пощаду, смеялись, глядя на сдавшихся. Но и о том, как отчаявшиеся люди не захотели отринуть веру и ринулись на врага. Как голыми руками они отбирали оружие, как кусали сарацин и отбирали сабли. Как истыканные стрелами падали на врага и даже умирая пытались добраться до горла противника. И как сотни их товарищей, стоя на коленях, молча смотрели на это и продали Христа за свои жизни.

Толпа слушала поначалу тихо, потом появились шепотки. А потом люди взорвались криками.

Криками ненависти и плачем горя. Кто-то требовал немедленно идти на Никею и мстить. Кто-то кричал, что они все погибнут. Кто-то падал на колени и молился. Кто-то просто выл, раскачиваясь из стороны в сторону. Паника и безумие расползались по лагерю, как масляное пятно по воде.

Элезар и Александр вышли в центр толпы и встали рядом с разрыдавшимся пожилым воином Рейнальда. За ними были Бодуэн и рыцари, выстроившиеся монолитной стеной, в полном вооружении, со щитами в руках. Элезар поднял руку, но его не слушали. Тогда он выхватил меч и ударил плашмя по щиту. Его удар повторили воины. Звон разнёсся над лагерем, и толпа стала затихать.

— Слушайте меня! — крикнул Элезар. — Все, кто способен держать оружие, слушайте! То, что случилось с Рейнальдом, — это не повод для мести. Это урок для всех нас. Они пошли вперёд, не подготовившись, не разведав пути, недооценив врага, не выставив дозоров, не организовав оборону в лагере. И они погибли. Если мы сейчас бросимся туда же, то мы погибнем точно так же. Я этого не допущу!

— А что ты предлагаешь?! — выкрикнул кто-то из толпы. — Сидеть и ждать, пока турки придут сюда?!

— Именно! Пусть приходят! Мы будем укрепляться, — ответил Элезар. — Строить стены. Готовиться к осаде. Когда турки придут, они встретят не толпу, а крепость, самыми крепкими камнями в которой будете вы! Только так мы выживем.

И тут перед толпой вышел Вальтер в окружении ближников.

Он был мрачен, но спокоен. Подняв руку, он встал рядом с напрягшимся Элезаром и заговорил. Голос его звучал негромко, но в нём была та же сила, что заставляла людей идти за ним, а вот слова заставили Элезара удивлённо вздёрнуть брови.

— Элезар прав, — произнёс он. — Я не люблю его, и он не любит меня. Но сейчас не время для ссор! Сейчас время готовиться к битве! Нам нужно делать именно то, что он говорит!

Толпа, всё ещё бурлящая, начала понемногу успокаиваться. Люди переглядывались, не веря своим ушам. Вальтер и Элезар вместе? Этого не ожидал никто. Но факт оставался фактом. Эти два самых влиятельных командира в лагере стояли плечом к плечу и говорили одним голосом, и это действовало отрезвляюще.

Александр, наблюдавший за этой сценой, тихо сказал Бодуэну:

— Запомни этот день. Возможно, он спасёт нам жизнь.

Работы начались в тот же день.

Александр предложил систему ловушек, о которых читал в книгах, и к его словам отнеслись со всей серьёзностью. Волчьи ямы, замаскированные ветками и дёрном, с заострёнными кольями на дне. Такие же, какие он видел в учебниках истории, а может даже и в приключенческих романах. Он объяснил, что конница, да и пехота без должного внимания, налетев на такие ямы, потеряет скорость и строй, и что даже несколько десятков этих ловушек могут спасти лагерь от первого, самого страшного натиска.

Элезар, оценив идею, немедленно распорядился начать рытьё. Работали все не за страх, а за совесть. Земля была твёрдой, каменистой, и деревянные лопаты не брали её. Но были немногочисленные кирки, которые звенели, ударяясь о камни. Люди копали, выбиваясь из сил. На дно каждой ямы вбивали заострённые колья, как и во рву вокруг крепости, только тоньше. Сверху ямы прикрывали ветками, дёрном, присыпали землёй и травой, чтобы сделать их незаметными.

Элезар лично обошёл каждую яму, проверил глубину, прочность кольев, маскировку. Он был мрачен. Элезар за последнее время стал ещё жёстче, расчётливее, опаснее. Он больше не был юношей, грезящим о подвигах. Он окончательно преобразился в командира, отвечающего за жизни тысяч людей. Вальтер повсюду сопровождал его. Они стали с уважением прислушиваться друг к другу, больше не деля власть над толпой, и все поражались этой перемене в обоих. Она вселяла надежду в сердца людей.

Рассказал Александр и о чесноке, использовавшихся римлянами, небольших заострённых металлических штырях, соединённых звёздочкой, но от их использования отказались из-за недостатка свободного металла, хотя кузницы работали в лагере, но вот достаточного количества железа в наличии не было. А вот рогатки, также предложенные монахом, использовали. Заострённые тяжёлые, толстые колья связывали между собой и использовали как заграждения тут и там, создавая лабиринт из них на подходе к лагерю.

Лагерь, несмотря на то, что он занимал огромную территорию, окружили небольшим рвом в человеческий рост, а выкопанную землю использовали как вал. Сверху ставили импровизированный забор из телег и других подручных материалов. Появились у внешнего контура обороны и импровизированные ворота с двух сторон, хотя небольшие и невысокие, а также башенки по периметру всего лагеря в два человеческих роста, на которых в случае атаки должны были располагаться лучники и немногочисленные арбалетчики.

Вторую линию обороны, уже внутри лагеря, которую возвели до того, теперь также укрепляли. Это был редкий частокол из заострённых брёвен, врытых в землю наклонно, остриями наружу. Брёвна таскали из леса, что рос в миле от лагеря и теперь туда отправили сотни людей под охраной всадников. Лес был старым, и на то, чтобы свалить одно дерево, уходили часы. Но люди работали без отдыха, сменяя друг друга, и через неделю частокол был значительно усилен. Между брёвнами оставили лишь узкие проходы, такие, чтобы в них мог протиснуться только один человек, да и то боком. Перед частоколом также вырыли небольшой ров. Ворота были одни, но уже основательные. За частоколом внутри периметра насыпали высокий земляной вал, достаточный, чтобы стрелки могли укрываться за ним. Вал укрепляли камнями, собранными на склонах холмов. Землю для него брали тут же, выкапывая её из-под будущих укреплений. Эти работы закончили только окончательно вступившей в права осенью в октябре.

Третьей линией оставалась сама крепость Цивитот, которую продолжали укреплять. Заделывали оставшиеся два пролома и на этот раз не просто камнями, а кладкой на растворе, который греческие строители, пришедшие с византийскими ополченцами, умели готовить. Усиливали ворота, обивая их железными полосами. На башне устанавливали дополнительные котлы для кипятка или смолы. Смолу доставляли из Константинополя вместе с продовольствием. Во дворе крепости складывали кучи камней, готовили стрелы, копья для метания с вала, чинили щиты.

Работы шли с рассвета до заката. Люди выматывались, но не роптали. Страх, поселившийся в лагере после известий о гибели войска Рейнальда, гнал на работы сильнее любых приказов. Каждый понимал, что от того, насколько хорошо они укрепят лагерь, зависит, выживут ли они.

Элезар спал урывками, по два-три часа в сутки. Под глазами были такие мешки, что казалось, ему кто-то подбил оба глаза, но он не позволял себе отдыхать. Он обходил работы, проверял посты, разбирал ссоры. Александр, глядя на него, думал, что Элезар напоминает ему всё туже и туже взводящуюся пружину. И он боялся того момента, когда она наконец, взведённая до упора, распрямится.

Между тем в обратных рейсах на кораблях с продовольствием и пополнениями из Константинополя начался и отток людей. Женщины, дети, некоторые самые нестойкие в вере крестьяне потихоньку исчезали из лагеря. Впрочем, уходить из Константинополя они не собирались и на месте первоначального лагеря рядом с бухтой снова росли палатки крестоносцев. По сведениям, полученным Александром, там собралось больше тысячи человек. Но на численности войска это не сказывалось, так как и подкрепления из Европы тоже прибывали. И порой это были настоящие воины. Однако в какой-то момент случилось странное.

Пётр Пустынник исчез.

Это обнаружили в самом начале октября, в разгар работ. Его шатёр, стоявший внутри крепости, был пуст. Одежда, посох, его белая ряса, огромное распятье остались на месте. Но самого проповедника не было. Спросили часовых, но никто не видел, чтобы он выходил из лагеря. Хотя его молчаливый охранник Сеннья тоже исчез. Спросили рыбаков, чьи лодки стояли у берега, но никто не перевозил его через пролив. Пётр просто растворился, словно его и не было.

Элезар, узнав об этом, долго стоял у опустевшего шатра, глядя на крест, перед которым ещё вчера молился проповедник. Потом покачал головой.

— Он ушёл, — сказал он Александру. — Не понимаю куда и зачем. Я ничего не понимаю.

— Может, ему было видение? — предположил Александр. — Или он решил, что здесь ему больше нечего делать? — Да ну, — сам себя одёрнул он, — не может быть. Люди ему верили. Это по сути он собрал большую их часть здесь. Он не мог, ничего не сказав, исчезнуть. Я тоже не понимаю.

— Не знаю куда он исчез, — повторил Элезар. — Но теперь мы остались одни. Совсем одни.

Исчезновение Петра добавило тревоги, но не остановило работ. Слишком многое было поставлено на карту, слишком близко была опасность. Люди трудились, стиснув зубы, и к середине октября лагерь представлял собой уже не хаотичное скопление палаток, а настоящую крепость, пусть и построенную наспех, из дерева и земли, но способную выдержать удар. Три линии обороны опоясывали Цивитот. Вокруг всего этого, на склонах холмов, были расставлены дозорные посты, и с них днём и ночью следили за дорогой, ведущей к Никее.

Двадцатого октября на этой дороге показались два неспешно двигавшихся всадника, которых пропустили дозоры и вскоре они въехали в лагерь.

Это были явно греки, многие из которых присоединялись к крестоносцам, в том числе и тут, в Азии. Смуглые, черноволосые, с аккуратно подстриженными бородами. Оба хорошо вооружены: кольчуги, мечи, устаревающие ныне круглые щиты с изображением креста. Кони под ними были свежие, ухоженные, явно не знавшие долгих переходов. Сидельные сумки, притороченные к сёдлам, топорщились от содержимого, и, когда один из греков спешился, из его сумки выпала серебряная чаша, покатившаяся по земле. Он небрежно, как малоценный предмет, подобрал её и сунул в мешок, в котором блеснуло и другое содержимое.

— Эй, люди! — крикнул он на франкском с сильным акцентом. — Мы принесли добрые вести!

Вокруг них немедленно собралась толпа. Греки, явно наслаждаясь вниманием, не спешили говорить. Они оглядывали людей, улыбались, переглядывались между собой. Наконец тот, что был постарше, откашлялся и начал:

— Армия Рейнальда ждёт вас! Мы взяли Никею!

Толпа ахнула.

— Да, да! — подхватил второй. — Мы сами там были! Мы видели это своими глазами! Рейнальд разбил войска султана, захватил город и теперь делит добычу! Там золото, серебро, драгоценные камни. Хватит на всех! Он послал нас, чтобы мы привели вас! Если успеете, то получите свою долю!

Толпа взревела. Люди кричали, обнимались, смеялись. Напряжение последнего месяца выходило из них с этой радостной вестью. Женщины плакали, улыбаясь. Мужчины потрясали оружием. Кто-то уже побежал к палаткам собирать пожитки.

Через гудящую радостную толпу к грекам пробрался Вальтер.

Он был мрачен. Его глаза, глубоко посаженные, смотрели на греков с холодной злобой. Он подошёл вплотную к старшему из них и, глядя ему прямо в лицо, произнёс:

— Ты лжёшь!

Грек отшатнулся, но быстро взял себя в руки.

— Почему ты так говоришь? — спросил он с притворным недоумением. — Мы принесли вам добрые вести, а ты...

— Я говорю, что ты лжёшь, — перебил его Вальтер, — потому что несколько недель назад сюда пришли люди из отряда Рейнальда. Выжившие. Они рассказали нам, что армия разбита, а сам Рейнальд погиб. Они рассказали о крепости без воды, о том, как турки перебили всех, кто не принял ислам. Скажешь, что это неправда?

Греки переглянулись. Тот, что был помоложе, нервно облизал губы. Но старший не смутился. Он развёл руками и произнёс, обращаясь уже не к Вальтеру, а к толпе:

— Эти люди, о которых он говорит, скорее всего дезертиры. Они бежали в самом начале боя, когда турки только появились. Они не видели, что было дальше. А дальше была победа! Рейнальд отбил атаку. Он удержал крепость, она называется Ксеригордон. Турки ничего не смогли с нами поделать, потеряв море людей в штурме, а потом мы вышли и разбили их! Затем мы пошли на Никею и взяли её! Те, кто бежал, придумали эту ложь, чтобы оправдать свою трусость. Неужели вы им поверите? Неужели вы останетесь здесь, когда ваши братья делят добычу в Никее?!

Люди вокруг недоумённо переглядывались.

И тогда старший снова открыл сумку и достал огромное серебряное блюдо и ту чашу, что выпала из сумки до этого.

— Смотрите! — крикнул он. — Разве это не подтверждает мои слова?!

Толпа взревела. На этот раз в рёве было больше веры, чем сомнения. Серебряная чаша была в руках грека, и каждый видел её. Каждый думал о том, сколько таких чаш может быть в Никее. Жадность, надежда, вера в чудо — всё это разом захлестнуло людей.

Вальтер стоял, сжимая кулаки. Он видел, что проигрывает. Он понимал правду. Но правда никого не интересовала.

Элезар и Александр, прибежавшие на шум, попытались вмешаться. Элезар кричал, что греки подосланы турками, что нельзя верить им. Александр взывал к разуму, напоминал о судьбе Рейнальда, о том, что это ловушка. Но их никто не слушал. Толпа уже приняла решение.

Они проработали весь вечер и всю ночь. Вальтер, Элезар и Александр, их воины все вместе обходили костры, говорили с людьми, убеждали, угрожали, умоляли. Им удалось остановить некоторых. Но почти всё войско уже упаковало пожитки и ждало только рассвета.

Наутро двадцать первого октября больше двадцати тысяч человек вышли из лагеря. Они шли под знамёнами Вальтера, который, несмотря на свои сомнения, надел кольчугу, вооружился и вместе со своими самыми верными людьми встал во главе войска, надеясь на то, что ему удастся хотя бы не допустить разгрома, когда они придут туда, где до того погиб Рейнальд. Он не мог остаться. Его люди, те многие, кто верил ему, требовали, чтобы он вёл их. И он повёл. Он чувствовал ответственность за войско и понимал, что без лидера они все умрут бессмысленно и быстро. Но перед уходом он сделал то, чего никто не ожидал.

— Женщины и дети останутся здесь, — сказал он, и в его голосе прозвучал металл. — Это не обсуждается. Все, кто попытается пойти за нами, будут остановлены силой.

Элезар, стоявший рядом и с которым они обсудили всё ночью, кивнул. Он выстроил своих рыцарей и ополченцев живым щитом, перекрыв выход из лагеря. Несколько женщин попытались прорваться, но их оттеснили щитами, без крови, но жёстко. Одна из них, простоволосая, с безумными глазами, кричала, что она пойдёт за мужем хоть в ад. Её схватили за руки, и она, рыдая, упала на землю. Вальтер, проходя мимо, на мгновение остановился и сказал:

— Твой муж вернётся. Я обещаю. А если же всё-таки нет, то ты нужна ему здесь. Живая.

К полудню армия ушла. Лагерь опустел. Из тридцати с лишним тысяч человек, ещё вчера наполнявших его шумом и движением, осталось около девяти тысяч. В основном женщины, дети, старики, а также почти две тысячи воинов, которых Элезар сохранил под своим командованием к этому утру. Плач, проклятья оставляемых мужьями женщин в адрес лидеров похода слышались над Цивитотом.

Элезар и Александр, наведя относительный порядок, взяв с собой венгерских всадников, последовали за ушедшими. Они собирались догнать авангард войска и организовать разведку хотя бы до ночи, а затем вернуться.

Они проехали несколько миль, когда услышали шум.

Это был сперва неясный гул. Низкий и вибрирующий, он становился всё более различим, по мере их приближения к нему. Крики. Тысячи криков. И звон оружия.

Они взлетели на холм и увидели всё.

Армия крестоносцев, успевшая уйти от лагеря всего на десяток километров или даже меньше и растянувшаяся нескончаемой длинной колонной по узкой дороге, была атакована с флангов. Из леса, покрывавшего склоны холмов, тучами летели стрелы. Турки-лучники, лёгкие, почти невидимые среди деревьев, выпускали одну стрелу за другой, и каждая находила цель. Рыцари, закованные в кольчуги, ещё держались. Пехота, бездоспешная, беспомощная, гибла десятками. Кони, раненые, носились по полю, топча своих. Повозки, под которыми прятались некоторые, продолжали движение и давили тех, кто забрался под них. Люди бежали, падали, снова бежали, но бежать было некуда.

Из-за холмов спереди и сзади войска вылетела сельджукская конница.

Элезар смотрел на это, и лицо его было белее мела. Александр, стоявший рядом, так же окаменел.

А потом они увидели, как конница врубается в колонну войск и началось избиение. Те женщины, старики и дети, кто всё же смог пробраться мимо не слишком бдительных стражей Элезара и Вальтера к уходящим из лагеря крестоносцам погибли первыми. За ними, почти не сопротивляясь, стала гибнуть и основная масса войск. Рыцари в авангарде пытались организовать строй, но были смяты. Однако крестоносцев было так много, что многим удалось прорваться, а турки, занятые избиением и разграблением обоза пока что не преследовали их. Люди бежали обратно, в сторону лагеря.

— Назад! — крикнул Элезар, разворачивая коня. — В лагерь! Поднимай всех!

Они помчались обратно. Ветер хлестал в лицо. Кони, чуя возбуждение седоков, летели как на крыльях. В лагерь они ворвались, словно ураган.

— Седлай! — орал Элезар, врываясь в конюшни, которые перенесли в крепость. — Все по коням! Все, кто может держать оружие! Стройся!

Лагерь ожил. Рыцари натягивали кольчуги, ополченцы хватали копья. Женщины спрашивали, что случилось, и, услышав, не впадали в панику, а подносили оружие, дети подводили коней рыцарям. За какие-то десятки минут перед воротами выстроился отряд. Больше трёх сотен всадников, из которых почти две трети составляла тяжёлая рыцарская конница. Элезар, в полном доспехе, с мечом в руке, встал во главе.

— Мы ударим с фланга, если они будут преследовать отступающих, как они ударили по колонне наших войск, — сказал он, и голос его звучал громко, так, что каждый слышал. — Те, кто в броне и имеет копья, бьют в центр. Венгры под командой Александра справа бьют из луков, а затем, если будет возможность и удастся посеять панику у турков, бейте саблями. Наша цель смять их передовые ряды, дать людям время добежать до лагеря. В бой вступаем с ходу, без остановки. Никакой пощады. Никаких пленных. Deus vult!

— Deus vult! — взревели рыцари.

Ворота распахнулись. Конница вылетела из лагеря и, набирая скорость, понеслась туда, где на горизонте уже клубилась пыль и сверкали сабли сельджуков, которые всё же организовали погоню и теперь избивали тысячи убегающих людей.

Они ударили неожиданно. Взобравшись на холм справа от дороги, тяжёлая конница понеслась вниз, рискуя поломать лошадям ноги, и врезалась в преследующих беглецов турок. Разрозненные ряды лёгкой кавалерии сельджуков были буквально сметены. Кони рыцарей, огромные, с закованными в броню седоками сметали таранным ударом копий, часто не имеющих даже кольчуг, сельджуков. Когда копья рыцарей были сломаны или остались в телах турок, то мечи взлетали и опускались, окропляя людей кровавыми брызгами. Венгры, рассыпавшись на холме цепью, осыпали турок стрелами, не давая им перестроиться.

Сельджуки, не ожидавшие контрудара, дрогнули. Их передовой отряд, увлёкшийся преследованием, был отброшен и отступил в беспорядке. Бегущие крестоносцы, увидев, что путь свободен, хлынули к лагерю. Три, может, четыре тысячи человек успели добежать до распахнутых ворот. Женщин и детей среди них не было. Да и остальные были измотаны, после бега на несколько километров и в основном без оружия, которое бросили, чтобы бежать быстрее. Вокруг них, а также по периметру лагеря уже выстраивались остальные войска Элезара, которыми командовали Богдан и остальные сотники и десятники.

Но на горизонте, на дороге уже собирались новые силы. Основная армия султана Кылыч-Арслана подтягивалась к Цивитоту. Их было всего несколько тысяч, может тысяч шесть или чуть больше, и в основном также лёгкая кавалерия, вооружённая луками, но была там и тысяча закованных в броню всадников, ничем не уступавших рыцарям. И они приближались.

Элезар, тяжело дыша, осадил коня. Его меч был красным от крови. Рядом Бодуэн, с рассечённой щекой, также остановился. Венгры и другие лёгкие всадники, потратившие почти все стрелы, перестраивались, чтобы продолжить атаку и преследовать врага, замерли, повинуясь жесту Александра. Элезар, оценив обстановку, также поднял руку.

— Отходим, — приказал Элезар. — Все в лагерь. Закрыть ворота. Готовиться к штурму.

Всадники развернулись и, подгоняя отставших, двинулись обратно на вымотавшихся и уставших лошадях, роняющих пену. Последние беглецы из армии Вальтера, шатаясь, входили в ворота. За ними, в клубах пыли, уже виднелись знамёна сельджуков. Но беглецы успели.

Ворота захлопнулись.

Лагерь замер.

Женщины с отпрысками, вповалку набившись во дворе крепости и в башне, молились. Те из детей, кто был постарше, помогали воинам. Подносили стрелы, камни. Раненых перевязывали прямо на земле, у стен. Стоны, плач, молитвы сливались в один непрерывный гул.

Элезар поднялся на внешний вал с хлипкой стеной и оглядел поле перед лагерем, по которому струилась утоптанная десятками тысяч ног дорога на Никею. Там, где небо уже темнело, хотя до сумерек было далеко, он увидел перестраивающуюся конницу. Султан готовился к атаке на лагерь, который не выглядел, как серьёзно укреплённый.

— Сколько у нас времени? — спросил Александр, вставший рядом.

— Немного. Скоро они пойдут на штурм.

— Мы выдержим?

Элезар помолчал.

— Готовься, — сказал он наконец. — Готовься к самому страшному дню в твоей жизни.

Затем он принялся отдавать команды. Большую часть спасшихся крестоносцев отправили за второй периметр, чтобы они подобрали и подготовили себе хоть какое-то оружие. Хотя бы дубины и заточенные колья. Те, у кого было оружие, заняли оборону на валу вместе с воинами Элезара. Они были вымотаны и испуганы. На лицах их не читалось решимости, и этим они заражали остальных.

Тысяча всадников-турок отправились к лагерю крестоносцев прямо по дороге. Они осыпали стрелами валы и людей в башенках, но получили сотни выстрелов в ответ. Тогда они откатились обратно, и Элезар увидел, что войска турок отходят к холму за полем и начинают обустраивать лагерь.

Он выдохнул, одновременно и радуясь, и разочаровавшись. С одной стороны, штурма не случилось сразу, и это было хорошо, так как, хотя крестоносцев, способных держать оружие, было даже больше или как минимум столько же, сколько турок, они были деморализованы, многие безоружны и не готовы к битве. С другой стороны, при неподготовленном штурме в лоб у крестоносцев был шанс отбиться и нанести большие потери туркам, возможно, даже вынудить уйти.

— Нас всё же ждёт осада, возможно, штурм будет позже. Не знаю, благодарить ли за это Бога или молиться ему, чтобы мы выжили теперь.

И Александр, вглядываясь в темноту, где разгорались вражеские костры, знал, что Элезар прав.

Защитники готовились. Элезар расставил людей по трём линиям обороны, как они и планировали, опасаясь ночной атаки. Женщины и дети укрылись в крепости. Пространства там хватало с трудом, но всё же это было самое безопасное место и на скученность никто не жаловался. Оружия на всех оставшихся воинов сильно не хватало, и вооружились они кто чем. Но потихоньку, по мере отдыха, решимость сражаться всё же немного росла. К тому же выбора не было.

Сельджуки что-то кричали на своём языке, и ветер доносил обрывки их гортанных, резких фраз.

Где-то за холмами, в ночи, раздавались одинокие крики — это турки добивали тех, кто не успел добежать до лагеря и попал в плен и теперь умирал медленно. Потом крики стихли. Наступила тишина.

Ночью Элезар обходил вал. Он говорил с людьми. Негромко, спокойно. Каждому находил слово. Одному напоминал о жене и детях, которые ждут в крепости. Другому о клятве, данной перед алтарём. Третьему просто клал руку на плечо и молча кивал. Люди, глядя на него, расправляли плечи. В его присутствии страх отступал. Не исчезал, но отступал, давая место робкой решимости. Может быть, надежде. Он показывал людям то, что им было нужно, но сам был в смятении. Александр, который его хорошо знал, видел это. Остальные, к счастью, не замечали. Выставили часовых. Людям разрешили поспать, но прямо на земле, не расходясь. Так они почти не отдыхали, но так как Элезар не знал, удастся ли их потом собрать снова и заставить биться, то пошёл на такие полумеры.

И тем не менее Александр, наблюдая за этим, думал о том, что Элезар стал настоящим вождём. Не святым, как Пётр. Не бездумным храбрецом, как Вальтер. А именно вождём, тем, за кем идут не потому, что боятся, а потому, что верят и кто думает не о себе, не о власти, даже не о Боге, а о людях.

Перед рассветом они вдвоём поднялись на башню. Море на востоке уже начало светлеть. Наступало утро двадцать второго октября. Элезар молчал, глядя на вражеский лагерь. Александр молчал, глядя на море. Каждый думал о своём. О тех, кого любил. О тех, кого потерял. О тех, кого, возможно, потеряет сегодня.

— Знаешь, — вдруг сказал Элезар, — я никогда не думал, что всё так кончится. Когда я давал клятву отцу, не помню о чём думал. Мне кажется я представлял себе Иерусалим. Золотые купола. Храм Гроба Господня. Но теперь…. Всё это….

— Мы не отступим, — ответил Александр. — Мы будем держаться. А потом придёт помощь. Обязательно придёт.

Элезар усмехнулся.

— Ты всё ещё веришь в это?

— Я знаю, — сказал Александр. — Ты забыл? Я точно знаю, что придут войска из Европы, разобьют и этого султана и многих других и возьмут Иерусалим.

Где-то в лагере сельджуков протрубил рог. Потом ещё один. И ещё.

— Начинается, похоже, сегодня всё же нас ждёт штурм, — сказал Элезар. — По местам.

Они спустились с башни. Лагерь ожил, загудел, зазвенел оружием. Люди занимали позиции. Лучники натягивали тетивы. Рыцари подходили к коням, чтобы ударить, когда это понадобится. Крестоносцы сжимали древки копий или простых кольев, вил, дубин. Хорошо вооружённые люди Элезара стояли вперемешку с остатками армии Вальтера, который, скорее всего, погиб, хотя этого никто не видел. Теперь все они подчинялись одному командиру.

Ворота были закрыты. Засовы лежали в пазах. Всё было готово. Турки даже не послали парламентёров, которые предложили бы сдаться и принять ислам. Они были уверены, что возьмут лагерь крестоносцев так же легко, как до того разгромили уже два их многочисленных войска.

Сельджуки двинулись вперёд. Их было много. Очень много. Возможно всё же больше семи тысяч. Они шли плотным строем, колено к колену, и земля дрожала под их шагами. Над строем развевались красные знамёна и длинные, с позолоченными навершиями шесты с привязанными к ним конскими хвостами. Впереди ехали всадники в великолепных доспехах и с хорошими щитами, за ними шли пешие лучники, а за лучниками основная масса, вооружённая длинными копьями и саблями. Лошадей турки оставили за холмом.

Элезар стоял на валу, положив руку на рукоять меча. Его лицо было спокойным. Только побелевшие пальцы выдавали напряжение. Защитники ждали. Ждали, когда враг подойдёт ближе. Ждали, когда прозвучит команда.

Над лагерем висела тишина. Даже ветер стих. Даже море замолчало. Мир замер, словно затаив дыхание перед тем, как обрушиться в бездну.

Глава 18. Цивитот. Финал.

Сельджуки двинулись вперёд плотным строем. Всадники впереди из туркменов-огузов в хороших доспехах напоминали ромейских катафрактариев или европейских рыцарей. Кольчуги до колен, островерхие шлемы. За всадниками шли пешие лучники. Их было много, очень много. Это были спешившаяся лёгкая кавалерия. Те из них, у кого были луки. Они двигались врассыпную, явно непривычные к пешему строю, но как люди, привыкшие воевать вместе. За лучниками основная масса пехоты. Также спешившаяся кавалерия, вооружённая саблями и копьями. Между ними выделялись гулямы, рабы-гвардейцы, которые шли монолитным строем. Лошадьми турки решили не рисковать, не зная, сколько у защитников стрелков.

А лучников и тем более арбалетчиков у крестоносцев было немного. Не больше полутысячи из пяти-шести тысяч человек, кто был боеспособен и теперь встал на валу за хлипким заборчиком лагеря. И всех невозможно было расположить в одном месте, поэтому, хотя большинство было у ворот на Никею и неподалёку, остальные рассредоточились по периметру. Нужно было выделить людей и на охрану вторых ворот. Гигантская протяжённость лагеря крестоносцев сейчас играла против них. Людей не хватало.

Элезар стоял на валу у ворот внешнего периметра. Он видел, как приближается враг, и в груди у него было пусто. Не страх. Страх он давно загнал глубоко внутрь. Сейчас он чувствовал себя каким-то механизмом, который предназначен для руководства войском. Он отстранённо и задумчиво прикидывал, сколько у них стрел, сколько копий, сколько людей, способных держать строй.

Получалось невесело. Рядом с ним находились Бодуэн, Александр и несколько десятников из рыцарей, что уцелели после вчерашней контратаки. Чуть дальше, вдоль стен, сложенных из хлама, повозок и жердей, выстроились ополченцы с копьями и те, кто спасся из войска Вальтера, кто вооружился кольями и дубинами. Эти последние выглядели особенно плохо. Бледные, с трясущимися руками, они смотрели на приближающуюся смерть и не знали, что делать. Бежать некуда, но и сражаться страшно.

— Ждать, — приказал Элезар. — Без команды не стрелять. Пусть подойдут ближе. Ближе, чем в прошлый раз.

Он знал, что каждый выстрел на счету. Стрел было мало. Лучников и того меньше. Они сидели на корточках за валом, повозками и сваленными брёвнами, проверяли тетивы, перебирали стрелы. Их командир, немолодой уже венгерский воин с длинными, свисающими ниже подбородка усами, молча кивнул Элезару. Он, как и все, тоже понимал, что бой будет тяжёлым.

Сельджуки приближались. На дороге они не помещались, хотя тяжёлая конница шла плотно, многие ехали по лугу. Вот они миновали первую линию ловушек, и несколько всадников, не заметивших замаскированных ям, рухнули в них вместе с конями. Крики, ржание, хруст костей; те, кто наконец уткнулся в рогатки, вынуждены были остановиться, но наступающие по дороге даже не замедлились. Не останавливаясь, продолжала идти и пехота. Наконец лучники, а за ними и пехота достигли ловушек, и строй рассыпался, а наступление застопорилось, огибая ямы и рогатки. Но лучники уже натягивали луки. Их было тысячи полторы или около того, и они уже доставали стрелами до стен и ворот, пока пехота, пройдя мимо них, пыталась разобраться в лабиринте из ловушек и рогаток. Александр, стоявший рядом с Элезаром, видел, как лучники выстраиваются в несколько рядов, и понимал, что сейчас начнётся.

— Лучники! — скомандовал Элезар. — Стреляйте!

Тетивы зазвенели. Стрелы взмыли в небо и обрушились на вражеский строй. Выстрелили и арбалетчики, которых было совсем немного. Они сосредоточились на тяжёлой кавалерии, и Элезар увидел, как несколько всадников вылетают из сёдел, пробитые насквозь. Вот упали ещё несколько. Но основная масса продолжала двигаться вперёд, прикрываясь щитами. Слишком мало было арбалетчиков, способных пробить защиту закованных в броню кавалеристов. Сельджукские лучники ответили немедленно. Их стрелы полетели в защитников, и на валу появились первые раненые и убитые. Один из ополченцев, молодой парень с длинноносым крестьянским лицом, типичным для франка, и с льняными волосами, схватился за горло, из которого торчала стрела, и рухнул вниз, прямо в пыль. Никто не бросился ему помогать. Все либо прятались от стрел, либо стреляли в ответ.

Особенной меткостью отличались венгры, но их было мало. Они стреляли быстро, умело, каждый выстрел почти всегда в цель. Турки всё шли. Один венгр, высунувшись из-за укрытия, получил стрелу в плечо и, выругавшись, отполз за вал. Другой, помоложе, упал с торчащим из глазницы оперением. Их командир продолжал командовать и подбадривать своих людей, и его голос звучал ровно, будто ничего не происходило.

И тут Элезар увидел то, чего не ожидал.

Прямо в глубине строя турецкой тяжёлой конницы, на верёвках, несколько всадников тащили за собой таран. Это было огромное бревно, подвешенное на длинных ремнях; примерно дюжина всадников, удивительно синхронно двигаясь, несли его между собой, прикрываемые остальными, поэтому сразу их не заметили. Всадники ускорились, не обращая внимания на стрелы, и у самых ворот сбросили свою ношу на землю. Бревно грохнулось, подняв тучу пыли. Всадники развернулись и ускакали обратно. Почти все ушли. Может, трое или четверо упали под стрелами и болтами. Не больше. Затем тяжёлая кавалерия откатилась в резерв. Своё дело — отвлечение защитников и доставка тарана — они сделали.

— Таран! — крикнул Бодуэн. — У них таран!

Из-за спин лучников выбежала турецкая пехота. Десятки, сотни людей бросились к бревну у ворот, не считаясь с потерями, подхватили его и с разбегу ударили в ворота. Раздался треск. Ещё удар. Ворота затрещали. Защитники на валу пытались стрелять, но турецкие лучники осыпали их таким плотным огнём, что мало кто теперь мог высунуться из-за укрытия. Стрелы свистели, вонзались в дерево, в землю, в тела. Люди падали один за другим.

— Держать ворота! — заорал Элезар, перекрывая шум.

Он сбежал с вала и бросился туда, где его копейщики уже выстроились полукругом перед воротами. Бодуэн и Александр последовали за ним. Ворота трещали под ударами тарана. Доски прогибались, и было ясно, что долго они не выстоят.

Ещё один удар. И ещё. Ворота рухнули.

Турки с рёвом хлынули в пролом. Их было несколько сотен. Копейщики приняли первый натиск. Копья вонзались в щиты, мечи звенели, люди кричали. Защитники держались. Но турки всё прибывали. Они лезли через пролом, карабкались через завал из сломанных досок. Один из них, огромный, чернобородый, с саблей в руке, бросился прямо на Бодуэна, находившегося справа на валу. Фландрец встретил его ударом щита, отбросил назад и тут же отсёк ему руку. Турок заорал и упал, заливая землю кровью. На его место уже лезли другие.

Другой турок, помельче, но более ловкий, попытался проскочить под копьями и ударить Элезара в ногу. Элезар заметил его в последний момент. Отступил в сторону. Турок пролетел мимо, и Элезар ударил его в спину. Тот упал лицом в грязь и больше не двигался.

Александр дрался рядом. Он не был так быстр, как Элезар, и не был так силён, как Бодуэн, но двигался расчётливо и спокойно, хоть ноги и дрожали от напряжения и адреналина. Он прикрывался щитом и действовал в строю, как его научили русичи, которые также были рядом. Один турок, замахнувшийся на него саблей, получил удар в лицо щитом и отшатнулся, роняя саблю и закрывая руками хлынувшую кровь. Другой, попытавшийся ткнуть его копьём, рухнул с подрубленными ногами от удара Ивана.

Копейщики, которых было около трёх сотен, держались, не прогибаясь, несмотря на количество нападавших. В основном это были византийцы и франки. Они стояли плотным строем, выставив копья вперёд, и турки, натыкаясь на этот стальной лес, откатывались. Но их давили сзади. Новые и новые ряды вливались в пролом, и копейщики начали уставать. Один из них, пожилой грек, получил удар саблей в плечо и рухнул на колени. Его товарищ попытался прикрыть его, но турки прорвались в брешь и начали рубить обоих. Строй дрогнул.

Элезар, оценив обстановку, понял, что долго им не продержаться. Он повернулся к Бодуэну и крикнул:

— Конницу! Выводи!

Бодуэн кивнул и исчез. Через несколько минут из-за частокола второй линии обороны вылетели рыцари. Тяжёлая конница с копьями наперевес мчалась прямо в уже расчищенный турками пролом. Кони, огромные, многие также укрытые от ударов, храпели и раздували ноздри. Всадники, пригнувшись к лукам сёдел, держали копья ровно, целя в гущу турок. Копейщики, увидев их, быстро расступились: кто вправо, кто влево, освобождая дорогу.

Турки, обрадованные тому, что противник отступил, увидев опасность, закричали в ужасе, но не могли повернуть назад, прижимаемые товарищами. Рыцари врезались в толпу. Удар был страшен. Первые ряды сельджуков просто затоптали. Кони проламывали строй, копья пронзали тела, мечи взлетали и опускались. Один рыцарь, огромный норманн с бычьей шеей, пронзил копьём сразу двоих и, бросив сломанное древко, выхватил меч. Другой, мелкий сеньор из Лотарингии, врубился в гущу врагов и рубил направо и налево, не давая им опомниться. Турки, не ожидавшие такого удара, дрогнули и начали отступать.

Бодуэн был в самой гуще. Он орал что-то, размахивая мечом, и каждый удар достигал цели.

Копейщики тоже рванули вслед за конницей, добивая тех, кто выжил. Простой русич Мал бежал рядом с русским десятником, а ныне сотником войска крестоносцев Богданом, в первых рядах. Мал потерял где-то свой щит и теперь орудовал топором, держа его обеими руками. Топор взлетал и опускался, и каждый раз, когда он достигал цели, Мал что-то выкрикивал залихватское. Казалось, что ему было весело, хотя на лице его отражался ужас. Александр, который был неподалёку, увидел, что тот кричит без звука, а в глазах плескается безумие. И ему самому тоже было страшно. Но и он бежал вперёд.

Венгры и другие лучники, рассыпавшись по флангам, осыпали турок стрелами, воспользовавшись тем, что турецкие лучники не рискуют стрелять по своим и не дают перестроиться отступающим. Их командир, тот самый усатый воин, стоял во весь рост, взобравшись на повозку, и стрелял быстро, почти не целясь, но каждый выстрел находил цель. Один турок, попытавшийся обойти рыцарей с фланга, получил стрелу в шею и рухнул на землю. Другой, замахнувшийся саблей на франкского копейщика, был сражён выстрелом в грудь.

Элезар, тяжело дыша, осмотрел поле. Пролом был очищен. Но на лугу, за спинами отступающей пехоты, он увидел, как турецкая тяжёлая конница перестраивается для атаки. Их было около тысячи. Все в хороших доспехах, на свежих конях. Они готовились ударить.

— Отходим! — крикнул Элезар. — Все за вторую линию! Быстро!

Рыцари развернулись и поскакали обратно. Пехота, подхватив раненых, побежала за ними. Турки не преследовали — они были слишком заняты перегруппировкой. И тут Бодуэн, проезжая мимо брошенного тарана, вдруг остановился.

— Эй! — заорал он, обращаясь к нескольким ополченцам. — Хватайте эту дуру! Тащите за мной!

Ополченцы, не сразу поняв, чего от них хотят, всё же подчинились. Их было человек десять, не больше. Они подхватили тяжёлое бревно и, надрываясь, поволокли его к воротам второй линии обороны. Бодуэн прикрывал их, закрывался щитом от долетающих на излёте турецких стрел. Таран втащили внутрь и бросили у ворот. Ополченцы, тяжело дыша, смотрели на фламандца, не понимая, зачем это было нужно.

— Пригодится, — сказал Бодуэн. — Пусть теперь попробуют без него.

Один из ополченцев, молодой парень с перевязанной головой, спросил, тяжело дыша:

— А нам-то он зачем?

— Ты дурак? — участливо спросил у него Бодуэн. — А ворота наши чем, по-твоему, теперь бить будут?

Парень кивнул, хотя по его лицу было видно, что он ничего так и не понял. Впрочем, спорить с Бодуэном никто не решился.

Вторая линия обороны представляла собой частокол из заострённых брёвен, за которым насыпали высокий земляной вал. Ворота здесь были уже основательные, обитые железом. За ними, на валу, стояли оставшиеся лучники и арбалетчики. Элезар расставил людей так, чтобы каждый участок был прикрыт. Но он знал, что сил не хватит. Слишком много было деморализованных, плохо вооружённых людей. Слишком мало — настоящих воинов.

— Все по местам, — приказал он, обходя строй. — Лучники — на вал. Копейщики — к воротам. Остальные встают вдоль частокола. Если турки полезут, кричите. Без команды не отступать. Если кто побежит без приказа, то сам зарублю и вон папский посланник подтвердит, что рая такому трусу не видать.

Александр устало кивнул.

Элезар говорил это спокойно, без угрозы в голосе, но люди верили. Один из крестьян, который ещё вчера думал бежать из лагеря, а теперь прятался за спины других, пробормотал что-то под нос и встал в строй.

Турки не заставили себя ждать. Они перестроились и двинулись на вторую линию. На этот раз без тарана, поскольку его утащили защитники. Но это их не остановило. Сельджукские лучники снова открыли массированный огонь. Пехота, прикрываясь щитами, двинулась вперёд. Они лезли через ров, карабкались к частоколу и пытались протиснуться между брёвнами. Защитники отбивались копьями, мечами, камнями. Бой закипел по всему фронту.

Элезар метался от одного участка к другому. Он кричал, отдавал приказы, сам вступал в схватки. Его меч, уже успевший побывать в десятках боёв, был полон зарубок. Рядом с ним дрался Александр. Монах, забыв о молитвах, орудовал мечом, как заведённый. Бодуэн, огромный, рыжий, ревел, как медведь, и пугал турок одним видом. Богдан, Иван и Мал прикрывали друг друга. Даже Аглаек, неизвестно где раздобывший копьё, стоял на валу и тыкал им в лезущих турок, выкрикивая псалмы.

— Господь — твердыня моя! — орал он, вонзая копьё в чей-то щит. — Господь — сила моя! Получай, собака!

Турок, в которого он целился, увернулся и попытался достать Аглаека саблей. Проповедник отшатнулся и чуть не свалился с вала, но его подхватил один из венгров. Аглаек, не теряя присутствия духа, снова вскочил на ноги и ткнул копьём в другого турка. На этот раз попал. Турок схватился за живот и рухнул вниз.

— Вот так! — заорал Аглаек. — Так хочет Бог!

— Заткнись и дерись! — крикнул ему Бодуэн, проносясь мимо.

Но турок было слишком много. Они прорвались на левом фланге, где оборону держали в основном плохо вооружённые крестьяне из погибшей армии Вальтера. Те, кто ещё утром был пахарем, а вечером взял в руки дубину, не могли противостоять опытным воинам. Они гибли десятками. Один из них, совсем ещё молодой парнишка с криком ужаса попытался ударить турка какой-то тонкой непонятно где раздобытой палкой, но тот легко разрубил её пополам, а затем отсёк юноше голову. Тело рухнуло на землю, а голова покатилась под ноги сражающимся. Другой крестьянин, увидев это, бросил свою дубину и побежал. Турок догнал его и ударил саблей в спину. Крестьянин упал, даже не вскрикнув.

Турки, прорвав строй, начали заходить в тыл защитникам. Элезар, увидев это, понял, что вторую линию не удержать.

— Отходим в крепость! — закричал он. — Все в крепость!

Началось отступление. Защитники, отбиваясь, отходили к каменным стенам Цивитота. Рыцари, теперь уже пешие и оставившие коней в крепости, прикрывали пехоту. Византийские ополченцы, сохранившие строй, отступали организованно. Их командир, пожилой грек с седой бородой, выкрикивал команды на своём языке, и его люди слушались. Франки, фламандцы, лотарингцы, все те, кто был неплохо вооружён, шли последними, прикрывая бегущих крестьян. Потери оказались велики, потому что раненых почти не было: их добивали нападающие, а сами они не всегда могли спастись и добежать в крепость. И всё же основная масса людей, больше четырёх тысяч человек, успела укрыться за стенами крепости. При этом среди воинов Элезара, тех, кто изначально входил в его отряд, потери были не такими страшными. Основные потери пришлись на плохо вооружённых крестоносцев Вальтера.

Ворота Цивитота захлопнулись. Засовы легли в пазы. Турки, заняв вторую линию обороны, не стали штурмовать крепость. Вечерело. Они тоже понесли потери. Не меньше полутора тысяч убитыми и ранеными полегли у них, многие из которых не доживут до утра. Султан Кылыч-Арслан, командовавший осадой, приказал разбить лагерь и укрепить его уже с внутренней стороны, обратив против крестоносцев их же собственные укрепления. Крепость оказалась в кольце.

Внутри крепости было тесно. Женщины и дети, вповалку набившиеся во двор, в крепостные сооружения, палатки и в башню, молились и плакали. Раненых перевязывали прямо на земле. Воины, усталые и мрачные, сидели у стен, сжимая оружие. Элезар обошёл периметр, поговорил с людьми. Он старался держаться, но Александр видел, чего это ему стоит. Его друг был всё же слишком юн. Как и он сам. Но о возрасте сегодня не думал никто. Они были лидерами. И люди понимали, что хотя и пришлось отступить, они выжили благодаря Элезару и его настойчивости в укреплении обороны. Будь у них больше людей и оружия….

Ночью собрался военный совет. В маленькой комнате башни, при свете свечей и жаровен, собрались все, кто ещё мог принимать решения. Элезар, Александр, Бодуэн, Богдан, командиры ополченцев, венгерский командир, старый грек-византиец, несколько священников и монахов. Обсуждали положение.

— Продовольствия хватит дней на пять, не больше, — сказал Александр, глядя в свои записи на восковой табличке. — Если растягивать, то может на неделю. Но люди уже сейчас голодны, а нам нужны силы.

— Воды и того меньше, — добавил грек. — Два колодца во дворе крепости. Воды в них было много, но сейчас на донышке. Вычёрпываем быстрее, чем наполняется. А лошадям вода тоже нужна. Без воды они падут через пару дней.

— И мы вместе с ними, — мрачно заметил Бодуэн.

— Галеры из Константинополя не пришли. Может, будут завтра, а может и нет. Задержки с поставками, иногда и в неделю случались и ранее, — сказал Элезар. — Император просто не знает, что здесь происходит. И может не узнать до момента, пока мы все не будем мертвы.

— Надо послать гонца, — сказал Александр. — Кого-то, кто сможет добраться до Константинополя и убедить императора прислать помощь.

— Как? — спросил Элезар. — До Константинополя по суше больше дня пути. Турки кругом. По морю быстрее, но лодок у нас нет. Те, что были у берега, турки захватили.

— Можно спуститься со стены, — предложил Александр. — Ночью. Пробраться к берегу. Там, у причала, должны быть лодки. Не съели же их турки и не сожгли, зачем? Если повезёт, доберёмся до Константинополя морем.

— «Доберёмся»? — переспросил Элезар. — Ты хочешь идти сам?

— Меня знают при дворе, — ответил Александр. — Моему слову поверят. Я пойду. Со мной нужно четверо гребцов. Больше нельзя, лодки маленькие.

Элезар хотел возразить, но Александр остановил его.

— Это наш единственный шанс. Если я не вернусь с помощью, то все умрут. Здесь, в этой крепости. От жажды, как до того войска Рейнальда, мы готовы будем сдаться уже через три дня. Выбора нет.

Поспорив ещё, решили всё же действовать, как предложил Александр. План осуществили той же ночью. С Александром вызвались пойти Иван, из русичей, который до сих пор не был ранен и сохранил силы, и трое греков-ополченцев, знавших побережье. Александр снял кольчугу, оставшись в одной рубахе и стёганой куртке. Кольчуга в воде всё равно верная смерть, да и сражаться он не собирался. Он оставил только узкий нож на поясе. Соратники по очереди его перекрестили, обняли скупо, по-мужски. Элезар, подошедший последним, просто стиснул плечо и ничего не сказал.

Спускали со стены на верёвках, в том месте, где тень от башни падала на камни и где турки не выставили постов. Александр спускался первым. Верёвка врезалась в ладони, ноги скользили по шершавому камню. Внизу он присел, прислушался. Тихо. Только ветер шуршит сухой травой, да где-то далеко у вражеских костров перекликаются часовые.

За ним спустились остальные. Иван ловко и без единого звука. Греки чуть более шумно, но всё равно сносно. Посидели несколько десятков секунд, прислушиваясь. А потом двинулись к берегу, крадучись, пригибаясь. Александр шёл первым, стараясь держаться низин, где тень была гуще. Он слышал за спиной частое и нервное дыхание своих спутников. Греки нервничали, и их можно было понять. Идти через вражеский лагерь без оружия, впятером — это надо быть безумцем. Но они понимали, сколь много от них зависит.

У самого берега, когда до лодок оставалось несколько десятков шагов, их заметили. Лодки всё же охраняли и часовой не спал. Им, может, и удалось бы пройти, но луна вышла из-за туч именно в этот момент. Раздался гортанный крик, и почти сразу засвистели стрелы. Один из греков, тот, что шёл вторым, упал, даже не вскрикнув, так как стрела попала ему в спину и её острие вылезло в районе сердца. Другой схватился за шею и рухнул на песок, захлёбываясь кровью. Третий бросился бежать в сторону, но его срезали сразу тремя стрелами.

Иван, прикрывая Александра, заслонил его собой. Он встал между ним и турецкими лучниками, раскинув руки, словно пытаясь закрыть собой всё пространство. Александр услышал, как три стрелы одна за другой ударили в тело. Иван пошатнулся, но не упал. Он обернулся, и Александр увидел его лицо — бледное, как луна.

— Беги! — выдохнул он и рухнул на колени, харкая кровью.

Александр побежал. До лодок он бы не добрался, да и там уже слышались крики турков. Он бросился в воду с небольшой скалы, не оглядываясь и стараясь не думать о камнях внизу. Холод обжёг ноги, потом грудь. Он нырнул, поплыл, и ему казалось, он даже видит в лунном свете, как стрелы входят в воду рядом. Плыл долго, пока лёгкие не начали гореть. Вынырнул, глотнул воздуха, снова нырнул. И так, раз за разом, пока крики за спиной не стихли.

Он выбрался на пустынный берег, через несколько часов. Руки и ноги не слушались. Он выполз на песок и долго лежал, хватая ртом воздух. Холод пробирал до костей. Мокрая одежда липла к телу. Где-то там, на том берегу, остались Иван и трое греков. Он даже не знал их имён. Они вызвались добровольцами и погибли, даже не успев ничего понять. А он выжил.

Он заставил себя подняться. Ноги дрожали. Он шёл вдоль берега, спотыкаясь о камни, проваливаясь в ямы. Один раз упал и долго лежал, не в силах встать. Потом всё же встал и пошёл дальше. Он думал о том, что Иван умер, спасая его жизнь. Что он, Александр, взял его на смерть. Что теперь он должен дойти, любой ценой. Иначе всё будет зря.

Ещё через несколько часов он набрёл на рыбацкую деревушку. Несколько домиков, лодки, вытащенные на берег. Пара собак, заливавшихся лаем. Из дома вышел старый грек, а за ним видимо, его сын, молодой парень с настороженным взглядом. Александр, стуча зубами от холода, заговорил на латыни. Потом, опомнившись, на греческом. Он объяснил, кто он и зачем здесь. Старик слушал, качая головой. Сын хмурился. Но когда Александр упомянул императора, их лица изменились. Они переглянулись, и старик что-то сказал сыну. Тот кивнул.

Ему дали сухую одежду. Грубую, но тёплую. Напоили горячим травяным отваром. Он сидел у очага, дрожа, и не мог согреться. Старуха, жена рыбака, смотрела на него с жалостью и что-то причитала. Затем они спустились к морю, где у рыбаков была лодка, способная пересечь пролив.

Переправа заняла несколько часов. Сначала шли под парусом. Потом вёсла мерно скрипели в уключинах. Греки гребли молча. Александр молча сидел на корме, глядя на воду, а затем уснул.

К полудню они были в Константинополе. Александр поблагодарил рыбаков, дал им серебряную монету, из тех, что вшил в пояс, как делали очень многие местные, и пешком, через весь город, двинулся к Влахернскому дворцу. Он шёл, шатаясь, мимо лавок, церквей, рынков, и люди оборачивались ему вслед. Он, наверное, выглядел ужасно. Но ему было всё равно.

У ворот дворца стража его не узнала. Пришлось объяснять, кто он и зачем. К счастью, один из варангов, рыжебородый гигант, который видел его на приёме у императора, вспомнил. Его провели в приёмную. Он сидел там, на мраморной скамье, и ждал. На этот раз совсем недолго. Не прошло и получаса. Чиновник в пурпурном одеянии проводил его в малый зал.

Алексей Комнин был один. Без императрицы, без свиты. Он сидел за столом, заваленным свитками, и выглядел усталым. Александр, преклонив колено, рассказал всё. О разгроме армии Вальтера. Об осаде Цивитота. О том, что турок не так много, как кажется, и что удар с моря может спасти оставшихся в живых. Он говорил, сбиваясь, глотая слова, но старался быть точным.

Император слушал молча. Потом задал несколько вопросов, сколько турок, где стоят, есть ли у них флот. Александр ответил. Алексей Комнин помолчал, глядя в окно. Потом кивнул.

— Хорошо. Я прикажу готовить флот. Это займёт день, может два. Но корабли пойдут.

— Люди умирают там от жажды, — сказал Александр. — У них вода закончилась.

— Я знаю, — ответил император. — Но быстрее не получится. Иди, отдохни. Тебе нужно поесть и поспать. Ты выглядишь, как покойник.

Эти два дня Александр провёл в гостевых покоях дворца. Ему дали крошечную комнату, но чистую, с кроватью и столом. Он спал, просыпался, ел то, что приносили слуги, и снова засыпал. Между сном он молился. Молился за Ивана, за греков, за всех, кто остался в крепости. Он не знал, живы ли они. Не знал, держатся ли. Эта неизвестность грызла его изнутри.

На второй день он попытался узнать новости. Но никто ничего не знал. Флот готовили в спешке. Он слышал, как отдавали приказы, видел суету, но понятия не имел, что происходит за пределами дворца. Потом пришёл чиновник и сказал, что всё готово. Два десятка дромонов, полных воинов. Командующий — опытный флотоводец, служивший ещё при прошлом императоре.

Александр поднялся на борт головного корабля. Он стоял на носу, глядя на море, и сердце его колотилось. Ветер дул в лицо. Паруса наполнились, и корабли двинулись. Вёсла били по воде в такт ударам барабана. Гребцы, в основном греки и наёмные славяне, не рабы, от которых империя старалась избавляться на военном флоте, налегали на вёсла, и дромон рассекал волны. Александр смотрел на приближающийся азиатский берег и думал только об одном: успел ли?

Когда показался Цивитот, он увидел, что турецкого лагеря нет. На месте осадных укреплений чернели остывшие кострища, валялись брошенные повозки, несколько тел крестоносцев, не убранных после боёв. У причалов стояли люди. Они махали руками, кричали что-то, и ветер доносил обрывки криков. Александр не мог разобрать слов, но по тому, как радостно и возбуждённо они себя вели, он понял, что всё кажется в порядке. Они выжили.

Александр первым сошёл на берег. Бодуэн, усталый, с перевязанной щекой, ждал его. Он широко улыбался.

— Ты, я смотрю, вовремя, — сказал он. — Ещё бы пара дней, и мы тут друг друга жрать начнём.

Александр обнял его. Улыбнулся. Потом спросил:

— Элезар?

— Жив. На стене стоит, командует. Заходи, сам увидишь.

Пока они шли к крепости, Бодуэн рассказывал. Турки после ухода Александра предприняли ещё один штурм. Не такой мощный, как первый, но всё равно опасный. Таран им подвести не дали. Лучники и арбалетчики косили всех, кто приближался к воротам. А потом на головы атакующих полилась смола. Говорил, что турки визжали, как поросята, и бежали, бросая оружие. Но были и небольшие потери. Несколько десятков человек. В основном те, кто высовывался из-за стен, чтобы стрелять. Стрелки у турков меткие.

Вода окончательно закончилась к вечеру второго дня. Колодцы просто не наполнялись и хорошо, если удавалось наскрести пару вёдер. Люди начали страдать от жажды. Дети плакали, просили пить. Женщины молились. Воины держались, но было видно, что они на пределе. Элезар приказал выдать каждому по глотку воды из последних запасов. Потом же всё. Ждали смерти. На то, что Александру удастся добраться до императора не надеялись, так как турки выставили на кольях головы тех, кто отправился на вылазку. Но Элезар верил, так как голов на кольях было только четыре. И тут пошёл дождь. Холодный, осенний, он хлестал по камням, заливая двор. Люди подставляли лица, котлы, миски, просто открывали рты. Дождь шёл несколько часов. Этого хватило, чтобы наполнить все ёмкости, да и в колодцах вода прибыла. Жажда отступила. А потом дозоры турок, видимо, увидели флот, и султан ушёл.

Александр слушал, кивая. Он представлял себе всё это и не мог представить. Слишком много всего случилось за эти дни.

Элезар встретил его у ворот крепости. Он был бледен, осунулся, под глазами — тёмные круги. Но держался прямо. Они обнялись молча, но так крепко, что кости хрустнули. Никто не сказал ни слова. Да и что тут было говорить?

В тот же день на военном совете было принято решение. Женщины и дети будут переправлены в Константинополь на императорских кораблях. Там, под защитой городских стен, они будут в безопасности. Воины, в том числе и византийские, останутся в Цивитоте. Император пообещал доставить оружие, продовольствие и строительные материалы, чтобы укрепить крепость и подготовиться к дальнейшему походу после прихода основного войска, которое по сведениям уже идёт из Европы.

Крестоносцы, та их часть, которая бесславно погибла в реальности, которую знал Александр, выстояли. Они выстояли.

Что ж, вот и подошла к концу вторая часть эпопеи о Первом крестовом походе. Уже пишется третья. Но я буду рад вашей подписке, отзывам и комментариям. Это действительно важно. Не хотелось бы писать в пустоту. Пару слов. Благодарность или критика. Рад любому отзыву от прочитавшего книгу.