Крестовый поход

Глава 1. Хайтабю.

Тусклая морская гладь непроницаемых вод Балтийского моря качалась в такт только ей известной мелодии. Музыка моря была необычайно сильна и захватывала дух. С каждым качком палубы вздрагивала душа. Волны, чувствуя близкую землю, спешили к ней, убыстряя свой бег. Видели берег и люди. Они подчинялись движению вод и спешили туда, в родной дом. В город Хайтабю, что стоял на пересечении Балтийского и Северного морей и когда-то служил важной перевалочной точкой для датчан.

Элезару хотелось спрыгнуть в воду и поплыть к берегу. Но юноша прекрасно осознавал, что двигаться быстрее шнеки не получится. И правда, корабль, который был поменьше драккара и вмещал до 60 человек, двигался вперёд, толкаемый слаженным и мощным движением гребцов. Бросок! И волны расступаются перед ним, не смея противиться этому произведению человеческого гения.

Нет в мире лучше мореходов, чем викинги или норманны, как их называли повсюду в Европе. Более бесстрашных, упрямых и умелых моряков, чем эти северные люди, нескоро создаст земля. Немного удивительно было, что команда этого корабля, названного «Золотой», состояла в основном не из датчан-викингов, а из славян. А юноша по имени Элезар с белым и гладким от солёного ветра лицом, большими голубыми глазами, немного курносым носом, коротко стриженными светлыми волосами был франком. Дело было в том, что после разрушения Хайтабю несколько десятков лет назад восставшими славянами-ободритами собственно датчан там почти не осталось. В небольших деревянных домишках, окружённых плетёными заборами, ютились в основном те самые славяне. Они были потомками ремесленников, переселённых сюда с Рерика, бывшей столицы племени, разрушенной одним из датских конунгов вот уже 200 лет назад. Да много было пришлых людей разных народностей и племён, вроде тех же франков. Город бы отстраивался, да даже те немногие, кто остался или селился здесь, тянулись потихоньку в соседний Шлезвиг, который ранее был скорее пригородом, а ныне стал главным портом всей округи.

Но вот корабль зашёл в длинную, похожую на реку бухту и двинулся к теперь уже недалёкому поселению. На пирсе их ждали.

— Здравствуй, Элезар! — крикнул старик Бажен, едва юноша спрыгнул на бревенчатый настил. — Рад, что ты вернулся, мальчик мой. Вы как раз вовремя!

— Здравствуйте, дедушка Бажен. Какой же я мальчик? Вы бы знали, сколько мне всего сделать пришлось на севере, да мы… — по-детски стал тараторить паренёк.

— Он не так уж и хвастается, отец, — солидным баритоном перебил его спрыгнувший следом Барма, немолодой уже мужчина, ходивший раньше хольдом, одним из старших воинов, у самого князя ободритов Генриха. Именно Барма взял семнадцатилетнего юношу, сына местного священника Петра, в плаванье на Балтику.

— Парень-то молодец, и из него выйдет толковый боец, и малыш хитёр, как хорёк. — На этих словах Барма подмигнул смутившемуся и одновременно довольному похвалой Элезару и обнял старика своими огромными ручищами.

— Беги-ка домой. Отец ждёт тебя. Хворает. Не задерживайся, а эти лентяи и без тебя обойдутся, — прокаркал Бажен юноше, высвобождаясь из лап сына.

Элезар было хотел остаться и помочь в разгрузке корабля, но слова о болезни отца вырвали эти мысли из его головы. Элезару передали с корабля здоровенный, тяжёлый мешок, и юноша побежал по натоптанной улице в сторону старой церкви, рядом с которой и жил с отцом. У дома, большого бревенчатого строения, в славянском, а не типично датском стиле, парень остановился. Оглядел себя, сбил пыль и сдержанной походкой вошёл.

Внутри ничего не изменилось. Да и нечему было меняться. После смерти жены, местной славянки Лалы, а в крещении Елены, франкский священник Пётр, прибывший в эти ещё совсем плохо принявшие и впитавшие в себя дух Истинного Учения места, сильно замкнулся. Почти не занимался домашними делами, целые дни проводя в церкви, и лишь немного времени уделял своему десятилетнему сыну Элезару. Да и то только обучая его Священному Писанию, латыни и другим наукам, а также верховой езде. Поэтому паренёк всё свободное время проводил в играх с местными норманнскими и славянскими ребятами. Превосходя их на голову в уме и не проигрывая в силе, мальчик всегда был лидером и стал любимцем всего города. Элезар быстро рос и постепенно превратился в статного, красивого и разумного юношу. Вскоре он даже обогнал своих сверстников в росте и в ширине плеч, а к пятнадцати годам не уступал и некоторым взрослым. Вокруг города простирались глухие северные леса, и парень научился охотиться, красться бесшумно, читать следы животных. У викингов, самых богатых, хоть и немногочисленных жителей города, лучших в известном мире воинов, Элезар научился владеть мечом, луком, копьём и топором. Немного научился и рубиться саблей — как у местных мастеров, так и за малую плату у арабов, что жили здесь постоянно, так как в разросшийся Шлезвиг их почему-то не пускали. Брал он уроки и у странных и довольно уродливых степных жителей, славящихся искусством владения оружием и иногда наведывавшихся в город по торговым делам. Хотя отец и не одобрял его общения с этими работорговцами. Помимо наук и вбитого тяжёлой рукой смирения, Пётр же обучил его отлично держаться в седле. Всё было интересно этому необычному юноше, и всё ему давалось легко. И поэтому, когда Элезар попросился плыть вместе с Бармой, своим дядей по материнской линии, торговать на восточное Балтийское побережье, тот сразу согласился взять его. А отец, хоть и беспокоясь, но отпустил. Хотя Петра расстроило, что его сын избрал этот путь в жизни, а не пошёл по его стопам. По мнению священника, ума юноше хватило бы на блестящую карьеру, тем более его хорошо знал, учил и любил даже местный епископ.

Элезар стоял на пороге родительского дома, осматривая знакомую ему с детства обстановку. Радостно было вернуться сюда, но и печально, ведь он попробовал вкус вольной жизни, полной приключений, открытий, кровавых стычек и словесных соревнований в торговле с дикими охотниками и богатыми новгородскими купцами. Сделав несколько шагов внутрь, он сбросил мешок на пол. На этот звук из соседней комнаты послышался немного хриплый голос отца:

— Вишня, милая, пойди посмотри, кто там пришёл.

В переднюю вышла дочка последнего городского кузнеца Световита Вишня. И тут же, словно маленький белокурый ураганчик, кинулась она к Элезару, но, остановившись на половине пути, смутилась своего порыва. Однако сверкавшие, словно две капли росы, глаза и яркая, как весеннее солнышко, улыбка выдавали её радость сильнее, чем того хотелось бы.

— Здравствуй, Вишенка. — рассмеялся Элезар. — Ты как сюда попала?

— Дядя Пётр заболел, и я за ним ухаживаю. Плох он. — негромко сказала она.

— Не так уж я плох. Здравствуй, сын. — из комнаты вышел отец юноши. Священник сильно постарел за те несколько месяцев, пока не было сына. Какая-то неведомая местным лекарям болезнь подкосила его. И в свои тридцать девять лет он выглядел глубоким стариком. Когда Элезар уезжал, Пётр был высоким, широким в плечах и полным сил не только в теле, но и в голосе, даре убеждения франкским проповедником. Теперь на него нельзя было взглянуть без сожаления.

Лицо Элезара потемнело. Он подошёл к отцу, обнял его и повёл к кровати.

— Зачем ты встал? Тебе надо лежать. — с теплотой в голосе говорил он.

Уложив Петра на кровать, Элезар стал рассказывать о своих приключениях. Вишенка вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

— Представляешь, мы дошли до земель словен в самом Новгороде. Посетили и пруссов, и эстов. Где торговали, где брали провизию силой, а где и нас пытались взять на копьё. Эсты аж тремя ладьями напали в реке. Зажали так, что ни вперёд, ни назад не выбраться. Но куда там. Думали неожиданно взять, но Барма всем сказал кольчуг не снимать. Бездоспешные кинулись на нас, да только мы были готовы: сторожа упредили. И было их огромное количество. Может, и впятеро больше. Одну ладью мы всё же взяли, а две успели сбежать. Мы потом её эстам и продали на границе словенских земель. Обратно пошли северными землями. Там новгородцы собирают дань, но и мы прошли. Грабить не грабили, но расторговались хорошо. Повезло, что при обратном переходе на язычников не попали. Не отбились бы. Шнекка товаром доверху забита, даже до оружия под тюками не добраться.

Долго ещё они разговаривали. В основном говорил юноша, пытаясь отвлечь отца и похвастаться своими подвигами.

Несмотря на то что меньше чем через месяц корабль Бармы снова отправлялся в поход, Элезар отказался плыть, не желая оставить отца. К ним постоянно приходила Вишня. Элезар оставлял больного на её попечение, а сам уходил в кузницу, где стал помощником Световита, которому помогал и раньше. В деньгах он не нуждался, его отец был не беден, да и он принёс богатую добычу из похода, получив свою долю. Но его деятельная натура не давала ему бездельничать. Отец только радовался этому, хотя улыбался всё реже и реже, потихоньку угасая. Через два месяца Пётр уже не мог вставать с кровати. Элезар ничего не мог с этим поделать, а находиться рядом с отцом всё время ему было тяжело. Каждый день он бил молотом по кускам металла и раздувал мехи. И казалось, что пытается выбить он горе из себя, забыть переживания и слёзы, которые он лил по ночам, когда отец засыпал.

Тело Элезара крепло, но дух слабел. Казалось, что и он заболел. Лицо его, ещё недавно восторженное и по-детски белое и румяное, потемнело. И дело было не в копоти, которой он пропитывался в кузне, а в том, что приближение кончины отца заставило его повзрослеть в свои семнадцать лет. У всех людей в жизни есть момент, когда они взрослеют. Для кого-то он наступает позже, а для кого-то раньше. Те трудности, которые пришлось пережить Элезару в походе, смерти от его рук, могли бы заставить его забыть детство. Но для Элезара, выросшего в суровых северных краях и не знавшего другой жизни, смерть была естественна. Она забирала людей вокруг него, особенно детишек, но он не задумывался над этим. Сейчас же она пришла за близким для него человеком. К тому же не в виде удара меча или волны, что смывала людей за борт в пасти морским чудовищам, а в виде болезни. Юноша каждый день видел, как смерть подкрадывалась к отцу, прикасаясь своими чёрными губами к его бледнеющим, целовала своим страшным поцелуем, лишающим сил и приближающим кончину.

Наступала уже ранняя и тёплая весна, характерная для того времени. Элезар возвращался затемно из кузни, и вдруг на него из, казалось, закрытой церкви вышел странный человек. В рясе, но очень необычного покроя из явно дорогих материалов, с дорогими пуговицами и необычно облегающей тело. А также в странном головном уборе, чем-то похожим на свадебную фату, но чёрную и простирающуюся за человеком, словно плащ. У него были совершенно ошалевшие глаза, и он что-то непрестанно шептал на непонятном языке, словно молился. А может, и правда молился, так как показался похожим на священника. А затем человек размашисто перекрестился, как положено, тремя перстами и справа налево, что окончательно успокоило. Священник, а теперь парень уверился, что это именно священник, подошёл к Элезару и обратился на своём странном наречии, чем-то похожем на речь русичей, родичей жены благословенного короля Олафа, которого в народе, впрочем, не благословляли, а не стесняясь и даже не пытаясь шептать, называли королём вечного голода. Элезар ответил на языке ободритов, что не понимает сказанного. Человек его, похоже, тоже не понял. Тогда Элезар спросил его на датском, кто он, откуда и почему находился в церкви. Снова непонимание. Парень повторил вопрос на саксонском, потом на латыни, и сейчас его явно поняли. Человек, оказавшийся и вправду монахом, затараторил на неидеальной, но в основном правильной латыни, что он напился монастырского вина и совершил страшное — забрался в алтарь и там уснул. Когда же проснулся, то оказался в этой церкви в совершенно незнакомом месте, и, похоже, вообще в другой стране, ничего не понимает и плохо соображает. А зовут его Александр, и он действительно оказался русом. Только как-то странно себя назвал. Русский. Элезар сжалился над этим явно больным человеком и позвал его к себе.

Сначала Александр явно очень удивлялся окружающей обстановке. Но быстро пришёл в норму и стал помогать Элезару, взамен Вишни. Сошёлся с больным Петром, беседуя с ним о Боге. Много молился, что вызвало уважение жителей города, которые сами не отличались благочестием, но оказывали почтение тем, кто посвящал себя Богу.

Спустя более полугода после прибытия Элезара из похода Петра не стало. Перед смертью к нему вернулись силы на короткое время, но Элезар понимал, что это означает близкий конец. После исповеди у священника, посланного самим епископом, отец пригласил к себе сына.

— Милый мой сын, я знаю, что после моей смерти ты, вероятнее всего, присоединишься к войнам Бармы. Знай, что я не желаю этого. Ты можешь поступать как хочешь, но сначала ты выполнишь мою последнюю волю. Ты сделаешь то, что не успел и не сумел сделать я. После смерти твоей матери я пообещал себе посетить святой город Иерусалим. Помолиться у Гроба Господня за покой её души. Теперь это предстоит совершить тебе. Ты отправишься туда и попросишь Господа простить её за её прошлые языческие заблуждения и меня, за то, что вопреки обетам нашей святой матери Церкви долго жил до брака во грехе с нею. Ты преклонишь колени у Гроба Господня. Обещай мне сделать это, сын мой.

— Да, отец. Я исполню твою волю. Я… я люблю тебя. — Из глаз Элезара потекли слёзы.

— Я тоже тебя люблю. Ты вырос достойным человеком. Я, как сумел, передал тебе заветы Господа. Ты добрый христианин. Не плачь. Смерть – это лишь начало жизни. Я спал и тороплюсь проснуться, открыть глаза и увидеть Господа нашего Иисуса Христа. Я прожил долгую и насыщенную жизнь. Вскоре мне предстоит увидеть твою мать… Я расскажу ей, каким вырос наш сын. Она тоже будет радоваться за тебя. Знаешь, сейчас, когда мой конец приближается, многие смущения гложут меня. За что мне такие страдания? Почему я должен уйти, так много не сделав? Что ждёт меня за чертой смерти? Но я отбрасываю мысли эти. Они пусты. И ты не терзайся мыслями о своих страданиях, о своих лишениях. Думай о Животворящей Троице, о своей душе. Те страдания, которые ты испытаешь, лишь временны, но когда закончатся они, ты обретёшь гораздо больше. Никогда не сомневайся в том, чему Он учит нас. Всегда будь верен Ему, а значит, и себе.

Больше они ничего не сказали друг другу. Элезар молча сидел у кровати отца до самого вечера, когда того не стало. Он умер тихо. С благостной улыбкой на устах. Так, как и должно умереть праведнику, у которого есть вера. А после Элезар закрыл ему глаза.

Петра похоронили рядом с женой на христианском кладбище. На похороны пришло множество людей, многие приехали и из соседних земель. Католики, евреи, язычники и мусульмане. Все уважали и любили этого добродетельного человека. Все отдали ему последнюю дань своего уважения.

Похороны прошли только по католическим канонам, но многие гости, особенно германцы и викинги, умудрились-таки страшно напиться, горланя песни без всяких мыслей о печали. Элезар не возражал, хотя сам и не пил. Со смертью отца ему даже стало легче. Как будто с момента, когда Пётр перестал страдать, не стало и душевной боли его сына. Поэтому сразу тот стал собираться в дальнюю и нелёгкую дорогу. Больше всего его удивило, что Александр, помимо молитв уделявший много времени обучению местной речи, стал собираться с ним. Пожитков, в отличие от Элезара, у монаха было немного, а оружия не было совсем. От предложений даже взять в руки простое копьё странный монах, почти ничего не рассказывавший о себе, но зато много расспрашивающий о жизни, отказался наотрез. Но путешествовать со спутником в любом случае было и спокойнее, и не так скучно, поэтому Элезар согласился взять его в свой поход в Святую Землю.

Глава 2. Шлезвиг.

Юноша собирался отправиться днём в субботу, а утром планировал помывку. Привычку мыть дом и приводить себя самого в порядок его почивший отец и Элезар приобрели здесь, в северных землях. Обычно после уборки дома в холодное время года люди собирались семьями в помывочных. Фактически в банях*. Иногда с друзьями, что неизменно сопровождалось попойкой. В тёплую же погоду горожане ходили в залив. Не рядом с городом, там было грязновато, но в стороне был неплохой песчаный пляж, где народ играл, купался и общался вволю. Однако с появлением Александра появились и новые традиции. Даже в самую весеннюю жару** он затаскивал желающих в баню. Большие камни, которые раньше нагревали до высокой температуры и поливали водой для создания пара, он заменил на однородные и небольшого размера, примерно с кулак. Такие камни грелись гораздо лучше, не трескались и дольше держали температуру. В парилке становилось невыносимо жарко. Но это всем пришлось по душе. Главным развлечением парней и взрослых мужчин стали беседы, лёжа на деревянных полках рядом с камнями, где был самый жар, о том, чем их лучше поливать и какой пар полезнее. В воду добавляли самые разные травы, лили пиво. А затем голые мужики выскакивали из парильни и мчались нырять в залив, распугивая немногочисленных девиц своими страшными, красными рожами и мужскими причиндалами. Священник пока новый в городе не появился, и пенять на необходимость соблюдения благочестия было особо некому. Кстати, когда Александр увидел, что жители города устраивают такие вот массовые помывки и постирушки, то весьма удивился. «Думал, вы здесь европейцы немытые» — произнёс он на своём малопонятном языке.

Однако сегодня оба мужчины лишь обмылись в деревянном корыте перед дорогой, поливаясь ледяной водой из колодца, да подстригли бороды. Конечно, ещё привели в порядок длинные волосы, красиво расчесав их. Переоделись в дорожную одежду, которую, к счастью, удалось подобрать на Александра, чуть более высокого и не такого широкого в плечах, как Пётр, и принялись грузить пожитки на телегу. Повозку с парой запряжённых лошадей пришлось взять на время у кузнеца Световита. Смены одежды и обуви, оружие, кольчуга, сёдла, конечно, провизия, кое-какой скарб на продажу. Габаритное и не очень ценное Элезар раздал родственникам. Но и так груза набралось немало, ведь дорога предстояла дальней. Отец рассказывал, что в Святую Землю нужно идти очень долго, возможно путешествие займёт много месяцев. Впрочем, бо́льшую часть погруженного собирались продать на торгу Шлезвига.

Элезар признавался себе, что возможно, и не вернётся. По крайней мере, в умирающее Хайтабю. Жителей здесь оставалось всего под две сотни, в основном старики, и с каждым годом людей становилось всё меньше. Город пока держался за счёт прежде всего иноземных торговцев, евреев, арабов и совсем уже небольшого количества язычников, которых не пускали и не терпели в более христианском Шлезвиге, но это явно была агония. Скоро даже рыбацкие деревушки в окру́ге грозили превзойти числом Хайтабю. Не зря после смерти отца епископ даже не удосужился прислать замену в церковь — всё ещё довольно крепкую и единственное каменное строение города.

Путники вышли во двор. Элезар привязал коня к телеге сзади, запрягать же в телегу своего высокого, почти по плечи, коня он почёл зазорным, хотя на самом деле ранее делал это неоднократно. Попытки вести себя кичливо вызывали у спутника улыбку украдкой, которую тот скрывал, чтобы не обидеть чуть более молодого и на самом деле ранимого приятеля.

Драгомир, младший брат Вишенки, забрался в телегу и понукал лошадей. Повозка выкатилась со двора и последовала на Запад, к всё ещё величественной оборонительной насыпи, окружавшей город***. Ныне дворы стояли просторно, а улица была земляной. Но дедушка Бажен рассказывал Элезару, что когда-то дома стояли вплотную друг к другу, имея лишь маленькие участки и огородики, а повсюду были деревянные настилы от грязи. В домах было много богатых людей, внутри города был крупный торг, а в церкви золотые, а не серебряные и медные украшения. Впрочем, у паренька иногда закрадывалась мысль, что Бажен был не из тех, кто в те времена жил в городе, а из тех, кто его окончательно разграбил. Уж очень старик любил описывать и подчёркивать достаток жителей. Хотя, может, и правда скучал по тем временам, когда и сам был молод, силён и благополучен. Но не бедствовал он и сейчас. Сын был привязан к отцу, а являясь владельцем судна и самым богатым жителем города, не позволял тому голодать, как приходилось многим другим жителям. Своей семье он тоже его обижать не позволял, а сварливая жена была неоднократно бита за неуважение к старику. Потому тот был не в пример другим пожилым людям не сварлив и добр к молодёжи. А Элезара он любил и выделял поболее остальных своих внуков. Вот и сейчас он вышел его провожать, хотя тот попрощался со всеми заранее.

— Решил тебя проводить, — произнёс старик, обнимая вышедшего со двора Элезара. — Прощай, мальчик мой. Уж не знаю, свидимся ли боле.

— Прощайте, дедушка Бажен, — проговорил парень, крепко целуя деда и на сей раз не думая поправлять обращение к себе как к взрослому.

— Береги себя, малыш, — старик растроганно скривил лицо, не спеша отпускать парня.

— Обязательно. И с вами мы ещё точно увидимся, дедушка. Ещё будете гонять меня палкой по двору, вот увидите.

Дед беззвучно рассмеялся на немудрёную шутку и лесть и ещё раз притянул паренька к себе, а потом обхватил голову Элезара всё ещё крепкими руками и вгляделся в голубые глаза своими почти серыми.

— Выживи, будь достойным, мальчик! Не опозорь Род! — произнёс он строго, уже без тени сентиментальности. Голос его при этом был внушителен.

— Конечно! — сглотнул юноша.

— А ты береги его, — старик метнул строгий взгляд на Александра. — Боги не зря тебя сюда послали.

— На всё воля Господа! — ответил тот, не выказывая согласия, но и не возражая.

Старик махнул рукой на него, резко развернулся и побрёл прочь. А оба спутника пошли вдогонку успевшей уже прилично отъехать телеге. Элезар шёл в лёгком обалдении. К чему это было? Что имел в виду старик?

Александр же шёл справа от телеги и улыбался в бороду, но был задумчив. Дороги было немного, всего час или даже чуть меньше. «Впрочем, если считать, что счастливые часов не наблюдают, то люди сего времени были поголовно счастливы», — думал Александр, вспоминая свою жизнь. Всё время, которое он находился здесь в прошлом, как он высчитал в 1095 году от Рождества Христова, было для него… пожалуй, волшебным. Поначалу он сильно испугался, даже пришёл в ужас, и не только молился, но и плакал ночами, когда никто не видел, но позже обрёл цель не только своего существования здесь, но и возможно всей жизни.

Однако долго размышлять не получилось. Дорога действительно была очень короткой, и уже вскоре они приблизились к Шлезвигу, а затем въехали в ворота.

Город окружала невысокая каменная стена на высокой насыпи, но ещё лучше город был защищён с моря. Широкий полукруг деревянной стены с башнями уходил прямо в воду, образуя защищённую бухту, по примеру многих укреплённых датских городов. Внутри же находились многочисленные причалы и все основные постройки, по большей части деревянные, но случались и каменные, помимо самой городской стены на насыпи. Резиденция епископа и доминировавший над городом собор, чем-то похожий на крепость, выделялись на общем фоне. Собор был выстроен в узнаваемом романском стиле, а при входе высилась одна башня. Он был не слишком велик, но пока что это было самое высокое строение, что покамест довелось увидеть Александру в сих краях, и смотрелся он внушительно, а выполнен был очень красиво.

Повсюду царила чистота. Похоже, улицы даже подметали, и никакого впечатления вида средневекового города, как его себе представлял Александр, не было и в помине. Для набора воды, как и в Хайтабю, использовались общественные и располагающиеся на личных участках колодцы. Многочисленные же неглубокие искусственные каналы с проточной водой, укреплённые деревом, использовались для слива нечистот. В общем, город производил очень приятное впечатление. Главная площадь города, где располагался торг, оказалась вымощена камнем, прочие же улицы покрывали деревянные мостовые, на которых подпрыгивала телега.

Попав на площадь, они подъехали к одному из незанятых навесов. Подскочивший было к ним малый, одетый в нечто, похожее на кожаный жилет с металлическими нашивками, и опоясанный мечом, узнав Элезара, приветливо махнул ему рукой и сменил путь. Видимо, собирался взять плату за торг, но почему-то передумал.

— А плату с нас не возьмут? — уточнил Александр. — Знакомый твой?

— Возможно. Меня порой люди узнаю́т, которых первый раз вижу. Отец — священник, человек известный и уважаемый. А что касается сбора, то у него освобождение от всего подобного, кроме платы епископу. Видимо, или распоряжения на этот счёт не поступало, или страж не в курсе, вот и не стал связываться. Раскладываемся, а там посмотрим. Будем считать, что повезло.

На прилавок они выложили бо́льшую часть раскрашенной в яркие цвета одежды, короба с инструментом, корзины, кое-что из обстановки дома, а также лишний щит, неплохой лук, наконечники для стрел, гвозди и всякой другой мелочёвки. Оставив Драгомира присмотреть и получить причитающееся за товар, если найдётся покупатель, сами они отправились к дальней части рынка, где шла торговля скотом и лошадьми. Овец Элезар оставил родственникам, а вот лошадь у него была одна, и других в Хайтабю было не купить. Самим не хватало. В Шлезвиге же выбор был.

Однако, подойдя к загонам с козами и овцами, плетёным загородкам с птицей они обнаружили, что торговец лошадьми там только один. Поспрашивав цены, оба спутника поняли, что денег, может, и хватит, особливо после продажи товаров, но на путешествие осталось бы не так уж много. А вот пару мулов они вполне могли себе позволить. К тому же после объяснений и споров торговец лошадьми согласился принять в счёт оплаты их товар. Быстро вернувшись вместе с торговцем к своему лотку, где Драгомир не успел ещё ничего продать, они сошлись на доплате в 200 пфеннингов. В целом вышло очень неплохо.

Счастливо и неожиданно скоро расторговавшись, перегрузив поклажу на мулов, они попрощались с Драгомиром.

— Надо бы поесть, но сначала стоит посетить епископа, — проговорил Элезар, глядя на стоящее в зените солнце. — Пойдём, верно, к усадьбе. Глядишь, и на обед попадём.

Надежды Элезара оправдались. Стоило им только доложиться, как майордом-управляющий епископского поместья распорядился слугам принять лошадей, а им самим подняться в покои епископа и присоединиться к его обеду, словно их и ждали.

Епископ Шлезвига встречал их, сидя за накрытым столом и в одиночестве.

— Элезар! Сын мой, — обратился он к вошедшему на великолепной латыни. — Подойди же к своему старому наставнику Сигварду!

Элезар с достоинством приблизился, а затем преклонил колено и приложился к руке прямого, словно палку проглотил, очень худого, с высоким лбом, пожилого и совершенно лысого мужчины, одетого скорее как богатый владетель, чем как князь церкви. Впрочем, он действительно являлся фактически управляющим городом и всем округом, был судьёй и главой военного ополчения, в связи с чем не раз сам брал в руки меч. Должность свою он получил не за богатство, как некоторые другие чиновники, а за ум, истовую веру и преданность ещё прошлому королю Кнуду IV, даровавшему священникам привилегий едва ли не больше, чем знати. Впрочем, и королю Олафу епископ Сигвард служил честно на протяжении уже многих лет, сохранив епископство и жизнь, что само по себе о многом говорило.

— Представишь мне своего спутника? — спросил епископ.

— Да, конечно, это мой друг, соратник и спутник в дальнем походе, брат Александр, — ответил Элезар.

— Брат? Ты монах? — заинтересовался Сигвард.

— Я не успел принять обеты, Владыка, — Александр приблизился и, поклонившись, приложился к руке. — В наших землях таких, как я, зовут инок.

— Ромей? Или грек? — предположил епископ.

— Рус, владыка. Я родился недалеко от… Владимира. Это город в русской земле.

— Никогда не слышал. Много ли у вас монастырей, все ли веруют в Господа нашего Иисуса Христа? — священник размашисто перекрестился, и спутники повторили его жест.

— Я давно не был в родных землях, Владыка, совершил длительное путешествие. Мало могу рассказать о том, что происходит там сейчас. А потом оказался в ваших владениях и поселился в доме отца Петра, помогая ухаживать за больным. — Александр бросил взгляд на Элезара, надеясь, что тот не станет оспаривать его полуправду.

— У тебя хорошая латынь. Ты учился? — спросил епископ.

— Меня учили монахи и на совесть, отец, — снова сказал Александр почти правду.

— Что ж, благословляю тебя на паломничество в Святую Землю. Будь хорошим и преданным спутником Элезару, я очень ценю этого юношу. — Этими словами хозяин округа показал, что ему прекрасно известна и цель визита, и, как подумал Александр, епископ был осведомлён, сколько гость живёт у Петра и чем занимается.

— Я отдал приказание Йозефу, моему майордому, вам приготовили комнату. Еду тебе принесут в покои. А сейчас можешь удалиться, мне надо поговорить с Элезаром, — отпустил его епископ.

Когда Александр удалился, Сигвард жестом показал юноше на место подле себя. Тот молча сел. Прочитав молитву, они приступили к трапезе. День был не постный, и потому на столе была подана нежная свинина, а также каша, солёный лосось, сыр, свежий хлеб, разбавленное вино и, конечно, густое пиво. Всё что нужно, чтобы скромно утолить голод двум голодным мужчинам.

После трапезы настало время беседы, которая велась на датском.

— Мальчик мой, — начал епископ. — Я давно знал, очень ценил и любил твоего отца. Помню, как он привёл тебя ко мне для обучения впервые. Ты был отчаянным, но послушным. Мне не пришлось ломать о твою голову палку. — Он усмехнулся. — Я уже говорил твоему спутнику, что моё благословение на паломничество в Святую Землю дано. Но прошу тебя не торопиться. Задержись. До следующей весны.

Епископ замолчал, а затем каким-то хищным движением приблизился к Элезару и заговорил тише, почти зашипел:

— Что-то назревает, сын мой! Что-то серьёзное. Я это чую, как гуси чуют приближение зимы. Ко мне стали заглядывать странные люди. Якобы паломники из Иерусалима. Они говорят о притеснении христиан. О разрушении и поругании святынь. О приходе антихриста и необходимости всем христианам объединиться против нечистого. Грязные! Полудикие! С фанатичной верой в глазах. — Епископ в раздражении махнул руками. — Баламутят народ! Им верят! Тем более они рассказывают о богатстве сарацин. О постоянном лете, о том, как по дороге ласково принимают и бесплатно кормят паломников. Страна только-только стала выбираться из нескольких лет неурожая, а бонды хотят бросить поля и двинуться неизвестно куда! И так по всей Германии и Франкии. После проповедей в соборе от меня требуют... Ты слышишь?! Требуют от меня! Хотят, чтобы я дал благословение паломникам двинуться в Иерусалим! Да они даже не знают, где он находится! Глупцы! Дальше Шлезвига в Данию я эту заразу не пускаю, спроваживаю к славянам в Любек. Пусть им расскажут о царстве антихриста. — Епископ усмехнулся, видимо представив, как на такие проповеди отреагируют язычники.

— Ваше Преосвященство, я понимаю, что кто-то должен работать в полях, но что плохого в таких проповедях, если это правда и наши братья по вере страдают в Святой Земле? Разве не стоит поспешить на помощь единоверцам? — спросил Элезар.

— Наивный мальчик, — почти с нежностью произнёс епископ, но тут же резко сменил тон на назидательный. — Ты представляешь, что будет, если наши бонды пойдут в Иерусалим? Да им здесь есть нечего, чем они будут платить в дороге? Или ты веришь в сказки о том, что паломников бесплатно кормят? Кто? Такие же полунищие крестьяне? А ведь бонды знают, с какой стороны браться за меч. Что будет, когда они не получат желаемого? Поверь, их клинки обратятся не против сарацин, а против христиан. И их повесят, как последних разбойников. Совершенно справедливо. А что касается братьев по вере… То их там нет. Ромеи и армяне. Ты знаешь, что Преемник князя апостолов** предал анафеме константинопольского патриарха почти полвека назад?**

— Нет, отец об этом не рассказывал, Владыка.

— В 1054 году эти еретики осквернили Святые Дары и стали оспаривать главенство Верховного Понтифика, а потом предали анафеме папских легатов. — Епископ, не стесняясь, плюнул на пол. — Еретики! Они принижают Господа нашего Иисуса Христа, отрицая, что Святой Дух исходит от Сына, и заявляют, что Он исходит лишь от Отца.

— Но разве не так сказано в постановлениях Вселенских Соборов? — задал вопрос Элезар.

— Святые Отцы лишь опускали эту фразу, а не отрицали, что это так, — проворчал епископ. — Ладно, довольно богословских споров. Важно лишь одно: я прошу тебя задержаться. Если ты отправишься сейчас, да ещё с моего благословения, меня растерзают прямо на кафедре, требуя такого же благословения всем остальным!

— Я понимаю, Владыка. Но не могу. Я дал клятву отцу.

— Подождёт твоя клятва!

— Нет, простите, Владыка. Я должен.

— Упрямец, — одобрительно сказал епископ и хлопнул обеими ладонями по столу. — Ладно! Будь по-твоему! Отправишься завтра же. Сегодня переночуешь у меня, а завтра в путь. Только не в Иерусалим. — Сигвард хитро прищурился. — Поедешь к Папе Урбану. У меня для него письмо с докладом о здешних событиях и моих мыслях. Ехать под охраной моей грамоты будет безопасней и спокойней, хотя бы до половины пути. А уже от него отправишься в свой Иерусалим, Бог с тобой. — Епископ перекрестился. — Не спорь! Это последнее моё слово. И помни, для всех я благословил тебя в Италию, а не в Иерусалим!

— Конечно, владыка. Исполню, — встал и поклонился Элезар, а затем поцеловал руку священника и, ещё раз поклонившись, удалился, отосланный жестом.

Сноски:

* Скорее всё же в саунах, как подтверждают археологические раскопки во многих поселениях по всей Европе, особенно в Шотландии. А ещё они подводили глаза, ухаживали за собой и делали маникюр. В сочетании с кучей украшений образ брутальных воинов тает и всплывает образ красавчиков-хипстеров из сериала «Викинги», как достаточно достоверный.

** Эпоха «климатического оптимума» или «тёплой климатической аномалии» (в зависимости от того, являетесь ли вы сторонником глобального потепления) с 950 по 1250 год. В Дании растили виноград, как и в последние десятилетия XX века, кстати.

*** Система укреплений в виде насыпи в 60 с лишним километров и высотой до 6 метров в нынешнем Шлезвиг-Гольштейне создавалась датчанами на протяжении полутысячи лет. А затем использовалась в войнах вплоть до середины XIX века и в основном дожила до наших дней, а в Хайтабю отлично сохранилась, поскольку подновлялась. Рекомендую взглянуть в интернете, а при случае посетить.

**** Одно из официальных наименований Римского Папы, хотя мне больше нравится «раб рабов Божьих», введённое действительно Святым Папой Григорием Двоесловом.

Глава 3. Шлезвиг – Любек

Элезар вошёл в комнату, где после плотного обеда прилёг Александр. Матрас, набитый шерстью, служил отменным ложем, и спутник негромко похрапывал, разморённый вином.

— Ну и горазд же ты дрыхнуть! — бросил Элезар.

— А? — Александр резко проснулся. — Кто здесь?

— Да я это. Извини, прервал сон. Спи дальше, я тоже прилягу.

Элезар, не раздеваясь, упал на соседний матрас, заложил руки за голову и уставился в потолок, пребывая в своих мыслях после разговора с епископом.

Поворочавшись и чего-то поворчав в полусне, Александр спросил:

— Ну, чего там? Сегодня, я так понимаю, не выезжаем?

— Да, пока двинемся в Италию. Владыка Сигвард обещал письмо к римскому понтифику. С его печатью без приключений доберёмся до самой Италии, а оттуда судном уже куда надо. Похоже, всё складывается быстрее и проще, чем я ожидал.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — произнёс Александр на своём языке.

— Что?

— Да говорю, что рано загадывать. На всё воля Господа. Знаешь историю про ходжу Насреддина, что слишком много планировал?

— Нет, а кто это?

— Был, а может, и есть такой сарацин по имени ходжа Насреддин. Ложился он как-то спать с женой. Она его и спрашивает: «Какие планы на завтра, муженёк?» Тот отвечает, что, мол, либо дрова собирать пойду, либо, ежели дождь, дома делами займусь. Жена ему и говорит: «Ты забыл прибавить: если так Богу будет угодно». «Ой, чего там, — отвечает муж. — Будет дождь — сделаю то, не будет — сделаю это, какие ещё варианты?» Жена поворчала, но улеглись спать. Настало солнечное утро. Насреддин отправился за дровами. Встречают его сарацинские всадники и спрашивают, как проехать в город. Он им объяснил, а тем показалось, что непочтительно. Избили его, заставили пешком бежать подле коней, указывая дорогу. Воротился он поздно ночью домой избитый, без дров, да ещё и дождь пошёл, и вымок он до нитки. Стучит в дверь. Жена из-за двери испуганно спрашивает: «Кто там?» А Насреддин и отвечает: «Это я, твой муж, ходжа Насреддин, если Богу так будет угодно».

Элезар рассмеялся так, что голуби за узкими бойницами окна взлетели в испуге.

— Точно! — закашлялся он. — Как сказал? — и снова разразился хохотом. — Удивительно! Ничего смешнее в жизни не слышал. Тебе бы скальдом быть. Откуда ты такие истории знаешь?

— Читал в детстве.

— Читал? Ты, значит, из богатого дома?

— Не сказать чтобы богатого, скорее не бедствовали.

— А Бог? Разве сарацины верят в Бога?

— В Аллаха. Но это как раз и значит «Бог» по-арабски, на их языке.

— И откуда ты столько знаешь…

Помолчали.

— Слушай, я тебя раньше не расспрашивал, но ты сегодня у епископа об учении и Родине упоминал… и об отце… Не хочешь ли рассказать, откуда ты на самом деле взялся и вообще о своей жизни? Я ведь понимаю, что не мог ты появиться в церкви просто так. Дверь точно заперта была. И ты сам сперва говорил, что не понимаешь, как здесь оказался.

— Элезар… — Александр выдержал паузу. — Я обязательно расскажу! Но не сейчас. Просто ни я не готов, ни ты. Не поверишь! Одно могу сказать: я ни слова неправды сегодня не сказал. Когда будешь мне больше доверять, тогда и поведаю. А другом я тебя почитаю, и зла от меня не жди.

— Да я и так тебе доверяю, друг! Ты и за отцом ходил, и молитвенник, каких я никогда не видел. Мне кажется, ты святой, сошедший с неба! — порывисто заявил юноша.

— Нет, уж точно не святой, — рассмеялся Александр. — Грешный. Как есть.

Помолчали неловко. Александр решил, что надо о чём-то спросить.

— Слушай, а как мы завтра-то вообще? Куда отправимся, дорогу ты знаешь?

— Да. Отсюда быстрее всего будет не пешком идти. Найдём корабль, плывущий в Любек. Сообщение тут постоянное. Оттуда двинемся посуху в Италию. Там сыщем транспорт до Константинополя или сразу в Святую Землю, пересечём море и окажемся в землях сарацин. А дальше дорогами паломников запросто доберёмся до Иерусалима. Думаю, месяца за два управимся.

— Если Господу будет угодно.

Элезар заржал как конь.

— Да уж. Если Господу будет угодно.

На этом они окончательно замолчали, и каждый задумался о своём. Элезар — о предстоящем путешествии, снова о разговоре с епископом, а Александр — о своей прошлой жизни и о том, как он очутился в этом мире и как пришёл к мыслям о пути в нём.

Вновь вспомнил, как испугался. Проснулся, а перед ним вовсе не его московский храм. Не его алтарь. Никакой побелки, светильников, даже икон. Грубая обстановка. Вроде бы и темно, но вокруг словно некое синее свечение, исходившее от каменных стен. Встал. Голова с бодуна раскалывалась. Вышел из алтаря, прошёл по церкви. Такой же грубой и каменной. Без единой иконы или лавки. Массивная дверь будто сама отворилась перед ним. А за ней юноша, который говорит что-то непонятное. И вдруг латынь. Нет, тут он сразу сообразил, что не в Москве и даже не в России, что происходит нечто фантастическое. Но где он? Ничего не ясно. Всё происходящее в больной голове совершенно не укладывается.

Юноша его приютил. Объяснил, где он находится. Александр хорошо знал историю, и ему из объяснений стало ясно, что он в далёком прошлом и, кажется, в Дании у викингов. Позже высчитал конкретную дату по упоминаниям года. Оказалось это самый конец XI века. 1095 год. Подумав и рассудив, он решил держаться дома, в котором так странно оказался и откуда его не гнали, и потихоньку постараться понять, что происходит вокруг.

Глядя на умирающего священника, он поначалу хотел чем-то помочь приютившей его семье, но быстро понял, что не знает чем. Никаких полезных знаний о таких случаях в его голове не было. Почти вся не очень долгая жизнь, а ему исполнилось чуть больше 24 лет, прошла в церковном мире. Отец был священником в третьем поколении, происходя из рода Хазиновых. Старший брат, разница с которым у Александра была в десять лет, тоже пошёл по стопам служения, приняв монашеский подвиг в далёком монастыре, когда Александр ещё учился в младшей школе. С детства Александр помогал в алтаре, общался с немногочисленными прихожанами их постепенно реставрируемой подмосковной церкви, среди которых царил свой особый мирок и взаимоотношения. Мама занималась хором, приходом и собой, а у маленького Саши няньками были едва ли не все многочисленные помощницы прихода. Нужды их семья особо не знала даже в небогатые девяностые годы. Прихожане, в том числе замаливающие грехи бандиты, на удивление искренне любили и уважали его отца и были щедры с пожертвованиями, а мать, являясь казначеем прихода, умело выделяла деньги и на восстановление храма, и на бытовые нужды.

Отец был строг, но позднего сына любил. Так что строгость была немного отстранённой, как бы по нужде. Чтобы совсем не разбаловать. Но не разбаловать не получилось. Выходки мальчика были регулярными, а характер взбалмошный, боевитый. Не раз и не два, он приходил домой в рваной одежде, за что был бит матерью и наказан строгим выговором отца, а потом им жалеем. Из обычной общеобразовательной школы пришлось уйти в частную, православную, куда сына священника взяли без оплаты. Но и там его скорее терпели. Единственным, кто его хвалил, был преподаватель физкультуры. Мастер спорта международного класса по самбо, бывший чемпион России, а теперь нашедший себя в преподавании и вере серьёзный мужчина. Секция по самбо была обязательной для всех мальчиков в школе, и Саша там показывал себя упрямым, хоть и несколько прямолинейным спортсменом. Мальчик уважал относящегося к нему как к взрослому и никогда не повышавшему голоса физкультурника и слушался его беспрекословно. Но только преподаватель самбо его и хвалил. Остальные преподаватели кричали на срывающего уроки и скучающего сорванца. Постоянные жалобы директора отцу приводили уже к серьёзным и долгим разговорам, наказаниям в виде лишения пищи, запрету на гуляния во дворе с друзьями. Но Саша всё равно сбега́л через окно дома…

Отец стал заставлять его заниматься учёбой всерьёз. Сам находил время, хотя и был чрезвычайно занят в приходе, на то, чтобы подолгу объяснять сыну школьные предметы, алгебру, геометрию, а также церковнославянский, греческий, латынь, разъяснять Писание и учения Святых Отцов, обучать каноническому праву. Это их сблизило ещё больше и выровняло дисциплину. К окончанию школы Александр оставался независим по характеру, хотя учёба давалась ему легко и без прежних проблем с учителями. Однако по сути выбора ему отец не оставил. Дорога у него была только в семинарию и священники.

Благочинный их округа, заместитель епископа по нескольким приходам, имел обширные связи с чиновниками, в том числе военкомами, и мог легко устроить уход от службы в армии и сразу же поступление в семинаристы, но сам Александр заупрямился и выпросил свои полтора года у отца. О чём впоследствии жалел. Более бессмысленного времяпрепровождения он и представить себе не мог. Автомат держал в руках практически несколько раз на стрельбах. Правда, и дедовщина его почти не коснулась. Служил он неподалёку от дома. Быстро получил место за столом в «предбаннике» командира ракетной части и дремал прямо там или мотался по курьерской необходимости. Спал в офицерской казарме и если отчего страдал, то только от юношеского голода, дури офицеров и постоянной скуки. От неё же занялся рукопашным боем и даже втянулся, не забросив полностью спорт после окончания службы. Ну а затем после дембеля, всё же плавно переместился в недалёкую от воинской части семинарию.

Учение вышло достаточно насыщенным. В семинарии было много сильных преподавателей, а по иным предметам приезжали лучшие лекторы из Москвы. В итоге семинаристы, по крайней мере, кто желал и брал – были разносторонне развитыми сильными специалистами в области истории, знали несколько языков и, конечно, знатоками церковных предметов и философии. Сама на первый взгляд строго регламентированная жизнь, оказалась совершенно ему не в тягость. С друзьями-семинаристами они частенько сбега́ли или устраивали самые разные шутки во время обучения и послушаний. Проректор по воспитательной работе лишь тяжело и обречённо вздыхал, слыша в очередной раз фамилию Хазинов, но сам тоже был человеком с хорошим чувством юмора, весьма изощрённым в наказаниях. К концу обучения их борьба переросла во взаимное уважение к уму и изобретательности, даже почти дружбу, насколько она была возможна между всякого повидавшим стариком и молодым ещё человеком. Отучившись пять лет, встал выбор, что делать дальше. И тут он прислушался к совету проректора и сан принимать, торопиться не стал, пойдя в столичный монастырь, стал нести послушание в алтаре, затем стал иноком. Но через какое-то время Александр понял, что ему очень не хочется принимать обеты монашества. От монашеской жизни он стал уставать и частенько нарушал устав. В душе царили противоречия. И вот однажды, от обуревавших его мыслей, видя, что ничего другого он в жизни не умеет и не знает, а церковная карьера его не прельщает он и напился до беспамятства, твёрдо решив, что утром уйдёт из монастыря и будь что будет.

Помогло. Хотя и не так, как думал. Оказавшись в новом мире, после того как Элезар пригласил его к себе в семью, Александр воспринял это, как кару, принимаемую со страхом и смирением. Он стал думать о том, какие знания по медицине он может приложить, чтобы быть полезным умирающему священнику. Оказалось, однако, что без интернета и современных аптек, а ещё лучше советов работающих там фармацевтов, он не способен ни на что. Даже состав йода или зелёнки ему были неизвестны. Находилось в памяти что-то про водоросли, но как это применять и главное, к чему? С гигиеной у местных и так был порядок, а парой нововведений, вроде улучшения той же бани, прогресс не двинешь. Его отказ умываться перед едой из общей чаши и умывание в отдельной, вызвал недоумение, но эту его привычку уважили, хотя своим местные не изменили и продолжили мыть руки и сморкаться в одну посудину. Так что личным примером тоже что-то улучшить не получалось. Местные принимали его поведение, но сами делали по-старому. Оставалось только то, что умел лучше всего. Молиться Богу. И неожиданно тем самым он завоевал уважение как больного Петра, так и Элезара и других жителей. Местные, сами не слишком усердные в повседневной жизни христиане, человека, который столь истово беседует с Богом, оценили по своей шкале. Усердная молитва здесь воспринималась как тяжкий труд, каким и была, ведь это очень нелегко молиться несколько часов в день. Не каждый даже попробует, особенно в двадцать первом веке. Местные порой пробовали и, в отличие от современников Александра, не считали это занятие бесполезным, а потому уважали странного, но усердного монаха за его молитвенный подвиг.

Зная английский, латынь, древнегреческий, церковнославянский, Александр быстро нахватался по нескольких сотен слов из германского, саксонского, датского, славянских диалектов и быстро прогрессировал в языках. Изъясняться на сложные темы это не позволяло, но при помощи жестов хватало, чтобы помогать в общественных работах местным, что тоже добавляло ему уважения и даже пошутить, что сближало. В общении же с Элезаром и Петром проблем не было вовсе, так как латынь друг друга они понимали очень хорошо. Когда же он невольно услышал беседу умирающего отца с сыном, ведущуюся именно на этом языке, то решил что Господь послал его в этот мир не просто так. И не в качестве кары. Ни научного, ни другого объяснения, кроме божественного чуда у Александра случившемуся с ним не было. А раз Господь что-то сделал, то как решил инок - это не просто так. Об этом твердило всё его воспитание и церковный опыт. Поэтому он решил, что это тоже служение. Может ему суждено изменить этот мир каким-то образом, может просто помочь юноше исполнить обеты, данные умирающему отцу, но он решил следовать за ним и стараться не пропустить то, что может сделать. Это и стало его целью. И отступать от неё Александр был не намерен.

Так и гоняя мысли по кругу от прошлого к настоящему Александр снова уснул.

Ночью они с Элезаром встали, перекусили, помолились и снова легли, чтобы встать уже окончательно рано поутру до восхода солнца.

В комнату вошёл слуга. Убедившись что гости уже встали, умылись и привели себя в порядок, он передал им приглашение явиться к епископу.

Сигвард принял их в опочивальне, заканчивая с помощью помощников облачение в священнические одежды для службы в соборе. Жестом подозвав их и дав приложиться к руке, он благословил друзей крестным знамением.

— Грамота для путешествия готова. — Сигвард махнул рукой слуге, и тот передал Элезару тубус с массивной епископской печатью и небольшой позвякивающий кошель. — Немного денег на ваше путешествие не помешает. В порту я приказал задержать кнарр Ульфрика Рыжего. Он надёжный человек и доставит вас без всякой оплаты в Любек. А теперь идите. Да пошлёт вам Господь спокойного пути.

Оба спутника переглянулись, припомнив вчерашний разговор о своих планах и одновременно подумав, что всё складывается само собой и к лучшему. Поклонились и вышли.

Во дворе их ожидала лошадь и купленные мулы, которые были уже готовы, а поклажа была загружена в телегу слугами епископа. Всё быстро было доставлено на пристань, где им помогли завести животных и пожитки на длинное и широкое одномачтовое судно.

Ульфрик, капитан корабля, смотрел на навязанных ему гостей без всякого удовольствия и даже не ответил на приветствие. Едва они сами запрыгнули на корабль, как тот оттолкнулся от пристани и последовал между двух пирсов в широко разливающееся озеро. Затем парус наполнился ветром, и судно поспешило к выходу в открытое море.

Воспользовавшись тем, что их никто не трогал и ничего от них не требовал, соратники перекусили и стали тихонько переговариваться. Александру, впервые плывшему на парусном судне и которому надо было практиковаться в языке, были интересны названия окружающей обстановки на местных наречиях. Он расспрашивал Элезара про парус, мачту, море и птиц. Некоторое количество небольших крикливых чаек с причудливыми серо-чёрными головами сопровождали судно. Но вскоре птицы отстали, берег пропал из виду, а разговор сам собой утих.

Александр задремал, а когда проснулся, то корабль преодолевал узкий пролив. Инок хотел встать и размяться, но качка была такая, особенно от работы вёсел, которые заменили опавший парус, что он не устоял и плюхнулся на место.

Элезар, который жевал лепёшку, усмехнулся и хлопнул спутника по спине.

— Чтобы ходить по кораблю во время плавания, нужна сноровка, друг мой. Это тебе не по каменной площади шагать.

Гребцы, слышавшие замечание, весело осклабились, видимо поняв сказанное.

— Я первый раз в море. Не требуй от меня многого. Где мы сейчас?

— Проходим рядом с островом Фемерн. Местные называют его Фембре. Обычно корабли идут проливом севернее под парусом, но ветер пропал, и капитан решил, что раз так сложилось, можно и сократить путь.

— Тут люди, так понимаю, живут. Могут быть неприятности? — спросил Александр, глядя на плохо различимые постройки на берегу.

— Живут здесь люди. Это уже страна славян — Вагрия. Местные построили тут довольно большую крепость. Но к востоку, в заливе. Отсюда мы её не увидим. Может, только дозорные вышки. Здесь же лишь рыбацкие деревушки. Сейчас между Вагрией и датским королём мир, так что на нас и внимания не обратят. А так могли бы и напасть. Грабят они часто и с удовольствием. Впрочем, как и все местные.

— Они язычники?

— Говорят, на острове князь Генрих приказал церковь построить, да только плевать хотели на его указы. Как поклонялись своим истуканам, так и кланяются. Так что да, погрязшие в греховных заблуждениях язычники, — пояснил словоохотливый и пребывающий в прекрасном расположении духа друг.

Ульфрик, делавший вид, что смотрит на берег, но на самом деле прислушивавшийся к разговору, поморщился, что не ускользнуло от Александра. Видимо, капитан судна не разделял мнения о заблуждениях язычников. А может, и сам носил на шее не крестик, а молот. Под одеждой было не видно, а своей веры он, как некоторые, не выказывал. Впрочем, служил он епископу, и тот ему доверял, а Сигвард не выглядел тем, кого легко провести или кто стал бы терпеть рядом ярого язычника.

За ними никто не погнался, и уже через несколько часов, поймав ветер, корабль ускорился и вошёл в узкую реку, разлившуюся в небольшое озеро, а потом снова сузившуюся. Река по словам Элезара называлась Траве и текла до самого Любека или, как его называли сами местные славяне – города Любеца. И даже дальше.

Немного попетляв, кнарр вышел к деревянным пирсам с множеством мелких лодий, за которыми виднелась небольшая крепость. Городок был не очень велик и состоял целиком из деревянных построек, похожих в представлении Александра на избы. Только без труб и покрытых в основном соломой.

По сути, крепость перекрывала всю реку. Ни один корабль проплыть мимо не смог бы так, чтобы не заплатить положенного князю. Деревянный храм с крестом возвышался над домиками, показывая, что князь Генрих является приверженцем Христа в отличие от большинства своих подданных. Да и как могло быть иначе, если по рассказам Элезара отца нынешнего князя Генриха убили как раз за приверженность Иисусу и попытку окрестить своих подданных. А потом славяне выбрали себе князя-язычника Крута. В результате этого Генрих вынужден был бежать в Данию, где его приютили при дворе короля. А потом Генрих заручился поддержкой данов и, набрав среди них дружину, стал совершать набеги на Старград, столицу славян-ободритов, желая вернуть владения семьи. Победить силой друг друга у обоих противников не выходило. Тогда они пошли на хитрость. Крут хотел мнимо поделиться властью. Якобы возвращая принадлежащее по праву Генриху обманом заманить в ловушку и убить. Но Генрих оказался хитрее или удачливее. Крут был уже немолод, а вот жена его Славина была совсем юной девушкой и притом очень хороша собой. Вот и сошлись они с Генрихом, наставив рога старому Круту. В результате на пиру, устроенном в честь примирения, Крут напился, принимая кубок за кубком из рук жены, и один из дружинников Генриха отрубил перепившему князю голову топором. Бо́льшая часть дружины Крута была тут же перебита ворвавшимися воинами Генриха. Славяне, конечно, восстали, возмущённые случившимся, особенно родственники Крута с острова Рюгена упорствовали в желании отомстить. Но Генрих заручился поддержкой своих родственников в соседней Саксонии, набрал там ещё большую дружину и разбил в нескольких битвах всех врагов, окончательно утвердившись князем Вагрии. Покоя, правда, ему это не принесло. И он до сих пор вынужден опираться во власти на острия мечей саксонцев, а некоторые земли ему подчиняются лишь номинально или не подчиняются вовсе, как тот же остров Рюген.

Всё это Александр узнал, пока они выгружались и двигались к постоялому двору. Но проходя мимо церкви, путники свернули, привлечённые криками. Какой-то проповедник, одетый в лохмотья, но с огромным серебряным крестом на шее, вещал что-то экспрессивно на немецком, размахивая руками. Небольшая толпа, которую он собрал, большей частью не понимала ни слова и потешалась над убогим, впрочем, не смея его прогонять или бить.

— Рассказывает об Иерусалиме, — перевёл Элезар ещё не слишком хорошо понимавшему немецкий Александру. — Говорит, что он захвачен отступниками и оттуда на нас движутся толпы еретиков, отринувших истинное учение и желающих поработить все народы. Вещает, что ими правит князь Гог, который огнём сжигает верных, разрушает храмы. — Элезар хмыкнул. — Говорит, князь этот лично испражняется в реки, из которых пьют христиане, и тем самым насылает на них мор. Да уж, тут ему последователей не найти, тем более с такими выдумками. Это же надо придумать — про то, что воду из реки можно пить. Животом только маяться.

Неожиданно Элезара толкнул плечом проходящий сквозь толпу к проповеднику крупный воин.

— Не мешайся! — рявкнул он.

— Поосторожней, грубиян, — вскинулся юноша.

— Что?! — взъярился верзила, но тут же передумал и махнул рукой. — С тобой я разберусь потом, щенок.

Он продолжил идти через толпу, и теперь все, заметив его из-за громкой ссоры с юношей, расступались.

— Эй ты, святоша! — крикнул он замолчавшему и испуганно смотревшему в ответ проповеднику. — А ну, дай мне свой крест. У меня он будет в большей сохранности!

Всё это было сказано на датском, и проповедник лишь испуганно ответил:

— Я не понимаю… Что тебе от меня нужно?

— Он хочет твой крест, дохляк, — перевёл требование на немецкий кто-то из толпы.

— Но это мой крест. И он освящён в самом Иерусалиме… Я не могу… — беспомощно озирался в поисках поддержки и помощи проповедник.

Трое стражников, что стояли неподалёку, наблюдали за этой сценой, никак не показывая, что их беспокоит происходящее. Одобрения, однако, они тоже не выказывали.

Здоровяк рассмеялся, явно наслаждаясь происходящим и получая удовольствие от самолюбования.

— Эй ты, отстань от него! Это святой человек, побывавший в святых местах. Не смей его трогать, грубиян, и уж тем более воровать его имущество! — твёрдо произнёс Элезар, прошедший следом за верзилой сквозь толпу.

— Ты назвал меня вором?! Я и не думал у него воровать, а лишь попросил дать крест доброму христианину для сохранения! — воин вытащил из-под яркой, богато обшитой рубахи золотой крест. — Это ты лгун и оклеветал меня, как все слышали! Сукин сын, за эту ложь я убью тебя, собака! Я, Маркус Ингвардсен, вызываю тебя на поединок!

— Я… — ошарашенно произнёс Элезар. — Постой. Я не так тебя понял. Я думал, ты хотел забрать силой…

— Неважно, что ты подумал, ты меня оскорбил. Назови своё имя и дай согласие. Или прослыви трусом.

— Согласен, — уже решительно сказал Элезар, поняв, что отступать некуда. Отказаться от поединка среди викингов, а Элезар считал себя таковым, всё равно что стать прокажённым. Окружающие не поймут и не простят трусости. — Меня зовут Элезар, а моего отца звали Пётр. Я принимаю твой вызов. Где и когда будем биться?

— Через два часа на дороге у реки. — Воин махнул куда-то на юг. — Там, где стоит крест. После принесения положенных жертв. И помни, если не придёшь, то тебя все будут считать трусом.

— Похоже, нас обвели вокруг пальца и нарочно спровоцировали тебя, друг мой, — сказал Александр, в основном понявший, что произошло, и тут же сообразивший, чем это грозит, но не успевший вмешаться и остановить юношу. — Пойдём на постоялый двор. Ты приготовишься, а я всё разузнаю.

Они всё же дошли до постоялого двора. Это оказался не отдельный дом, как предполагал Александр, а целая усадьба. Здание таверны было двухэтажным и представляло собой деревянный дом, построенный в виде буквы «Г». А по сути два дома, соединённых в один. В одной части дома располагались хозяйские покои и кухня на первом этаже, хозяйственные помещения, во второй же части был зал для посетителей. Второй этаж был открыт, не имея стен, и там тоже стояли столы и лавки для гостей. К этому г-образному дому в славянском стиле был пристроен длинный одноэтажный дом, характерный уже для викингов. В нём хозяин держал скотину, лошадей, а также сдавал внаём торговым гостям города для ночлега клетушки, больше похожие на загоны для тех же коней размером и обстановкой. Но там были полноценные кровати, уединение обеспечивалось перегородками, отделявшими гостей друг от друга, а большего никто и не требовал.

Оставив Элезара с вещами в комнате, Александр отправился в таверну, чтобы промочить горло, а также выяснить, что же всё-таки произошло и почему их так ловко вынудили ввязаться в хольмганг, как называли викинги свои поединки из-за оскорблённой чести и по другим поводам.

Словоохотливый помощник хозяина, и сам не стесняясь попивающий пиво, быстро объяснил Александру всю подноготную случившегося. Причём даже платы за свой рассказ не потребовал и явно сочувствовал попавшему в непростую ситуацию юноше.

Оказалось, что по указанию мудрого князя Генриха поединки были ограничены из-за того, что появилось неимоверное количество любителей использовать их для личного обогащения. Однако не совсем запрещены, так как позволяли устранить неугодных или пополнить княжескую казну. Этого, конечно, помощник трактирщика не сказал, но Александр и сам догадался. А ограничения были такими. Вызываемый должен был явно оскорбить вызывающего. Бой шёл не до смерти, а до первой крови. Хотя учитывая, что бились копьями и топорами, причём запрещалось менять щит, такие поединки нередко заканчивались смертью участника. Всё имущество побеждённого делилось на три части. Одна часть оставалась ему или родственникам, если тот погибал, вторая отходила победителю, а третья уходила князю. Воин же, вызвавший Элезара был в хирде, т. е. дружине князя. Причём был его приближённым, оказавшим какую-то большую услугу, о которой помощник трактирщика не знали или не захотел говорить. И частенько этот воин задирал кого придётся, чтобы спровоцировать оскорбление и воспользоваться им для вызова на поединок. Видимо, он увидел и оценил имущество путников и решил их спровоцировать. А то, что он просчитал реакцию Элезара и сделал всё так, что именно тот выглядел явным оскорбителем, говорило о том, что Маркус Ингвардсен не только хороший воин, но и хитрый, неглупый человек. Такого стоило опасаться. А помощник трактирщика так и вовсе сочувственно посоветовал им отказаться от поединка и уезжать куда подальше. Резон в этом совете был, как подумалось Александру. Ведь из города они всё равно уезжали, а оскорблённая честь всё же не так печальна, как скоропостижная смерть или увечье от тяжёлой раны.

С этими мыслями Александр и вернулся к Элезару.

Тот ждал его уже абсолютно спокойным и сосредоточенным. Он подготовил оружие. Облачился в кольчугу, которая была ниже пояса, и стёганую куртку с железными нашивками. Серебряные браслеты на руках он сменил на более надёжное железо на кожаных же наручах. Вообще, парень навесил на себя неожиданно много железа, став чем-то похожим на рыцаря, каким он должен был выглядеть в представлении Александра. Кирасы, конечно, не было, и доспех был не полный, но все основные уязвимые части организма были неплохо защищены. Александр не знал, насколько такая защита будет эффективна от удара топором, но внешне всё это выглядело серьёзно. У него даже появились сомнения, стоит ли отговаривать друга от поединка. Но тут же пропали, так как он вспомнил о данном сыном умирающему отцу обещании посетить Святую землю.

Об этом обещании он и напомнил Элезару, заодно пересказав рассказ помощника трактирщика, не позабыв о совете сбежать. Но Элезар и слушать ничего не захотел. Он был серьёзен и сосредоточен. Движения его потеряли юношескую экспрессию и стали скупы и плавны. Юноша преобразился в воина. Вскоре они вышли из своей комнатушки и отправились на хольмганг.

Глава 4. Любек-Ратибор

Выйдя из постоялого двора, оба друга повернули на юг поселения. Понять, куда идти, было несложно — в ту же сторону устремились многие жители. Через несколько сотен метров показалась небольшая толпа, в которой их сразу заметили и стали указывать пальцами.

Перед участником поединка толпа расступилась, и оба спутника прошли к кресту, что возвышался над крутым обрывом, над рекой. Рядом с ним их уже ожидал Маркус Ингвардсен, а также священник из местной церкви в серых одеяниях и с выбритой тонзурой на голове. Обычно лысину священнослужители прикрывали шапочкой, но этот оставил открытой, отчего его голова светилась почти так же ярко, как уже клонящееся к Западу солнце.

Маркус не стал прикрываться бронёй, а, напротив, оголил торс, как берсерки, и выглядел весьма внушительно. Волосы его были заплетены в длинные маленькие косички, которые он завязал в причудливую большую косу. Она свисала ему до середины спины и была перевязана разноцветными лентами. Пространство вокруг глаз и губ он подвёл чёрной краской из сурьмы, причём вокруг губ в виде торчащих во все стороны клыков, отчего его лицо вызывало у Александра ассоциации одновременно с сериалом «Викинги», первый сезон которого он видел в своей прошлой жизни и бандитами-мексиканцами, последователями культа Санта-Муэрте. Безукоризненная фигура бойца. Тело его было накаченным и сильным. Живот выступал вперёд, но это было не пивное брюхо, а натренированные бросками копья мышцы атлета.

Он стоял, опираясь на топор, и ухмылялся, глядя на подходившего противника с глубоким чувством превосходства. Опытный, сильный, пусть и немолодой воин, закалённый в сотнях схваток. Мальчишку он не считал сильным противником.

Александр остановился в первом ряду тут же сомкнувшейся полукруг толпы, а Элезар подошёл к священнику за благословением. Тот сделал пассы руками в виде креста, спросил имя юноши и представился сам, как отец Иоанн, а затем обратился к участникам боя:

— Дети мои, вы оба христиане, а Господь велел нам прощать. Не желаете ли вы забыть свои обиды?

— Я не так всё понял и теперь прошу прощения у тебя, Маркус Ингвардсен, — с достоинством произнёс Элезар. — Я готов примириться и прошу не держать на меня зла.

— Что, обосрался, малец? — рассмеялся Маркус. — Нет уж, держи ответ за свои слова! Под юбку священника не прячься! Я тебя не прощаю.

Священник только поморщился, а у Элезара, казалось, хрустнули лицевые мышцы, так ему хотелось сказать в ответ оскорбление, но он в присутствии отца Иоанна сдержался и пересилил себя.

— Я попросил прощения и, видит Бог, не из-за трусости. Теперь пусть Он нас и рассудит. Моей вины перед тобой больше нет.

Священник одобрительно кивнул.

— Что же, малец, может, из тебя и вышел бы толк, — снова рассмеялся Маркус, — да только я сейчас выпущу из тебя кишки и говно. В толпе его многие поддержали.

Священник ещё раз осенил крестом обоих участников поединка, принял обязательные в таких случаях подношения и отправился в сторону церкви, не желая присутствовать при возможном смертоубийстве, которое он полагал бессмысленным и греховным. Да и Ингвардсен ему был не по нутру. Участники же разошлись в противоположные стороны.

Обычно бой начинался с броска копий, но в этот раз оба не сговариваясь взяли в руки топоры и круглые щиты с металлическими умбонами, а затем быстрым шагом направились навстречу друг к другу. Топоры были чем-то похожи на обычные колуны, но с широким и тонким лезвием.

Внезапно Маркус ускорился, разбежался и в прыжке обрушил топор на Элезара. Но тот успел закрыться, чуть скосив щит и отступив на полшага.

Не успел он опомниться, как Ингвардсен снова невероятно быстро нанёс удар справа, целя в бок противника. Элезар снова успел прикрыться и опять отступил.

Снова удар сверху. И опять отступление. Удар, ещё удар. Каждый раз Элезар успевал прикрываться щитом, как бы сбрасывая топор противника, но не успевал и не имел возможности атаковать в ответ.

Оба противника двигались в сторону обрыва, а Маркус, казалось, совсем не уставал.

— Эй, задай этому обосранному викингу! Убей ублюдка! Рассеки ему голову! Хватит отступать! — внезапно завизжал кто-то рядом с Александром. Он посмотрел влево и увидел того самого проповедника, из-за которого случилась ссора. Теперь он стоял в толпе и подпрыгивал, потрясая кулаками, как футбольный болельщик, чья команда никак не может выиграть матч. При этом он исторгал из себя проклятия в сторону давешнего обидчика.

Но между тем Элезару приходилось совсем туго. Он отступал и отступал, уже подойдя на расстояние всего нескольких шагов до обрыва. Не было возможности даже оглянуться, но боковым зрением он видел край толпы и понимал, что ещё немного и он соскользнёт вниз, ломая кости. Юношу пронзил страх, что тут же почувствовал противник, взвинтив и так слишком быстрый для парня темп.

Элезар упёрся ногами и встал на месте, отбивая удары щитом. Сбрасывать в сторону топор противника у него уже не получалось, и он принимал удары прямо на поверхность щита, отчего тот начал давать сколы и трещины в нескольких местах сразу.

Всего через несколько ударов щит окончательно раскололся, сыпанув в сторону щепой. И один крупный кусок дерева в виде косого креста полетел прямо в голову Маркуса. Привычным движением тот прикрылся от щепки щитом, подняв его слишком высоко, и это дало противнику мгновение передышки. Лишь мгновение, но воспользовался им Элезар отменно. Он перекинул топор к своей левой руке, освободившейся от щита, и метнулся под левую ногу, и приподнятый край щита противника, уходя в перекат, словно прыгал в воду. В полёте он вскрыл противнику бедро длинным, мгновенно брызнувшим кровью порезом.

— А-а-а-а, готов! Победитель! — радостно заверещал проповедник.

И это было правдой. Хотя Маркус быстро развернулся и даже успел вскользь достать спину Элезара топором, что не принесло прикрытому кольчугой юноше никакого вреда, а лишь толкнуло подальше от противника, но больше ничего датчанин сделать уже не мог и не стал.

Кровь пролилась, а значит, бой проигран. Поначалу недовольный собой Маркус поморщился и не торопясь скинул с руки щит. Но тут он увидел ранее почти не чувствовавшуюся рану и мгновенно побледнел. Опытный воин сразу понял опасность, опустился на землю, перекатился на правый бок и попытался зажать порез рукой, но кровь продолжала бить сквозь пальцы.

Первым к нему подскочил Александр.

Он тут же надавил на артерию чуть ниже паха и согнул ногу раненого, как его учили в армии при оказании первой помощи. Но кровь это не остановило. В лучах заходящего солнца было совершенно непонятно, какого она цвета. Казалось, что чёрная демоническая жидкость, а не алая кровь человека хлещет на руки пытающемуся её унять Александру. Всё было кончено всего через несколько минут. Зрители не успели даже позвать священника. Но Александр сказал Маркусу, что он монах, и тот быстро исповедался иноку тихо на ухо в своих прегрешениях. Последними же словами умирающего было завещание о том, что его наследником является князь и просьба дать меч, чтобы держать его в руках в предсмертное мгновенье. Перед лицом смерти он оставался верен князю Генриху, но не Христу.

Александр встал. Посмотрел на уставшего, но явно довольного, тяжело дышащего Элезара и беснующегося проповедника. Горожане тоже были возбуждены. Кто-то похлопывал победителя по спине, кто-то предлагал пойти отметить в трактир.

— Пойдём, друг, — грустно сказал Александр. — Мне нужно к священнику передать исповедь умершего. Принять я её могу, а вот отпустить грехи уже нет.

Они двинулись в сторону церкви, а подпрыгивающий, словно бесноватый от перевозбуждения проповедник последовал сразу за ними. У входа в храм их уже ждал давешний священник, отец Иоанн, которому кто-то успел рассказать о произошедшем.

— Пойдёмте, дети мои. Исповедую ваши грехи, и поговорим. — Взяв под локоть Александра, священник махнул Элезару и повёл их за собой. Проповедник же почему-то в церковь заходить не стал и уселся на ступенях, что-то нашёптывая или даже напевая себе под нос, словно сумасшедший. Возможно, таким он и был, как подумалось Александру.

Подойдя к лавкам, установленным в церкви, священник присел и жестом показал Александру, что можно приступать к исповеди. Элезар стоял чуть в стороне, так чтобы не слышать сказанного.

— Отец, умирающий исповедался мне в своих грехах перед смертью. Я бы хотел передать их вам, чтобы вы отпустили их.

— Продолжай.

— Он покаялся в гордыне, лжи, сребролюбии и корысти, сказал, что ему пришлось много убивать, и чаще всего он это делал ради корысти. Но об одном случае он сказал особо. Маркус убил князя Крута. На пиру. Подло. Пьяного. Он сказал, что в этом грехе он повинен лишь частично, так как сделал это по приказу. По чьему именно — не сказал.

Священник посмотрел на Александра внимательным взглядом и тяжело вздохнул.

— Признаться, Маркус не был образцовым прихожанином, и всё же, раз это сильно терзало его перед смертью, то, значит, он искренне каялся. Грехи эти я отпущу ему. — Священник прочитал разрешительную молитву.

— А ты сам, в чём бы ты хотел покаяться, сын мой?

— Я хотел бы покаяться в том, что поминал всуе имя Господа, роптал, говорил пустые слова, осуждал других людей, раздражался, нарушал постные дни, недостаточно много молился, проявлял малодушие и маловерие, излишнюю самонадеянность. А ещё я самовольно решил дать обет перед Господом.

— Что за обет?

— Я пообещал помочь моему спутнику достичь Святой Земли и поклониться Гробу Господню. Сейчас мы идём в Италию, но позже отправимся в земли сарацин.

— Это достойно! Паломничество угодно Господу. За то отпустятся грехи тебе, вместо епитимьи. Как тебя зовут?

Монах без всяких условий отпустил грехи и благословил инока, а затем исповедал Элезара, также освободив его от епитимьи невозможности причащения за убийство при условии, что он исполнит свой обет паломничества к Гробу Господню.

Затем священник подозвал Александра и произнёс громче:

— Юноши, я давно знаю Маркуса и давно служу князю Генриху. Князь — верный христианин, но он простой человек, и у него есть свои грехи. Он любил Маркуса и был привязан к своему воину. По моему мнению, вам не стоит обращаться к нему за своей долей наследства. И более того, я думаю, что вам стоит покинуть Любец как можно быстрее и отправляться в Италию к понтифику, куда вы держали путь. Оставаться здесь дольше необходимого для вас чревато.

— Да, мы последуем вашему совету, отче, — сказал Элезар. — Хотя и не думаю, что нам угрожает опасность. Мой дядя Барма был хольдом у князя и отзывался о нём как о справедливом человеке. Но завтра же утром мы уедем. Нам и так ничего не нужно. Без вашей просьбы мы тоже вряд ли бы пошли к князю, но теперь не пойдём точно.

После этого разговора друзья отправились в таверну, чтобы помолиться и отдохнуть, а священник поспешил к князю.

Войдя в личные покои Генриха в деревянной крепости в центре поселения, отец Иоанн пересказал разговор и порадовал тем, что не придётся выделять никакой доли каким-то странным пришлым людям. Себе в достоинство он поставил именно это, сказав, что убедил их отказаться от своего трофея.

— Барма, говоришь, его дядя? Достойная смена растёт, — расплылся в улыбке на радостные для него вести князь. — Собственно, этого засранца Маркуса не жалко. Много на себя брал и на язык не сдержан был. Но полезен, не отнять. Он мне владения половины местных вождей на блюдечке принёс. Ну ладно. Если эти двое завтра уберутся из города, ни на что не претендуя, то получишь пятую часть серебра Маркуса. Считай, и на церковь я пожертвовал. А теперь иди. У меня ещё дел невпроворот. — Князь вернулся к поеданию кабанчика с отменным вином, чем был занят до прихода священника.

Впрочем, совсем уж без прибытка Элезар неожиданно не остался. Едва друзья только вернулись на постоялый двор, сперва свернув в таверну, чтобы поесть и запить волнения, как их встретил гул одобрения и крики здравниц победителю. Более того, на столе перед ними положили броню Маркуса, которой на нём не было во время боя, но которая была увязана на его коне, стоявшем неподалёку. Также Элезару достался сам конь и оружие, включая великолепный франкский меч и щит взамен разбитого. Ну и кошель, полный серебра. Ни пфеннига никто не украл. Добыча – это святое, по мнению простых в мыслях славян, живших в Любеце. Кто на неё покушается, тот покушается на саму волю богов. Продать это всё быстро вряд ли удалось бы, и друзья решили сделать это позже. На часть же денег из кошеля они с радостью угостили всех находившихся в таверне, вызвав какой-то даже нездоровый взрыв криков одобрения. Как если бы все здесь пили на последнее, и именно на этот стакан пива не хватило бы.

— Халява! — усмехнулся Александр.

Друзья съели по курице, запили ужин парой здоровенных стаканов пива и отправились спать, не позабыв заказать еды в дорогу. Отправиться решили всё же посуху, а не по реке, ибо грузить коней и мулов в небольшие ладьи, сновавшие по окрестным рекам, было хлопотно и накладно, хотя и возможно. Смысла в том не видели.

Встав рано поутру, приведя себя в порядок, спутники приготовили лошадей, загрузили мулов и прошли в таверну за провизией. Гуляли там явно до утра, так как слуги хозяина или члены семьи, было неясно кто это, только принялись за уборку. Впрочем, несмотря на явные последствия дебоша, пьяный валялся лишь один, мирно посапывая на небольшой кучке сена. Скорее всего, это сено предназначалось для отбития запаха мочи, но напившегося до состояния невменяемости проповедника, а это был именно он, это обстоятельство не беспокоило. Элезар не обратил внимания, а Александра даже затошнило от зрелища. Местные жители, по правде сказать, были совершенно не похожи на средневековых людей, какими он их себе рисовал. Все встреченные здесь выглядели довольно опрятными и чистоплотными, напоминая деревенских жителей из глухих деревень его времени — каких-нибудь староверов. А вот этот проповедник ему сразу не понравился, а теперь вызывал уже совсем полное отвращение.

— Хозяин! — прикрикнул Элезар, стукнув кулаком по столу так, что звякнули наручи. — Эй, хозяин! Где заказ? Нам выезжать пора!

На шум выглянул помощник трактирщика, знаком показал, что сейчас всё будет, и юркнул обратно.

— Вот же… Договаривались ведь, что всё будет готово!

— Чего ты такой нетерпеливый? — зевнул Александр. — Раннее утро. Успеем.

— Я думал до Бардовикка затемно поспеть.

— Ничего у вас не выйдет, господин, — подал голос вышедший из кухни помощник. — До Бардовикка далековато, ночью ехать не сможете. На ладье, может, и успели бы, а на лошадях — никак. По дороге и поселений особо нет. Поезжайте-ка сперва в Ратибор, а там по торговому тракту; постоялые дворы найдутся. Если на переправе через Эльбу не застрянете, на третий день будете в Бардовикке.

С этими словами парень вручил раздосадованному Элезару увесистый мешок, попрощался и удалился.

— Не думал я, что так медленно станем двигаться, — вздохнул Элезар. — В Саксонии я не бывал, но отец говорил, путь туда недалёк.

— Так ваш батюшка, верно, на судне плавал, — послышался хриплый насмешливый голос со стороны кучи сена, — а посуху туда лишь большие подводы ходят да те путники, что не в силах плату за провоз внести.

— Тебя родители не учили не встревать в чужие разговоры и помалкивать, когда не спрашивают, нищий болтун? — вызверился Александр на проснувшегося проповедника.

— Оставь его, — сказал Элезар. — Он Божий человек.

— Да, господин, я Божий человек, — зачастил проповедник, — и иду туда же, куда и милостивые господа, в Ратибор. Здесь нет честных христиан… — он зачем-то перекрестил бочки с пивом. — Быть может, там, на месте упокоения святых мучеников, найдутся желающие искупить грехи и отправиться в паломничество в Иерусалим! А дорогу в Ратибор я знаю, провести могу. Эх, вот бы там побольше набрать людишек — и можно выдвигаться в своё царство, как меня Пётр и послал! — Проповедник прикусил язык, но тут же хитро улыбнулся и возвысил голос: — Как призывал меня на служение святой Пётр! Добрые господа, конечно же, позволят присоединиться к вам, как подобает истинным христианам?

— Тьфу, убогий! — Александр с отвращением сплюнул и с мольбой посмотрел на Элезара.

Тот в смущении отвёл взгляд.

— Господь призывал помогать нищим и убогим, — нерешительно произнёс Элезар. — А мы идём со святой целью, и путь наш лежит там же, где хаживал сей человек.

Александр лишь обречённо вздохнул, возвёл очи к небу, перехватил мешок и вышел на свежий воздух к коням и мулам, едва сдерживая ругательства. Вскоре к нему присоединились и Элезар с проповедником, который назвался Аглаеком.

Проповедник тотчас принялся ныть и клянчить, чтобы его посадили на мула. Но Александр отрезал: не приближайся к животным, не то падут от вони. На сей раз Элезар перечить не стал, в душе соглашаясь с такой участью для бедных животин, и они тронулись в путь. Друзья верхом, а проповедник вприпрыжку за ними, постоянно отставая, но потом переходил на бег и споро нагонял их.

Поначалу им пришлось переправиться на восточный берег реки. Но много времени это не отняло, ибо других путников в ту сторону не случилось. Затем они вышли на тракт к Ратибору и двинулись по нему. Дорога, шириной в телегу, не размякшая от нечастых пока дождей, углубилась в лес, держась речки, названия которой путники не знали, и вела на восток, плавно забирая к югу. Развлекали себя беседою и взаимным обучением. Элезар, проведав, что спутник сведущ в греческом, тотчас возжелал выучить и этот язык. Так они с пользой коротали время в пути. Из-за Аглаека то и дело приходилось сбавлять ход, а то и вовсе делать привалы, оттого к широкому озеру они вышли, лишь когда солнце стояло высоко.

Дорога уходила далее, но здесь имелась удобная поляна с маленькой избушкой рыбака, лавками и столом прямо под открытым небом. Сухой камыш был скошен, а в чистой заводи покачивался небольшой причал с привязанной лодкой. Промеж дома и стола возвышался очаг, над коим висел котёл. Одуряющий запах ухи плыл над округой.

— Приветствую, путники! — раздался голос у них за спиной. Обернувшись, они увидели рыбака. В руках тот держал не удочку, а лук, и стрела была боевая, с острым узким наконечником, точно игла. Такой и фазана бить, и человека, даже в кольчуге.

Элезар нарочито убрал руки от меча.

— Здравствуй, хозяин. Прости, что потревожили. Путь держим в Ратибор. Помышляли здесь привал учинить, но ежели мы нежеланные гости, то поедем далее. А коли желанные, заплатим за обед честь по чести.

— Отчего же, гостям я завсегда рад. Присаживайтесь к столу. — Хозяин ловко снял тетиву с лука, свистнул, и из леса выбежали два пса, схожие, на взгляд Александра, с волками.

Хозяин спроворил в дом за посудой и разлил нехитрое, но духовитое варево по тарелкам. Не забыл он и о хлебе для каждого, ну а ложки и отменный аппетит у них были свои. За трапезой не разговаривали, но едва покончили с едой и хозяин откупорил бутылочку ягодного вина, крепостью, пожалуй, уступавшего пиву, сама собою завязалась беседа на немецком, ведомом всем. Сперва о погоде, о скорых дождях, о рыбалке и дальней дороге, а после хозяин, назвавшийся Утре, спросил:

— Юноши, скажите, уж не христиане ли вы? Вижу кресты у вас на шеях.

Александр напрягся, однако проповедник мигом встрял:

— Христиане, добрый человек, истинные христиане! Верим в истинного Бога, ложных демонов отрицаем, а эти юноши направляются в Италию, к самому Святейшему папе Римскому!

«И откуда токмо прознал, пройдоха», — подумал Александр, ведь они и словом не обмолвились.

К облегчению инока, Утре лишь почмокал губами, плеснул ещё полстакана настойки и молвил:

— Вы, я вижу, люди хорошие, примите совет: не выказывайте такого в Ратиборе.

— Отчего же? — уточнил Александр. — Разве эти земли не под властью князя Генриха, что покровительствует христианству и силится возродить поруганную веру?

— Так-то оно так, — продолжил Утре. — И крепость с его воинами имеется, и верны они ему. Да токмо в Ратиборе сильны последователи Живы. Великий храм там в её честь, поболе крепости будет. Княжеские дружинники почитай все на местных девках женаты, и мыслю я, христиан, подобных мне, там уж и не осталось. Давно. Коли пришлые не суются с проповедями, их, конечно, не трогают, законы гостеприимства блюдут, да и князь скор на расправу, ежели о непотребстве прознает. Но ежели кто пытается, концов не сыщешь.

— Господь, Господь сохранит нас! — визгливо выкрикнул Аглаек.

— Мы вняли твоему совету, — Александр нарочно выделил последние слова, отмежёвываясь от безумного проповедника. — Цели проповедовать у нас нет. Мы лишь заночуем, а поутру двинемся дальше.

— У нас, как сказал спутник, иная цель и дальняя дорога, — подтвердил Элезар.

— Ну, как знаете, я упредил, а далее всё в воле Всевышнего, — вздохнул рыбак.

Прикончив остатки вина, путники тепло простились с хозяином, который не отверг платы за гостеприимство, и двинулись далее. К вечеру они наконец достигли Ратибора.

Город, немногим уступавший Любецу, а то и превосходивший его, лежал на полуострове, соединённом с правым берегом длинным деревянным мостом. Крепость запирала вход на полуостров, город же раскинулся по обеим сторонам от неё и частично по обоим берегам озера. Слева, помимо высоченного частокола, его прикрывало строение, схожее с крепостью, но под шатровой крышей. «Капище Живы!» — догадался Александр.

У ворот их встретили вполне приветливо и платы не взяли. На купцов они не походили, а с простых путников взимать мзду было не заведено. Оказавшись под защитой стен, усталые странники направились к постоялому двору, куда указали стражники.

Глава 5. Ратибор

Ратибор — почти столетняя столица племени полабов, также входивших в союз ободритов и вместе создавших государство Вагрию. Город служил перевалочным местом для товаров из Германии и Саксонии в славянские земли и обратно, что сразу бросалось в глаза. Прямо за стенами начиналась не жилая застройка, а нечто вроде складов. Лишь проехав немного вперёд, путники упёрлись в ещё одни ворота и ещё один частокол. Страж подсказал, что в ворота заезжать не нужно и храм можно обогнуть справа. Александр не понял, как на частокол поставили крышу, а в сгустившейся темноте и устройства храма толком не разглядел. Никакого уличного освещения в деревянном, отчасти земляном городе не было и в помине. Однако в сгущавшихся сумерках ещё можно было держаться дороги, и путники поспешили направо. Обогнув храм, они выехали на мост, невидимый с дороги, а затем — на городские улицы. Вокруг стояли уже привычные деревянные дома под соломенными крышами. Стал накрапывать дождик.

Постоялых дворов в торговом городе оказалось целых три, и все рядом, схожие друг с другом, словно большие подворья в несколько длинных домов. Путники въехали наугад во двор одного из них. Тотчас подскочил мальчонка, взял коней под уздцы и бойко затараторил на датском, почти без местного выговора:

— Чего желают господа? Ночлег? Ужин? На постоялом дворе Нислава вы найдёте всё, что необходимо!

«Прямо реклама», — улыбнулся про себя Александр.

— Нам всего и поболе! — выкрикнул запыхавшийся проповедник.

Элезар, уже не раз пожалевший о своей доброте к наглому нищему, неодобрительно глянул на Аглаека, и тот прикусил язык.

— Мне со спутником, — он указал на Александра, — нужен ночлег и горячая пища. Раз есть такая возможность, грех не воспользоваться. А этому болтуну довольно будет места в конюшне, и поесть ему тоже что-нибудь принесите. — Последнее он произнёс с лёгким колебанием, но, заметив, что проповедник и такой малости обрадовался, успокоился, как человек, сделавший доброе дело.

Они спрыгнули с коней. Александр ухнул и схватился за поясницу, согнувшись, точно старик, а после и за задницу.

— Да у меня всё болит! Ох, и спина, и всё, что ниже!

— С непривычки, друг, — улыбнулся Элезар. — Мы ещё шагом ехали. Скачи рысью или, упаси Бог, галопом, тебя бы с коня снимать пришлось.

— Галопом я не умею. Не научил ты. Ох, уж лучше на своих двоих, чем так.

Аглаек, ворча, что мог бы и скакать «на своих двоих», уступив коня желающему, побрёл в конюшню. Вместе с ним туда вошли давешний мальчишка и появившийся взрослый мужчина, принявшиеся хлопотать с животиной. Друзья же, переговариваясь, вошли в здание. Внутри их встретило небольшое полутёмное помещение с грубой деревянной меблировкой, освещённое лишь очагом. Занято было только два стола с лавками, и путники удобно устроились поближе к огню, где светлее. За соседними столами гуляли обозники, охрана и отдельно купцы.

— Господа, — подошёл мужчина средних лет с не по годам седой бородой, — есть курица, гуси — это если зарезать, а из готового — мясная похлёбка с репой, рыбу можем быстро приготовить, овсяная каша осталась, ну или свинина. — Хозяин указал на изрядно обрезанную жарящуюся тушу.

— Сегодня вторник, так что будь добр, подай нам рыбу и кашу. И надобно место для ночлега. Утром хотели бы выехать засветло, пусть к тому времени и завтрак поспеет. Яиц пожарьте, что ли.

— Можем и свинины оставить, разогреть.

Элезар кивнул.

— Могу предложить пива, вина, мёда.

— Пива. Пару кувшинов.

— Чем платить станете?

— Пфеннигами.

— Тогда с вас пять монет.

— Дороговато выходит. Мы и мясо-то почти не берём. Там в конюшне ещё один наш спутник ночевать будет, так вы ему каши и пива в счёт оплаты.

— Добро, господа. Согласен. Вашего спутника тоже накормят.

Элезар отсчитал монеты. На столе немедля явились пиво и кружки. Гости, не чинясь, разлили пенное и пригубили.

— Эх, жить, как говорится, хорошо, а хорошо жить — ещё лучше! — припомнил Александр известную фразу.

— Что ты сказал?

— Говорю, с дороги самое то. На диво недурное здесь пиво варят, и голова от него не болит. Некрепкое, вроде кваса.

— Квас-то как раз крепкий! У нас славяне его варят, на праздники пьют, а после башка трещит.

— Ну не знаю, может, иной какой квас. У нас на Руси это хлебный напиток наподобие пива, только слабее.

— Всё у вас там шиворот-навыворот.

Друзья ещё немного поспорили о национальных обычаях, пока не подали рыбу с кашей. Речная рыбёшка неведомого Александру вида была так ладно прожарена, что даже мелкие косточки не надо было выбирать — можно было вкусно ими хрустеть. Второй кувшин пива незаметно опустел, но третий заказывать не стали, памятуя о дальней дороге, и отправились спать в соседнюю горницу. Кроватей и перегородок там не было: всё пространство застелили довольно удобными тюфяками, так что гости спали едва ли не вповалку. Привередничать, однако, никто не стал, и путники улеглись. Вскоре к ним присоединились и остальные, наполнив помещение таким мощным пьяным храпом, что Александр, поворочавшись, не выдержал, встал и ушёл молиться в одиночестве.

Он выбрал лавку в углу той самой горницы, где они трапезничали, да так и уснул, опершись на стол.

Наутро к ломоте от верховой езды прибавилась боль в суставах после сна на жёсткой лавке. Посему выспавшегося, отвратительно жизнерадостного Элезара Александр встретил хмуро, кряхтя ровно старик. Умывание во дворе у колодца чуть взбодрило, а когда подали свинину, множество мелких куриных яиц с ярким, почти красным желтком, да ещё горячий напиток вроде сбитня, жизнь и вовсе заиграла красками.

— Господа на праздник Живы не останутся? — полюбопытствовал мужчина, что вчера хлопотал с лошадьми; он оказался рабом хозяина.

— А что за праздник?

— Как же! Нынче соберутся гости со всех окрестных мест. Будут и в храме торжества, и в священных рощах, а народ станет праздновать, веселиться, приносить богатые дары и готовиться, чтобы богиня даровала обильный урожай. Вот и купцы все задержались.

— Ну нет, мы, пожалуй, поспешим, — улыбнулся Элезар. — Праздники — дело хорошее, да путь нам предстоит неблизкий.

— Как пожелаете, — ничуть не расстроился раб, собирая посуду.

Друзья вышли и направились в конюшню. Проповедника нигде не было видно — знать, поднялся и ушёл куда-то. Это обстоятельство их скорее порадовало: опасались, что он опять увяжется за ними в саксонские земли, где христиан куда больше и паломников собрать сподручнее. Элезар лишь на миг встревожился, не вздумал бы Аглаек проповедовать в этом языческом городе, но решил, что не такой уж тот дурак, и отбросил тревоги.

Выехав со двора, оба друга двинулись той же дорогой, что и вчера, и скоро приблизились к храму Живы, который снова объехали стороной. Вести животных внутрь наверняка возбранялось, и это сочли бы оскорблением богини, если только речь не о жертвенных животных. Но расставаться со своими лошадьми и мулами на алтаре языческой богини друзья не собирались. Александру очень хотелось взглянуть на храм изнутри, но и снаружи, при свете дня, он не мог не признать его своеобразной красоты.

Высокий частокол лишь огибал храм по периметру и плотно прилегал к нему, словно вторая стена. Само строение было сложено из огромных, на совесть пригнанных брёвен и увенчано островерхой двухскатной крышей. Повсюду виднелись изображения, и весь храм был изукрашен резным деревянным орнаментом. Суровый, неразукрашенный частокол придавал ему строгости и даже воинственности: словно богиня, дарующая жизнь, умела и постоять за себя, не подпуская соперников.

Любуясь орнаментом, друзья объехали храм и заметили у ворот какое-то оживление. Поначалу они подумали, что жители готовятся к празднику, но быстро различили знакомый голос.

Проповедник не придумал ничего лучше, как затянуть свои призывы не где-нибудь, а прямо перед порогом главного храма.

— Покайтесь! Покайтесь! Покайтесь! Ведомо мне, что в сем граде несколько лет назад тёмные язычники разрушили святую обитель и убили множество монахов. Но их кровь освятила эту землю! Отныне она — святая земля, омытая кровью мучеников, и соединена с градом Иерусалимом нерушимой связью. Отсюда пролегает дорога мученичества. Всякий из вас может искупить грехи и отправиться в паломничество, чтобы освободить эти земли от языческого зла! Стены сего храма падут, и на их месте восстанет новый, посвящённый истинному Богу, Господу нашему Иисусу Христу!

Александр даже подивился довольно связной на сей раз проповеди и порадовался, что её почти никто не понимает, а зеваки взирают скорее с любопытством. Но радость была недолгой: один из стражников принялся громко переводить слова Аглаека. Толпа зароптала. И когда друзья уже почти миновали сборище и выехали на дорогу к воротам, проделанным прямо в насыпи, за их спинами взревела ярость.

Александр с мольбой глянул на Элезара, взглядом умоляя не вмешиваться. Тот и сам застыл в нерешительности, кусая губы. Толпа была немалая — человек сорок, иные при оружии, а среди кричавших яростнее прочих — стражники. Поделать тут он ничего не мог. Их бы просто растерзали. Но и бросить проповедника, даже не попытавшись выручить, было нельзя. Пусть он сам виноват, но говорил-то он во славу Христову, а трусливо ускакать — значит предать Господа. Малодушие. Грех.

Ситуация разрешилась сама, прежде чем они успели выбрать.

— Эти двое с ним! Вчера вместе приехали! — завопил стражник, указывая на Александра и Элезара.

— Эй, погодите! Мы просто попутчики! — крикнул Александр, поднимая руки. Но его никто не слушал. Проповедника уже избивали — в основном женщины и дети, а мужчины и стража кинулись к ним.

Элезар рванулся к мечу, да не успел. Толстый мужик с неожиданным проворством повис у него на руке. Другой стаскивал Александра с коня за ногу. Инок согнул колено и пнул нападавшего в лицо. Удар вышел не слишком ловким, но помог: мужика отбросило, и он грохнулся в пыль. Однако уже подскочили новые, их хватали и валили наземь.

Когда Александра швырнули в пыль и над ним занеслась нога, он извернулся, ухватил противника за опорную ногу и рванул. Тот с воплем опрокинулся. Но встать инок не успел: один из стражников обрушил ему на голову тупой конец копья. Александр потерял сознание и не видел, как Элезар раскидал ещё нескольких, как четверо, считая двух стражников, повисли на юноше, скрутили, связали и бросили рядом. Не видел, как толпа, забыв причину свары, ринулась к тюкам на мулах. И как из храма вышел молодой жрец в зелёных одеждах и таким громовым гласом, что пристал бы дородному попу, а не стройному юноше, остановил грабёж и потребовал ответа.

Объяснения заняли немало времени, потраченного по большей части на то, чтобы унять гвалт, где каждый перебивал другого, расписывая злодейства христиан всё страшнее. Под конец выходило, что Элезар уже поджигал храм, а прочие резали горожан. К чести жреца, он умело вызнал истину, одёргивая завиравшихся и переходя от одного к другому, и картина прояснилась. Сказать, что услышанное его порадовало, нельзя, но враждебности поубавилось, а озабоченности прибавилось: нападение уже свершилось, и как повернуть назад, он пока не понимал. Однако растерянности не выказал.

— Ведите всех троих в дом Святовита, — махнул он рукой, — там и решим их судьбу.

К имуществу приставили стражников, которые сперва порывались улизнуть. Поостыв, они смекнули: самосуд, да ещё с участием стражи, вместо того чтобы пресечь беспорядок и защитить путников, князю, узнай он, ох как не понравится. Но ослушаться жреца не посмели.

Пленников, избитых, повели не в храм, а в дом неподалёку — богатого купца, участника потасовки. Тот радости не выказал. Одно дело напасть на нищего бродягу, и совсем иное — на опоясанного мечом воина, который наверняка кому-то да служит. Может, младший сын вождя или, судя по обличью, барона из франков, а может, и дружинник ярла. За такое недолго и на кол угодить, едва слух разнесётся. А жрецы в стороне: в нападении не участвовали, в храм пленников не вели. Святовит ломал голову, что за затмение на них нашло.

Когда все собрались в длинном доме, жрец обратился к Александру:

— Ну, так кто ж вы такие и куда путь держите? Зачем притащили в город этого нищего и почто он проповедовал у храма?

— На какой же вопрос отвечать первым? — усмехнулся разбитыми губами Александр. Ему, как и проповеднику, досталось не слишком сильно: у Аглаека и вовсе царапины от женских ногтей да синяки от детворы. А вот Элезар стоял, пошатываясь, с бугристым, перекошенным лицом, и, кажется, плохо соображал — на улице его стошнило, что наводило на мысль о тяжёлом сотрясении.

— Начни сначала.

— Я слуга епископа Шлезвига Сигварда. Сей воин нас сопровождает, что подтверждает его подорожная грамота. Держим путь к папе Римскому. Господину нашему ведомо, где мы и каким путём идём. Ежели не доедем — нас станут искать.

Молодой жрец ещё не умел скрывать чувств и поморщился. Ссориться с датчанами, родичами князя, ему хотелось менее всего.

— А нищего зачем в город приволокли? Кто он тебе?

— Просто спутник. Мы христиане, у нас заведено помогать нищим. Встретили его в Любице, ему надобно было в Ратибор, как и нам, — согласились проводить. Уплатили за ночлег и скудную пищу, не боле. Что оказались рядом — случайность. Прости, я худо знаю ваш язык, не всё могу изъяснить.

— И так ясно, и язык ты знаешь неплохо. Судьбу вашу решать не мне. Отправимся в Священную Рощу, там сейчас все старейшины. Они и порешат.

Святовит облегчённо выдохнул, радуясь, что в его доме расправы не будет, и первым вывел пленников вон. Элезару же стало совсем худо, он лишился чувств. Его подхватили, отнесли к повозке и уложили. Процессия — трое хмурых стражников, Святовит с двумя слугами при палках, жрец — двинулась через город. Не забыли прихватить и пожитки. Горожане, смекнув, что могут обвинить в бунте, попрятались; даже собаки и дети исчезли с улиц. Городок точно вымер.

Миновав крепость и вторые ворота, путники углубились по наезженной дороге в лес. Пленным послаблений не давали, и Александр подумал, что если они исчезнут бесследно, это устроит всех, и стоит помышлять о побеге. Руки не связаны, и Элезару их освободили — да только что толку против вооружённых воинов, купца со слугами и отнюдь не хилого жреца? Элезар без памяти, одному же Александру, будь он хоть семи пядей во лбу, всех не одолеть.

Жрец, звали его Вацлав, тоже размышлял, что лучше бы этим троим исчезнуть. Но не оставляло сомнение: неужто у князя нет в городе соглядатаев? Донесут о самоуправстве — и князь, давно искавший повода сокрушить языческий культ, воспользуется случаем, чтобы разграбить богатый город. Войско ободритов уже бито им, и совсем недавно. Тогда были сильные союзники, а нынче город падёт, не откупится. Порушат храм Живы, а на месте старой обители, разорённой язычниками полвека назад, воздвигнут новую, христианскую, и утвердится здесь нетерпимый Бог. Вацлав готов был даже сменить жреческие обереги на крест и проповедовать новую веру, но, памятуя его участие в нынешнем деле, вряд ли ему сохранят жизнь. А князь наверняка захочет поставить своего священника. Вацлав скрипнул зубами: «Что за день!»

Шли долго. Александр упросил стражников дать воды, умыть себя и друга, и немного влил Элезару в рот. Тот сглотнул и открыл глаза.

— О Боже! Где мы? Что стряслось?

— Мы в плену, друг мой, — с теплотой отозвался Александр. — Едем в лес, где жрецы решат нашу участь. Я сказал, что мы люди епископа Сигварда, показал грамоту. Кажись, это их впечатлило, но не уверен, спасёт ли.

— Господь спасёт! — очнулся от транса Аглаек.

— Заткнись, скотина! — вскипел Александр. — Тебе же говорили не болтать в этом городе!

— Но я…

— Помолчите оба, — простонал Элезар, — башка раскалывается. Лучше бы придумали, как выбраться.

— Мы бы и не попали, кабы не…

— Прекрати, Александр! Сейчас нам надобно держаться вместе и думать, что говорить жрецам.

— Да, ты прав, прости, — унял гнев инок. — Думаю, надо и далее твердить, что мы люди епископа, и он знает, где мы.

— Пожалуй, стоит добавить, что и священник в Любеке осведомлён, — предложил Элезар.

— По чести, у меня есть одна мысль, но сдаётся, она смахивает на бред, — задумчиво проронил Александр.

— Сейчас и бред сгодится!

— Тогда, если не выручит епископская грамота, я поведу речь вот о чём. Вы главное удивляйтесь сильнее, а ты, Элезар, кричи на меня, будто я раскрыл тайну и предатель. Договорились?

— Что ты задумал?

— После. Кажись, приехали.

И впрямь, повозка и всё шествие вышли к малому озерцу, посреди которого стояла роща дубов-исполинов. Они вздымались в небо на невообразимую высоту, и зрелище это посреди водной глади потрясало. Ежели рощу и насадили нарочно, то, верно, сотни лет назад…

Глава 6. Ратибор –Бардовикк

Оставив на стражей имущество пленников, процессия зашла на большой плот. Шестами, отталкиваясь от дна, они довольно быстро приблизились к острову, где пристали к пологому берегу, привязали плот рядом с несколькими другими и отправились по приметной тропинке в дубраву.

Элезар немного пришёл в себя и даже не опирался на Александра. Лес вокруг был для него необычным. Ни сломанных веток, ни непроходимых кустов. Такой лес был более привычен его спутнику, монаху из будущего. Казалось, они идут через городской парк XXI века, а не в лесу почти тысячелетней давности. Огромные дубы вздымались над ними, образуя сплошную крону.

Через некоторое время они вышли к частоколу. Ворота, открытые и не охранявшиеся, были сделаны также из дуба и располагались между двух невысоких башен. За частоколом располагались какие-то строения, а также капище. Столбы с истуканами, а в центре полукруга — искусно сделанная из дерева статуя. Причём неизвестный резчик справился со своей задачей феноменально. Деревянная статуя была почти живой.

Она изображала женщину с плодами каких-то, видимо, фруктов в руках. Это была не тонкая девушка, не стройная девушка. Среднего возраста, возможно, много раз рожавшая, судя по животу и немного отвисшим огромным грудям женщина. Именно так и можно себе представить настоящее земное плодородие, и типично женское изобилие. Так и должна выглядеть покровительница жизни. Ничего общего с представлениями о спортивной и здоровой сексуальности или полуэротическими изображениями богинь из американских фильмов. Вроде бы у них там и «бодипозитив» и «толерантность», но пока что до этой части мифологии не добралось, особенно в комиксах и франшизах по ним. Однако это изображение женщины не имело и ничего общего с необъятными телесами, ублажающими себя гамбургерами широкобёдрых африканских женщин. Если бы Александра попросили описать её двумя словами, то он бы сказал «нормальная женщина». Она была не худа, но и не была жирной. Она была скорее мощной. В её толстых ногах и руках чувствовалась сила. Её полные груди, казалось, готовы были начать источать молоко. Её живот не вызывал ассоциации с пивным брюхом, а слово, которое просилось на язык, звучало бы как «лоно». Нечасто нечто подобное по мастерству исполнения можно было увидеть в лучших музеях мира и тем более не ожидаешь увидеть такого в глухом славянском лесу на окраине мира.

— Что, нравится, христианин? — спросил явно довольный произведённым эффектом Вацлав.

— Пожалуй, нравится, — не стал отнекиваться и оскорблять чужую веру Александр. — Великолепно сделанная работа.

— Её делали очень давно. По преданию, когда германцы разбили римлян в лесу в неделе пути отсюда, они взяли множество пленных, которых распродали по разным племенам. Кто-то осел и в этих местах. И вот один из них и сделал это изображение богини, которое с тех пор стоит тут. Наша богиня Жива вдохновила его, хотя мои предки тогда ещё не жили здесь и называли её, возможно, иначе.

Рядом со статуей Живы были значительно более грубые изображения, выдолбленные прямо на стволах каких-то бородатых и грозных мужчин. Но они не вызывали такого интереса. Неудивительно, что у местных славян-полабов именно богиня жизни была главной. На капище рядом с ней иначе и быть не могло. Она здесь среди этих истуканов и была главной без всяких сомнений и точка.

По всему капищу суетились люди. Они расставляли чаши для пожертвований, раскладывали венки из весенних цветов. Руководил всем старик в таком же, как у Вацлава, зелёном одеянии жреца.

— Это старейшина Анте, сын вождя Будимира. Он главный жрец. Будьте почтительны. От него зависит ваша судьба, — тихо предупредил Вацлав и уже громче поприветствовал старейшину.

— И тебе здравствовать, Вацлав. В чём причина переполоха? Уверен, ты не стал бы отвлекать меня по пустякам.

— Так и есть, уважаемый Анте. Эти двое — слуги епископа Шлезвига Сигурда. Они направлялись в Рим к их главному священнику. По дороге им встретился вот этот нищий, и они проводили его в наш город. А он начал проповедовать сегодня какие-то бредни возле храма богини. Эти же двое уже собирались уехать дальше, но когда проезжали мимо храма, их по несчастью узнали и подумали, что они все вместе злоумышляли об оскорблении богини, и избили. Но я вовремя появился и остановил толпу.

Александр подивился, как кратко и притом точно всё описал Вацлав, да ещё не забыв и себя похвалить, и при этом никого из горожан или стражников не подставил.

— Ну и зачем ты их привёл? Надо было отпустить, а этого нечестивца утопить.

— Прошу прощения, уважаемый старейшина Анте, но не могли бы вы меня выслушать? — решил вмешаться, услышав скорый приговор, Александр.

— Говори. Но помни: хоть мы датчанам и не враги, проповедников в городе не потерпим. Нам тут лишние христиане не нужны.

Александр подумал, что раз «лишние» не нужны, значит, христиане в городе всё же есть и положение не столь однозначное.

— Я буду краток, уважаемый. Дело в том, что этот пройдоха хоть и совершил ошибку, но не говорил ничего оскорбительного и, более того, собирался оказать вашему городу большую услугу. И не только ему, но и всей Вагрии, и вашим соседям. Только я не могу говорить об этом. Это большая тайна…

— Раз начал, так говори, не тяни корову за хвост!

Элезар понял, что настал тот момент, о котором предупреждал Александр, и следует подыграть, а потому вступил в разговор, для достоверности по-немецки:

— Эй, Александр, не надо ничего говорить! Это тайна! Ты станешь предателем, если расскажешь. Этот жалкий, грязный, нищий и подлый болтун не стоит предательства! Пусть его утопят.

— Как утопят?! Что значит «не стою»?! — завизжал ничего не понявший Аглаек, не оспаривая, впрочем, саму характеристику. — Стою! Я много стою. Чего угодно. Рассказывай ему всё, что ты там собирался сказать!

— Христианское милосердие требует этого, прости, друг, да и скоро это станет известно всему миру, — сказал Александр и продолжил уже на славянском, обращаясь к старейшине, который явно понял предыдущий обмен репликами: — Дело в том, что мы идём с миссией остановить великий поход на славянские земли и направить его в другие места. В Риме сейчас проходит большой собор — собрание священников со всего Запада, на котором решается, куда направить все военные силы христианских государств. Если примут решение обратить их на крещение здешних земель, сюда придут огромные армии отовсюду, и славяне будут насильно обращены в нашу веру. А этот проповедник и многие другие хотят направить силы христиан в иное место — на Иерусалим. Там страдают наши братья, им нужна помощь. И он призывал христиан, которые наверняка есть в этом городе и которых тут, возможно, считают лишними, отправиться в паломничество в те края. Если христиане уйдут отсюда в дальние земли, то остальным христианским государствам незачем будет идти к вам. Напротив, они двинутся в те дальние страны на помощь паломникам. Для вас же всё обернётся только к лучшему: и христиане покинут эти места, и армии сюда не придут. Вам бы помогать таким, как этот проповедник, а не топить их.

Все замерли с открытыми ртами, включая Элезара. Такого геополитического расклада, да ещё и взаимовыгодного глобального решения из участи одного нищего, никто не ожидал.

— Э-э, ну… так… тут надобно подумать, — первым пришёл в себя старейшина. — Нищего в землянку, этих — в дом и накормить. Гостями будут, в качестве виры и по обычаю гостеприимства. Обиды не держите?

— Мы христиане, уважаемый старейшина, наш Бог велит нам молиться за обижающих нас.

— О! — Анте хлопнул в ладоши и потёр их друг о друга. — Вот и молитесь. Дело хорошее. Если за нас — одобряю. И лучше делать это на сытый желудок, выпив крепкого мёда. У нас сегодня праздник. Я занят, а Вацлав вас проводит и накормит. Займись! — бросил он младшему жрецу.

Тот повёл друзей в один из находившихся в роще домов, а переставшего визжать, после того как Александр объяснил ему, что, возможно, его простят, Аглаека уволокли в землянку, заперли и приставили стражу.

Обстановка в доме походила больше на обиталище какой-нибудь знахарки. Повсюду были пучки трав, цветов, собранные в миски и семена. На большой стол рабы споро собрали множество блюд, которые можно было принять за пиршественные. Хотя, скорее всего, так оно и было, и угощения приготовили в честь праздника. Здесь была и жареная птица разных видов, и оленина, и по-разному приготовленная речная рыба, и каши, и даже выпечка.

— Ну что же, давайте выпьем, раз вы на нас не в обиде, — предложил улыбающийся тому, как всё разрешилось, жрец.

— Конечно, Вацлав. Только сперва нам надо помолиться. Элезар, прочитаешь «Отче наш»?

Элезар прочитал молитву, и компания, к которой присоединились и стражники, и купец Святовит (естественно, без слуг), приступила к трапезе.

— Я заметил, да ты и сам сказал, что тебе понравилась статуя богини Живы, — начал беседу Вацлав. — Удивлён. Я думал, ты станешь плевать на изображения наших богов, как это у христиан принято. Вы же, кажется, считаете их демонами.

— Во-первых, христиане тоже ценят прекрасное и посвящают его нашему Богу. Во-вторых, если её делал римлянин, то звали её, вероятнее всего, Церера, — улыбнулся Александр. — Но вдохновила его действительно какая-то местная женщина.

— Ты считаешь, богиня на самом деле существовала? — удивился Вацлав. — Это уж и вовсе странно для христианина.

— Без сомнения, существовала женщина, с которой римлянин делал скульптуру из дерева, — поправил его Александр. — А что до богини Цереры, то это римская богиня плодородия, но римляне заимствовали её образ у греков. Там её звали Деметрой. И христианство не считает многочисленных, как и ваши, греческих богов демонами. Напротив, мы считаем их именно реальными людьми. Их взаимоотношения — образец обычных человеческих отношений, а рассказы о них и греческих героях — отголосок реальных историй, переданных в красивой форме. Например, Асклепий — просто великий лекарь, ставший покровителем медицины. Кто-то из людей первым или самым искусным образом занялся кузнечным делом и стал покровителем этого ремесла. Другие — в другом. Так и появились все «боги».

— Ого, даже я этого не знал. А ведь я читал отцов Церкви, — удивился Элезар.

— Тогда ты не мог не видеть у них множества отсылок к греческой классической литературе, пронизанной мифологией. Когда император Юлиан Отступник запретил преподавать в школах классическую литературу, потому что она в основном излагает мифы о древнегреческих богах, святитель Григорий Богослов возразил этому. Он и вслед за ним вся Церковь считали, что классическая греческая и римская литература — просто словесность, часть культуры, которую надо изучать, как и другие искусства древних: кузнечное дело, гончарное, строительство и военное дело.

— Мудро, — признал Вацлав. — У нас вот изучение того, что приносят христиане, не приветствуется. А ведь христиане не только о своём Иисусе толкуют, они и учат охотно многому.

— Это так. Мой отец был проповедником у датчан в Хайтабю, но он занимался в церкви с детьми, обучая их счёту и письму. Причём платы не брал.

— За это и выпьем! — провозгласил своим громовым голосом Вацлав, хотя оставалось неясным, за что именно: то ли за Живу, то ли за Цереру, то ли за мудрость христианской Церкви и доброту отца Элезара, а может, за всё вместе.

И они выпили. А потом ещё выпили. И ещё. Затем началось празднество, в котором они участвовали весьма опосредованно — только как зрители, продолжавшие пить, пить и пить.

На следующий день Александр еле смог открыть глаза и сразу же застонал. Во рту ощущался вкус отнюдь не мёда, а голова раскалывалась немилосердно. Кое-как он сел на лавке в том же зале, где они и начинали праздновать. Удивительно, как не свалился под стол. Нашёл взглядом кувшин, схватил и приник к нему. В кувшине оказалось пиво. Влив в себя половину, он охнул и, наконец, осмотрел дом.

В углу спали в обнимку Вацлав, купец по имени вроде бы Святослав и почему-то Аглаек. Причём последний — в новой одежде, вместо своей старой и изрядно грязной, и почему-то в жреческих оберегах, а на Вацлаве болтался его серебряный крест. Решив даже не забивать себе сейчас этим голову, Александр встал и, постанывая, прошёлся по помещению в поисках Элезара. Но того и охранников и след простыл. Подумав, что это не к добру, Александр направился к двери. Но не успел он и потянуться к ней, как она распахнулась и в дом вошёл Элезар.

Выглядел он ужасно. К следам побоев прибавились и последствия неумеренных возлияний. Лицо было даже не синим, а каким-то фиолетовым. Александр подумал, что с сотрясением вряд ли его другу стоило вообще пить, а не то что столько, но, похоже, тот чувствовал себя даже лучше, чем сам Александр. Голова была мокрой, видимо он уже умылся и немного пришёл в себя, взгляд достаточно довольный, а в руках держал огромный кувшин.

— Вот, нашёл как раз квас, помнишь, мы спорили о нём.

Комнату наполнил тем временем густой пивной дух, перебивший даже запах трав.

— Так это же пиво! — сказал Александр, заглянувший в кувшин и увидевший там что-то наподобие нефильтрованного крафтового пива XXI века.

— Говорю же, у вас на Руси всё не как у людей! Пиво вон на столе!

На столе и правда стояло пиво, которое сам же Александр только что пил. Но оно было хорошо процеженным и некрепким. И тут до Александра дошло, почему его друг употреблял слово «квасить» ровно в том же значении, что и сам Александр. Видимо, что-то такое об изначальных свойствах кваса дошло до них через тысячелетие.

— Эх, неосторожное похмелье ведёт к длительному запою.

— Что ты вечно болтаешь?

— Говорю: наливай!

Друзья разделили утреннюю трапезу и поправили здоровье крепким алкогольным квасом. Вскоре к ним присоединились Святовит, Вацлав и Аглаек. Причём оба последних были очень смущены, когда обменивались своими оберегами и крестом обратно. Но ещё больше они смутились, когда узнали от ржущего Элезара, при каких обстоятельствах поменялись. Оказывается, друзья напились и пошли просить за Аглаека перед верховным жрецом. Тот тоже изрядно навеселе и в доброте проповедника помиловал. Аглаек же на радостях от того, что его освободили, напился и восхвалял богиню, а уже почти не стоявший на ногах Вацлав был этим так растроган, что посвятил того в жрецы, в связи с чем Аглаек решил Вацлава крестить, правда, не в воде, а в пиве. Впрочем, это было далеко не единственное нарушение канонов, причём с обеих сторон, а сам Аглаек объявлял себя то епископом, то крёстным отцом нового христианина, то государем Иерусалима.

В общем, погуляли изрядно.

В этот день они, конечно же, никуда так и не отправились. Но напиваться тоже не стали и вечером залегли спать пораньше.

Утром Элезар, Александр и Аглаек довольно тепло попрощались с Святовитом и Вацлавом, переправились к деревне, которая оказалась неподалёку в лесу у дороги, по которой их привели. Там их дожидалась вся их поклажа, и даже деньги не исчезли в карманах местных жителей, чему был весьма удивлён Александр, считавший, что во все времена люди были одинаковы. Но Элезар объяснил ему, что дело здесь не только и не столько в честности, а скорее в том, что мир людей весьма ограничен, все друг друга знают и найти вора не составит особого труда. Потому это дело в отношении своих не процветает совсем, а в отношении пришлых случается хоть и часто, но в основном, когда дело касается полноценных военных походов или речь идёт о военных отрядах местных владетелей, которые иногда ничем не отличаются от банд грабителей. Причём здесь есть разделение «труда». Целые деревни промышляют на дорогах в отношении купцов, а не простых путников, с которых взять особо нечего. Владетели же напротив, предпочитают грабить деревни и племена, а купцов берегут, забирая с них сборы за торговлю. Порой вырезают разбойные деревни полностью и продают выживших в рабы.

Дорога им уже была известна. Они снова споро и не задерживаясь пересекли Ратибор, поздоровавшись с бывшими собутыльниками из стражников и обменявшись шутками. А затем свернули к югу и направились в сторону Бардовикка.

Дорога после праздника вновь стала оживлённой, и навстречу им не так уж редко попадались обозы. Аглаек, которому разрешили сесть на мула, всю дорогу болтал, но на удивление не надоедал. Он оказался интересным, пусть и простоватым рассказчиком, явно любящим приукрасить и откровенно соврать. Но выглядело это даже забавно. Поэтому за время пути оба друга изрядно смягчились и даже как-то привыкли к своему непутёвому, глуповатому и очень хитрому спутнику.

Заночевали дважды. Но постоялые дворы вопреки уверениям в Любеце об их наличии, им не попадались, и путники предпочитали загодя уходить с дороги подальше в лес. Там они проводили вечера и утро в готовке, разговорах и освоении языков, а также тренировках. Александр показывал Элезару приёмы борьбы без оружия, а тот, в свою очередь, взялся показать иноку, как обращаться с копьём. Поняв, что можно лишиться жизни очень легко, тот изрядно смягчил своё религиозное отторжение перед оружием. Тем более сана у него не было и никаких канонических нарушений его обращение с оружием на самом деле не несло, а было скорее отголоском прошлой жизни.

На Эльбе они уткнулись в небольшую, обнесённую частоколом деревню. Она являлась приграничной между землями саксов, и славянскими, и население там было смешанным. Поскольку дело было к вечеру, то заночевать они предпочли в деревне, заплатив за постой в одном из домов. Утром же за скромную плату их самих и весь груз, перевезли на другой берег паромщики.

Эльба впечатлила всех. Даже уже бывавший в этих местах Аглаек вопреки обыкновению предпочитал помалкивать и любовался окружением. Поражала не величина реки, она как раз не впечатлила, а чистота воды и живописность берегов. Зелень вблизи реки была столь яркой, что это просто резало глаз. Полевые цветы устилали все места, уходя частью даже в лес. Вода блестела в свете утреннего солнца, и казалось, что между двумя изумрудными берегами протекает яркая белая полоса.

На другом берегу они расплатились в небольшой сторожке за право прохода в земли саксов. Цепляться к ним не стали, увидев тубус с епископской печатью, и они благополучно снова вышли на дорогу, которая была довольно оживлённой, и направились к городу Бардовикку. Александр никогда не слышал о таком городе, но когда они, наконец, приблизились к нему, то он понял, что пока это самый крупный населённый пункт, который ему приходилось здесь видеть. По уверениям Элезара и Аглаека так оно и обстояло, и город был как минимум одним из самых богатых в Саксонии, если даже не самым.

Во-первых, у него было довольно большое предместье. Деревянные лачуги, склады, таверны и просто какие-то дома, и явно ремесленные мастерские начинались задолго может до и довольно низких, но каменных городских стен. Во-вторых, поражало обилие церквей. Они были совсем небольшими, но их встретилось, кажется, с десяток, а центральный храм был, пожалуй, не меньше собора, что достаточно впечатлял в Шлезвиге, хотя и в отличие от того, являлся целиком деревянным. Вокруг него было множество длинных домов, которые использовались и как приюты для путников, и как школа, и как место жительство монахов, которым принадлежала эта церковь. Как объяснил Аглаек, в германских землях повсюду при храмах были специальные места для путников, где они бесплатно могли получить кров и еду. А иногда и лечение. И такая система существовала уже не одно поколение, позволяя отделить путников от местных и избежать распространения болезней.

Конечно, и кров, и еда были самыми простыми. Но зато бесплатными. А если есть деньги, то можно было устроиться и гораздо лучше.

А вот сам город Александра, мягко говоря, разочаровал. По сути, предместья продолжились внутри стен. Двухэтажных домов было немного, и почти все постройки были деревянными. Каменные были только оборонительные и использующиеся как резиденция местного владыки. Но главное здесь было значительно грязнее, чем в ранее им виденных городах. Несмотря на отсутствие узких улочек, и скорее почти деревенскую планировку, улицы были довольно загаженными отходами как животных, так и людей. Видно было, что порядок поддерживать пытаются, но из-за изначально плохой организации дело это было безнадёжным. На территории непосредственно рядом с домами сами жители в основном поддерживали чистоту, а вот общие улицы были в очень плохом состоянии. Мощения, даже деревянного, не было. Грязь была повсюду, и оставалось лишь порадоваться, что путники могли в неё не наступать, а передвигаться верхом.

Но на территории, прилегающей к церкви, куда они и стремились, всё же было достаточно чисто, и здесь они спешились, разминаясь после дороги. Именно в этот момент их окликнул священник в окружении каких-то воинов.

— Эй, вы трое! Стойте, где стоите! Именем герцога Саксонии Магнуса, вы арестованы!

Глава 7. Бардовикк

Друзья замерли в недоумении. У Александра в голове крутились фразы из советских мультфильмов и фильмов: от «Шо, опять?!» до «Обидно, понимаешь! Ничего не сделал, только зашёл». Однако ситуация, судя по решительному виду священника и воинов, была вовсе не шуточная. Первым опомнился и задал на удивление резонные вопросы Аглаек. Правда, сделал он это в своей визгливой манере, которая неизменно накатывала на него в минуты волнения.

— Кто вы такой?! По какому праву?! В чём нас обвиняют?!

Священник ничуть не смутился. Напротив, он был настроен весьма решительно и воинственно. Несмотря на полноту и трясущиеся при разговоре подбородки, выглядел он отнюдь не комично.

— Я настоятель этого собора, имя мне Эгберт. А вот он, — священник указал на Александра, — конокрад и, возможно, убийца. Этот конь принадлежит собору. Минувшей осенью наш посланник отправился на нём в Аморбах и исчез. Мы выяснили, что он не добрался даже до ближайшего города. А теперь ты смеешь явиться на нашем коне в святую обитель!

— О, это явное недоразумение, святой отец, — вступился за Александра Элезар. — Конь достался мне как трофей в поединке в Любеке, а этот монах — мой спутник. Бой был честным, что засвидетельствовано местным священником, отцом Иоанном, и, кроме того, может быть подтверждено князем Генрихом, властителем Вагрии. Свидетелями боя были и брат Александр, которого вы обвиняете, и вот этот паломник из самого Иерусалима. К тому же я сам служу епископу Шлезвига, и вот грамота, подтверждающая это, — к нашему общему главе, святейшему папе Урбану в Рим.

Глаза настоятеля, поначалу терявшего уверенность, блеснули торжеством.

— Урбан — отлучённый епископ, а вовсе не святейший папа. В Риме восседает святейший папа Климент, а этот лжеепископ Урбан хоть и сумел ненадолго там утвердиться и даже, как до нас дошло, провёл лжесобор в Пьяченце, но затем бежал — то ли в Арелат, то ли ещё дальше, в земли франков.

Друзья переглянулись. О том, что в Италии сейчас целых два папы, они знали. Одному это было известно из рассказов отца и учителей, второй помнил из уроков истории. Подобное разделение папского престола стало следствием долгой борьбы между светскими государями и папой римским за право назначать епископов в европейских землях — право инвеституры. Собственно, каждый король считал, что вправе ставить епископов. Тот же епископ Сигвард, наставник Элезара, был назначен королём Дании, но позднее получил подтверждение из Рима и, главное, сам твёрдо поддерживал первенство папской власти, будучи человеком верующим и неплохо разбираясь в каноническом праве, которое однозначно стояло на стороне римского понтифика. Но особенно ожесточённая борьба велась между чередой римских пап и императором Генрихом IV. Конечно, речь шла не о древней Римской империи с легионами, а о новой, которую иные называли «варварской», — той империи, что раскинулась на землях бывшего Восточного Франкского королевства, чьим ядром были германские герцогства саксов, тюрингов, баваров, а также включала Лотарингию, часть Италии, Бургундию и многие другие земли.

В будущем весь этот разноплеменной конгломерат назовут Священной Римской империей германской нации, и просуществует он в том или ином виде до начала XIX века. Но сейчас несколько пап, избранных соборами епископов, противостояли папам, избранным на соборах, созванных императором. Епископы и аббаты, каждый из которых являлся влиятельной хозяйственной единицей, разделились в зависимости от того, кому подчинялись: назначенным императором или папой. Правда, и здесь хватало политики: иные переходили из одного лагеря в другой, заключали союзы, шли на компромиссы. Но, судя по всему, этот клирик был на стороне императора.

— Арелат — это Италия или Франция? — тихо уточнил Александр.

— Ни то ни другое. Это королевство Бургундия между ними. Раньше его называли Арелат, по столице, городу Арль, — пояснил Элезар, вздохнул и обратился к настоятелю:

— Ну хорошо, пусть всё обстоит так, как вы говорите. Но это лишь значит, что нам надо держать путь в земли франков. Что же касается коня, всё сказанное остаётся в силе. Или вы желаете поссориться с его преосвященством Сигвардом и князем Генрихом?

Священник задумался, а стражники, которых он явно привлёк, чтобы «поймать вора с поличным», уже откровенно заскучали и делали вид, что просто стоят и дышат воздухом. Ввязываться в разбирательство им совершенно не хотелось — очевидным преступлением тут и не пахло.

— А кто ещё может подтвердить ваши слова?

— Да любой торговец или путник из Любека, кто был там в те дни. А вообще-то легко послать гонца в Любек, и он подтвердит всё сказанное.

— Хорошо, я отказываюсь от обвинений, — мысль принести извинения настоятелю даже в голову не пришла. — А коня отведите в конюшню. Пусть конюх взглянет, не испортили ли вы такого красавца.

— А чем вы можете подтвердить, что это ваш конь, святой отец? — расслабившись и откровенно издеваясь, спросил Элезар, погладив коня по морде; тот всхрапнул, будто подтверждая, что тоже ничего не знает о притязаниях церковника. — Он принадлежал хускарлу князя Генриха и достался мне в честном поединке. Ни о каком вашем посланце ни я, ни конь понятия не имеем.

Клирик аж задохнулся от возмущения, и подбородки его затряслись, словно гребни боевого петуха.

— Да я! Да вы! Схватить их! — заорал он.

Стражники было перехватили копья, но их старший, видимо десятник, поднял руку.

— Спокойно. Никто никого не хватает! Если вы, святой отец, желаете обвинить этого юношу в присвоении вашего имущества, зовите господина Лантберта — пусть официально вызовет его в суд. Застань мы вора на месте преступления, я бы разобрался немедленно. Но тут я не вижу оснований для ареста посланника епископа Сигварда. Или вы видите?

— Но он же не желает отдавать коня!

— Именно поэтому я и говорю, что у вас спор, который подлежит разрешению в суде. Но сперва надобно официально призвать его туда, для чего и нужен судебный исполнитель господин Лантберт. А я тут бессилен, — терпеливо объяснил стражник.

Настоятель и сам уже смекнул, что, публично признав правдивость слов юноши, он перевёл дело из публичного обвинения в частное, и теперь в голове у него мелькало: не обратится ли спор в церковный суд? И если так, не придётся ли передать дело на рассмотрение епископа Сигварда? Но отступать ему не хотелось — он, что называется, закусил удила.

— А если они просто сбегут? Судебный исполнитель в воскресенье и шагу не сделает!

— Вы собираетесь бежать? — обратился стражник к путникам.

— Пф-ф, так они и признаются… Конечно, исчезнут! — проворчал настоятель, но стражник пропустил это мимо ушей.

— Не беспокойтесь, бежать мы не намерены. Передохнём и дождёмся окончания этого представления. Поселимся пока где-нибудь в городе. Уж гостеприимством вашего прекрасного храма злоупотреблять не станем, — улыбнулся Элезар.

— Ещё бы! Чтобы ноги вашей здесь не было! — снова взъярился настоятель.

— Ни ноги, ни копыта, уважаемый, — опять осклабился франк.

Дальнейшие крики вновь разбушевавшегося настоятеля путники слушать не стали и удалились в сопровождении стражников, с которыми у них завязался вполне благожелательный разговор о новостях, о том, где можно найти ночлег, и о видах на урожай.

Устроились все трое в пристройке у одного из стражников — по сути, в сарае, но мягкого сена там хватало, было сухо, а стены защищали от ночной прохлады. Этого оказалось вполне достаточно, тем более плата вышла чисто символическая. Аглаека тоже взяли к себе. Как выразился Александр: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Фраза так понравилась Элезару, что он твердил её к месту и не к месту. Кроме того, Александр хотел присматривать за неугомонным паломником, чтобы тот не выкинул очередной фортель с проповедями. Город-то христианский, но положение сложилось щекотливое, а что именно станет вещать Аглаек, заранее не мог бы, кажется, сказать и он сам. «Божественное вдохновение» — так называл свою болтовню этот проходимец.

Впрочем, особой мудрости от простого бывшего крестьянина, как они сумели выяснить, ждать и не приходилось. Аглаек в самом деле бывал в Иерусалиме, во множестве монастырей по всей Европе, даже в Константинополе и Риме, но образованнее или умнее от этого не стал. Впрочем, и глупцом его назвать было нельзя — противоречивая, по мнению Александра, личность. Паломник нахватался по верхам и мог даже цитировать отдельные места Писания, причём на латыни, что во многих местах считалось признаком великой учёности.

Всё время, пока они устраивались, ужинали за домом стражника, за ними, не скрываясь, наблюдал какой-то монах. Видимо, настоятель решил приставить соглядатая, не полагаясь на честность обвиняемых. Предложение Александра прогуляться по городу отвергли как нерациональное: и так было ясно, что в этой, пусть и огромной, но по сути деревне смотреть не на что, а грязь посреди улиц отбивала всякое желание месить её в поисках чего-то интересного. Оставшуюся часть дня посвятили в основном тренировкам и болтовне, продолжая учить языки.

На следующее утро во двор въехал господин на невысоком вороном коне. Особой толщиной он не отличался, но живот выдавался вперёд прямо-таки необъятно, словно господин проглотил глобус. Александр, только что завершивший утреннее омовение у корыта, тотчас подумал о болезнях пищеварения и нередко сопутствующем им скверном характере, который гость не замедлил проявить:

— Эй ты, плебей, кто здесь посланник епископа Сигварда? Позови своего господина!

Не то чтобы Александр был гордецом, но и ездить на себе никому не позволял, а потому столь презрительное обращение его задело.

— Ты слугу своего будешь на побегушках гонять! Слезай с лошади и ножками ступай в сарай. Там тебя Элезар, может, и примет. А может, и нет — как сам решит.

— Что?! Да как ты смеешь так со мной разговаривать, раб?!

Надо сказать, что Александр услышал и понял сказанное совершенно правильно. Гость использовал немецкое «раб» — «серв», звучавшее почти как латинское «servus», а не современное монаху из будущего «склаве». Александр уже отмечал про себя, что современный ему немецкий многое заимствовал из вульгарной латыни даже в этих землях, которые к старой Римской империи никогда не относились — та сюда попросту не дошла. Но германцы сами пришли в слабеющую и разваливающуюся империю более полутысячи лет назад, завоевали Галлию и с тех пор переняли многое от бывших хозяев тех земель. Славян же пока в основном называли именно свободными славянами, а не рабами; слияние этих понятий произойдёт позже, когда Вагрия и прочие славянские земли окончательно падут под пятой немецких феодалов. Впрочем, в среде работорговцев слова «славяне» и «рабы» уже и сейчас порой считались синонимами — из-за обилия «живого товара», поставляемого вечно враждующими племенами. Однако на сей раз Александр не сомневался: говоривший желал именно оскорбить и унизить, а не угадал его происхождение. От внезапной злости инок перешёл на великий и могучий:

— Раб?! Слышь ты, б*, ряженое благородие, иди-ка ты на хй, м*дак конченый! Сейчас я тебе такую п*ду вставлю, что всю жизнь икаться будет! Да я тебя, паскуда б*ская, в землю зарою!**

Мужик на коне озадаченно затих, вслушиваясь в незнакомые, но чем-то притягательные обороты. Смысла он не понял, лишь догадываясь по интонации, но почему-то проникся глубоким уважением к этим новым, неизвестным ему словам. Ему вдруг остро захотелось их запомнить и при случае употребить. Прямо магия какая-то.

— Кхм… Пожалуй, я должен извиниться. Теперь я вижу, что вы никак не можете быть слугой господина Элезара, — произошла ошибка. Мы как-то не с того начали. Моё имя Лантберт, я имею честь быть судебным исполнителем славного города Бардовикк. Мне поручено уведомить господина Элезара о необходимости явиться завтра в полдень на суд, который состоится в городском совете.

— Другое дело, — широко улыбнулся Александр. — Сейчас позову Элезара, вы ему и вручите свою повестку.

— Какую повестку?

— В суд, говорю, пригласите.

— Да-да, именно вызвать в суд я и намеревался.

Не тратя больше слов на пустую перепалку, монах зашёл в сарай и растолкал всё ещё спавшего Элезара. Тот сперва не мог взять в толк, чего от него хотят, а затем принялся торопливо приводить себя в порядок.

— Да брось ты, иди выслушай этого индюка, и будем завтракать.

— Думаешь? Ну ладно, пойду.

Выйдя во двор в одних штанах и с сеном в волосах, Элезар вежливо поздоровался, а судебный исполнитель поморщился, но ответил на приветствие и представился.

— Имею честь говорить с господином Элезаром, посланником епископа Сигварда?

Дождавшись кивка, Лантберт продолжил:

— Господин шультгейтс Юрген Дитфрид уполномочил меня вызвать господина Элезара в суд по спору между настоятелем собора Петра и Павла и им самим касательно имущества в виде коня. Заседание состоится завтра, в полдень, в здании городского совета, куда господин Элезар обязан явиться безоговорочно. Если не явятся обе стороны, суд отменяется, а с вызываемой стороны взыскивается судебный сбор. Если же не явится одна из сторон, имущество присуждается явившейся, а с неявившегося также взыскивается сбор.*

— Э-э… благодарю. А как у вас проходит суд?

Судебный исполнитель посмотрел на Элезара как на деревенского простака, которому следовало бы знать о здешних порядках, но всё же снизошёл до объяснения:

— Вы оба предстанете перед шультгейтсом — он вершит суд в городе от имени герцога. Будет осмотрено спорное имущество, затем вы сможете представить свидетелей и прочие доказательства принадлежности вам коня. После этого шультгейтс вынесет решение: либо предоставит вам время для новых доказательств, либо ему самому потребуется время, дабы определить, кто прав.

— А кого можно приводить в свидетели и какие доказательства принимать? — уточнил Александр.

— Любых свободных людей. Что касается доказательств, то в силу моих должностных обязательств я не вправе вам помогать. Сами поразмыслите, что могло бы доказать ваше право на коня.

С этими словами судебный исполнитель откланялся и удалился, унося с собой облако самодовольства, которое, казалось, витало вокруг него, словно некие пары.

— На рынок нам надо.

Оба друга обернулись на голос. В дверях сарая стоял Аглаек, задумчиво и сонно посасывающий соломинку, которая, вообще-то, вряд ли отличалась чистотой при таком соседстве с животиной.

— Что? Зачем нам на рынок? — спросил Элезар.

— Да чтобы торговцев найти, — усмехнулся проповедник. Элезар лишь недоумённо захлопал глазами.

Александр, уже догадавшийся, куда клонит их спутник, пояснил:

— Наверняка не мы одни за эти дни прибыли из Любека. Многие по реке шли и обгоняли нас, а кто-то и морем мог успеть. Да и по дороге не одни мы ехали. Почти наверняка здесь есть те, кто присутствовал при поединке. Их можно привлечь как свидетелей: они подтвердят, что ты честно добыл коня. Главное для нас — доказать, что ты получил его законно. А уж где его взял покойный проигравший — вопрос второй. Если и важен, то пусть по этому поводу спорят с князем Любека. У него, кажется, и родня среди саксонской знати имеется. Так что — удачи им.

— А может, и сейчас попросить судебный поединок?

— Во-первых, между лицами духовного звания его никто не разрешит. Я вообще удивлён, почему нас позвали в герцогский суд, а не к епископу. Ты хоть и не клирик, но мы официально служим епископу и выполняем его поручение. Здесь явно кроется какая-то причина, и её тоже не худо бы выяснить у знающих людей. А во-вторых, Элезар, сказано: «Не искушай Господа Бога твоего». Один раз тебе просто повезло. Я хоть и не великий знаток в схватках, но отчётливо видел: та смерть была для Маркуса Ингвардсена трагической случайностью.

— Это не было случайностью! Это была его ошибка. Я заметил, что он высоко поднял щит, и воспользовался этим. Да, Господь был на моей стороне, но ошибку совершил он сам, а я использовал свой шанс. Моя победа не случайна.

— Не будем спорить. Но уверен ли ты, что Бог и в этот раз будет на твоей стороне? Ты ведь понимаешь, что тот викинг запросто мог ограбить караван или, того проще, убить случайного путника на большой дороге. Ты сам говорил, что этим не гнушаются ни крестьяне, ни люди благородные — особенно младшие сыновья каких-нибудь мелких владельцев лёнов. Выходит, конь, если такое случилось, и впрямь принадлежит церкви. И станет ли Господь при таких обстоятельствах на твою сторону в судебном поединке?

Элезар задумался. Подобные доводы не приходили ему в голову. Он даже на мгновение готов был отдать коня церкви… но всё же рисковал за него жизнью, это был его трофей, и расставаться с ним просто так не хотелось. А Александр добавил, закрепляя его сомнения:

— В конце концов, законный суд — это тоже в какой-то мере суд Господа. Не зря апостол сказал: «Будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро».

Последний довод убедил Элезара положиться на герцогский суд. Но как в судебном поединке следовало защищать себя оружием, так в словесном поединке надлежало защищаться иначе. Поэтому, закончив утренние сборы и позавтракав, они отправились на рынок.

Практически первым, кого они там встретили, оказался их недавний знакомец купец Святовит из Ратибора. Тот сразу узнал бывших пленников и собутыльников.

— О! Кого я вижу! Не думал, что вы задержитесь в этом городе. Мне казалось, вы спешите попасть в Рим, друзья мои!

Путники поприветствовали купца и поведали о своей беде.

— Да уж, смотрю, вы умеете находить неприятности в каждом городе, куда ни приедете! Как вы только дожили до своих лет? — рассмеялся Святовит, но, заметив их мрачные лица, заговорил серьёзнее: — Слушайте, не переживайте. Я выехал сразу за вами на следующий день, но плыл с целым караваном. Здесь сейчас находятся двое почтенных купцов, которые могут подтвердить вашу историю. Мы с ними полдороги обсуждали, как лихо ты, Элезар, расправился с Маркусом, только и разговоров было!

Юноша смутился, поблагодарил и попросил свести его с этими знакомыми Святовита. Тот оставил товар на слуг, и они втроём направились к торговым рядам.

Рынок Бардовикка представлял собой почти привычную даже Александру картину — сельский рынок: крытые лавки с навесами, на которых был разложен товар. Крупногабаритное продавали по образцам, а сам товар хранился на складах, но сделки заключались здесь же, на месте. В целом все доверяли качеству и тому, что товар соответствует образцам, — репутация имела значение. К тому же не было никакого смысла показывать одно, а подсовывать другое: сперва вышел бы скандал, потом дело дошло бы до суда, и суд вряд ли встал бы на сторону мошенника, а это могло навсегда закрыть торговлю в Бардовикке, не говоря уже о судебных издержках. Время от времени такие споры возникали, и мошенников — как продавцов, так порой и покупателей — жестоко наказывали, без членовредительства, но с полным разорением. Потому на подобное решались либо единожды и не собираясь возвращаться в город, либо от отчаяния, когда разорение и без того стояло на пороге.

Оба знакомца Святовита оказались славянами, и лавки их располагались не слишком близко друг к другу. Первый, к которому они подошли, торговал пенькой — тканью растительного происхождения. Александру стало любопытно, из чего её делают, но расспрашивать он не стал, решив, что сейчас есть дела поважнее*. Договориться с торговцем по имени Любомир не составило труда: выяснилось, что он был среди тех, кому наливали пиво в таверне после победы Элезара. Посмеявшись воспоминаниям, они отправились дальше.

Вторым знакомцем оказался бородатый торговец оружием по имени Дражко. В Бардовикк он прибыл скорее за товаром, но, чтобы не ехать порожняком, привёз на продажу материалы для стрел, жилы и прочее, потребное охотникам и воинам. Всё время, пока ему объясняли ситуацию, он стоял с таким угрюмым лицом, что и Элезар, и Александр уже решили, что получат отказ, однако тот согласился. Правда, чётко обозначил причину: оказывается, он крепко недолюбливал «этого сукина сына» Маркуса Ингвардсена, убившего на поединке его дядю, а потому помочь «удачливому засранцу, отправившему мерзавца к сраной Хель» счёл делом чести.

Удачно завершив дела и выпив по кружке пива со Святовитом, все трое вернулись в дом к стражнику и провели остаток дня, обсуждая, как вести себя на суде, и продолжая тренировки.

Сноски:

* Пьяченца — город в Северной Италии. ** Арелат — королевство Бургундия, называвшееся по столице, городу Арлю. *** Шультгейтс — должностное лицо, судья от имени герцога. **** Ну, Александр этого так и не узнает, а вам расскажу, так как это любопытно. В те времена ткани растительного происхождения в Северной Европе делали изо льна, конопли и, как ни странно, крапивы. Последние были самыми дешёвыми, но по трудоёмкости производства все они были одинаково сложны и нетехнологичны. На получение ткани уходил год и даже больше. Однако это была важная строка экспорта, в том числе Российской империи даже в более поздние времена вплоть до XIX века. Хотя технологии совершенствовались.

Глава 8. Бардовикк

Утро встретило друзей хмарью и дождём. Если какие-то остатки хорошего настроения до того у них и были, то с момента, как они выехали к обеду в сторону городской ратуши, улетучились полностью. Трудно быть бодрячком, когда едешь на суд по лужам и грязи, а сверху на тебя льёт ледяная вода, и смотрят угрюмо чёрные облака, которые разве что грозой не сверкают. Даже не трогавшее их до этого наблюдение какого-то монашка теперь вызвало раздражение. Хотя прогнать его не решились. Немного утешило их только то, что все они были верхом, а монашек плёлся по окончательно раскисшим улицам на своих двоих, еле поспевая, и даже разок навернулся в грязи.

Прямо на площади перед ратушей, четырёхэтажным зданием фахверкового типа под двухскатной крышей, их ждали купцы со слугами. Все также были верхом. Прибыл и Святовит, чтобы поддержать своих новых друзей. Купцы, как и явившиеся на суд, были закутаны в куполообразные плащи с накидкой на голову, но вода, казалось, лила отовсюду, попадая даже под капюшон. Святовит чувствовал себя в компании наиболее комфортно, так как догадался надеть и куклус, островерхий колпак из кожи, прикрывавший и верхнюю половину тела. Такой обычно носили норманны зимами. Элезар, когда увидел такой способ защиты от влаги, аж крякнул от досады. Он почему-то к такому простому и надёжно предохраняющему от дождя решению сам не пришёл. Но его зимняя одежда осталась у деда, и сожалеть о ней было поздно.

Служка, открывший дверь ратуши, но не решившийся выйти на холодных ливень, прикрикнул, что их уже ждут и судья готов начать рассмотрение. Скорее угадав, чем услышав, что им кричит городской служащий, они спешились, привязали лошадей к коновязи под навесом. Там же они оставили и хмурых слуг, чтобы присмотрели за животными, а сами зашли в двери ратуши, обильно заливая пол потоками воды с одежды.

— Господин судья вас уже ждёт! — воскликнул, немного угодничая, встречающий их молодой человек, похожий на писаря. — Также прибыл отец Эгберт! Поднимайтесь же скорее на второй этаж и проходите в первую дверь направо, там вас ждут.

— Благодарю, — ответил за всех Элезар и, скинув на лавку мокрую одежду, спутники двинулись по направлению, которое им указали.

Комната, в которой должен был состояться суд оказалась не очень большой, но вполне пригодной, чтобы вместить тот десяток человек, что явились на заседание суда под председательством наместника герцога в городе. Шультгейтс Юрген Дитрфрид оказался правильно сложенным и явно сильным мужчиной средних лет с густой рыжей шевелюрой и бородой. Выглядел он вполне доброжелательно и поприветствовал появившихся в комнате, отсалютовав им небольшой глиняной кружкой. При этом из неё вылетело пару капель, и вошедшие почувствовали приятный и острый запах вина с какими-то приятными пряными нотками. Все ответили на приветствие. Писарь, сидящий чуть ниже шультгейтса за отдельным столиком, и вовсе приветливо махнул рукой Святовиту. Тот с улыбкой кивнул в ответ и шёпотом сказал Элезару с Александром, что это его знакомый по торговым делам. Наблюдавший за этой пантомимой настоятель церкви надулся и скорчил непонятное выражение лица, как будто его немного тошнит.

— Присаживайтесь справа, и, пожалуй, начнём, — пробасил судья. — Отец Эгберт, вы не прочтёте молитву перед началом суда?

Настоятель кивнул, встал и начал читать молитву. Когда он закончил, то все присутствующие, кроме славянских купцов, перекрестились. Александр при этом заметил, что саксонцы крестятся всеми пятью пальцами по современному католическому обычаю, в отличие от него и Элезара, которые крестились вполне привычным ему троеперстием сверху вниз и справа налево. Только настоятель крестился сам всеми перстами, а затем осенил присутствующих уже двоеперстием, как Христос на старинных иконах. «Бардак какой-то» — мелькнуло в голове у Александра, но он отбросил эти мысли, так как начался судебный процесс.

— Итак, властью, данной мне герцогом и советом города, я, шультгейтс Юрген Дитфрид, в присутствии судебного исполнителя господина Лантберта и секретаря совета города господина Гейламира уполномочен рассмотреть судебный спор, относительно которого мы сегодня собрались. Настоятель храма Петра и Павла отец Эгберт требует от господина Элезара вернуть украденного ранее неизвестными лицами коня, а также уплатить штраф за животное в размере его десятикратной стоимости. — На этих словах судья даже чуть приподнял брови и посмотрел на настоятеля с недоумением, но тот лишь уверенно кивнул. — Что же, вопрос о размере штрафа будет нами рассмотрен позже, после установления принадлежности животного и оснований его перехода господину Элезару. Отец Эгберт, я только сегодня прибыл в город и, признаться, не очень успел узнать суть дела, не могли бы вы рассказать о своём ви́дении ситуации?

— Конечно, господин судья. Несколько месяцев назад…

— Говорите конкретней, — перебил его судья.

— Э-э, извините, — сбился с мысли настоятель, — не понял, что вы имеете в виду?

— Если говорите о том, когда произошли какие-то события, то старайтесь называть даты, когда они случились. Хотя бы примерно.

— Хорошо. Итак о чём я… Ах… в том году, на следующий же день после дня святого Мартина, мы отправили посланника, брата Петра, к игумену и главе нашей миссии в обитель Аморбах. Посланник выехал на жеребце, принадлежащем собору, имел с собой достаточную сумму на все нужды в пути, а также небольшой дар для нашего монастыря. Когда через некоторое время не пришло никаких известий, мы забеспокоились. Я направил одного из своих помощников поискать следы брата Петра. — Настоятель указал на монаха с точёным аскетичным лицом, сидящего рядом с ним. — Это был брат Иоанн. Однако уже на следующий день, к вечеру, он вернулся. И поведал, что, приехав в соседнюю деревню по дороге, выяснил, что брат Пётр там не появлялся. После чего брат Иоанн объездил и другие деревни в том направлении, и нигде не слышали о нашем посланнике. Тогда он вернулся в церковь, а я направил нового посланника, брата Бруно, в Аморбах. Через месяц он вернулся, передав новые наши дары, но сообщив, что брат Пётр точно до монастыря не добрался и никто его там не видел. И вот два дня назад ко мне подошёл брат Бруно в сопровождении трёх стражников и сообщил, что видел коня брата Петра и человек, который на нём ехал, направляется в собор, как он услышал от одного из охранников городских ворот. Я подошёл к людям, на которых указали стражники, но вот этот человек — он указал на Элезара — сказал, будто он посланник епископа Сигварда, а коня выиграл в бою с каким-то хускарлом князя Генриха. Вот и всё. Коня я прошу вернуть, а также заплатить штраф за его пользование.

— В десять его стоимостей? — уточнил судья.

— Да, ведь это очень хороший и обученный конь.

Судья хмыкнул и скептически посмотрел на настоятеля.

— Кто может подтвердить сказанное?

— Брат Иоанн, брат Бруно и несущий послушание на конюшне послушник, его зовут Николас.

— Вам есть что добавить? — обратился к свидетелям судья.

— Да, господин Юрген, — встал и поклонился брат Иоанн. — Когда я искал следы пропавшего, то нашёл небольшую часть цепи в лесу, не доезжая Люнебурга. Я подумал, что это остатки вериг брата Петра, и внимательно осмотрел окрестности. В роще неподалёку я видел обломок окровавленной стрелы. Но ни тела брата Петра, ни следов борьбы не обнаружил. Однако думаю, что там на него и напали неожиданно из засады. Возможно, выстрел из лука — и он свалился с коня, обломав стрелу.

— Понятно. Молодой человек, как тебя, Николас? Подскажи, ты видел коня?

Послушник подхватился с места и торопливо закивал.

— Да, господин Юрген. Я не осматривал его близко, но Рейна, так зовут коня, я узна́ю и из сотни. Я же его принимал от матери, стало быть. И учил.

— На нём есть клеймо?

— Нет, господин Юрген. Его готовили для конюшни епископа Вюртенбурга. Мы в таком случае клейма не ставим.

— Ясно. Что же, давайте послушаем вторую сторону.

Элезар встал, разволновавшись и непохоже на себя, запинаясь, рассказал об обстоятельствах боя и получения коня. Вроде бы сказал всё как было, но почему-то у него было острое чувство, что что-то он упустил или был недостаточно убедителен. Правда, по лицу судьи о том, к какому решению он склоняется, было решительно непонятно. Затем выступили купцы, которые лишь коротко подтвердили сказанное Элезаром.

— Что же, мне всё ясно, и я готов вынести решение. Возможно, кто-то хочет что-то добавить к сказанному? К сведению обоих участников, на будущее, приводите больше свидетелей. Право владения должно подтверждаться хотя бы семью голосами.

— Господин Юрген, а мне позволено будет задать вопрос? — встал и подал голос Александр.

— А вы, собственно, кто?

— Меня зовут брат Александр. Я послушник одного из монастырей Руси, а сейчас сопровождаю посланника епископа в его путешествии, — на ходу сочинил и при этом ни разу не погрешил против истины монах. — И я присутствовал на бое Элезара. Кстати, полностью подтверждаю всё им сказанное и другими свидетелями.

— Ну, спрашивайте, только быстро. Признаться, я устал от утренней поездки, а дело простое, незачем тянуть.

— Я лишь хотел уточнить, в случае если собственность будет признана за собором, городу Бардовикку и герцогу ведь обязательно нужно будет выяснить причину попадания коня к хускарлу князя Генриха и, в случае выяснения, что тот причастен к какому-то преступлению, надо ведь будет стребовать с князя штраф? Не может же город оставить смерть священнослужителя без расследования и наказания?! Тем более если они произошли в окрестностях города.

— Да-да. Этот монах говорит правильные вещи! — подскочил со своего места настоятель церкви.

Шультгейтс посмотрел на них обоих мгновенно помрачневшим и строгим взглядом.

— А ну, сядьте оба!

От его тона, казалось, мороз прошёл по помещению, и оба сделавших свои замечания участника процесса плюхнулись на лавки.

Судья задумался на мгновение, но тут же его посетила какая-то мысль.

— Отец Эгберт, а ведь тело брата Петра так и не нашли и до сих пор достоверно неизвестно, умер ли он или, быть может, продал коня и сейчас пьёт вино где-нибудь в таверне в землях славян, франков или тюрингов?

— Да как такое можно было подумать, господин судья?! Брат Пётр — благочестивый монах из монастыря Аморбаха! Ах, как он пел в хоре!

— Вот то, как он пел, меня совершенно не интересует. Меня интересует, есть ли какие-то доказательства, что брат Пётр вообще умер и конь не был отдан им на каком-то законном основании кому-либо, а затем без всякого преступления — на этом слове он сделал нажим — тот перешёл к хускарлу князя Генриха?

— Ну-у, стрела окровавленная. И вериги.

— И точно установлено, что это кровь брата Петра и его цепь?

— Нет, таких доказательств нет, — вынужден был признать настоятель. — Но я уверен, что такого не могло случиться, — всё же добавил он.

— Боюсь, вашей уверенности мало, уважаемый отец Эгберт. Итак. Суд решил. — Шультгейтс сделал эффектную паузу. — Поскольку у суда нет оснований сомневаться в показаниях свидетелей, суд установил, что конь, на котором выехал брат Пётр из собора, и тот конь, которого приобрёл господин Элезар, — это одно и то же имущество. Однако, поскольку ни одна из сторон не привела достаточно свидетелей и, кроме того, не было представлено никаких доказательств незаконного выбытия имущества из владения собора, а напротив, было установлено, что господин Элезар приобрёл его в качестве трофея по законам Божьего суда в ходе судебного поединка, то у суда нет оснований изымать имущество из его владения и передавать настоятелю собора Петра и Павла отцу Эгберту. Поскольку никто ничего не приобрёл во время настоящего процесса, то плата за процесс не берётся ни с кого. Штраф за наговор на господина Элезара так же не берётся, так как наговора и каких-то обвинений не было. Так постановил суд! — внушительно закончил шультгейтс.

— Я буду жаловаться герцогу! — подскочил священник.

— Останьтесь, отец Эгберт, со мной на обед, я вам кое-что хочу объяснить в своём решении, — почти прошипел судья. — Остальных больше не задерживаю.

Все раскланялись и удалились.

Едва выйдя за порог, все стали нахваливать Александра и хлопать его по спине в знак одобрения. Было очевидно, что его вопрос заставил судью принять именно такое решение. Вышедший вслед за всеми секретарь, знакомый Святовита, только подтвердил эту уверенность, разъяснив, что по его опыту, обычно судье достаточно выяснить, кто первым владел имуществом и обстоятельства выбытия из владения. Законные они были или нет, и если нет, то неважно, кто и как его приобрёл позже. Имущество всегда возвращалось законному владельцу, хотя обычно без штрафа с того, кто его приобрёл, если тот получил его не в результате преступления или не мог знать о преступлении.

Предложение Элезара отметить победу в таверне вызвало горячее одобрение. Только мрачный торговец оружием Дражко отказался, сославшись на дела. Зато вместо него присоединился секретарь городского совета Гейламир. Такой представительной компанией они и направились по лужам сквозь стену воды в рекомендованное им же заведение.

На следующее утро Элезар и Александр проснулись с больными головами и обещаниями себе больше никогда не пить, впрочем, в том же арендованном ими у стражника сарае. То, как был проведён вечер накануне, помнилось весьма смутно, но, кажется, обошлось в этот раз всё без приключений. Аглаек, слава Богу, тоже был на месте и спал в стоге сена сном праведника.

День был посвящён сборам и проработке маршрута, а на следующее утро все трое выехали наконец из Бардовикка и направились в сторону Парижа.

Дорога не была утомительной, ведь ехали они хотя и не по широким трактам, но по местам хоженым и населённым достаточно густо. Было время и на становившиеся уже привычными для Александра и Элезара тренировки, и на обучение, и даже на выслушивание баек Аглаека, который словно забыл о своей миссии и даже не пытался проповедовать в проезжаемых ими деревнях. Между деревнями же они были настороже, опасаясь разбойников, ночевали же подальше от дороги и сторожась по ночам. Однако в пути невольно любовались окружающей природой.

А посмотреть и восхититься было чем. Весеннее разнотравье усыпало окрестности. Иногда они ехали через волшебные сиреневого цвета поля, густо усеянные вереском. В этот момент казалось, что они попали в какую-то сказочную страну, где водятся феи. И это именно волшебные крылатые создания сурово ворчат, перелетая с цветка на цветок, а не мохнатые шмели. Иногда дорога шла через можжевеловые заросли, дарящие такой одуряющий запах, что казалось, от него пьянеешь. Трава же была такой зелёной, что ослепляла. Погода тоже радовала, за что они не уставали благодарить Господа, вспоминая ужасный дождливый день, который застал их в Бардовикке.

Двигались они вроде бы и неспешно, давая отдых лошадям, но всё же достаточно споро. Уже на четвёртый день путники достигли озера Дюммер и маленькой рыбацкой деревушки Лембрух, которая принадлежала крупному землевладельцу и одному из вернейших сторонников герцога Саксонии Магнуса – Йоахиму де Трефхольту. Его замок стоял совсем неподалёку, но к нему они не свернули и даже не узнали бы о том, что он существует. О нём поведала словоохотливая вдовушка, у которой они остановились, чтобы передохнуть в дороге, искупаться в неглубоком озере с тёплой водой и поесть домашней горячей пищи. Правда, в меню была в основном речная рыба, за которой каждое утро на собственноручно сделанных лодках-долблёнках отправлялось немногочисленное мужское население этого местечка, выгодно отличавшегося от других чистотой и порядком.

В деревеньке был и совсем скромный постоялый двор, но там было не протолкнуться от повозок и людей торговца, шедшего в сторону земель франков, как и они.

По пути к озеру они проходили мимо каравана, и Александра заинтересовал товар, который вёз этот торговец. Оказалось, что значительная его часть была живым. Это были рабы. Но не это привлекло Александра. Рабство вызывало у него отвращение, но он уже много раз видел в этом времени невольников, которые, похоже, в целом были вполне довольны своей судьбой, а поведением и статусом внешне абсолютно не отличались от обычных слуг или крестьян. Только вот эти рабы были не такими. Их было десяток крепких мужчин, похожих на воинов, и ни одной женщины. При этом все были закованы в колодки. Но привлекло его даже не это, а разговор их между собой. Дело в том, что он понял абсолютно всё, что они говорят о своих жёнах, семье и даже о так знакомом ему Владимире. Больше всего их язык был похож на церковнославянский, который Александр, конечно, очень хорошо знал. Отличия были, но вся речь достаточно хорошо понималась.

— Эй, люди, вы откуда будете? — обратился он к ним.

Молодой обозный с кудрявыми и длинными волосами, который приглядывал за пленниками, перестал жевать краюху хлеба и перехватил копьё, но не вмешался. Насторожились и невольники.

— А ты что, мил человек, по-нашему говоришь? — наконец заинтересованно спросил самый старший из них, чернявый мужчина лет сорока с виду, хотя скорее младше, так как выглядели рабы не лучшим образом.

— Ну, как слышите.

— Владимирские оружники мы, из городского полка. Да пару людей здесь есть крестьянского труда.

— А сюда, аж в Саксонию, как попали?

— То долгий рассказ, мил человек.

— А если коротко?

Невольник горько усмехнулся.

— Можно и коротко. В позапрошлом году вышли мы в составе войска против поганых половцев в битве у Триполья. И был я там десятником. Разбили наши полки по очереди и бежали все, кто куда. Мне с остатками моего десятка удалось пробиться к лодкам, и направились мы вниз по течению в Торческ. Только сами себе хуже сделали. Обложили поганые город и держали в осаде. Мы уж и траву ели, когда подошло подкрепление из Киева. Но куда там, разбили их, а город вече после этого порешило сдать. Повязали нас и забрали в кочевья. Долго же мы там провели времечка. А нынешней зимой продали нас польскому купцу. Одно только и счастье, что всех нас вместе, кто в моём десятке был, продали. Пятеро нас осталось, вместе со мной. Да трое крестьян, что прятались за стенами Торческа с нами. Верными соратниками в этих невзгодах оказались. Ну а тот нас перепродал нынешнему нашему, выходит, хозяину — жидовину Шимону. Теперь везут нас продавать ещё далее. Уж и не ведаю куда.

— А в колодки вас за что заковали?

— Так бежать пытались, мил человек, — с каким-то надломом улыбнулся десятник. — Как поняли мы, что всё дальше и дальше нас уводят от родного дома, так и решились на побег. Но куда там… — он зло сплюнул, но слюна повисла на доске, и это невинное событие так задело его, что он аж завыл от досады, а из глаз его покатились дорожки слёз.

Смотреть, как взрослый, много повидавший, крепкий мужик ревёт и скулит, было выше сил Александра, и он вернулся к ожидавшим его в стороне Элезару и Аглаеку.

— Что случилось, друг? — спросил его Элезар.

— Это мои сородичи с Руси, — пребывающий в смешанных и мрачных чувствах, угрюмо ответил монах. — Элезар, мы должны им помочь!

Глава 9. Лембрух

— Ты в своём уме, Александр?! Это просто невозможно! — уже второй час увещевал сильно раздражённый Элезар.

Путники сидели на берегу озера у костра, жарили на прутьях рыбу и на пару с Аглаеком пытались образумить товарища, которому в голову взбрела совершенно дикая мысль — освободить нескольких рабов только потому, что они его сородичи. Разговор шёл по какому-то странному кругу, вращаясь вокруг необходимости освобождения русичей, способов это сделать и — с другой стороны — полной невозможности, да и отсутствия в том нужды.

— Ну пойми ты, Элезар! Не могу я их бросить! Ты не разговаривал с ними, а я говорил. Для них рабство хуже смерти. Им житья не будет. Стоит расковать — и они снова попытаются бежать. Тогда их забьют насмерть или чего хуже сотворят. Проще их прямо здесь, в озере, утопить, чем везти дальше!

— Да умеют рабов ломать, не переживай. Они же не первый год в неволе — чего раньше не бежали?

— Как бы ни умели укрощать строптивых, а не понимаешь ты, что русскому человеку свет без родной земли не мил. Покуда они рядом с Русью были, ещё теплилась надежда, что город соберёт выкуп и вернёт своих ратников. Я же говорил: родом они из Владимира, что стоит в Волынском княжестве. Войны они городские, не ополченцы. Профессионалы. Сражались за Русь и Христову веру. В плен сдались, только когда от голода совсем умирали, обложенные язычниками. Таких принято выкупать, и непонятно, почему в этот раз не случилось. Надо придумать способ их освободить, Элезар, как ты не понимаешь?! Они же христиане! Как можно единоверцев в рабстве оставлять?

— А что же, рабы — не люди? Хотя… ты мне, наконец, подал мысль. Ты слышал, что папа Иоанн VIII запретил продавать христиан в рабство, в том числе добровольно?

— Это… который женщина? — попробовал припомнить что-то смутное на эту тему Александр.

— Что? Какая?.. Ах, вот ты о чём! Фу! Ну и сказки! Слышал я эти побасёнки. Их ещё можно тёмным сервам пересказывать, которые древнюю статую от монумента папе римскому не отличат, но тебе, священнослужителю, болтать, будто епископом Рима была женщина?! Правда, говорят, в Римской империи нынче всякие небылицы, порочащие понтифика, поддерживают с благоволения самого императора. Но это выдумка, конечно! Фантазии черни и противников власти Рима, не более. Я имею в виду реального, а не выдуманного папу римского Иоанна VIII, который ещё несколько столетий назад запретил продавать в рабство христиан. Правда, это повсюду нарушается, но сам-то закон есть. И если убедить торговца, что его строптивые рабы — христиане, то удастся изрядно сбить цену и выкупить их.

— Выкупить рабов?! — взвизгнул Аглаек. — Притом что у вас есть святая цель и вы даже близко к Гробу Господню ещё не приступили?!

— И правда, Элезар. На это же, наверное, всех наших денег не хватит. Может, уговорить его освободить их просто так или запугать? — засомневался и Александр.

— Вряд ли получится, хоть и можно попробовать, — убеждённо, уже явно придя к решению, ответил Элезар. — И в конце-то концов ты прав. Сам посуди: какой смысл идти к Гробу Господню испрашивать прощения грехов, если по дороге совершать новые? И какие же мы христиане, если пройдём мимо страданий единоверцев? Тем более, ты говорил, этот торговец — иудей?

— Да, так сказали пленники.

— Вот. Тем более. Эти распявшие Христа давно уже почти всей торговлей рабами заправляют. Они да мусульмане. Но мусульманам не больно-то удаётся проникать в христианские земли из-за постоянных войн, а эти шныряют через границы, будто у них повсюду родственники.

— Вообще-то, так и есть, — улыбнулся Александр. — Поверь, куда бы ты ни пришёл, хоть в сам Рим, везде найдёшь это племя.

— Ну и решено. А денег… Денег найдём. Для чего они ещё и нужны, если не на доброе дело?

— Но, может, всё же…

— Всё, я так решил. Это мои деньги, и мне решать, на что их тратить.

Возразить было нечего, хотя Александру стало очень стыдно за то, что он фактически вынудил юношу, так хорошо к нему относившегося, рискнуть и поставить под вопрос всё их предприятие из-за какого-то, как он теперь думал, каприза. А ведь он видел себя старшим сопровождающим, призванным уберегать порой импульсивного молодого человека от беды.

«Нет, это не каприз! Я же видел этих людей. Бросить их в рабстве — всё равно что убить. Нельзя допустить их гибели, иначе ни я себе не прощу, ни тем более Элезар с его добрым и благородным сердцем», — одёрнул себя и продолжил убеждать монах.

Поспорив ещё немного, но уже вяло, без азарта, явно понимая, что решение, пусть и не самое лучшее, уже принято, они все вместе отправились к торговцу, которому принадлежал караван.

Их пропустили без лишних вопросов и проводили к центру стоянки, где возле походного шатра, а не в тесном помещении постоялого двора, и находился искомый человек. Если бы не нос с лёгкой горбинкой, даже Александр не догадался бы, что перед ним еврей. Впрочем, и эта деталь была едва заметна и скорее дорисовывалась воображением монаха, чем бросалась в глаза. Одет всё ещё бодрый, пожалуй, даже крепкий мужчина с седой бородой и яркими голубыми глазами был в дорогие, хотя и тёмных тонов вещи. Мужчина вкушал баранину, судя по аромату, разливавшемуся по поляне. На походном столике стояли и другие блюда, а торговец скорее возлежал, чем сидел, на странной гнутой конструкции, напоминавшей шезлонг с подушками. Рядом на низком стульчике сидел раб и что-то читал господину. В основном на столе была рыба, но Александр узнал даже, кажется, сушёный инжир, который видел здесь впервые.

Увидев приближающихся гостей, торговец окинул их оценивающим взглядом и, махнув рабу, чтобы тот удалился, поднялся навстречу. Гостям он поклонился, те ограничились кивками, приветствиями и представлениями. Хозяин тоже представился, назвавшись Шимоном. Затем последовали дежурные фразы о здоровье, погоде в пути — словно гости и хозяин были давно знакомы, — и лишь после этого еврей обратился к Элезару с вопросом о цели визита.

— Уважаемый Шимон, позволь сперва задать вопрос: что тебе известно о пленниках, которых ты везёшь на продажу в Галлию?

— Ты спрашиваешь о тех славянах, что закованы в колодки и сидят под охраной? — уточнил торговец, сделав глоток вина.

— Да, меня интересуют именно они. Точнее — что тебе о них известно.

— Это славяне откуда-то из языческих земель. Строптивы. Пытались бежать. А большего мне о них знать и не требуется. Кроме их цены, разумеется.

— Дело в том, что все эти люди — христиане. А как ты знаешь, торговать христианами в империи запрещено. Да и вообще нигде нельзя продавать христиан — это запрещено и во Франкии, и в прочих христианских землях.

— А если я везу их не в земли христиан? — прищурившись, спросил еврей.

— Тогда это тем более нарушение. Христиан нельзя продавать мусульманам.

— А с чего, мой дорогой друг, ты заинтересовался ими? И с чего ты взял, что они христиане?

Друзья обсудили этот и другие вопросы ещё у костра, и потому Элезар ответил без запинки:

— Мой друг, монах, расспросил их. Он знает их язык. Обстоятельно выспросив — не только на словах, но и о сути нашей веры, — он совершенно уверен, что они христиане. Без обмана. Невозможно, чтобы язычники читали молитвы наизусть и крестились.

— Что же, это меняет дело, — усмехнулся торговец. — Придётся им отработать свой долг, а он очень велик. А потом будут свободны.

— И это меняет дело?

— Ну как же! — всплеснул руками торговец. — Они ведь почти свободные люди теперь. Всего лишь должники. И поэтому я, конечно, не продам их самих — я продам их долг. И они будут должны уже другому человеку, не мне. А тот волен либо отпустить их, либо принудить полностью отработать всю сумму.

— А не кажется ли тебе, уважаемый Шимон, что это лишь способ всё-таки продать их как рабов — и что за такое тебя могут серьёзно наказать? — с нажимом спросил Элезар.

— Не кажется, — всё так же расслабленно и улыбаясь ответил еврей, никак не отреагировав на некоторую агрессию собеседника. — Так делают все в христианских землях. И торгуют хоть франками, хоть саксонцами, хоть норманнами, хоть даже надменными греками. Точнее, их долгами или суммой выкупа, положенной за пленников. А уж торговлей славянами и вовсе никого не удивишь.

— А скажи мне тогда вот что, уважаемый Шимон: какова же их цена?

— Не меньше тысячи пфеннингов.

— Да помилуй Бог! — вскрикнул даже Аглаек, но Элезар только рассмеялся.

— Я совершенно с тобой согласен, уважаемый Шимон, это весьма высокая цена за восьмерых человек. Но я готов выкупить их долг.

— За восьмерых?! — Теперь пришла очередь торговца вскрикивать и всплёскивать руками. — Да что ты такое говоришь?! Это цена за одного! И то я назвал тебе далеко не самую высокую и готов принять её лишь себе в убыток — даже расходов на этих бездельников не возмещу!

— Уважаемый Шимон, ты же, кажется, хотел лишь окупить расходы или долги этих людей?

— Конечно! Но я же заплатил за них, и заплатил даже больше, чем говорю тебе!

— А мне вот достоверно известно: когда их продавали язычники, польский торговец купил каждого всего за пять овец и одну корову. Это сто пятьдесят пфеннингов за человека. Затем он продал их тебе за вино с Рейна. И отдал ты за них ровно десять бочек. А это значит — двести десять пфеннингов за человека, а то и двести. Они сами эти бочки грузили, возили и даже слышали свою цену от торговца. Так о какой же тысяче за каждого ты мне толкуешь?! — повысил голос Элезар.

— Но я же кормил и поил их в пути! — снова всплеснул руками еврей.

— Похлёбкой раз в день в течение месяца? — рассмеялся ему в лицо юноша. — Добавь к их долгу пятьдесят пфеннингов, как если бы ты кормил их мясом — целыми тушами, а не жижей. Ты же хотел только возместить расходы? Так вот твои расходы составили самое большее тысячу семьсот тридцать пфеннингов. И я готов заплатить их прямо сейчас.

Торговец, сперва опешивший и явно не готовый к такому точному расчёту, быстро взял себя в руки.

— А вот что, юноша, о какой такой продаже долга мы толкуем? Не хочу я продавать их долг. Будут работать на меня, пока всё не отработают. — Мужчина самодовольно улыбнулся.

— Хм, а знаешь что, уважаемый Шимон, — а поедем мы, пожалуй, к господину Йоахиму, владельцу здешних земель. Да поговорим с ним о том, как некий еврей берёт в плен добрых христиан, а потом заставляет их отрекаться от истинного Бога и мучит в колодках, потому что те не соглашаются. А ещё у меня много хороших знакомых в Совете Бардовикка, где ты наверняка ведёшь торговлю. Им я тоже непременно отпишу об этом случае.

Еврей внимательно и сурово посмотрел на Элезара.

— Юноша, я уважаемый торговец. И, к слову, ссужаю деньгами самого герцога Магнуса. Мне кажется, вы слишком много на себя берёте и слишком много болтаете. А если вам вдруг в голову придут ещё какие-нибудь глупые идеи — у меня достанет охранников, чтобы вас переубедить. И не забывайте: все иудеи находятся под защитой самого императора!

— По-моему, всем нам надо успокоиться, — примиряюще сказал Александр. — Уважаемый Шимон, никто не хотел вас оскорбить. Поймите и нас: эти люди действительно христиане. И нам, их единоверцам, больно видеть, как они томятся в плену. Их захватили язычники, и вы, конечно, могли об этом не знать, но вы понесли расходы, и мы готовы их возместить, чтобы освободить собратьев от долга. Вам незачем везти их далеко. Быть может, вы полагаете, что где-то во Франции или у арабов получите за них больше? Но уверены ли вы, что довезёте их? Они уже пытались бежать и будут пытаться снова, будьте уверены. Где ручательство, что при этом их не покалечат или не убьют? А болезни? Они истощены и могут умереть в дороге. Тогда вы не получите ничего. Подумайте сами, какая сумма вам кажется разумной, в том числе и за то, что мы снимем с вас этот риск? Только будьте добры — не нужно торговаться и завышать цену. Назовите окончательную и разумную.

Еврей причмокнул, что-то прикидывая в уме; Элезар оскорблённо сопел, но сдержался. Наконец Шимон, завершив расчёты, обратился уже демонстративно к Александру.

— Хорошо. Ты говоришь разумно, юноша, и это ласкает мне слух. Во Франции я получил бы за них не меньше четырёх тысяч. И путь туда уже не так долог. Думаю, такая сумма была бы приемлемой.

Элезар хотел что-то возразить, но Александр жестом попросил его промолчать, и тот подчинился.

— Вы всё же назвали самую высокую цену, которую могли бы выручить при большой удаче. Однако… Вам должно быть известно, что в прошлом году король был отлучён от Церкви епископом Шартра?

— Я слышал об этом.

— А известно ли вам, что это вызвало войну против короля со стороны графа Анжуйского?

— Нет, об этом я ничего не слышал.

— И тем не менее, как, по-вашему, отреагировал бы граф Фульк на похищение женщины, которую считает женой? Ведь именно за союз с ней короля и отлучили. Может, до вас вести и не дошли, но во Франции сейчас неспокойно, а где неспокойно и происходят сражения — там много пленников. И цена на них падает. Кроме того, как мы недавно узнали, папа римский сейчас направляется во Францию или уже там.

— Да, это мне известно.

— Так вот, ручаюсь вам, что он подтвердит отлучение короля, — почти шёпотом сказал Александр. — Не кажется ли вам, что это приведёт к всеобщему восстанию против короля?

— Это возможно, — снова согласился торговец. — Я понимаю, на что вы намекаете, молодой человек. И эта информация кое-чего стоит. — Он помолчал. — Хорошо, я готов отдать вам всех восьмерых славян за две с половиной тысячи пфеннингов. Но это последняя цена! — поспешно добавил он, заметив, что Александр собирается ещё что-то сказать.

Монах посмотрел на Элезара. Тот, помедлив, кивнул.

— Скажите, уважаемый Шимон, — обратился Элезар к торговцу, — а во сколько вы оцените вот это? — и он протянул тонкий, но довольно крупный золотой браслет.

— Тысяча, — не задумываясь, ответил торговец.

Элезар передал браслет ему в руки и посоветовал присмотреться повнимательнее.

— Ну хорошо, пусть будет полторы тысячи, — поморщился тот. — Но торговаться больше не стану.

Вслед за браслетом Элезар передал два мешка — один побольше, второй поменьше.

— Золото? — удивился торговец.

— Пересчитайте.

Подсчёты, взаимные расшаркивания и даже пара стаканов неплохого вина завершили сделку.

— У нас остались деньги на путешествие? — поинтересовался Александр, когда они шли к месту, где содержались пленники.

— Хватит в лучшем случае до Парижа. Хотя если не останавливаться на постоялых дворах, где очень дорого, то, возможно, доберёмся и до юга Франкии.

— А с людьми?

Элезар остановился и медленно повернулся к другу.

— Ты предлагаешь взять их с собой?

— А ты предлагаешь бросить их здесь, посреди Саксонии? Долго они тут протянут? И как доберутся до Руси?

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — понимающе улыбнулся Элезар.

Они уже подошли к месту, где всё тот же курчавый парень стерёг рабов. Показав купчую и быстро объяснившись с юношей, они объявили пленникам их новое положение. Положение свободных людей, которых больше не смеют заковать в колодки.

Радость освобождённых была огромна. Они и плакали, и пытались обниматься, несмотря на онемевшие руки и ноги. Вскоре вернулся их охранник вместе с бородатым, угрюмым и звероватого вида мужиком лет тридцати, который быстро освободил всех от колод. Пленники долго разминали руки, стонали и снова благодарили освободителей. Наконец все вместе отправились к тут же занервничавшей от увеличившегося числа постояльцев вдове. Здесь паре мужиков пришлось отдельно объяснить: если они не хотят снова угодить в колодки, теперь уже за преступления, то знаки внимания к женщине должны быть исключительно вежливыми. Все, а не только двое слишком ретивых, вняли предупреждению.

Вечером они сидели вокруг огромного костра, ужинали и решали, что делать дальше. Бывший десятник, которого звали Богдан — не только формальный, но и неформальный лидер пленников, — попросил Элезара и Александра рассказать, как удалось их освободить и что с ними будет. Слово взял Александр, поскольку мог изъясниться на очень похожем на их язык церковнославянском. Изучая этот сугубо богослужебный язык, никогда не бывший разговорным, довольно глубоко на первых курсах семинарии, он понимал разницу между тем, как отдельные слова и понятия будут восприниматься в далёком будущем, и их значением в стародавние, а теперь настоящие для него времена. Русичи говорили на очень похожем, хотя и несколько упрощённом языке, понимали Александра, а он прекрасно понимал их. Это немного напоминало беседу высокообразованного профессора, сыплющего сложными словами, с малограмотным деревенским парнем: обоими понимается не всё, но вполне достаточно, чтобы объясниться на простые темы.

— Итак, други, освободили мы вас просто. Мы вас выкупили. За это кланяться надобно не мне, — повысил он голос, перекрывая загомонивших мужиков, — а Господу Богу и Элезару. Он по здешним меркам, почитай, как боярин, так что относитесь к нему с уважением. Он в нашей компании главный. Не буду скрывать нашу цель. Идём мы очень далеко, в земли, где когда-то распяли Господа нашего Иисуса Христа. — Александр перекрестился, а за ним и все остальные, только русичи двуперстием. — Поход этот дальний, возможно, затянется надолго, есть у нас и другие дела во Франции, а почти все деньги ушли на ваш выкуп. — Мужики притихли и стали переглядываться.

— Это чего ж, мы теперь боярину, выходит, должны и закупы его? — поинтересовался самый мелкий и бойкий мужичок с клочковатой бородкой, один из крестьян, попавших в плен вместе с ратниками.

— Нет. Никакого денежного долга на вас нет, — успокоил их Александр. — Деньги Элезар знает где взять, и честно. Но есть у нас к вам предложение: идти с нами. Помолиться вместе у Гроба Господня, совершить паломничество к Святым Местам, испросить у Господа прощения грехов. А уж потом отправляться на Русь. Мы посоветовались и рассудили, что в дальнем пути крепким отрядом, в котором есть опытные ратники, идти и легче, и безопаснее. И предлагаем мы вам не грабительский поход, а богоугодное паломничество — вам и самим хорошо бы его совершить в благодарность за избавление от рабства, потому что действовал нашими руками сам Господь.

Все снова перекрестились.

— Век за вас Бога молить будем, но скажи, отче, а уйти к родному дому нам дозволено? — опять спросил тот же мелкий мужичок.

— То ваша воля. Пару монет на дорогу дадим — уж не взыщите, больше не можем, — припасов кое-каких и пожелания доброго пути, — успокоил его Александр.

— Подумать надобно, боярин, — ответил за всех десятник.

— Не боярин я. Считайте, что монах.

— Хорошо, отче. Завтра дадим ответ тебе и боярину Элезару.

— Вот и ладно, — улыбнулся Александр.

Они просидели ещё около часа, знакомясь и рассказывая друг другу разные истории, а затем Элезар с Александром удалились спать в дом. Аглаек же остался у костра с кувшином пива и освобождёнными, которые улеглись далеко за полночь.

Утром бывшие пленники объявили своё решение. Трое пожелали покинуть отряд и на свой страх и риск отправиться домой. Двое крестьян и один воин из Владимира, у которого остались молодая жена и двое детей и который только о них и думал. Он обещал передать весточки семьям остальных ратников из окончательно уменьшившегося бывшего десятка Богдана. К некоторому удивлению Александра, вертлявый мелкий мужичок, накануне больше всех допытывавшийся, можно ли уйти домой, по имени Малом (или Большак, как звали его старшим сыном), решил остаться и идти ко Гробу Господню. Причём имя Мал, опять же к удивлению монаха, было христианским, а вот Большак — как раз вторым, языческим.

Все пожелавшие остаться — ровно пятеро — целовали новые, вырезанные из дерева крестики в верности Элезару до окончания путешествия, клялись исполнять его приказы, защищать и биться за него, а он, в свою очередь, поклялся кормить и поить их и разделить с ними все тяготы пути. Принеся друг другу некое подобие вассальной клятвы, все проводили троих путников, отправлявшихся в далёкую и опасную дорогу на Русь. На сей раз обошлось без слёз — эмоциональный накал спал, все успокоились и снова ощутили себя свободными людьми, имеющими какой-то выбор в жизни, пусть и не такой, о каком когда-то мечталось. Однако видно было, что идея паломничества с благодарением Господу за избавление от плена легла на благодатную почву, и среди решивших остаться царило даже некоторое бодрое оживление.

Вскоре двинулся и оставшийся небольшой отряд. Путь их лежал к ближайшему епископству — Оснабрюку, месту, где когда-то дикие германцы разбили стройные походные колонны легионеров Квинтия Вара. Но путники этого не знали. А знали они, что в епископстве им могут помочь с деньгами. Элезар был в этом совершенно уверен, хотя и не говорил, на чём основана его убеждённость.

Уже следующим утром они приблизились к крупному монастырю, вокруг которого раскинулось небольшое поселение.

Глава 10. Оснабрюк - Реймс.

Оснабрюк был основан несколько столетий назад Карлом Великим. Прежде он имел статус епископской резиденции, но также являлся торговым, культурным и образовательным центром. Здесь основателем империи Каролингов была построена одна из старейших школ будущей Германии.

Город быстро вырос вокруг резиденции епископов и стал весьма богат. А где богатство, там в те времена быстро появлялись норманны. Дорого епископству обошлась политика отсутствия укреплений и упование на защиту Господа и короля. Соборы, школы, даже дома простых людей, с которых почти нечего было взять – всё было подвергнуто разграблению и сожжению. Однако место за столетие, что называется, было намолено и, как и всякое святое, долго не пустовало. Епископство восстанавливалось. Снова приходили норманны и всё уничтожали. И снова всё отстраивалось заново.

Последние полвека, когда на севере язычество окончательно уступило христианству, стало значительно спокойнее. К тому же теперь город мог рассчитывать не только на императора, но и на поддержку чрезвычайно влиятельного и сильного архиепископа Кёльна. Поэтому Оснабрюк , этот средневековый Феникс, в который раз воскресал из огня.

На месте старого горевшего несколько раз собора Святого Петра, частично с использованием сохранившихся стен почти завершилось строительство нового. Ещё более величественного, крепкого и прекрасного. И не объяснить, как серый камень и угрюмое торжество геометрических форм может внушать благоговение. Да ещё и проёмы в стенах определённо напоминали бойницы, а не двери на небеса. Видимо, какие-то мысли о новых осадах в голове епископа всё же бродили. Однако же все жители города обожали свой Собор, гордились им и непременно крестились, проходя мимо, считая, что уж этот защитит их город от разрушения и простоит века.

Вокруг Собора были восстановлены здания школы, строились каменные, простые деревянные и пока что немногочисленные в этих местах фахверковые дома. Имелся даже огромный сад, немыслимая блажь. Но ещё позапрошлый ординарий епископства Бенно любил тишь и зелень. Он и сам выходил подстригать кусты, ухаживал за цветами, а его преемник Марквард, любивший тишину и покой , не только расширил сад, но и приказал соорудить крытую галерею и поставить повсюду лавки под навесами, отчего изначально небольшой садик приобрёл вид парка из значительно более поздних эпох. Нынешний епископ, носящий победоносное имя Вихо, был человеком, в отличие от своих предшественников более приземлённым. Доход, расход, строительство, покупки и продажи интересовали его больше, чем духовные размышления в тиши зелени. Но парк не зарастал, так как Вихо более всего прочего ценил порядок. И потому храмовые служки непременно выравнивали, поливали, следили и уберегали доставшееся от предыдущих епископов изумрудно-цветочное сокровище.

Чем отстраивающийся город обзавёлся в изобилии, так это церквями. Пока что в основном деревянными, но всё шло к тому, что многие из них вскоре должны были быть заменены каменными строениями. И первой такой, вероятнее всего, должна была стать построенная на пожертвования многочисленных торговцев церковь Святой Марии, возвышавшаяся рядом с рыночной площадью.

А вот стен не имелось. Оснабрюк снова уповал на Господа и защиту короны. И потому путешественники, заплатив небольшую пошлину за проезд через каменный мост, пересекли неширокую, но достаточно глубокую по весне реку, и оказались на неестественно узкой улочке между небольшой башенкой и домами. Буквально через мгновение та привела их на главную площадь. Помои по мостовым не лились и то хорошо. При воспоминаниях о загаженном отходами Бардовикке передёргивало даже Элезара. Напротив : повсюду был образцовый порядок, и организация вывоза отходов и мусора, а вернее, их слива в речушку, были на высоте.

Путники выехали по левую сторону от центрального входа в Собор и потому пересекли всю площадь, прежде чем добрались до многочисленных и сразу каменных, основательных хозяйственных построек. Но вот место для ночлега путников при резиденции епископа, а также конюшня были деревянными. Оба здания были почти одинаковыми и напоминали просто большие сараи. Там путники за небольшое пожертвование смогли расседлать и оставить животных, сбросить в отделённой перегородкой комнатёнке свои личные вещи, а также оружие. И хотя всем хотелось перекусить, сперва они направились в церковь, чтобы присутствовать на службе.

В соборе Святого Петра было многолюдно, несмотря на середину недели. Служба уже шла, и как раз начиналось причастие. У входа стояли женщины, пытающиеся успокоить плачущих младенцев, но когда путники заходили в храм, то прихожанки бодро ринулись вперёд, как только к двум священникам выстроилась длинная очередь страждущих приобщиться Тела Христова. Александр заколебался было, стоит ли ему принимать Причастие по западному католическому обряду, ведь, как он знал , католики причащаются только хлебом. Православные же принимают вино и хлеб вместе, веря, что те становятся истинными Кровью и Телом Христовыми. Но тут он рассмотрел, что священник макает кусочки хлеба в чашу с вином и только после этого кладёт их в рот прихожанам. Видимо, никакого разделения на то, что прихожан можно причащать только хлебом, без вина, здесь ещё не существовало, а практика католической Церкви была подобна той, что веками до и после использовали на Востоке, в том числе на Руси. Поэтому , подумав, что по сути раскола окончательно ещё не произошло, Александр смело встал в очередь. Когда черёд дошёл до них, то Александр принял Причастие в рот, а вот стоя́щий после него Элезар принял хлеб в руки и часть хлеба откусил, а часть завернул в небольшой плат. Александр обратил внимание, что так делают довольно многие, в том числе и Аглаек. В монахе проснулся семинарист, требующий увещевать неразумных.

— Эй, ты чего творишь? — возмущённо зашептал он на ухо Элезару, когда они отошли в сторону. — Разве можно так обращаться с Причастием?

Аглаек и франк недоумённо уставились на него.

— В дороге можно принять, — сказал Аглаек.

— Утром хорошо понемногу, натощак… — неуверенно поддержал его Элезар.

— Ты же сын священника, друг, стыдно! — чуть не забывшись, где он находится, воскликнул монах. — Вы хоть понимаете, что это не просто кусочки хлеба с вином, а истинная кровь и плоть самого Бога?

Аглаек с Элезаром, не понимая, в чём их обвиняют, неуверенно переглянулись и кивнули.

— Ну и как вы себе представляете, не оскорбляете ли и не оскверняете ли вы Господа, заворачивая его величайший дар в грязную тряпицу и лапая его своими руками? А то, что кровь Господа впитается в тряпицу, а ты её потом, наверное, выбросишь или используешь как-то ещё?

Оба задумались. Затем Элезар достал тряпицу и аккуратно съел хлеб из неё. Аглаек , чуть помедлив, повторил его действия. Оба при этом выглядели расстроенными.

— Так-то лучше. Не переживайте. Вы же делали это из благочестивых побуждений, а не чтобы оскорбить Господа, — улыбнулся им Александр, и те повеселели, успокоенные его словами.

Компания стояла в сторонке у стены, и на них особенно не обращали внимания. Да и не сказать, что они сильно выделялись. Были здесь и другие люди в одежде, достойной непростого происхождения, а были и оборванцы, вроде русичей, хоть и успевших привести себя в порядок, но не обзавёдшихся новой одеждой. Однако и нельзя было сказать, что совсем никакого разделения не существовало. Люди побогаче смело проходили вперёд. Многие сидели на скамеечках, а двое самых ярко разодетых и, видимо, самые благородные, и вовсе в резных креслах. Однако и в толпе богатых выделялось пара нищих, стоя́щих на коленях даже во время чтения молитв и мешающих остальным, как действиями, так и запахом. Удивительно было, что хотя некоторые из благородных господ хмыкали носом на дурно пахнущих и выделяющихся соседей, но терпели.

Наконец, священник прочитал небольшой отрывок из Евангелия со своим пояснением, рассказал прихожанам о том, чем им следует помочь сегодня храму, и литургия благополучно завершилась. Почти все потянулись к выходу. Однако Элезар, напротив, приблизился к алтарю и о чём-то зашептался со служкой. Тот сначала помотал головой, после чего франк приблизился к нему и стал ещё что-то объяснять. Наконец, служка кивнул и убежал в алтарь.

Через некоторое время из него вышел священник. Взглянув на Элезара, он подозвал того жестом и что-то ему сказал. Элезар поцеловал его руку и вернулся к спутникам.

— Я договорился о встрече с епископом. Он сегодня не принимает, но для меня и Александра, как посланников в Рим, обещали сделать исключение. Предлагаю пока привести себя в порядок с дороги и перекусить. Не думаю, что у местных прислужников будут проблемы с тем, чтобы найти нашу компанию.

— Боярин, нам бы нормальную одёжу раздобыть, а? — обратился один из бывших владимирских ратников по имени Ратмир к Александру.

— И с оружием надо что-то решить, бронёй, — поддержал его десятник Богдан.

— Вскоре мы должны встретиться с епископом. После этого займёмся одеждой.

Ратники благодарно загудели.

В том же здании, где разместились путники, монахи после мессы кормили голодных, коих было достаточно много. За небольшую плату паломников посадили за отдельный стол и принесли не полупустую бурду из лука в воде, а вполне себе съедобную овсяную кашу с прожилками мяса и даже обильно разбавленного водой вина. Позавтракав, сильно разбредаться не стали. Кто-то занялся перекладкой вещей, кто-то пошёл посмотреть, как ухаживают за животными, а Элезар с Александром сходили умыться и переоделись. Монах надел подрясник и рясу ещё из XXI века и головной убор, который назывался клобук и произвёл при первой встрече сильное впечатление на Элезара. Он давно заметил, что местные реагируют на его хоть и не самое плохое, но и далеко не сверхдорогое одеяние, как на епископские одежды. Если бы оно было просто хлопковым или шерстяным, то, наверное, удивления не вызвало, а вот не мнущаяся, гладкая на вид и ощупь, блестящая и глубокого, тёмного цвета синтетика здесь была столь необычна, что сразу вызывала ассоциации с дорогими восточными тканями, вроде шёлка.

После этого они вышли прогуляться по площади.

Пространство перед Собором ровным квадратом примерно в несколько сотен квадратных метров замостили камнями. Эту площадку окружили в основном зданиями, которые являются церковными. Торговцам здесь ставить лавки не разрешали, для этого была отдельная, торговая площадь через улицу. Но всё же здесь можно было кое-что купить. Не нечто нужное путникам, но то, что и ожидаешь найти в церквях. На противоположном конце площади, фактически уже после входа в переулок притулилась церковная лавка со всякой мелочёвкой, от маленьких плетёных верёвочек до свечей и даже книг. Рядом с ней столпились вышедшие после литургии горожане и некоторое количество великовозрастных школяров, которые, видимо, тоже присутствовали на службе. Напротив, также уже в переулке довольно много места занимала мастерская по изготовлению надгробий и крестов. У входа в неё стоял молодой человек со скрещёнными руками, опершись на высокий чёрный обелиск у входа, и с непонятной усмешкой смотрел на толпу у лавки напротив.

Александра заинтересовал этот юноша, и он даже решился подойти и обратиться к нему.

— Здравствуйте. Простите, с моей стороны не будет слишком наглым поинтересоваться, чем вас развеселили эти люди?

— О, вы знаете, я каждое утро после службы получаю истинное наслаждение от созерцания глупцов.

— Глупцов?

— Конечно, а разве вам самому не кажется глупым заботиться о том, чтобы попасть в рай и тратить на это вполне земное серебро?

— Думаю, серебро, которое они отдают за свечи, иконы и прочие необходимые им для спасения души вещи, лишь выражает то, что именно является для них наиболее ценным.

— Дерево и воск? — усмехнулся юноша.

— Господь, Богоматерь и все святые. Они копят своё богатство там, где считают наиболее надёжным его хранить — на Небесах, — не поддался Александр.

— Ни Бога, ни благосклонность Святых не купить за деньги, — покачал головой парень. — А уж посмертие в нашем мире для всех будет одинаковым, сколько бы монет они ни опустили в монастырскую казну и как бы их ни зарыли на кладбище, в дубовом ли гробу или простой мешковине, каждого съедят черви.

— Это не попытка купить чью-то благосклонность, а жертва на храм. Эти люди просто так отдают Богу Богово.

Юноша покачал с сомнением головой.

— Вы уверены в своих словах? Возможно, вы лично считаете и понимаете, что, отдавая деньги в храме и получая взамен распятье, вы покупаете не Христа, а лишь совершаете милостыню, вы, я вижу, учёный человек и, кажется, священнослужитель? Язычники же развешивают ленточки, оставляют чашу со снедью за печкой, ставят молоко в мыльне, но я вам гарантирую, что также поступают и эти добрые христиане. И здесь они тоже просто исполняют некий языческий обряд. Я отдам что-то монастырю, а взамен получу что-то от Господа. «Воздаяние делающему вменяется по долгу, а не делающему вера его вменяется в праведность», — немного неточно процитировал юноша послание Римлянам.

В этот раз Александр не спешил с ответом. Он и сам наблюдал несколько раз у местных христиан языческие обычаи, да и в бытность своей алтарнической жизни в далёком будущем наблюдал полное непонимание смысла покупки свечей или написания записочек за упокой и за здравие близких. Причём не только у людей, случайно оказавшихся в стенах церкви, но и у воцерковленных и исправно посещающих службы. Казалось, у каждого есть какой-то свой Бог, с которым он надеялся договориться, ожидая не милости, а возврата долга.

— А имеет ли это значение? — наконец вздохнул он. — В конце концов, даже если у них и есть желания, чаянья, надежды на помощь Всевышнего, то нет ничего плохого в том, что они надеются на то, что этому поможет их трата в храме. В результате это реализация их ожиданий, а что же не есть вера, как уверенность в невидимом, как в видимом и в желаемом и ожидаемом, как в настоящем?

— Браво! — похлопал в ладоши юноша. — Это самое понятное объяснение веры, которое я слышал. Пожалуй, тут мне нечего возразить.

— Не моё, я лишь читал такое толкование на слова апостола, — не стал приписывать Александр себе определение из написанного лишь спустя много веков катехизиса Филарета Московского, знаемого наизусть любому семинаристу.

— И тем не менее вы поразили меня в самое сердце, лишив радости насмехаться над окружающими и спустив моё самомнение с купола храма на камни площади. За такие гадости я привык платить не менее чем кувшином вина!

— Признаться, и вы доставили мне немалое удовольствие, а потому я приму вашу оплату, — улыбнулся монах.

— Что же, так идёмте сейчас же!

Но тут к Элезару с Александром приблизился храмовый служка и сообщил, что их готовы принять и ожидают в саду. Извинившись и договорившись встретиться с юношей вечером, они отбыли к епископу.

Под довольно широким навесом за столом с постными, но довольно разнообразными блюдами их встретил уже достаточно пожилой человек. Тонзура его была окружена редкими седыми волосами, взгляд был полон усталости, но всё ещё внимателен и остр.

Оба путника приблизились с поклоном, затем приложились к предложенной для поцелуя руке и представились.

— Чего же вы хотели от меня, дети мои?

Элезар изложил уже стандартную их историю о посланцах епископа и перешёл к просьбе.

— Отче, для нашей миссии нас снабдили достаточной суммой, достаточно у нас было и собственных. Однако в дне пути отсюда мы встретили торговца иудея, который перевозил в том числе рабов с Востока, из земель славян, и мы посчитали богоугодным делом выкупить у него несколько христиан, попавших в плен к язычникам и затем проданных ему в Польше. Денег у нас осталось совсем немного. Могли бы мы взять для нашей богоугодной миссии заём в две тысячи пфеннингов?

Епископ Вихо поднял на него свои почти серые глаза и пристально взглянул.

— Могу ли я быть уверенным в возврате и чем ты можешь поручиться в этом, сын мой?

— Отче, я не могу точно сказать, когда мы вернёмся в эти места из Святой Земли, но в том, что мы вернёмся не позднее чем через три года, может послужить залогом не только верность моего слова, но и земля моего отца в Хайтебю. И… Вы знали его. Мой отец, священник Пётр, служил в этих землях перед своим подвижничеством в земли славян на севере. Насколько мне известно, по его рассказам вы оба были помощниками казначея в монастыре Святого Мартина.

— О! А я всё смотрю на тебя и думаю, где же я видел твоё лицо? — сразу же очень тепло улыбнулся ординарий. — С твоим батюшкой мы в молодости выпили немало монастырского пива, сваренного искусными монахами нашей обители. Он писал мне о тебе… Что же… Господь заповедал: «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся»… Епископство может занять тебе две с половиной тысячи пфеннингов.

Элезар благодарно склонил голову и снова приложился к руке епископа, благословившего его.

— А сейчас сядь со мной, отобедай вместе со своим другом и расскажи о своём отце.

— Батюшка умер, отче, — печально сказал Элезар, а затем присоединился к трапезе и поведал о последнем времени земной жизни отца.

После трапезы обоих проводили к церковному казначею, который отсчитал им две с половиной тысячи пфеннингов и составил закладную на имущество Элезара. Пятьсот из полученных тут же были записаны Элезаром в качестве пожертвования епископству, поэтому на руки они получили запрошенные изначально две тысячи. Процентов Святая Церковь за бескорыстную помощь ближнему не брала, но никто не запрещал ей получить пожертвование от благодарного прихожанина. Забавно, что даже самых ярых адептов аскетизма и установления строгих монастырских порядков эта совершенно обыденная практика совершенно не волновала.

Полученные деньги помогли прикупить кое-что для согласившихся пуститься с ними совместно в путь спутников. Но основные покупки решили оставить до Парижа, где торг и выбор был богаче, а цены благодаря этому ниже. Особенно на оружие, которое в землях франков делалось не в пример больше, чем у саксонцев.

Вечер же они с удовольствием провели в своей компании и с новым знакомым в остроумных пикировках и духовных беседах, попивая крепкое рейнское вино и восхваляя друг друга в здравницах.

Выехав поутру, путники с удивительным спокойствием за неделю добрались до Реймса, резиденции архиепископа, когда-то столицы королевства Франков и места коронации королей. Александр очень хотел посмотреть на старинный в его времени, а сейчас, должно быть, совершенно новый Рейнский собор, но несмотря на то, что в городе были и соборы, и множество величественных церквей, ничего похожего на то, что он несколько раз видел по телевизору и в интернете , он не нашёл. Город встретил их какой-то тишиной и малолюдностью. Вскоре стали понятны и её причины. По всей видимости, почти все местные жители, а может , многие с окрестных селений, собрались послушать проповедь какого-то нищего, окружённого толпой.

Даже стоя достаточно далеко, друзья слышали его мощный голос и вскоре поняли, что говорит он очень знакомые им слова. Проповедник , несомненно , вещал и призывал к походу на Иерусалим.

— Это он, — прошептал с каким-то благоговением и торжеством Аглаек.

— Кто? — спросил Элезар.

— О, друзья мои. Это сам Святой Пётр!

Глава 11. Реймс.

— О, друг мой Аглаек, как же я рад, что ты всё же вернулся в благословенный Богом Реймс! — воскликнул Пётр, опасно взмахнув бокалом вина, и принялся расспрашивать проповедника о его приключениях.

Все путешественники, не исключая русов, сидели за длинным столом в большом зале приёмов резиденции архиепископа Реймса. Кроме того , здесь находилось больше двух десятков рыцарей, в основном фламандцев и лотарингцев, но также и из иных графств и герцогств Франции и Германии. Самого хозяина дворца, построенного на основе уже почти не узнаваемой виллы какого-то знатного римлянина, в пиршественном зале не было. Архиепископ уехал по делам. Однако его почётный гость, странствующий проповедник Пётр, встреча с которым так поразила и обрадовала Аглаека накануне, распоряжался здесь как хозяин. И из его поведения следовало, что чувствует он себя в этой роли превосходно. Тон, с которым он отдавал распоряжения слугам , не допускал ни возражений, ни сомнений в праве их отдавать. Но этого человека нельзя было назвать заносчивым или тем более грубым. Он был приветлив и ласков с любым служкой. Улыбка его была не заискивающей и не отталкивающей, а искренней и доброй. Когда Аглаек представил ему после проповеди на площади своих спутников, то Пётр заговорил с ними не просто как старый знакомый, а как добрый дядюшка. Улыбаясь в свою очень густую, но аккуратно стриженую и недлинную бороду, он предложил им отведать пищу в гостеприимном доме местного владыки, на что они с благодарностью согласились. При этом его не смутил даже непрезентабельный внешний вид славян. Впрочем, и сам он был одет весьма скромно и походил внешне на простого монаха. Да собственно, именно монахом он и был.

Внимание и честь, оказанные в Реймсе Петру, объяснялись тем значением, которое он приобрёл за последнее время не только на своей родине, Севере Франции, но и почти по всему королевству Франков, а также землям Германии. Дело в том, что, будучи в паломничестве в Палестине, Пётр удостоился беседы с патриархом Иерусалима. Тот много жаловался на притеснения, говорил о нелёгкой судьбе и положении христиан под властью сарацин. А позже Петру , по его уверениям, явился во сне сам Господь и повелел рассказать обо всех злоключениях христиан в Святой Земле понтифику Рима. Явившись к папе Урбану II, Пётр на удивление легко смог добиться аудиенции. Грезившему паломничеством в Святую землю понтифику важно было понять, что происходит и подходящий ли момент, чтобы отправить туда множество верующих. И информация, а также горящие глаза, отражавшие пылающее сердце Петра, оказали огромное влияние на Урбана. Почти сразу было принято, может быть, и поспешное, и эмоциональное, но искреннее решение – помочь христианам. Об этом просил уже неоднократно и император Восточной Римской империи. И помощь ему даже уже оказывалась. Здесь же, как уверился Папа, устами монаха вещал сам Господь.

Пётр отбыл на север в город Верчелли, а затем в Клермон, имея письма и благословение первосвященника. Повсюду его горячие проповеди собирали толпы, а верные папству священники, настоятели и епископы оказывали должную поддержку.

В самом начале этих событий, чем-то напоминающих концертный тур рок-звёзд , Пётр и столкнулся с Аглаеком. Его, а также множество других монахов и мирян он сподвиг на самостоятельные проповеди в разных землях. Он отправил их повсюду нести слово Божье и призывы к походу. Сначала это были десятки людей, потом сотни. Проповедь была обращена уже не только к простым мирянам, но и к знати. Пока что никакой конкретики эти проповеди не несли. Людям лишь рассказывали о предстоящем Соборе всех епископов в Клермоне, бедствиях христиан и при этом о богатстве земель, в которые лежит путь паломников. Не сказать, что его последователи были столько же удачливы и красноречивы, как он сам. Но их количество делало своё дело. К самому же Петру стали присоединяться даже рыцари. Они взяли его под свою охрану. Некоторым из них он отдавал приказы, словно они его вассалы. Не высшая знать, но всё же вокруг Петра образовывалась определённая сила. Несколько десятков хорошо вооружённых рыцарей, которые поверх брони надевали балахоны монахов, сопровождали его в путешествиях уже постоянно, а часть отправились во Фландрию, где тоже происходили какие-то пока неясные события, связанные с проповедником.

— Встретить вас, брат Пётр, — это невероятная удача и для нас, — присоединился к беседе Элезар, а Александр едва не поморщился, еле сдержав эмоции. Юноша был просто очарован проповедником. Не он один, но за остальных Александр и не чувствовал себя ответственным. Элезар же, ничего не замечая, начал восхвалять Петра, который скромно улыбался, возражая относительно отдельных эпитетов в свой адрес.

Пётр, казалось, решал все их вопросы. Он взялся вооружить их сопровождение в виде славян. Он взялся доставить их к папе Урбану, который, как выяснилось, собирал духовенство через несколько месяцев в Клермоне. Взамен же он ничего не просил, но как само собой разумеющееся подразумевалось, что они будут сопровождать и охранять его, присоединившись к прочим рыцарям.

Почему-то Александру очень хотелось возразить против такого варианта событий, но доводов он не находил. Да, немного откладывалась и их встреча с папой Урбаном и начало паломничества в Иерусалим. Однако неплохо зная историю, Александр смекнул, услышав про Клермон, что вскоре будет произнесена историческая речь папы Римского и будет объявлен Крестовый поход в Иерусалим. Подробностей он, к своему сожалению, как ни тужился, не помнил, зная только, что тот будет удачным, хоть и кажется достаточно долгим, как бы не на год. В голове всплывали разрозненные сведения об осаде Никеи, Антиохии и, кажется, значительных грабежах по дороге, но в итоге крестоносцы возьмут Иерусалим.

Логично предположить, думал он, что раз поход будет долгим, то и трудным. Предстоят сражения, а отношение к христианам будет до и во время этих событий ужасным. Безопаснее и правильнее было бы присоединиться к походу, ждать окончания выйдет уж совсем долго, а пытаться сейчас отправиться самим — значит подвергнуться сильнейшей опасности в пути. С этой стороны предложения Петра, тем более способного подвести их к папе Урбану без всяких сложностей, тоже кажутся выгодными.

Так и не найдя доводов для возражений, Александр лишь непривычно молчаливо согласился с безальтернативным предложением войти в свиту Петра. Да его и не спрашивали. Элезар, похоже, всё решил. И хотя ранее юноша был отчасти даже послушен Александру, считая его чуть не святым, но сейчас, похоже, нашёл себе нового кумира.

Дар проповеди Петра, его одинаково искреннее участие и к простому крестьянину, и к богатому бюргеру или рыцарю, делали его объектом почитания не только для пылкого юноши. Ещё не минули в Европе времена, когда люди сдирали краску с икон, надеясь, что она исцелит от болезней или буквально поедали частички окладов, ели даже землю, где был убит тот или иной мученик, отчего образовывались не просто глубокие ямы, а настоящие промышленные карьеры. Неудивительно, что эти наивные люди почитали Петра живым святым.

До пути в Клермон Пётр собирался пройти ещё по городам севера Франкии, побывать в Париже, Орлеане, почти центре тогдашней жизни ближайших земель – Нормандии, а затем только отправиться к месту сбора духовенства и мирян. Учитывая, что им самим все эти путешествия не будут стоить ничего, так как они будут снабжаться местным духовенством, вариант выходил, как ни крути, наилучшим.

Обед тем временем затянулся, плавно перейдя в ужин. Пётр много размахивал бокалом, но почти не пил и очень мало ел. Рыцари же, дорвавшиеся до вкусной пищи славяне, да и сам Александр себя особо не ограничивали, а потому лишь некоторые из них разбрелись по выделенным комнатам. Бо́льшая часть присутствующих так и уснули перед столом, а то и под ним.

На другой день их провели в арсенал. Собственно, у архиепископа Реймса арсеналов было даже несколько. Им достался не самый богатый, а тот, что был рассчитан на набор ополчения и городской стражи, которые также находились в подчинении архиепископства.

Правда, так уж разгуляться им не дали, как и выбрать оружие и броню. Опытным взглядом оценив каждого из русичей, здоровенный монах, больше похожий на воина, безошибочно выдавал подходящую идеально стёганку с кожаными вставками, сделанными, похоже, больше для красоты. Больше всего эта куртка была похожа на толстый бронежилет, но длиннее и прикрывала ноги и частично предплечья. Судя по уверенному поведению русичей, никакого удивления у них такая броня не вызывала, да и Александру уже такие приходилось видеть во время путешествия, хотя вблизи рассмотрел и пощупал впервые. От такой брони он сперва хотел отказаться, так как пошёл с русичами из любопытства и за компанию, но его никто даже не спросил. Просто выдали стёганку, нож, чем-то похожий на обычный кухонный, но с круглой не очень удобной рукоятью, а также двухметровое копьё с коротким и широким листовидным наконечником.

«Бьют — беги, дают — бери», — рассудил он и, кое-как перехватив полученное, отправился вслед за остальными на выход из полуподвального помещения.

Щиты им не дали, хотя в арсенале они имелись. Впрочем, благодарить стоило и за выданное, так как они хорошо сэкономили.

Вечером была устроена тренировка взаимодействия в строю, привлёкшая внимание рыцарей. Русичи под командованием Богдана встали во вполне организованный, хоть и маленький строй и стали отрабатывать синхронные удары. Причём вертлявый Мал, который был крестьянином из ополчения Киева, от профессиональных воинов ничем не отличался и лишним не выглядел. Привлекли к тренировке и Александра, втиснув между ратниками. Элезар же хоть и встал в строй, но с краю, так как одно из его копий, значительно более длинное, чем те, что раздали в арсенале, было предназначено для конной сшибки. А второе, с которым он учил обращаться в дороге монаха, напротив было короче на полметра, чем те, которыми орудовали славяне. Оно тоже имело листовидный наконечник, но более длинный и с оковкой почти до середины древка. Это значительно более тяжёлое копьё было более удобным для боя и надёжным, так как его не перерубить мечом или топором, но в строю действовать было лучше одинаковыми и к тому же более длинными. Поэтому Элезар возглавил отряд, встав справа по краю строя и перехватив управление строем у Богдана.

Несколько собравшихся посмотреть на тренировку рыцарей вскоре не выдержали и удалились за бронёй, а позже присоединились. Другие посмеивались, но только до тех пор, пока Элезар не предложил им облачиться в броню и попробовать пробить строй. Враждебности не было. За столом вчера успели не только перепиться, но и сдружиться. Все были молоды. Среди рыцарей преобладали младшие дети землевладельцев, которым нечего было рассчитывать на наследство. Поэтому взыграл азарт на мужской спор. Вызов был принят. Копья быстро заменили деревянными палками, как и мечи рыцарей. И вот строй вооружённых крупными каплевидными щитами и палками рыцарей двинулся на изображавших копейщиков отряд. Рыцари стали двигаться неспешным шагом, держа строй и заставляя сердце Александра забиться чаще, а руки вспотеть при виде монолитной приближающейся стены щитов. Когда же они подошли почти вплотную, то ринулись на длинные шесты копейщиков, надеясь смять их и пробиться для удара. И к удивлению не смогли! Открывшись при рывке и разорвав строй, они тут же стали получать отталкивающие, пусть и не наносящие вреда тычки копейщиков, которые попятились синхронно назад, но не пропустили рыцарей на расстояние удара, а попытки отбить их «копья» в сторону были парированы благодаря тому, что держали их двумя руками крепко и надёжно. Даже Александр, как самый неопытный , сумел синхронно сделать шаг назад и удержать свой шест, когда по нему ударил меч, а затем ткнуть в грудь пытавшегося отодвинуть его копьё уже щитом рыцаря, который при этом открылся. Ещё через несколько секунд некоторым рыцарям всё же удалось продавить и разорвать строй копейщиков своими телами, облачёнными в кольчугу и толстые поддоспешники, а там и переведя учебный бой в быстро проигранные копейщиками одиночные схватки, но было понятно, что будь в руках копейщиков настоящее оружие, то рыцари сокрушительно проиграли бы схватку в первые мгновения, будучи пронзённые сильными ударами несмотря даже и на защиту. Хотя поражение и не было признано сразу, начался даже спор, но Элезар, которого пусть и не мгновенно, но свалил на землю Бодуэн, огромный, рыжий рыцарь из Фландрии, пошутил про то, что можно медведя остановить копьём, но не такую тушу. И когда Бодуэн громко расхохотался , обстановка разрядилась. Начались шутки и подначки, а потом атаки несколько раз повторили. Примерно с тем же результатом. Когда же решили организовать атаку копейщиков на строй рыцарей, то из этого и вовсе ничего не вышло. Когда копейщики приблизились, то брешей в стене больших каплевидных щитов обнаружить не удалось, а рыцари смогли, синхронно двигаясь вперёд , отбить попытки атак, и разбить не сумевших удержать строй копейщиков. Получалось и тем и другим удобнее было защищаться, а не атаковать.

В Реймсе они пробыли ещё больше недели. Александр потихоньку примирялся с мыслью о совместном путешествии с Петром и привыкал к совместным боевым тренировкам. Правда, и о молитве он не забывал, чем вызывал всеобщее уважение и, казалось, вернул близкое расположение Элезара, за которого переживал.

Пётр их к себе на обед более не приглашал, а пропадал на каких-то переговорах в сопровождении двух всегда одинаковых и наиболее доверенных монахов-рыцарей. Или проводил проповеди после служб, собиралось послушать которые становилось лишь больше и больше желающих. Как круги расходятся по воде, так и слухи о проповеднике расходились вокруг Реймса по окрестным селениям.

Лишь в начале июня они выдвинулись в Париж. Сборы прошли как-то буднично, но их уже фактически караван стал похож на купеческий. Несколько повозок, очень много лошадей. Однако и куча вооружённых людей при них. Не все в сопровождении Петра были воинами. Много было и простых крестьян, монахов, нищих. Пётр не гнал никого, но, похоже, какие-то указания на этот счёт получили сопровождавшие его рыцари. По крайней мере, так подумал Александр, когда те на первой же стоянке стали чуть не пинками прогонять простой люд. Возмущённые люди было стали взывать к своему кумиру, но тот молился в роще на удалении и не слышал их. Или делал вид, что не слышал, как опять же подумалось Александру, которому безобразная сцена была неприятна, но он посчитал себя не вправе вмешаться.

Дорога из Реймса до Парижа обычно занимала у путников несколько дней, но для их каравана она растянулась почти на две недели. Они останавливались в любом более или менее крупном поселении. Петра даже принял в своём замке граф Вермандуа.

Мощное укрепление со рвом, высоким валом и деревянными стенами, из которых выделялись бочкообразные каменные башни — замок в Шато-Тьерри, принадлежал графу с именем Гуго и титулом графа Вермандуа, герцога де Валуа. Гуго был младшим братом короля Франции Филиппа. Александру было очень интересно посмотреть на младшего сына предыдущего короля Франции Генриха и русской княжны Анны Ярославны, дочери самого Ярослава Мудрого. Но графа Гуго удалось увидеть лишь издалека, так как сопровождение Петра никто никуда не приглашал. Граф резко выделялся из своего окружения тем, что носил лишь усы, и был чисто выбрит. Усы были огромные, чем-то похожие на таковые у запорожских казаков. Мужчина был высок и явно силён. Однако он благочестиво поклонился Петру, хоть и не стал ни вставать на колени, ни целовать ему руку, как делали многие почитатели монаха. А затем они зашли в замок, и более ничего Александр увидеть не смог, так как их не только не пустили внутрь, но даже и не соизволили покормить. Пришлось всем вставать на постой в домах жителей, так как места в маленьком гостином дворе им не хватило.

В Шато-Тьерри они провели целых три дня, а потом, похоже, Пётр хозяину замка просто наскучил. По крайней мере, Пётр пришёл к своим спутникам и дал распоряжения собираться в явно расстроенных чувствах, что не укрылось от немного позлорадствовавшего этому Александра. Потом он, правда, устыдился своих чувств и помолился за их предводителя. Элезар же, в отличие от Александра, не замечал ничего. Он просто искренне радовался возвращению Петра, которого юноша, сам себе не признаваясь, уже ассоциировал с отцом. Поэтому он с радостью исполнял все его поручения и стремился войти в ближний его круг наряду с двумя другими суровыми воинами, что вновь, после возвращения Петра из замка, заняли место теней за спиной проповедника.

Лишь 20 июня они, наконец, достигли пригородов Парижа, остановившись в местечке Бонди. Городок или скорее селение, было окружено глухими лесами и ничем не примечательно, кроме развалин старой римской усадьбы. Среди развалин этой усадьбы отправился перед сном побродить романтично настроенный Элезар, пока его друзья готовили ужин в разбитом на поляне рядом с Бонди лагере. Стоя у развалин и смотря на звёзды, он всё же услышал, как кто-то идёт за стеной, которая его прикрыла. Юноша уже было хотел окрикнуть нечаянного соседа, подумав, что, наверное, Александр ищет его, чтобы позвать перекусить, но услышал незнакомые голоса двух человек. Видимо, второй ждал подошедшего. По счастью, бродящего по ночам романтика Элезара они не услышали и не замечали.

— Ну что, они там собираются спать? — задал грубым, хриплым голосом на франкском вопрос один из двух незнакомцев.

— Да, уже жрут. Да и в пиве себе не отказывают. Спать будут как убитые. Точнее убитыми и будут, — хохотнул своей довольно глупой, но показавшееся самому себе остроумной шутке второй.

— Тише ты! Не хватало, чтобы Габриэль узнал о нашей маленькой подработке. Он чётко сказал, что монаха трогать нельзя. Но мы и не будем. Только избавим от серебра. — Сам же довольно громко засмеялся «хриплый». — Расскажи лучше, не будет ли опасна охрана?

— Броня и оружие в повозках. Повозки стережёт один юнец, который и на воина-то непохож, больше на монаха.

«Это они об Александре», — догадался Элезар.

— Отлично. Тогда ближе к рассвету тихонько прихлопнем дурня, когда он уснёт. А если сменится и сторож спать не будет, то у Гастона арбалет, а у костра сторожа видно как на ладони. Справимся и так. Затем берём спящих в ножи. Главного их, который в шатре, не трогать! Уводим повозки и лошадей и дать дёру до заимки. Всё выгорит!

— Всё будет отлично, Хриплый, как всегда.

Элезар даже усмехнулся, что прозвище разбойника, а это явно были именно они, совпало с тем, как он называл его в мыслях.

Когда шаги этих двоих стали удаляться, то юноша рванул в сторону лагеря. Однако не успел он сделать и десятка шагов, как скорее почувствовал, чем услышал, что кто-то находится сзади. Начав оборачиваться и уже хватаясь за кинжал, он ещё успел услышать свист рассекаемого чем-то воздуха, но уже не увидел, как кто-то обрушил на его голову дубинку, так как мгновенно потерял сознание.

Глава 12. Бонди

Александр прошёлся вокруг костра, присел на седло и взглянул на огонь. На сытый желудок тянуло в сон. Хотелось лечь хотя бы даже и на землю, опереть голову о то же седло…

Встряхнувшись, он попытался отогнать накатывающую на глаза тяжесть. Но лишь широко зевнул. Попробовал прикрыть глаза , не засыпая, а просто давая отдохнуть отяжелевшим векам. Голову откинул чуть назад. На секунду стало очень хорошо. «Можно посидеть так немного и станет полегче, сон уйдёт», — подумал Александр.

Через мгновение он проснулся от того, что упал на жёсткую землю спиной, а копьё ударило его по носу.

Чертыхнувшись и тут же попросив у Бога прощения, он поднялся, потирая одной рукой ушибленную спину, а другой нос.

Если бы слух его был получше, то он бы услышал смешки двух разбойников, наблюдавших за ним из куста с недалёкой опушки.

Подняв копьё, Александр снова широко зевнул.

— Да что же такое… — пробормотал он по-русски и начал расхаживать в круге света, посматривая по сторонам и бурча ругательства под нос.

Сменить его после полуночи должен был Элезар, но тот куда-то запропастился, и монах злился на друга, вслух проговаривая, что он думает о его молодёжных похождениях. Подозрения и предположения крутились вокруг темы разврата и алкоголя. И Александр не знал, на что раздражается больше: на то, что его не сменили , или что друг не предложил ему выпить вместе.

Несмотря на проявившуюся в последнее время, удивительную в том числе и для него самого, рассудительность, Александр оставался ещё очень молодым человеком. Воспитание в религиозной семье и даже скорее в религиозной среде не сделали его ни ханжой, ни занудой. Ему одинаково привычны были и молитва, и шутка. От сверстников собственного времени его отличала разве что меньшая инфантильность. Но и ему она была присуща, как бич поколения. Отсутствие действительно серьёзных потрясений и , чего там греха таить, достаточно благополучная финансово жизнь отчасти лишают необходимости брать ответственность за свои поступки. А нужда – это двигатель прогресса. Если не нужно принимать решения, то и привычки их принимать не выработается.

В этом времени это менялось. Он и сам чувствовал, что за последние два месяца окреп не только физически, улучшив воинскими упражнениями свою и так не самую плохую спортивную форму, но и морально. Чувствуя некоторую покровительственность по отношению к Элезару, он стал чувствовать и ответственность. А это так важно в юном возрасте становления мужчины — быть ответственным за что-то и по-настоящему проникнуться этим чувством.

Вот и сейчас, несмотря на злость и желание прилечь, он всё же бодрился и старался смотреть по сторонам. Однако разбойников, залёгших в кустах буквально в нескольких десятках метров от себя, он не замечал.

Прочитав пару молитв, Александр почувствовал, что привычной лёгкости нет, а лишь усиливается сонливость. Наконец, он решил размяться, чтобы не уснуть и, взяв копьё двумя руками над головой, сделал выпад в сторону деревьев.

Внезапно что-то вылетевшее из кустов ударило его в правую руку с такой силой, что он даже развернулся волчком, прежде чем рухнуть на землю. Ещё двигаясь носом навстречу густой траве, Александр почувствовал адскую боль. Но она же не дала ему возможности отключиться и уйти из реальности. Он так и не понял, что его руку пробил арбалетный болт, но это было и неважно. Он смог сделать то лучшее, что ему оставалось в этой ситуации. Заорать так, как не кричал никогда в жизни.

В крике был и испуг, и боль, и злость. Ничего членораздельного, но этого и не требовалось. В отряде были в основном опытные воины, которые быстро сориентировавшись, хватали самое важное в эти минуты – оружие. Вопреки убеждённости нападавших , никто от себя его не убирал.

Не успели две дюжины разбойников, ругаясь и подбадривая себя криками , добежать до повозок, как перед ними уже встали семеро воинов с мечами и щитами, хоть и без брони. Ещё трое русичей, что спали ближе всех, с копьями в руках встали за их спинами, а один из воинов Иван и Мал уже подбегали, чтобы присоединиться к соратникам.

Но разбойники, лишь некоторые из которых имели круглые щиты и почти никто не имел качественной брони, не собирались биться стенка на стенку. Пользуясь численным преимуществом, половина из них действительно атаковала в лоб. Организованно действуя парами, те из них, у кого был щит , слаженно ударили с разбега ими в стену щитов рыцарей, а партнёры попытались нанести удары топорами по незащищённым ногам своих соперников. Однако, опустив каплевидные щиты почти до земли, все сумели закрыться и устоять. Лишь крайнему справа от разбойников воину не повезло. Замешкавшись из-за удара щит в щит, он не успел сориентироваться и рухнул с подрубленной ногой. А в следующую секунду его дикий вопль оборвал удар топора того воина, что до этого столкнулся с ним щитом.

Вторая половина разбойников сразу же стала обходить обороняющихся с боков, чтобы зайти за спины. И это им бы удалось, если бы не русичи, отгонявшие их длинными копьями. В отличие от рыцарей, лишь некоторые из которых спали хотя бы в одежде , все русичи были в своих стёганках, которые были не самой надёжной, но всё-таки бронёй. А спать в них было теплее и комфортнее даже в нехолодные летние ночи.

Рыцари стали отступать, сближаясь спинами и образуя маленький круг, а копейщики втянулись внутрь и отгоняли разбойников длинными копьями, держа их над головами фламандцев. Такой манёвр был тоже отработан на тренировках, и сейчас они применили его не сговариваясь, просто исходя из обстановки.

— Держим строй! Не подпускать! Помощь придёт! — зачем-то вскричал Богдан, которого поняли только русы. Впрочем, и остальные, услышав командный голос, приободрились и даже сумели достать кого-то из нападавших, попав ему по руке.

Один из разбойников остался чуть в стороне и перезаряжал арбалет, встав ногами на дуги, он потянул рывком тетиву двумя руками. Вот зацепил её, наложил болт. Выпрямившись, он поднял арбалет, пытаясь выцелить брешь в обороне кусачей добычи, но вместо этого выронил оружие и харкнул кровью, так как из его груди вышло остриё наконечника копья. Это Александр, на которого опрометчиво не обратили внимания разбойники, сумел, превозмогая боль , встать и , подобрав копьё, практически одной левой рукой нанести сильнейший удар в спину, вложив в него весь свой страх и злость к человеку, который его ранил.

Выронив копьё, Александр дрожащими руками подобрал арбалет, поправил соскочивший болт и попытался решить в кого выстрелить. Быстро он понял, что единственный одетый в хорошую кольчугу и шлем разбойник, размахивающий руками – это главный среди них.

Александр попытался прицелиться, подняв арбалет к плечу, но из этого ничего не вышло. Тогда он поднял его на уровень глаз и увидел, что арбалетный болт выделяется на ложе, как мушка на стволе огнестрельного оружия. Он совместил её направление и спину командующего разбойниками, после чего нажал на спусковой рычаг. Стрела попала так, как надо и куда надо, пробив броню разбойника и впившись глубоко в тело. Тот заорал, а ближайшие из нападавших обернулись на крик предводителя, а затем посмотрели в сторону Александра. И тут же рванули в сторону леса.

Александр посмотрел себе за спину и увидел, что на него уже набегают два десятка рыцарей. Некоторые из них были даже в броне. Поняв, что ловить здесь нечего и нападение с самого начала пошло не так, как надо, все разбойники ретировались, бросив раненого главаря и убитого Александром арбалетчика. Других потерь у них не было. Раненый при атаке на построение разбойник убежал чуть ли не быстрее остальных, оставив на поляне палец. Но заинтересовать это могло разве что местных собак.

Отряд рыцарей Петра также лишился лишь одного бойца, да Александр был ранен. К счастью легко. Впечатляющая на вид дырка в руке кровоточила хоть и сильно, но не так, как если бы были задеты важные артерии или вены. Просто повезло.

Прокипятив по его просьбе чистые отрезы одежды и залив рану горячим вином* в качестве хоть какой-то дезинфекции, даже не знавшие этого слова русичи перевязали Александра.

Разбойников никто преследовать не стал. Арбалет и неплохая, пробитая всего в одном месте броня предводителя разбойников, кошель с серебром, а также меч стали законной добычей Александра.

Разбойника быстро допросили, особо не церемонясь и оставив в конце лишь кусок по недоразумению живого обжаренного мяса. Причём ни у кого, включая Александра, эта довольно жестокая процедура не вызвала ни сочувствия, ни христианского сострадания. Выяснилось, что это была лишь часть шайки, которая частично состояла из жителей Бонди, в дневное время являвшихся обычными жителями городка, а вторая часть квартировала в ещё одной полноценной деревне из десятка домов в гуще леса. Общая её численность была под сотню человек, но половины сейчас в городке не было, а те, что были, в нападении участвовали лишь частично, так как главарь запретил трогать хорошо вооружённый караван и самые его верные люди к шайке не присоединились и ни о чём не знали. Хрипящий раненый же оказался не главарём, а лишь его правой рукой. Решился он на самостоятельное нападение с верными лично ему людьми, польстившись на богатую добычу, но просчитался с внезапностью нападения. Причём из-за арбалетчика. Что тому показалось странным в тренировке Александра , теперь уже не узнать, но болт в сторожа он выпустил без команды. Да к тому же промахнулся. Из-за чего пришлось напасть не тихо, а после поднятой тревоги. Также умирающий рассказал, что Элезар попал к ним в плен. И сейчас его держали на заимке, где квартировали разбойники. Остался он там всего с одним охранником, но, скорее всего, туда же отправились сбежавшие. Следовало поспешить, однако возможный проводник был не в состоянии указать дорогу. В связи с чем его из чувства природной доброты прирезали.

Александра же восхитило абсолютное единодушие. Ни один из рыцарей не высказал ни слова про то, что не сто́ит рисковать и нападать на разбойников ради Элезара. Про русичей, обязанных ему свободой, и слов нет, но из новых спутников больше всех за юношу переживал, похоже, даже не Пётр, а здоровенный фландрец Бодуэн.

— С кем же я буду драться в поединках, если с мальчонкой что-то случится?! — квохтал он, напоминая огромного доброго мишутку из мультфильма про «Машу и Медведя», только в доспехах и с уникальным на взгляд Александра длиннющим мечом, который не походил на обычные «норманнские».

Аглаек, которого Пётр, вообще-то, уже дважды мягко отсылал для дальнейших проповедей, но тот прилип к отряду как банный лист, также очень живо поддерживал необходимость освобождения юноши.

Пока решали, что делать, проблема с проводником решилась сама собой. Неожиданно к стоянке вышел уверенный в себе мужчина, выглядевший по меньшей мере графом. Он представился Габриэлем. Все уже знали, что так зовут предводителя местных разбойников, и он только подтвердил показания уже умершего бывшего соратника. Доводом же к тому, чтобы не повесить этого наглеца прямо здесь и прямо сейчас , стало то, что он готов был предоставить одиннадцать лучников для атаки на заимку, которые в данный момент на всякий случай прикрывали своего главаря из леса. Свой мотив у него был. Во-первых, уничтожить оппозицию в своей шайке, а во-вторых, не допустить разграбления логова. Всё это он высказал прямым текстом и столь гордо и уверенно в качестве своих условий, что невольно вызывал уважение. Хотя какое может быть уважение к грабителю, на счету которого наверняка не один десяток загубленных душ. Но, тем не менее , Пётр выразил согласие на его предложение, когда узнал, что тот не только слышал о проповеднике и глубоко уважает его, но и сам бы хотел отправиться в Святую Землю вместе со своими лучшими и ближними людьми, чтобы искупить грехи.

Услышав это, Пётр отвёл Габриэля в сторону и о чём-то переговорил. Возможно, даже имела место исповедь, так как разбойник отошёл от монаха задумчивым, но каким-то удовлетворённым.

Через четверть часа все готовы были выступать. «Организованной толпой», как мысленно обозвал их построение Александр, они двигались через лес. Отряд из пятнадцати рыцарей в броне, русичи с Александром, которого не смогли оставить в лагере даже силой, а лишь добились обещания не лезть вперёд, а также Габриэль и его «благородные разбойники», как их окрестил Александр. Ему почему-то хотелось считать этого статного, прямого, с орлиным носом, красивого суровой мужской красотой человека неким французским Робин Гудом. Уж очень не вязался его образ с кровавым убийцей и насильником. Хотя умом он понимал, что в это время то, что он считал преступлением, было обычным делом для воинов, и никакого кодекса рыцарства и благородства просто не существовало в природе*.

Правда, вот, ещё и полутора часов не минуло, как он и сам убил человека, а после при нём пытали другого. И никаких чувств, кроме брезгливости, причём более даже от отвратительного цинкового запаха грязной крови и горелой плоти, он не испытывал. А ведь это был первый убитый им человек. Мертвецов он видел в своей жизни немало. Всё же, будучи сыном священника , много раз бывал на отпеваниях покойников. Но присутствовать при кровопролитье, а тем более участвовать самому , естественно не доводилось.

«Впрочем, всё это пустые мысли», — подумал Александр: «Я нормален, мне это не доставляет никакого удовольствия, а выбора у меня не было».

На этом он успокоился и вспомнил об Элезаре. Жив ли его друг и подопечный или разбойники решили прирезать ненужного пленника?

Вскоре Габриэль, шедший чуть впереди, поднял руку, останавливая отряд. Не все сразу сообразили, что нужно делать, так как никаких жестов не обговаривалось, но глядя на лучников, быстро поняли, чего от них хотят, и остановились. Александр, застывший в самом конце отряда, вытянул шею, силясь рассмотреть, что происходит впереди. Габриэль три-четыре минуты совещался с Бодуэном и одним из молчаливых охранников Петра, которого звали Сеннья. Видимо, выработав общий план действий, они стали доносить его до своих людей.

Вскоре лучники выдвинулись вперёд, а рыцари выстроились за их спинами негустой сетью. Смысла строить стену щитов не было. У бездоспешных в основном разбойников, против профессиональных воинов, готовых к схватке, никаких шансов не было в любом случае. Достаточно было и пятёрки хорошо вооружённых и защищённых рыцарей, чтобы шайка прекратила своё существование. Правда, тогда могли быть потери или неожиданности, а сейчас можно было рассчитывать на быстрое и бескровное для нападающих освобождение пленника. Идею с тем, чтобы предложить переговоры , Габриэль отмёл ещё при обсуждении в лагере, сказав, что тогда заложника скорее убьют и сбегут, как только поймут, что логово обнаружено. По его недомолвкам стало понятно, что это место отнюдь не единственная база для лесных злодеев.

В такое разряженное построение встали не все. Чуть раньше пятёрка рыцарей в сопровождении одного лучника отправилась куда-то в сторону, собираясь обойти базу разбойников, чтобы выловить или уничтожить выживших.

Неторопливо, осторожно и, стараясь не шуметь, они прошли около двух сотен шагов. Не наткнувшись ни на какую охрану, отряд вышел из-за заканчивающейся как-то даже неожиданно стены деревьев. Перед ними была небольшая поляна с несколькими деревянными строениями. В заимке царила такая суета, что никто появления новых действующих лиц не заметил. Все увлечённо таскали тюки на повозки. Лошадей, правда, не было и становилось решительно непонятно, как разбойники собираются уходить с награбленным через лес.

Никто время не тянул, и после выстрела Габриэля, остальные разбойники спустили тетиву на своих луках. Результат разочаровал Александра. Выстрел всего с нескольких десятков метров, а ущерб никакой. Один человек упал как подкошенный, получив сразу три стрелы. Ещё один закричал, будучи раненым, и скрылся за повозкой. Остальные, правда, не сориентировались и стали тупо бросать вещи, которые были у них в руках, да полезли за оружием. И получили второй залп, результат которого Александр не рассмотрел, так как вперёд из-за спин лучников ринулись рыцари и русские ратники. Правда, Бодуэн и ещё пара человек остались на месте, видимо, страхуя товарищей уже от самих лучников, которым не вполне доверяли. Однако последние стояли на месте, лишь нетерпеливо поглядывая на своего предводителя и хватаясь за рукояти коротких мечей или кинжалов. Создавалось впечатление, что им и самим не терпится принять участие в бойне. А в заимке, как вскоре стало понятно, разворачивалась именно бойня. Все, кто не падал на колени или не давал дёру, а пытался оказывать сопротивление, падали пронзённые копьями и мечами почти мгновенно. Стало видно также, что второй залп был результативнее первого и со стрелами в телах, ранеными или убитыми лежало ещё полдесятка человек. Через буквально несколько мгновений почти всё было кончено. Несколько убежавших в противоположную сторону заимки разбойников уже возвращались под охраной рыцарей, причём не в полном составе. И лишь двое прижатых к стене амбара разбойника звероватого вида, огрызались от трёх рыцарей, согласованно отмахиваясь длинными топорами и прикрываясь щитами. Впрочем, рыцари на них особенно и не наседали, посмеиваясь и играя с обречёнными на смерть. Остальные воины разошлись по заимке, врываясь в дома и добивая раненых. Когда двое оставшихся разбойника увидели Габриэля, то стали кричать ему, что просят их пощадить, но он лишь взмахнул рукой, как бы давая команду рыцарям. И те действительно его послушались и, построившись стеной щитов, сблизились и добили оставшихся разбойников, под крики проклятий Габриэлю. Взятые же до этого в плен, к удивлению Александра приняли смерть безропотно. Лишь один из них смотрел почему-то именно на монаха огромными голубыми глазами. Такими яркими, что они казались почти прозрачными. Юноша был на удивление чист лицом, без всяких следов болезней и лишений, что встречалось повсюду , и явно значительно моложе остальных соратников. Может быть, лет пятнадцати, а то и младше. В его глазах не было мольбы о пощаде. Только какое-то детское удивление и страх. Он явно понимал, что его ждёт, боялся и одновременно не верил в свою скорую гибель.

Монах отвернулся от этого пронзительного взгляда, но , услышав звуки смерти, тут же крутанулся и бросился к рыцарю, уже подносившему кинжал к горлу юноши.

— Стой! — вскричал Александр. — Остановись. Не убивай его. Мы заберём его с собой.

Рыцарь недоумённо посмотрел на, как он решил, сумасшедшего. Александр обернулся к предводителям отряда и увидел широкую улыбку Бодуэна и угрюмое, но всё же одобрение Сенньи.

— Добр ты, мой друг, — сказал Бодуэн. — А если этот малый прирежет тебя ночью и сбежит?

— Значит, такова судьба, — решительно сказал Александр.

— Я не возражаю, — с достоинством разрешил Габриэль, которого, в сущности, никто и не спрашивал.

— Хорошо, он твой, но отвечаешь за него тоже ты, — подвёл итог Сенньи.

Обыскав всю заимку и всё же забрав кое-какую необременительную добычу, а также вдумчиво обобрав убитых, рыцари поняли, что Элезара на заимке нет. В одном из домов был открыт подпол и валялся мёртвый разбойник с перерезанным горлом, убитый не при нападении.

— Именно здесь мы обычно держали пленников. Думаю, его могли посадить туда, но он как-то сумел выбраться, убить охранника и сбежать, — с достоинством, которое в этот момент даже раздражало, громко сообщил Габриэль.

— И куда он мог деться? — задал витавший в воздухе вопрос Бодуэн.

* Никогда так не делайте. Вино для этого не только непригодно, но и крайне вредно.

** Александр ошибается. С появлением рыцарства, а оно зародилось до описываемых событий, как структурно-сословное явление, возникают и различные поучения, в основном религиозного характера, пытавшиеся регламентировать и создать идеал «Христова воина» ещё даже до Первого Крестового похода, хотя окончательно сложится «кодекс рыцарства» действительно позднее.

Глава 13. Бонди-Париж

Элезар очнулся в тележке. Вечерние сумерки позволяли что-то разглядеть, но возможности такой не было. Везли его в довольно неудобной позе, с согнутыми коленями. Ноги и руки были связаны. Кляпа не было, однако что-то спрашивать было бесполезно и глупо. Да и не было желания говорить с амбалом, что тянул телегу по едва приметной тропинке в глубине чащи. Элезар подумал, что голова болит не сильно, но стоило пошевелить головой , и , начиная от макушки, боль пронзила, казалось, всё тело.

Невольно юноша застонал.

— Очнулся, малыш? — заулыбался здоровяк. — Не переживай, мы отлично с тобой проведём время. Уже немного осталось.

Через четверть часа или больше, время определять было тяжело, так как оно тянулось из-за неудобства от скрюченной позы крайне медленно, тележка остановилась. Из-за бортов Элезару было не видно, где они находятся, однако деревьев по сторонам не было.

Вынимать его из тележки, конечно, никто не стал. Её просто опрокинули, и он оказался на мягкой, влажной по уже почти ночному времени траве. Можно сказать мягко приземлился, но боль от головы снова пронзила всё тело. Хотя бы не вырвало, он и сам знал, что когда такое происходит – это опасно, но Александр объяснил ему, что происходит некое сотрясение мозга и если в этом случае не находиться в покое, то можно даже умереть.

Не успел он оглядеться, как его подхватили под руки и поволокли в дом. Обстановку тоже разглядеть возможности не было. В почти полной темноте его опустили относительно аккуратно в абсолютную черноту подвала и захлопнули крышку.

На удивление не было ни отчаянья, ни страха. Элезар лишь мучился от боли и проклинал разбойников, которые взяли его в плен и посадили в этот прокля́тый подвал, в котором и выпрямиться-то было невозможно, не упёршись спиной в потолок. О своей судьбе мыслей не было, он переживал за друзей и, особенно за Александра, который сегодня стоял на страже в лагере.

Чувство вины, беспокойства, усталости, боли, злости — всё это сплелось в клубок, растворяющийся в темноте.

Сколько пробыл в таком состоянии , он не задумывался, но через какое-то время стало клонить в сон. Глаза сами собой закрывались, а веки тяжелели. Кажется, он даже задремал, несмотря на искренние переживания. Но быстро вскинулся и решил что-то делать. Не дело здесь дрыхнуть, когда, возможно, сейчас убивают его друзей. Попробовал растянуть верёвки на руках, но из этого ничего не вышло. Тогда он потянулся к той верёвке, что была на ногах. И ему тут же удалось ухватить узел, который начал растягивать. Из-за связанных рук было неудобно, однако всё получилось. Очень скоро он сумел освободить ноги от верёвки. Тогда он привстал, уткнувшись спиной в потолок, и попытался исследовать ногами и связанными руками своё убежище. Удалось нащупать балку, а также брёвна пола. Из балки торчал толстый угловатый сучок. Изогнувшись и подняв руки над собой, Элезар попробовал зацепить сучок между верёвками, чтобы растянуть узел, но из этого ничего не вышло. Тогда он стал тереть верёвку об острый, выступающий край. Помогает это или нет , было решительно непонятно, но других мыслей в голову не пришло. Он продолжал пытаться перетереть верёвку.

Сами собой в голове всплыли знакомые с детства слова: «In iustitia tua libera me et eripe me; inclina ad me aurem tuam et salva me» (70-й псалом на латыни: «По правде Твоей избавь меня и освободи меня; приклони ухо Твое ко мне и спаси меня») . Отец учил его латыни, заставлял читать Писание, но когда он оказывался в темноте, то пугался так сильно, что забывал все молитвы. В голове была лишь эта строчка. В то время он её помнил наизусть, но плохо понимал, лишь зная, что эта просьба о защите, а потому придумывал перевод и шептал самостоятельно придуманные молитвы на датском, славянском, немецком. Так он думал, что сумеет точно позвать всесильного Бога себе на помощь, ведь кто знает, на каком языке он понимает лучше. Однажды , став старше, он рассказал об этом на исповеди, откровенно страшась наказания, но на его удивление духовник, епископ Сигвард , не только не отругал его, но лишь мягко объяснил, что Господь понимает молитвы на всех языках, но что латынь позволяет объединять все народы, исповедующие христианство. «Представь, — говорил епископ, — в то время как мы молимся Господу в храме точно так же и ровно теми же словами молится Богу галл, сакс, англ и даже сам Папа Римский. Как ты думаешь, важно ли такое единство молитвы, важно ли нам всем быть вместе и исповедовать истинную веру единым словом?» И Элезар соглашался с ним, что, конечно же, это очень важно. Но иногда всё же тихонько молился и своими словами, то на одном, то на другом языке. Как бы для себя. Такие моменты были для него важными и интимными. Тогда он чувствовал себя то датским викингом, то воином-славянином, то благородным франком, ещё не понимая, что он и является всем из перечисленных, не принадлежа ни одному из этих национальных миров до конца. Однако строчки 70-го псалма на латыни стали для него особенными. Они как бы действительно объединяли в себе всё то, что он говорил и обычными словами.

Наконец, уже окончательно потеряв счёт времени, впав в транс, монотонно перетирая верёвку и читая псалом, он почувствовал, что верёвка поддаётся. Попробовал пощупать место, которое перетирал и с радостью понял, что действительно волокна поддаются и рвутся. С новыми силами он принялся за своё дело и уже вскоре почувствовал, что в одном месте верёвка лопнула. Элезар принялся стараться её растягивать, и в этот раз всё получилось. Путы ослабли, а затем удалось их стянуть.

Размяв затёкшие руки и подождав, когда окончательно сможет ими владеть, юноша попробовал толкнуть вход вверх. Однако массивный люк лишь шелохнулся , приподнявшись. В щель ничего было не разглядеть. Видимо, огня в доме не было, а проникавшему сквозь узкое окно лунного света не хватало, чтобы дать возможность что-либо разглядеть. Упираясь спиной, Элезар обследовал образовавшийся зазор между полом и люком и быстро нащупал металлическую петлю. Вход в подпол закрывался надёжным и недешёвым металлическим замком. Всё это держалось на металлических же петлях. К сожалению, в этом вопросе разбойники не сэкономили.

Поскольку осмотреть помещение не удалось, то юноша попробовал прислушаться. Сперва ему показалось, что он что-то слышит, но так и не смог понять что.

Попробовал всё же бить по люку, но это было совсем уже несерьёзно. А кроме того, громкие звуки вызвали реакцию обитателей наверху. Видимо, в комнате, в полной темноте кто-то всё же был.

— Эй ты, малец, а ну перестань грохотать и мешать честным людям спать! — послышался окрик.

— Честным людям?! — рассмеялся Элезар. — Да ты смесь помёта собаки и дуба! Из тебя человек-то, как из содержимого выгребной ямы — море!

— А ну заткнись, а не то изуродую, мерзавец! — взвизгнули сверху.

— О, и как же ты это сделаешь? Наколдуешь мне внешность, как у твоей мамаши? Тогда я действительно стану похож на мерзкое чудовище с бородавками и носом, как у хряка.

— Не трогай мамочку! — снова взвизгнул разбойник наверху. — Изувечу!

Стало слышно, как разбойник спрыгнул на пол и прогрохотал к люку.

«Какой чувствительный, даром что идиот», — подивился мысленно Элезар, слушая, как наверху разбойник возится с замком.

Люк откинулся, и разбойник, даже не разжёгши света, зашарил руками в кромешной тьме, пытаясь нащупать пленника. При этом сам он хоть и очень плохо, но всё же был виден. Оказалось, в доме хоть и была почти абсолютная темнота, но немного лунного света сквозь распахнутую по летнему времени шкуру, прикрывавшую узкое и единственное окно, всё же проникало, и силуэт нагнувшегося и прикрывшего собой проём бандита был различим. Поэтому удар Элезара был не наугад, а целенаправленно в лицо и со всей силы. Удар пришёлся прямо в нос, из которого хлынула кровь.

Хекнув, разбойник отвалился назад. Элезар быстро полез наружу, подполз к не успевшему опомниться разбойнику, лицо которого заливала кровь, и схватил его за шею, оказавшуюся огромной. Пытаясь задушить злодея, юноша почувствовал отчаянье, так как ему казалось, что он душит ствол небольшого дерева. А тут ещё и разбойник схватил его за руки и пытался их убрать. Однако Элезар продолжал давить изо всех сил. И тут он почувствовал, что правой рукой разбойник перестал пытаться ему мешать и полез куда-то вниз. Поняв, что у того, скорее всего, есть кинжал или нож, Элезар со всего маха ударил разбойника в лицо локтем и стал ощупывать правую руку и пояс разбойника. Тот уже схватил нож, но не успел его развернуть в сторону юноши, будучи оглушён ударом. Понимая, что сил разжать и вырвать оружие не хватит, Элезар изогнулся и вцепился зубами в руку между большим пальцем и запястьем соперника. Борясь с рвотой от отвратительного вкуса крови и человеческой кожи во рту, стал рвать руку как дикий зверь. И это его спасло. Разбойник заорал и выпустил из рук нож, который тут же оказался в руке Элезара. Пленник хотел нанести удар в горло соперника с размаху, но промахнулся и не воткнул нож, а распорол горло размашистым разрезом.

Кровь. Снова отвратительная кровь. В этот раз Элезар не выдержал и его стошнило. Хотя бы успел отвернуться к люку.

А затем он зарыдал. Сам не зная от чего, он всхлипывал и заикался, как в детстве, рыдая от всей души. А когда закончил, то понял, что ему полегчало. Усталость и опустошённость накрыли с головой так сильно, что он чуть не уснул прямо здесь, на ещё тёплом трупе и залитом кровью полу.

Но заставив себя подняться, тяжёлой походкой Элезар подошёл к окну и постарался рассмотреть что-нибудь снаружи. А там царила тишина и покой. Открыв дверь, Элезар пустил побольше света в дом, и это дало возможность разглядеть обстановку. К радости освободившегося и измождённого пленника удалось увидеть бадью с водой. Попив, а затем кое-как отмывшись , юноша обыскал дом и, не найдя ничего интересного, осторожно вышел во двор, где по-прежнему было абсолютно тихо. Оружия, кроме ножа, пока что раздобыть не удалось, а потому он опасался встретить разбойников. Идея сбежать в лес, которая мелькнула поначалу, так же быстро пропала, так как он не знал, где находится, и побоялся ночью заблудиться. Прятаться в зарослях рядом с, как оказалось, небольшой деревней в глухом лесу тоже идея так себе, так как риск быть обнаруженным довольно высок.

Он бродил довольно долго вокруг домов и осторожно заглядывая в них, вскоре убедившись, что место абсолютно пусто и кроме него и убитого разбойника никого в деревне не было. Удалось раздобыть неплохой топор, и теперь он чувствовал себя значительно увереннее. Однако вступать в бой отчаянно не хотелось. Хотелось в свой лагерь, и предупредить товарищей о нападении.

«Хотя нападение наверняка уже состоялось, скоро рассветёт», — подумал он. И действительно, на опушке стало заметно светлее. А вскоре он услышал какой-то шум. Поскольку лучше ничего уже придумать не получалось, Элезар всё же убежал в противоположную от шума сторону и затаился за толстым стволом дерева в высокой траве.

Разбойники ввалились в деревню как-то гурьбой. Вот их не было, а вот они уже наполнили небольшую лесную опушку шумом, руганью и суетой. Буквально через несколько мгновений послышались крики из дома, где лежал труп, после чего на пару минут деревня затихла. Видно , бандиты совещались и размышляли, что делать. Затем суета и шум стали ещё больше, и они принялись выкатывать телеги из сараев и собирать скарб. Элезару подумалось, что они наверняка пришли откуда-то со стороны Бонди, а значит, сто́ит перебраться на ту сторону опушки и постараться найти тропу. Такое скопление людей, постоянно ходящих в деревню и обратно, не могло не оставить следов. Однако когда он уже хотел привстать и начать осуществлять свой план, прямо за его спиной послышался шум, и он снова лёг, постаравшись зарыться в траву в тени дерева. И вот, всего в нескольких десятках метров от него кто-то прошёл, гремя железом. Разбойники ничего не замечали и не слышали, так как были заняты. А затем разбойничья заимка взорвалась криками и шумом боя. Не понимая, что происходит , Элезар остался на месте и увидел, как выбегающих в его сторону разбойников перехватывают прошедшие мимо него минутой назад люди. С радостью он понял, что это его товарищи.

Но он не стал выбегать к ним, а , прождав ещё немного времени, обтёрся насколько смог травой и, встав, уверенной походкой направился в разбойничью деревню, как ни в чём не бывало.

Самое забавное, что до входа в своё бывшее узилище его никто не замечал и не обратил на него внимания. Входя в дом, он услышал обеспокоенный голос здоровяка Бодуэна:

— И куда он мог деться? — и на сердце его потеплело.

— Не меня ли ищете, друзья? — зашёл в дом улыбающийся голливудской улыбкой Элезар. Правда, губа была разбита, на лице красовался новый синяк, хотя старые исчезли лишь недавно, а одежда была бурого цвета, от напитавшей её крови. К счастью , это была не его кровь. О чём он и сообщил взорвавшимся криками радости и беспокойства друзьям.

Весь оставшийся день прошёл в суете. Взяв кое-какие трофеи, не обращая внимания на возмутившегося этим Габриэля, рыцари вернулись в свой лагерь, а главарь разбойников со своими людьми остался хоронить погибших и подсчитывать убытки.

Пётр приказал остаться в Бонди ещё на день, поэтому вечером удалось собраться за костром своей компанией: Элезар, Александр, все русичи, Аглаек и присоединившийся к ним новый спутник, спасённый Александром шестнадцатилетний юноша по имени Утред, который даже не выглядел на свои годы. Молодой парень поначалу пытался прислуживать Александру, как слуга, которые были у многих рыцарей. Однако ему объяснили, что он их спутник и хотя нести все тяготы пути ему придётся, как и всем, но принижать и забивать его никто не будет. Главным является Элезар, а Александра он должен почитать, как священнослужителя, с ролью которого тот давно смирился, устав объяснять, что он не принял монашеских обетов, а также как своего спасителя. А после того как мальчик рассказал свою историю, все стали относиться к нему даже с сочувствием. Правда, разговорить его удалось не сразу. Сперва он стеснялся и даже отказывался от еды, хотя и был явно голоден.

Однако, всё же насытившись и выпив вина, к которому явно был привычен, мальчишка под наводящими вопросами всё же разговорился. Оказалось, что родился он в далёкой Британии. На севере этого острова. Его отец участвовал в восстании против короля Вильгельма, но планы заговорщиков потерпели крах. Что стало с отцом, он достоверно не знал, а о самом отце говорил туманно и без подробностей, видимо, ему было ещё очень больно упоминать эту тему, но ему самому и одному из людей отца, который за ним присматривал, удалось бежать сначала к друзьям отца в Нормандию. Затем подальше от власти и глаз короля в окрестности Парижа. Здесь деньги у них закончились, и его воспитатель принял решение присоединиться к Габриэлю. Он хотел лишь заработать денег, а затем отправиться дальше. Воспитатель был хоть и не особо знатен, но благородного происхождения и имел родственников где-то в Аквитании, к которым и хотел перебраться вместе с воспитанником. Но не успел. В первом же деле, к участию в котором его подтолкнуло обещание быстрых и лёгких денег, он сложил голову от рук рыцарей Петра. Звали его Гастон, и у него был арбалет.

На этих словах Александр вздрогнул. А затем шёпотом, продолжая слушать юношу, помолился за упокой и прощение Гастона, который, ввязавшись в плохое дело, чуть не погубил вместе с собой и воспитанника , и поблагодарил Бога, что тот надоумил его спасти мальчугана, который себя ничем запятнать не успел и лишь слушался своего воспитателя.

Утром, отлично выспавшись и отдохнув, путники быстро собрали свои пожитки в повозки, облачились и отправились в путь.

Уже после полудня они достигли Парижа, до которого , оказывается, было рукой подать.

Сначала, выйдя из леса, они ехали через поля и частые небольшие деревни, а затем показалась и река. Величественная и красивая Сена густо заросла камышом, но дорога скоро вывела их к довольно глубокому рву и деревянной стене, что опоясывала весь город, в том числе со стороны реки. Пред стеной построек не было, видимо, на случай штурмов и осад. Всё же «эпоха викингов» парижан кое-чему научила, в том числе тому, что не сто́ит пренебрегать безопасностью, а каменные крепости на острове — это, конечно, хорошо, но весь город там не спрячешь.

Через некоторое время они подъехали к воротам и встали в очередь, а затем, наконец, оказались в Париже.

Глава 14. Париж

— Увидеть Париж и умереть! — продекламировал Александр на латыни, когда их взору предстала небольшая площадь, от которой отходили улицы сразу в трёх направлениях. По периметру она была окружена деревянными строениями, хотя вдалеке и за рекой на острове виднелись «цивильные» постройки из камня и даже аналоги многоэтажек , частично из дерева.

— Увидеть Неаполь и умереть! — улыбнулся ему Элезар.*

— Пожалуй, оба варианта того не стоят, — кивнул Александр, и они рассмеялись.

— Я слышал, король в Париже, вот бы он принял нашего благодетеля у себя, а мы бы с ним… — присоединился к их беседе Аглаек.

— Вот скажи мне, мой пронырливый друг, откуда ты вечно всё знаешь? — задал ему вопрос находящийся в превосходном расположении духа Александр. Рука почти не болела, и это его как раз и радовало, но он всё же берёг её, держа в самодельной подвязке, а конём управлял левой.

— Я просто очень умён и умею слушать, а не болтать языком попусту, — философски и загадочно изрёк Аглаек, и молодые люди, переглянувшись, снова рассмеялись.

Их процессия, втягивающаяся в становящиеся узкими и тёмными улочки, вызывала немало внимания, хотя движение в город и из города было оживлённым. Но такого множества воинов в одном отряде сразу — не наблюдалось. Не обращая внимания на взгляды, они отправились направо, и дорога привела их к воротам через деревянную стену, в этот раз без оборонительного рва, выходящую к Сене и портовым сооружениям на берегу реки. Здесь они повернули налево к двум видневшимся мостам острова Сите. Видимо, Пётр действительно собирался остановиться, если уж и не во дворце короля, то, возможно, в одном из многочисленных аббатств Парижа, располагавшихся как на центральном острове города, так и на левобережье.

Почти так оно и оказалось, только без удобств епископства Реймса. В итоге их принял Божий приют для путников и больных**, который хоть и располагался на острове Сите рядом с дворцом короля, однако был прямо-таки забит огромным количеством путников.

Их взяли на постой, как и всех паломников , совершенно бесплатно, и даже выделили отдельный дом, но для них тот оказался мал. Элезара с Александром разместили на третьем этаже приюта в комнатушках, спать в которых можно было исключительно по очереди или уж совсем вповалку, так как для восьмерых здесь было тесно. Первый этаж выделенного им здания был каменным, а верхние с деревянными балками и покрыт материалом, который Александр для себя определил , как саман – смесь глины и соломы. Если не считать крайней тесноты и, как выяснилось позже, насекомых, то в целом жаловаться было особо не на что. Русичи тут же завалились на отдых. Элезар с Александром, Аглаеком и Утредом отправились снова на правый берег, где помимо порта были ремесленнические кварталы и многочисленные увеселительные заведения.

Как они вскоре убедились, большинство домов в городе было построены по тому же типу, что и выделенный им, лишь с некоторой разницей в архитектурных излишествах. Где-то были сильно выступающие над первым этажом вторые и третьи, предохраняющие посетителей торговых лавок от непогоды и помоев. Где-то каменными были пара этажей, а дома огорожены каменным же забором, образуя небольшие усадьбы, пригодные к защите от нападений. Порой в городе встречались и настоящие дворцы, а строгие аббатства и находящиеся в них церкви, непременно каменные, создавали интересное обрамление.

Хотя всю правобережную часть Парижа можно было обойти довольно скоро, если бы можно было просто идти прямо, однако узкие улочки и обилие людей делали это практически невозможным. Уличные торговцы, попрошайки, обычные жители, церковнослужители, сверкающие на солнце тонзурами — все они, казалось, собрались на какой-то праздник. Но на самом деле это был почти заурядный день этого города, который стараниями королей превращался в истинную столицу Франции. Населения Парижа вряд ли было больше, чем в Реймсе, но плотность застройки и скученность создавали впечатление чуть ли не мегаполиса. Если Реймс был поделён на кварталы по сословиям, где священнослужители находились отдельно от королевского района, а торговцы были отделены от ремесленников, то в правобережном Париже застройка была хаотичной и можно сказать демократичной. Не во всём Париже было так. На острове Сите, разделявшем, как и река, город надвое, всё было благоустроено и упорядоченно королевской волей. На левобережье в основном были богатые аббатства. Но здесь, на правом берегу реки , был настоящий средневековый город, каким его представлял себе Александр. В нём всё было вперемежку и не довлело строгостью. И этот Париж ему нравился. Проходя, словно ледокол , мимо горожан, он чувствовал себя Д’Артаньяном, который в окружении друзей шествует по славному городу, хотя до эпохи мушкетёров были ещё века и века. Но атмосфера! Улыбающиеся девушки, возящиеся со своими делами горожане. И взгляды, заинтересованные взгляды.

Выйдя к речному порту, они расположились в уличной забегаловке, где столы стояли прямо под открытым небом. Впрочем, погода была превосходная, некоторую жару можно было компенсировать холодным пивом, а закусить блинчиками с начинкой из грибов. Несмотря на разгар дня и необходимость тяжкого, многочасового труда, почти все столы были заняты. Парижане весело смеялись, разговаривали и с видимым удовольствием наблюдали за теми, кто работал, перекатывая бочки из повозок под навесы, разнося какие-то и занимаясь всякими другими повседневными делами.

— Эх, жаль для сидра рановато. Нормандский сидр, скажу я вам, это лучшее, что есть в этом крае, — почёсывая брюхо, отметил Аглаек, откидываясь на лавке, прислонясь к стене и довольно щурясь.

— Холодное пиво тоже в самый раз, — не согласился с ним Элезар.

— По-моему, главное — в какой компании пить, — улыбнулся Александр.

— Вот за это и стоит выпить! — поддержали его дружно, кроме скромного Утреда, который тоже улыбался, явно радуясь, что оказался волей судьбы в компании этих крепких, серьёзных и мужественных людей.

После первых кружек беседа неторопливо потекла о городе, превратностях пути, недавно пережитых приключениях и проходящих мимо красотках. Александр, который в XXI веке считал, что в средневековье женщины были замухрышками или каким-то рыбоголовыми уродинами, был сильно удивлён тому, что это не так, когда оказался в этом мире. Впрочем, он не мог припомнить картины с портретами какого периода он видел раньше и из-за чего у него создалось такое впечатление. Возможно, речь шла уже об эпохе Возрождения. А тогда ведь, кажется, уже жгли всех красивых женщин, считая их ведьмами. Или не жгли. Этого он с уверенностью сказать не мог. А вот что даже более строгая по сравнению с Данией и землями славян женская мода франков не может скрыть прехорошенькие личики будущих француженок, он мог. Да и длинные, прямые, скрывающие фигуру и части тела платья, которые носили даже простолюдинки, тем не менее оставляли пространство для фантазии, так как многие девушки умели походкой, жестами и взглядами, в отсутствие даже намёка на косметику и пошлость, показать больше женственности, чем иные супермодели оставленного им мира. Потому, немного захмелев, он с огромным удовольствием поддержал беседу на тему, которая его без сомнения волновала. В какой-то момент он припомнил, что читал о том, будто все европейцы были обезображены оспой. И даже вспомнил название болезни на латыни «variola», но когда заговорил об этом, то такого слова никто из собеседников не опознал, а разговоры о болезнях быстро пресекли, так как это считалось плохой приметой.

Так они и сидели, разговаривая о самом разном. Речь каким-то неведомым образом зашла о наследном принце короля Франции Людовике. По мнению Аглаека, тот был достойным мальчиком, который мудро управляет вверенным ему графством, а изрядно захмелевший Утред утверждал, что тот лишь марионетка в руках престарелого Ги де Понтье. Этот бессмысленный и непонятный ни Элезару, ни Александру спор быстро им наскучил. Отсев чуть в сторону, они тихо переговаривались короткими фразами о прохожих. Вероятно, это было последствием недавно пережитых событий, от которых обоих стало отпускать лишь сейчас, но они испытывали небывалый покой и единение друг с другом. Можно сказать, умиротворение накатывало на них мягкими волнами, и прежняя, чуть потерявшая близость крепкая дружба и взаимная приязнь вернулась сызнова. Желая не потерять, а усилить этот момент, Александр решился на серьёзный разговор.

— Помнишь, в доме у епископа Сигурда я обещал, что обязательно расскажу тебе больше о себе?

— Да, конечно.

— Я думаю… Только сначала хотел бы рассказать тебе о том, что ждёт… ну, не нас конкретно, но мир в будущем.

— О чём ты? — недоумённо спросил Элезар.

— Я знаю, чем закончится собор в Клермоне. И даже то, что произойдёт дальше.

— Но откуда?

— Об этом я тебе тоже расскажу. Но сначала всё же озвучу по порядку, что будет. — Александр вздохнул и опустил взгляд, припоминая школьную программу и всё, что он читал о Крестовых походах. — Папа Урбан произнесёт речь и призовёт христиан к походу на Иерусалим. Он призовёт к освобождению Гроба Господня и христиан Востока от власти захватчиков. И люди со всего христианского мира откликнутся на этот призыв. Поход будет долгим и трудным. В нём поможет император Византии. Между отправившимися в поход рыцарями, которые будут называться крестоносцами, так как у них на одеждах будет вышит крест, будут и разногласия. Многие погибнут. Но Иерусалим всё же будет взят и освобождён. Я не знаю, что будет с нами самими, но то, что я тебе рассказал — будет. — Монах поднял взгляд на Элезара и увидел два изумруда, горящие фанатичным, голубым пламенем.

— Ты пророк! — воскликнул хриплым шёпотом юноша. — Я знал, что ты пророк!

— Нет, я не пророк, мой друг, — улыбнулся в ответ Александр и пожал протянутую ему горячую ладонь. — Я не знаю, поверишь ли ты мне, и не знаю, как это объяснить, но я из будущего. Я родился через тысячу лет. Я действительно из страны русов, но уже из другой. Той, что будет существовать на тех землях через много, много времени. Я действительно инок, действительно служил в монастыре и сын священника. Я не обманул тебя. Но Господь, верю, что не кто другой, как именно Он, перенёс меня сюда. В этот мир. Для чего? Не знаю. Но, мне кажется, для того, чтобы я помог тебе, Элезар. Чтобы я был рядом с тобой и поддерживал. Для того, чтобы ты мог исполнить свою клятву, а я исполнил свою, идя рядом с тобой к этой цели. О том, что будет, я читал. У нас это глубокая, древняя история, о которой сохранилось мало сведений, и я не так уж много чего помню и знаю.

Александр снова взглянул в глаза Элезара и понял, что тот верит ему и что важнее, понял о чём тот говорит. А его восхищение никуда не ушло, перейдя в принятие. Элезар же был хоть и в смятении, но услышав о том, что сам Господь послал ему помощь в клятве отцу, снова вспыхнул желанием скорее исполнить её. Желание это, никогда не проходившее, поблёкло всё же в последнее время, сменившись на желание следовать за Петром, которого юноша считал чуть ли не апостолом, вдохновившись его речами и магнетическим природным обаянием, добротой, кротостью. Но теперь старая клятва вспыхнула новым искренним порывом.

— Давай помолимся, — предложил он.

Они в два голоса, не сговариваясь, стали читать «Отче наш» на латыни, а затем и двадцать второй псалом, подходивший их настроению. Слова о путешествии через долину смертной тени с особым смыслом звучали в их душах. «Не убоюсь зла, потому что Ты со мной» — звучало в унисон. И в возникшей между ними невероятной связи настоящей мужской дружбы и любви не было ничего ни пошлого, ни грязного, ни чего-то, что может хоть как-то запачкать абсолютную белизну и чистоту искренних чувств. Поистине, если и есть в мире бескорыстная, не требующая и не копящая долгов любовь, то имя ей – настоящая мужская дружба. Молитва же лишь укрепила её, как клятва.

Александр произнёс:

— Я с тобой, Элезар. С тобой, что бы ни случилось. Мы дойдём до Иерусалима, мы преклоним колени там же, где преклонил их Спаситель. Если надо будет за это сражаться, то я буду сражаться рядом с тобой. Надо будет терпеть лишения — претерпим их вместе. Клянусь, что так и будет.

— Я принимаю твою клятву и тоже клянусь тебе, что не оставлю тебя в этом мире, чужом для тебя, в одиночестве. Буду рядом, и ты всегда можешь рассчитывать и на мой меч, и на мою руку, которой я поддержу тебя в невзгодах. Мы вместе. Ты мой брат отныне.

Александр снял свой крест и протянул его другу, а Элезар отдал ему свой. Они крепко пожали друг другу руки, схватившись с силой и горячностью за запястья.

Затем они как бы выплыли из пузыря, который невидимой стеной отделил их от океана окружающего мира, и увидели, что мир совсем не заметил их признаний и клятв. Солнце медленно садилось за очертания города на другой стороне реки, окрашивая небо в причудливые золотисто-синие и ярко-фиолетовые тона. Горожане потихоньку стали пропадать с улиц и уже не выглядели ни весёлыми, ни беззаботными, а лишь усталыми. Аглаек же с Утредом и вовсе прилично набрались и уже не спорили, а наперебой интересовались, кто из них кого больше уважает.

С улыбкой Элезар подхватил проповедника, а Александр подростка, и они отправились в предоставленные им комнаты, чтобы обнаружить, что спит там лишь один из русичей по имени Василий, а остальные куда-то отправились. По всей видимости, последовали примеру своих вожаков и решили выпить. Поэтому , разместившись с относительным удобством, все быстро уснули.

Утро было хмурым. Опьянение прошло и наступило пусть не сильное, но ощущающееся неприятной головной болью и некоторой тошнотой похмелье. Душная же комната, где вповалку поместилась всё же вся их дружная компания, включая русичей, вернувшихся ночью, лишь усугубляла состояние.

Александр не жалел ни о том, что сделал признание, ни о клятвах, хотя ему и было как-то неловко от произошедшего. Будучи продуктом другого времени, где не принято было даже между отцом и сыном произносить слова любви, чтобы не вызвать какого-то подленького и грязного подтекста, он глупо стеснялся своих искренних чувств к юноше, который так быстро стал для него настоящим другом. И всё же был рад, что высказался. Однако конкретно сейчас хотелось пить и так сказать наоборот. Что он и проделал на улице, для питья с некоторой опаской воспользовавшись бочкой с дождевой водой.

С нужниками в Париже была не то , чтобы проблема. Их просто не было. Может быть, кроме замков и усадеб. Несмотря на то, что город не был так уж загажен, уже было с чем сравнивать, однако до маленьких городков ему было далеко, и на некоторые вещи власти, видимо, просто закрывали глаза, чтобы не портить себе нервы невозможностью заставить людей перестать быть животными. Александру нелегко было приучить себя справлять нужду чуть ли не открыто посреди улицы. Но иных вариантов почти и не было. Заходя в подворотню, можно было изгваздаться посильнее, чем в каком-нибудь старом деревянном туалете рядом с автострадой в XXI веке. Куда потом попадали эти нечистоты сквозь почву — он старался не думать, ведь многократно видел, что питьевую воду брали прямо из Сены. При этом вроде бы никто не травился и людей не тошнило. Но как только он начинал думать о чистоте воды... Пожалуй, именно от этого его коробило больше всего. И он часто благодарил Бога, что впервые очутился в этом мире не в каком-нибудь крупном городе, а в деревне, где «правили бал» викинги да славяне, отличающиеся большей чистоплотностью, привычками мыть руки и даже ходить в бани. Причём в этом они даже его переплюнули.

Если сам Александр заплетал волосы в хвост и завязывал шнурком, то его юный друг посвящал по утрам процессу приведения себя в порядок прилично так времени, занимаясь расчёсыванием и плетением красивых косичек. Но со своим уставом он в «чужой монастырь» не лез, принимая ухаживания за внешностью со стороны многих мужчин, кстати, не только викингов, как должную привычку эпохи. И даже в чём-то стал её одобрять. Особенно глядя на своих условных предков — славян, которые хоть и были чистоплотны, но всклокоченные бороды и волосы, особенно у пронырливого Мала, на фоне ухоженных европейских мужчин вызывали улыбки. Мал же вообще напоминал Страшилу из «Волшебника изумрудного города» с торчащими во все стороны волосами-соломинками. Тем более и цвет волос как раз напоминал рыжеватую, пусть и не яркую, потемневшую солому. А вот их десятник Богдан, казалось, решил компенсировать пребывание в рабстве, где он осунулся, был грязен и не ухожен. Он постоянно следил за своей одеждой и всем внешним видом. Будучи мужчиной не старым, а скорее в самом расцвете сил, он быстро превратился из угнетённого и почти отчаявшего раба в уважающего себя статного и опытного воина, каковым в общем всегда и был.

За размышлениями о внешнем виде своих спутников его и застал отвратительно бодрый Элезар, предложивший размяться упражнениями с мечом и копьём.

Общались они, кстати, на франкском, упражняясь заодно и в языке, который сильно напоминал как вульгарную латынь, так и старонемецкий, который монах уже худо-бедно освоил, потихоньку вынуждено становясь полиглотом.

За упражнениями, в которых Элезар даже не запыхался, а Александр получал не столько болезненные, сколько обидные тычки и удары по всему телу кроме больной руки, они болтали. Элезар, видимо, чуть более полно переварил информацию о том, что его друг является настоящим пришельцем из будущего, и с юношеским любопытством принялся расспрашивать о жизни в XXI столетии. Александр же с удовольствием говорил о своём прошлом, и будущем для этого мира. Рассказал он и о самолётах, и о поездах, о железных кораблях, смартфонах, фотографии и, конечно, автомобилях и женщинах будущего. Незаметно тренировка, как и беседа, затянулись и прекратились только лишь, когда к ним присоединились их соратники. Однако очень быстро отрядом, производящим тренировки с оружием не так уж далеко от королевской резиденции , заинтересовались местные стражники, и пришлось окончательно прекратить и отправиться уже по времени обедать.

Часть рыцарей служила сопровождением Петру, который наносил какие-то визиты в монастыри по своим делам, а вот их отряду заняться было совершенно нечем. К ним присоединился и здоровяк Бодуэн, которому тоже было скучно. Он-то и предложил поучаствовать в турнире, который должен был начаться как раз сегодня в честь прошедшего накануне Рождества святого Иоанна Крестителя. По сути это был такой немного карнавальный праздник с увеселениями как для черни, так и для знати, проводившийся за городом. И им, как людям, опоясанным мечами, вполне дозволялось принять участие даже в конной сшибке, коль они пожелают. Как понял Александр, понятия благородства были довольно размыты и по сути любой воин побогаче и поудачливее вполне мог претендовать на звание чуть ли не рыцаря. Хотя всё же рыцарство уже сложилось как каста. Но всё ещё очень открытая. И тот же Элезар своим видом, кольчугой и оружием даже сомнений не вызывал у прочих благородных спутников Петра в праве быть с ними на равных. Как-то и он сам попал в число привилегированных господ в их глазах, хотя являлся иноком. Но сам всё же от участия в турнире отказался из-за раны. Однако желание участия выразил юный Утред. Его спутники уже знали, что отец юноши был тэном или даже эрлом, и поддержали желание юноши, не думая, что это будет какое-то опасное для него мероприятие.

Что же. Решение было принято, и все они отправились экипироваться для турнира.

Сноски:

* лат. «Videre Napoli et mori» — в те времена это крылатое выражение, вероятно, звучало так.

** Существует до сих пор, смотрите дополнительные материалы.

Глава 15. Париж.

Широкое поле неподалёку от восточной стены города, сразу за совсем скромным пригородом, видимо, служило местом организации увеселений не первый раз. Хотя вчера, въезжая в город и проезжая невдалеке, Элезар ничего особенного не заметил, но сейчас создавалось впечатление, что здесь обосновался какой-то небольшой кочевой народ. Орда, тысяч этак в сто, разноплемённая и крикливая. Повсюду стояли разноцветные палатки и шатры. Ветер развевал знамёна, разноцветные ленты, да и просто какие-то на первый взгляд тряпки, развешанные тут и там без всякой цели и системы. Толпа перемещалась между временными этими строениями, казалось, беспорядочно. Возможно, так и было, ведь многие просто гуляли, наслаждаясь погожим днём и атмосферой праздника.

Торговцы кричали, рекламируя свой товар, в основном что-то съестное или напитки , начиная от чистой воды до самого дорогого и лучшего вина. Крестьяне со всех окрестностей также явно не упустили шанс продать свою продукцию, и можно было увидеть по раннему времени года прошлогодние заготовки. Ни банок, ни закруток, привычных Александру, но было множество сушёных, солёных и квашеных продуктов. Грибы, ягоды, какие-то неопознанные им овощи и, конечно, лук. Почему-то этот продукт, как заметил Александр, франки особенно любили и добавляли в разном виде во все блюда, казалось, готовы есть только его без всего. От этой привычки дыхание их было не самым приятным, и при разговорах с местными Александр быстро выработал привычку не подходить слишком близко, впрочем, помня и похожие привычки у некоторых соотечественников из своего времени и философски размышляя о том, что в целом люди не меняются.

Элезар и Бодуэн шли плечом к плечу впереди их небольшой компании прямо на людей, и те, видя их броню, щиты, мечи и лошадей, которых они вели под уздцы, уступали им дорогу. Некоторые ворчали, но в основном на них смотрели с любопытством или восхищением. Сегодня рыцари были не источником проблем или бед, не кичливыми кровососами, а героями. Своеобразными звёздами.

Впрочем, и особого пиетета никто не выказывал. Лица не опускались к земле, взгляд горожан и даже крестьян был открытым, а голова была высоко поднята. Большинство были свободными людьми и имели чувство собственного достоинства. А также часто какое-то имущество. Народ во Франкии жил неплохо и небедно, купаясь в хорошем климате и благоприятном местоположении в центре просвещённой Европы. Должно быть, достоинство и достаток идут рука об руку, — размышлял иногда Александр, глядя на этих уверенных в будущем и ценящих себя людей.

Наконец, они добрались до места проведения турнира. Под конные состязания было выделено приличных размеров поле, а вот для поединков на затупленных мечах и также боёв стенка на стенку огорожены были довольно небольшие площадки, позволяющие зрителям рассмотреть каждый удар и каждое движение бойцов.

Организация была, как показалось монаху из будущего, не особо на высоте и даже не велись записи участников. Желающий просто сообщал своё имя и, если был, то титул, а глашатай громко выкрикивал , кто и с кем бьётся. Возможно, кто-то какие-то списки и вёл, но Александр этого не заметил.

Некоторые участники явно были навеселе, что не добавляло безопасности состязаниям, зато вызывало яркую и всегда положительную реакцию у зрителей – горожан, которые смеялись и переговаривались, совершенно не стесняясь и ничуть не смущаясь порой высоких титулов участников. В этом гвалте крики глашатаев тонули , и по именам поддерживали и подбадривали только явно давно известных бойцов. Остальные же участники боёв удостаивались эпитетов не всегда лестных. «Толстяк» или «карлик» в словах о внешности были, пожалуй, самыми невинными. Впрочем, многих называли по особенностям одежды. И, похоже, зная это, участники состязаний специально подчёркивали внешний вид каким-нибудь ярким и выделяющимся атрибутом. У кого-то были перья птиц на шлемах, порой гусиные, или накидка сразу нескольких цветов, так сильно не сочетающихся, что глаза слезились. От этого битва превращалась в состязание неких боевых петухов. Да и большинство поединков были с точки зрения мастерства не особо интересными и заканчивались довольно быстро. Либо кто-то явно превосходил соперников «по классу», либо же был настолько пьян, что такая, с позволения сказать, схватка вызывала ажиотаж лишь своей неуклюжестью.

Впрочем, это касалось только боёв «стенка на стенку» или поединков. А вот в состязаниях конных бойцов всё было серьёзнее. Да и участники там были побогаче, а улыбок их действия не вызывали. Почти по каждому было видно, что он прошёл не одну схватку. Серьёзные, профессиональные бойцы. Некоторые походили на Бодуэна и вели себя довольно развязно, громко смеясь и веселясь, но все были трезвы, а главное, взгляды профессиональных убийц показывали, что их опасаться стоит едва ли меньше, чем серьёзных дядек с угрюмыми выражениями лиц. Такой улыбчивый бородач отрубит тебе голову и весело пошутит над тем, как смешно у тебя вывалился язык из гортани.

Быстро выяснили, что конные схватки юношей прошли утром, а основная сшибка ожидается ещё не скоро. Вроде бы ждали каких-то важных лиц, или неведомые организаторы специально оставили основное зрелище к кульминации праздника.

Друзья подошли к глашатаю, скучающему около места проведения индивидуальных боёв. Поколебавшись, Бодуэн и Элезар отказались от схваток, которые всегда чреваты неожиданностями, решив поберечься для конной сшибки, а вот Утреда в бой заявили. Оказалось, что для боя один на один всё же требовалось иметь титул. Однако это не оказалось проблемой. Утред уверенно назвался де Л’Эгле, и этого оказалось вполне достаточно. Было полно мелких рыцарей с громкими титулами в честь каких-то животных, не исключено, что и правда старинных родов и ведущих свою историю от вождей племён и их тотемных животных. Мальчик выбрал себе орла, как переводился названный им титул, что сразу отсылало его к норманнам, любившим эту птицу. Что же, это не вызывало особого удивления или вопросов. И даже добавило чуточку уважения во взгляде герольда, так как норманны в нынешней Франции значили как бы не побольше самого короля.

Долго ждать не пришлось, и уже через один поединок юноша вышел на площадку с утрамбованной почвой, на которой почти не осталось ни одной травинки. Соперником его был устрашающего вида, но какой-то растрёпанный франк. Ни имя Утреда, ни имя франка расслышать в гвалте было невозможно. И хотя кто-то из зрителей, стоявший рядом с глашатаем, передавал дальше, что «малого зовут Утред де Л’Эгле, а того звероватого Гримб де Лиль», но в народ пошло лишь «малой» и «звероватый». Симпатии были явно на стороне Гримба. Впрочем, Александру, кажется, даже послышался общий женский вдох, когда Утред вышел вперёд, подняв к небу затупленный меч.

И правда юноша был очень красив. Несмотря на молодость, почти детство, он был неплохо сложен, и это угадывалось под кольчугой, а ненадетый шлем позволял в подробностях рассмотреть ещё чрезмерно юное, но очень светлое лицо. Огромные, яркие, словно светящиеся голубые глаза, пухлые губы, ещё немного детские щёки. Он был бы похож на смазливую девицу, если бы не мужественный подбородок с небольшой складкой, широкие плечи и в целом мужская фигура, которые делали его красивым мужчиной. Когда же он надел шлем, то Александр уже абсолютно точно услышал выдох грусти от женской половины зрителей, что почти автоматически прибавило «звероватому» поддержки мужской части. А некоторые горожане и отцы семейств с беспокойством стали поглядывать на жён и дочерей.

Глашатай подал рукой знак, и бой начался. На удивление всех ни юноша в порыве, ни Гримб де Лиль в звериной ярости не бросились друг на друга. Напротив, подняв щиты, они стали сходиться очень медленно. Короткими шажками, отставив правую ногу назад и ступая лишь левой, а вторую немного подволакивая и не теряя опоры. Мечи при этом оба подняли над головой и держали навстречу друг другу. Левая нога у обоих выступала из-под щита и как-то даже манила своей очевидной беззащитностью. Но Александр уже достаточно насмотрелся на тренировках на такое и знал, что это обманчиво. Стоит одному из них опустить оружие и попытаться дотянуться до ноги соперника, как незащищённую часть тела тут же прикроет щит, а сверху на незадачливо открывшегося неудачника обрушится меч, завершив бой.

Наконец, они сблизились, щиты столкнулись, одновременно поднимаясь, а оба попытались достать соперника за преградой. Гримб при этом атаковал сверху, опасно, даже с затупленным мечом, метя в шею соперника, а Утред попытался ткнуть франка под левую руку. Но поскольку оба одновременно не давили, а оттолкнулись от щитов противника, что разорвало дистанцию, то удары «не прошли». И тут же звероватый кинулся вперёд, с силой толкнув Утреда. Тот, однако, успел отступить и попытался ударить уже снизу, почти из-под щита, а сам присел, опершись на колено. Франк оказался в выгодной позиции, нависая над юношей, но пропустил удар в ногу. Будь меч острее и не будь нога защищена кольчугой, то он получил бы приличную рану, но и Утред оказался в опасности. Снова соперник попытался достать его, но юноша закрылся щитом, и оружие франка соскользнуло.

— А как они определят победителя? — задал, мягко говоря, запоздавший вопрос Александр.

Друзья посмотрели на него так, как если бы он спросил, откуда берутся дети.

— Как сдастся или бой продолжать не сможет, так и всё, — прогудел Бодуэн.

— О Боже! — не на шутку испугался за Утреда Александр. Но, кажется, абсолютно зря. Тот совершенно спокойно и уверенно продолжал биться. При этом он не только отступал, но и сам наносил удары и даже пару раз пробовал толкнуть щитом противника. Но быстро поняв, что франк тяжелее и твёрдо стоит на ногах, перестал. Тогда он стал отступать с подшагом вправо, всё время заставляя поворачиваться и преследовать себя. И в какой-то момент резко бросился в атаку и ударил мечом сверху. Сначала переживавший за спутника Александр не понял, почему Утред выбрал именно этот момент, но почти сразу сообразил, что франк оказался напротив солнца, и вынужден был, чтобы уследить за оружием Утреда , смотреть прямо на яркое светило. И просто пропустил удар юноши! Получив мечом по голове , он, несмотря на шлем, был оглушён на секунду. И в эту же секунду он получил сначала удар закованным в кольчугу локтем в узкий нащёчник, а затем и удар рукоятью меча в лицо.

Брызнула кровь, и франк просто свалился в пыль, как подкошенный.

В этот момент всем мужчинам захотелось оглохнуть из-за невообразимого женского визга азартных болельщиц. Но и сами друзья закричали победно вместе с Утредом.

Здесь Александру пришлось ещё раз удивиться, когда поспешившие к лежачему слуги принялись стаскивать с него части амуниции и отдавать победителю. Набив полные руки трофеев и не получив даже половину амуниции, а также отмахнувшийся всем телом от попытки вложить ещё и оружие, довольный Утред удалился к друзьям под крики толпы.

— Это что получается, победитель может взять доспехи проигравшего?

— И даже его оружие, мой друг. Да всё, что захочет, кроме жизни и чести, — ответил Бодуэн.

— Но мальчонка скромен и, похоже, ещё глуповат. Или милостив.

— Этак разоришься! — воскликнул монах.

— Так и бывает, мой друг, так и бывает. Однако риск — дело благородного мужчины.

— А что, в бою на ристалище правила такие же?

— Да, там можно и в плен попасть, — беззаботно хохотнул Бодуэн.

— О Боже! — снова помянул Господа всуе монах и усиленно закрестился.

— Да что ты раскудахтался? — засмеялся Бодуэн. — Всё будет в порядке. Я узнавал, тут бой не до победы всей группы, а до первой победы над одним соперником или проигрыша. Так что шансы остаться с прибытком очень даже велики. И развлечься как следует, конечно, — улыбнулся фландрец как-то плотоядно.

Александр было хотел повернуться к Элезару и предложить ему отказаться от боя, но увидел горящие азартом и предвкушением глаза последнего и в который раз напомнил себе, что этот юноша уже убивал в бою, а страх крёстного брата не только не поймёт и не оценит, а скорее страшно оскорбится. Тогда он прикусил губу и стал мысленно молиться.

Элезар же уже был весь в предстоящем бое. Он жил им, дышал им. Грудь его широко вздымалась, а сердце учащённо билось, гоня по крови кислород и первый адреналин в предвкушении схватки.

Поздравив Утреда и посмотрев ещё парочку боёв, закончившихся быстро и неинтересно, вся компания отправилась к полю, где предстояла сшибка конных воинов. Некоторые из них держались командами. Остальных же разделили, особо не спрашивая. И знатные люди, некоторые из которых были графами, к удивлению, подчинялись беспрекословно организовывавшим бой герольдам или как там следовало называть снующих повсюду угрюмых мужчин в костюмах цветов королевского дома, Александр не знал и мысленно назвал их так ещё с самого прихода на праздник. На удивление инока требований к знатности здесь не предъявлялось и в сшибке собирались принять участие и довольно плохо экипированные явно простые стражники. А потом монах, к своему ужасу, увидел, что никто не собирается брать затупленное оружие. У всех в руках были хоть и лёгкие, но боевые копья. Он снова захотел воззвать к разуму присутствующих, но с силой сжал зубы и снова прикусил губу. В этот раз до крови.

Здесь уже было множество удобных трибун для зрителей. Заплатив небольшую сумму, Александр с Аглаеком и Утредом взобрались на второй ряд. Проповедник и юноша набрали себе полные руки всякой снеди, а вот Александру кусок в горло не лез. Элезар же с Бодуэном отправились по указанию герольдов к одной из команд.

Чуть позже все стали взбираться на лошадей, кто вскакивая в седло одним движением, как Элезар, а кто и тяжело взбираясь со специальной приставной скамейки, как некоторые тучные мужчины, впрочем, выглядящие скорее мощно, чем жирно.

Наконец, все выехали на поле, построившись друг напротив друга. Жара всё ещё стояла невообразимая, несмотря на вечер, и Александр подумал, что должно быть каждый из воинов обливается ручьями пота в доспехах.

Элезар же в этот момент сидел на спине своего коня, и если какой-то пот и лился по его телу, то только холодный. Он, конечно, заметил взгляды крёстного брата, и ему передалось его волнение. Внезапно ему стало страшно и тоскливо, а тревожные предчувствия сковали сердце. Зачем он решил рисковать? Зачем он поставил под угрозу свои клятвы и отправился на это поле для развлечений? Да, развлечений настоящих мужчин и воинов, но лишь развлечений. Деньги, да и лишний конь ему не помешают, но точно его сюда привела не жадность. А что тогда? Тщеславие? Гордыня? И куда ведёт гордыня?

От таких мыслей ему стало ещё тоскливее и захотелось помыться, но не от пота и грязи, а от какого-то внутреннего омерзения от себя самого.

Бодуэн же, кажется, заметил состояние юноши и постучал ему по плечу тяжёлой рукой.

— Твоя первая схватка?

— В строю, на конях — да! — хрипло ответил юноша.

— А, понимаю. Должно быть, думаешь, что ты тут делаешь и зачем это нужно? — невероятно точно угадал его мысли, казалось бы, не слишком прозорливый весельчак.

Элезар нервно кивнул.

— Ты тут, потому что в твоих венах течёт кровь воина, малыш. Уж я-то вижу. Такие, как ты и я — волки, а не овцы. Нам нужны схватки, победы, слава. Если мы будем прозябать в безвестности или сойдём с ума и начнём копаться в земле, как эти черви, — рыцарь обвёл широким жестом столпившуюся на трибунах и повсюду на поле толпу, действительно состоявшую во многом из крестьян, — то мы перестанем себя уважать. Сдохнем от тоски и совершенно без всякого смысла.

— А как же Бог? — спросил чуть приободрившийся юноша.

— А что Бог? — с удивлением уставился на него Бодуэн. — Господь создал тебя настоящим воином не просто так. Огонь и отвагу в твоё сердце Бог поселил не для того, чтобы ты зарыл это всё в землю, а чтобы ты служил Ему мечом и щитом. Чтобы ты сражался за Него на поле брани и в своей душе. Мы волки, Элезар. Волки, а не овцы. И нас таким создал Господь. — После чего рыцарь перекрестился навершием меча.

Элезар повторил его жест и улыбнулся. Но это была улыбка не юноши, а оскал злого и голодного до схватки волка.

Глава 16. Париж

Элезар открыл глаза. Взгляд сфокусировался, и юноша рассмотрел, что лежит в обитой досками комнате, а на улице уже день, так как через открытое окно лился яркий свет. Рядом, на сундуке сидела милая девушка и занималась плетением чего-то. Лицо её было видно лишь наполовину, но зато обрисовалась в свете солнца стройная фигура, просвечивая тенью через тунику и создавая ощущение, что девушка обнажена. Из-под платка, который прикрывал половину лица и шею, выбилась прядь светлых, почти золотых волос. Нос был прямой и великоват, но не портил, а придавал какое-то очарование. Как раз в этот момент она чуть морщилась от солнца, поджав красиво очерченные губы, и носик чуть вздёрнулся, делая похожей на милого и озорного зверька. Всё в ней было какое-то кукольное и донельзя притягательное.

На короткое время созерцание красоты лишили его дыхания, а также заглушили боль.

Но потом воспоминания вернулись, а с ними и тянущая, надоевшая до сумасшествия ломота в ноге и руке. В голове снова вспыхнули картинки того боя.

Ржание лошадей, ветер в лицо. И вот Элезар несётся стремя в стремя рядом с Бодуэном навстречу соперникам.

Поправив копьё в последний момент, Элезар воткнул его в левую сторону щита соперника. Тот не успел довернуть новомодный каплевидный щит-«коршун» и принял удар всем телом. Но и сам Элезар, увлёкшись атакой, упустил защиту и потому также оказался почти выбит из седла. Но его круглый щит был удобнее, так как сам дёрнулся в сторону, а копьё соперника соскользнуло. Оба откинулись назад и были оглушены, но всё же удержались в седле. Кони же тем временем без всякой воли хозяев развернулись. Немного придя в себя, Элезар сосредоточил взгляд на сопернике. Чёрная лошадь, хороший доспех, какой-то голубой, плетёный словно растениями герб, который было в деталях не разглядеть. Лицо было полуприкрыто шлемом, оставляя под удар половину лица, но улучшая обзор. Они оба остались без копий и взялись за мечи почти одновременно, ускоряясь на встречу друг другу. Перед сшибкой натянули поводья, а мечи скрестили высоко над головой, пытаясь продавить соперника не только собственным весом, но и напором скакунов. Не вышло. Лошадь соперника ушла вперёд, а конь Элезара полуразвернулся ей за круп, подставляя Элезару спину соперника под неудобный удар правой рукой налево. И он, извернувшись в седле его совершил. «Чёрный» рыцарь попытался закрыть мечом спину, но ему не хватило гибкости и силы, и хотя отбить удар ему удалось, но меч просто вылетел из неудобно повёрнутой руки. К тому же Элезар оставался у него за спиной, и уже сознательно повернув коня, ударил сверху по шлему соперника. Брызнула кровь, и рыцарь свалился под ноги всадникам. А Элезар хотел крикнуть что-то победное, но голос изменил ему, и изо рта вырвался какой-то хрип, и юноша закашлялся. Схватка заняла минуты, не больше, но вымотался Элезар так, словно бился часами. К тому же последствия удара, пусть и отбитого, не прошли даром, чувствовал он себя неважно.

Соперник был жив, но оглушён и ранен. К ним обоим уже спешили слуги. Элезар всё же решил проявить благородство и помиловать побеждённого. Тяжело спрыгнув с коня, он двинулся к поверженному. Однако не успел он сделать и пары шагов, как путь ему неожиданно преградил другой всадник, огромных габаритов рыцарь на под стать ему выдающихся габаритов жеребце.

— Эй ты, выскочка, не по тебе будет доспех с Эспине. Прочь!

— Я… ты… вы… — от неожиданности Элезар на секунду потерялся, но тут же взял себя в руки. — А ну, сам пошёл прочь! Я победил в бою и возьму то, что мне причитается! — воскликнул он, хотя секундой раньше и не помышлял о добыче, и думал лишь о помощи пострадавшему.

— Что здесь происходит? — этот вопрос задал Бодуэн, который тоже уже расправился со своим соперником, но, увидев, что что-то происходит рядом с Элезаром, поспешил к нему, лишь распорядившись о том, чтобы его трофеи не забыли снять с валяющегося на земле человека.

— Этот мальчишка мне хамит! — воскликнул рыцарь, который повёл своего скакуна боком прямо на Элезара. Тот попятился, но поскольку у него в руках уже был обнажённый меч, то он просто хлопнул им плашмя по заднице коня грубияна. Конь заржал и сделал скачок вперёд, освобождая дорогу юноше, а рыцарь немедленно обнажил свой клинок. Послышался и скрежет вытаскиваемого из ножен меча Бодуэна.

— А ну, прекратить! — взвизгнул подоспевший герольд. — Хотите биться — делайте это как следует, в сшибке.

— С удовольствием! — воскликнул рыцарь.

— Я готов, — вскинулся юноша и услышал разочарованный выдох Бодуэна, который устало махнул рукой.

— Чего же ты так спешишь, дуралей? — распекал он его, когда они отъехали на стартовые позиции. — Это явно какой-то профессиональный боец. Увидел молодого, которому повезло, и решил получить второй трофей за день. Ему непыльная работа и прибыль, а тебе убыток. Да и пришибить может, прости, но ты ему не соперник. Смолчал бы, я бы сам с ним разобрался!

— Ты сам сказал, что я волк, а не овца, терпеть оскорбления я не намерен, — обиженно возразил юноша. На это Бодуэн только глаза закатил, мол, ну я не это ведь имел в виду. Впрочем, обсуждать здесь было нечего. Сменив оружие, Элезар выехал для разгона, и его конь понёсся на противника.

Копьё Элезар держал как было принято в последнее время, под мышкой, плотно прижав к телу и направляя лишь кончик. Ветер хлестал лицо, а пот заливал глаза. Никакого азарта не было, наоборот, тело стало потряхивать от предыдущей схватки. Со стыдом Элезар даже почувствовал, как трясутся поджилки на ногах. Не от страха, но от напряжения и адреналина. Однако концентрацию он потерял. Да и соперник повёл себя нестандартно.

Уже почти сблизившись с Элезаром , тот перехватил копьё одной рукой и, выгнувшись вперёд в седле на вытянутой руке , точно и без промаха направил кончик своего оружия прямо в сердце юноше. Не мысля об атаке, Элезар лишь успел заслонить себя щитом. Успел подумать, что удар не должен быть сильным, ведь на вытянутой руке копьё не удержать. Но он ошибся. Удар был столь силён, что его выбило из седла и подбросило в воздухе. Уже падая, он понял, что не успевает сгруппироваться. С грохотом и лязгом он обрушился плашмя всей спиной на землю, да ещё и голова дёрнулась, зубы клацнули, едва не прикусив язык , и дальше темнота.

— Жив, слава Богу, жив! — услышал, как сквозь туман, Элезар, когда начал выплывать из беспамятства.

— Не трогайте его! У него могут быть переломы! Поднять и потрясти, идиоты в любом времени одинаковы, — снова услышал он тот же голос и, наконец, понял, что это Александр.

— Там моя добыча, — услышал он бас сбившего его соперника.

— Скажите, куда прислать, оружие и доспехи ваши, не обязательно раздевать его прямо здесь, — снова голос Александра. Элезар попробовал встать и сказать, что с ним всё в порядке, боли он не чувствует, но когда он попытался, то не смог. Его охватил ужас, он снова попытался встать, и его тело пронзила страшная, невыносимая боль. И опять забытье.

В следующий раз в себя он пришёл уже в светлой комнате, которая не походила на их комнату в приюте для паломников. Здесь было широкое окно, какая-то мебель и в целом довольно просторно.

Раздетый, омытый, жёстко перемотанный Элезар не знал, сможет ли пошевелиться, и боялся проверять. Левая рука его была зафиксирована какими-то палками и покоилась в ящике, как и нога. Тело также покоилось на жёстком каркасе, примотанное тряпками и верёвкой. Слева от кровати двое вели беседу, и Элезар всё же рискнул повернуть к ним голову. Ему это удалось без всяких последствий. Говорящими оказался Александр с каким-то монахом. Но вскоре по их разговору юноша понял, что это не монах, а доктор. Впрочем, одно вовсе не мешало другому. Они обсуждали лечение Элезара и так увлечённо, что даже не заметили его пробуждения. Хотя они говорили на латыни, но Элезару трудно было уловить смысл их беседы. Что-то про «здоровье»*, мытьё рук, пользу каких-то приборов для растяжения. Причём говорил больше Александр, а доктор его внимательно слушал и соглашался с доводами. Элезар попробовал шевельнуть не закрытой в короб рукой, и хотя ему это удалось, в шею и спину стрельнула такая сильная боль, как если бы ему вогнали туда клинок. Не выдержав, больной застонал, а его друг немедленно бросился к кровати, прекратив просвещать доктора относительно его же профессии.

— Слава Богу, ты очнулся! — улыбнулся Александр.

Элезар прокашлялся и попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только хрип.

Понявший, что его другу надо напиться, Александр взял стоявший с водой стакан и аккуратно преподнёс к губам больного.

Смочив горло, Элезар смог заговорить и спросил, где они.

— Мы в доме графа д’Эспине, которого ты ссадил с коня вчера. К счастью, он оказался благородным человеком, и, едва придя в себя, решил оказать тебе помощь. Меня тоже тут приняли.

— Какой граф? Почему я тут и почему всё тело болит и заколочено в эти гробы? И где все остальные?

— Ты не помнишь?! Ты участвовал в турнире вчера. Ссадил с коня в сшибке графа, который теперь оказал нам гостеприимство. Но потом ввязался в бой с профессиональным турнирным бойцом, и тот сшиб уже тебя. К счастью, Бодуэн сразу же после тебя прикончил этого ублюдка. Признаться, удивительно, что тот согласился на поединок. Видимо, совсем зарвался. Это его и погубило. Бодуэн сначала удачно ранил его копьём, а потом почти отрубил ему голову даже тупым мечом. Это было отвратительное зрелище, но нисколько сволочь не жалко. Остальные наши остались в приюте на острове. Не переживай, кроме как с тобой, с остальными всё в порядке.

— Ничего не помню, — огорчился Элезар. — Всё плывёт. Помню тебя, Аглаека, Бодуэна и, мне кажется, вспоминаю турнир, там же ещё Утред дрался? А вот сшибку не помню совершенно.

— У тебя сотрясение мозга, так бывает. Не пугайся, пройдёт.

— Да, от ударов по голове больные часто теряют память, но если вы будете находиться в покое, выживете, а память вернётся, — вмешался в беседу доктор.

— Благодарю вас за всё, — хотел приподнять голову в полупоклоне Элезар, но застонал и откинулся на подушки.

Доктор оставил какой-то настой и удалился, а Александр продолжил уход за другом.

Спустя несколько дней состояние Элезара не изменилось, но монах ухаживал за ним, и казалось, что дело может пойти на лад. По крайней мере, и хуже ему не становилось. Единственное, что беспокоило Александра, так это то, что Элезар довольно тяжело переживает из-за того, как глупо он ввязался в бой. Ни раз и не два, он пытался исповедоваться другу в том, что мог бы всех подвести и что бы они делали, если бы он погиб по простой прихоти. Да и обет, данный отцу, никто не отменял.

Как мог Александр утешал его. Но помог в конце концов не он, а дочка приютившего их графа. Как-то она зашла вместе с отцом проведать больного. У д’Эспене были чёрные, словно вороново крыло волосы, перемотанные повязкой, а вот дочь его была светла и ликом, и волосами, словно её всю соткали из золотых нитей, светящихся под лучами солнца.

Граф говорил что-то приятное, восхищался бойцовскими качествами Элезара, но тот отвечал лишь тупыми кивками и, кажется, вовсе потерял дар речи. Списав всё на последствия ранения и обеспокоясь состоянием гостя, граф пообещал прислать дочь с каким-то фамильным лечебным бальзамом. Через день та и правда пришла, намазав, немало смущаясь, лоб, виски и грудь Элезара какой-то дурнопахнущей гадостью. Но юноше её прикосновения показались более лечебными, чем любые травы и настойки мира. И он с дрожью в голосе попросил её приходить к нему, ведь само её присутствие было целебным. Так и повелось, что она стала периодически заходить и проводить с ним время, давая Александру отдых и возможность отлучаться к остальным спутникам, а сам Элезар и вправду, наконец, пошёл на поправку.

Было ли это эффектом от присутствия юной девушки, которую звали Жанна, или всё же помогали мази и настойки, но через две недели он чувствовал себя гораздо лучше, а память к нему почти вернулась.

Когда через месяц Элезар узнал, что проповедник Пётр вместе со всей своей разросшейся свитой отправился куда-то в Аквитанию, то Элезар места себе не находил и всё порывался отправиться за странствующим проповедником вслед. К тому же вернувшаяся память снова обострила чувство вины. Возможно, ещё и ослабленный организм сыграл свою роль и подхватил какую-то инфекцию. У Элезара начался жар.

И снова Жанна по очереди с Александром ухаживала за юношей. И монах видел, как больной нравится ей и как она искренне переживает за него не только из чувства христианского благочестия.

К счастью всё обошлось. Жар спал, самочувствие у юноши через несколько недель улучшилось, а пришедший доктор снял с исхудавшего Элезара деревянные коробы, неважно заменявшие гипс.

Предварительный осмотр показал, что кости зажили ровно, как и рёбра. Всё ещё болело, но прогноз был благоприятный. Правда, у юноши образовались пролежни, к счастью не начинавшие гноиться благодаря заботам Александра, но тело исхудало столь сильно, что больной не мог даже сесть без посторонней помощи, а стоять даже и не пробовал. А ещё постоянная ломота в тех местах, где были переломы. Она изматывала.

Элезар открыл глаза. Взгляд сфокусировался, и он рассмотрел, что лежит в уже привычной комнате в доме графа. На улице погожий октябрьский день, и через открытое окно лился яркий свет, свидетельствующий о том, что осень всё никак не наступит, несмотря на календарь. Рядом, на сундуке сидела Жанна и занималась плетением. Лицо её было видно лишь наполовину, но зато обрисовалась в свете солнца стройная фигура, просвечивая тенью через тунику и создавая ощущение, что девушка обнажена. Из-под платка, который прикрывал половину лица и шею, выбилась прядь светлых, почти золотых волос. Её любимое им лицо завораживало. Как раз в этот момент она чуть морщилась от солнца, поджав красиво очерченные губы, и носик чуть вздёрнулся, делая похожей на милого и озорного зверька.

На короткое время созерцание красоты лишили его дыхания, а также заглушили ноющую, надоевшую боль.

Но потом воспоминания вернулись, а с ними и тянущая, надоевшая до сумасшествия ломота в ноге и руке. Он вспомнил бой, в котором получил травмы, но это его уже почти не беспокоило. Со временем воспоминания притупились, а единственное, что беспокоило его сейчас – это то, что думает, чувствует и чего желает эта девушка.

— Доброе утро, милая Жанна. Вы давно здесь?

Девушка оторвалась от своего занятия и подняла взгляд на юношу, с улыбкой, от которой он забыл, как дышать.

— Здравствуй, Элезар. Я пришла позвать тебя к завтраку, но ты так сладко спал, что я не решилась тебя разбудить. Ты не против, что я решила посидеть здесь с тобой?

— Ты провела столько времени рядом, а я столько раз просыпался здесь и видел тебя, что, мне кажется, нет ничего более печального, если когда-то я открою глаза и не увижу тебя рядом, — сказал юноша и замолчал в смущении от двусмысленности своих слов. Впрочем, откинув все сомнения, продолжил: — Жанна, я тебя люблю, — и он снова замолчал.

Девушка смотрела на него ошарашенно и радостно.

— Но ты, твои слова… Александр говорил, что вы направляетесь в Иерусалим и после выздоровления уедете, — девушка говорила это почти с обидой.

— Жанна, Жанна, да разве же я смогу? Поверь, я не покину тебя никогда. Если только ты сама и твой отец не будете против, я бы хотел связать с тобой свою жизнь.

Девушка замерла. Она смотрела на Элезара влюблённо и с надеждой на будущее. На их общее будущее.

* «санитария» на латыни — «здоровье».

Ну вот и всё друзья. На этом можно было бы и закончить, но жизнь чуть сложнее, поэтому рекомендую к прочтению вторую книгу трилогии. Крестовый поход. Поход бедняков.