Крест, орел и полумесяц. Обманчивый рай (в работе)

Глава 1

Что скрывает ночной Константинополь?

Хесам, словно тень, скользил по улицам спящего Константинополя. Он удостоился великой чести — первым из учеников лицезрел Верховного учителя, наследника истинного имама, который призвал его для исполнения своей воли. Для Хесама это задание стало первым, и в глубине души он испытывал легкое волнение, хотя фидаинам вроде него такие чувства непозволительны — он должен быть хладнокровен, как змея, быстр, как антилопа, и бесстрашен, как лев. Хорошо, что об этой его слабости не узнает никто, иначе пришлось бы навсегда позабыть о тех чудесных садах, про которые им часто рассказывали наставники.

Вечнозеленые рощи, где поют райские птицы, журчат ручьи и бьют фонтаны. Здесь выстроен золотой дворец, в котором танцуют и веселятся пышногрудые красавицы-гурии, что потворствуют любому желанию праведника. Запретное на земле вино тут течет в изобилии, а серебряные блюда ломятся от изысканных угощений.

Этот чудесный сад находится в тени сабель, ибо только тот, кто служит священному делу последнего имама, может вкушать все прелести запретного рая.

Но Хесам знал об этом месте не только из рассказов учителей. Однажды ему повезло и врата Аль-Джаннат[1] ненадолго раскрылись и для него, сына пастуха, что вырос в убогой, пропахшей навозом хижине.

Хесам невольно улыбнулся своим воспоминаниям. Целый день — от рассвета и до заката, он предавался невиданным наслаждениям, а когда наутро он очнулся в своей маленькой келье, то осознал: жизнь на земле — вот истинный ад. С тех самых пор он неустанно трудился, терпеливо переносил побои и окрики учителей, выполнял самую грязную работу, мечтая только о том, чтобы ворота запретного рая открылись для него снова.

Да, Хесам стал прилежным учеником, по правде сказать, одним из лучших. Старый Рахим не раз ставил его в пример остальным, и сегодня он докажет, что достоин столь высокой похвалы.

В конце концов, поручение казалось несложным: нужно лишь пробраться в покои греческого вельможи и оставить заранее приготовленное послание. Поначалу Хесам даже немного жалел, что ему поручили столь легкое дело, но он понимал — это очередная проверка его способностей и, справившись с заданием, он, несомненно, перейдет на следующую, более высокую ступень в братстве.

Его не зря обучали лучшие мастера со всего света. Изнурительные и порой весьма жестокие тренировки закалили тело, отточили реакцию, сделали сильнее и выносливее. Он обучился рукопашному бою, умел управляться со всевозможным оружием, впрочем, в его умелых руках любая неприметная вещица могла стать весьма действенным средством как нападения, так и защиты. Ловкости и бесшумной походке Хесама могли позавидовать кошки, взирающие сейчас на него с окрестных крыш, познаниям в области медицины — многие блистательные целители, ну а во владении языками и диалектами он бы превзошел самых сведущих драгоманов[2].

Помимо всех этих талантов, Хесам располагал достаточным временем для тщательной подготовки своей миссии.

Несколько недель он внимательно следил за своим «объектом», изучал его привычки, расписание дня, знал о том, с кем он общается и кого принимает у себя. Если бы понадобилось убить этого человека прямо сейчас, Хесам сделал бы это без труда и лишнего шума, но задание требовало особого мастерства: никто не должен был заметить фидаина, это было главным условием.

Миновав последний переулок, юноша очень скоро добрался до нужного ему дома. Ловко взобравшись по стене, он проник в сад, где затаился в зарослях крыжовника. Кусты представляли собой надежное укрытие и позволяли наблюдать за всем, что происходит вокруг. Ни единого звука не доносилось до уха Хесама, а слабый свет полумесяца едва освещал белесые стены дома, куда лежал его путь.

Выждав еще немного, наемник покинул свое убежище и короткими перебежками достиг усадьбы. Пройдя вдоль нее, Хесам обнаружил небольшой выступ, но шаги за его спиной заставили фидаина прильнуть к стене и раствориться во мраке ночи. Какой-то человек прошел всего в шаге от него, беззаботно наблюдая за звездами и что-то бормоча себе под нос.

Хесам затаил дыхание, этот мужчина не должен его заметить, иначе все усилия напрасны! Однако незнакомец, похоже, был слишком поглощен своими мыслями и вскоре скрылся в глубине сада. Когда угроза миновала, фидаин встал на выступ и, цепляясь сильными пальцами за трещины и углубления, быстро вскарабкался по стене. Добравшись до вершины, он ухватился за парапет, подтянулся и спрыгнул на каменный пол балкона. Прислушался… В доме было тихо, лишь из сада доносился слабый шелест листвы. Юноша осторожно вышел в коридор и направился к интересующей его комнате. Ее расположение он успел изучить заранее и теперь, даже несмотря на кромешную тьму, без труда добрался до цели. Оказавшись перед дверью, ночной гость аккуратно потянул за ручку — петли оказались хорошо смазаны и не производили лишнего шума. Хесам проник в темное помещение и прикрыл за собой дверь. Ставни здесь были плотно затворены, и в сгустившемся мраке он с трудом различал окружающие его предметы. Когда глаза немного привыкли к темноте, Хесам направился к большому письменному столу. Достав запечатанное послание, он аккуратно положил его рядом с другими бумагами и уже собирался уходить, когда услышал тихий, шелестящий голос позади себя:

— Я ждал, что ты придешь.

По телу Хесама пробежала дрожь, но не от страха, а от стыда и злости. Его заметили! Как такое возможно, ведь он предпринял все меры предосторожности! Хесам медленно обернулся и посмотрел в дальний угол комнаты, откуда раздался голос. В этот момент слабый свет огня прорезал тьму, так что можно было разглядеть лицо мужчины. Да, это был он, тот, для кого и предназначалось послание.

— Быть может, нам стоит поговорить? — предложил хозяин дома. — У меня к тебе много вопросов…

«Его нельзя оставлять в живых», — лихорадочно пронеслось в голове у Хесама. Выхватив кинжал, он резким движением метнул его в сидящего человека. Джамбия[3] с глухим стуком вонзилась во что-то твердое.

— Неплохо, — голос во тьме прозвучал все так же спокойно. — Я знал, что буду иметь дело не с обычным посланником, а с хорошо обученным головорезом. И успел подготовиться к встрече.

Едва он договорил, как вся комната наполнилась движением. Хесам почувствовал, тяжелую руку на своем плече, а в следующую секунду кто-то пытался набросить на него тугую веревку. Но он не зря столько лет обучался своему ремеслу, и его натренированное тело отреагировало моментально. Сбросив с себя путы, фидаин схватил первого нападавшего за запястье и одним движением выкрутив ему руку, перекувырнулся через врага, уловил слабый блеск меча и в последнюю секунду ушел от нацеленного в голову удара. Выскочивший из тьмы громила получил удар в челюсть, другой — откатился в угол комнаты, скуля и зажимая кровоточащую рану на бедре. Однако помещение было слишком тесным, а противников слишком много, чтобы сладить со всеми разом. Хесам решил пробиваться к выходу, но не заметил в темноте упавший табурет и, оступившись, потерял равновесие. Тут же на него налетели трое соперников и крепко прижали к полу, не позволяя фидаину сделать ни единого движения. Хесам рычал и извивался в бессильной злобе, но сделать ничего уже не мог.

В этот момент к нему приблизился мужчина. Слабые всполохи свечи, которую он держал в руке, выхватывали отдельные его черты — уже не молодой, но и далеко не старый, темные волосы на голове и бороде едва тронуты сединой. Что касается лица, то оно было до крайности неприметно. Обращал на себя внимание лишь холодный и цепкий взгляд голубых глаз, который, казалось, проникал в самую душу.

— Учат вас и вправду отменно, — произнес человек. — Мне приходилось слышать об ордене хашишинов на Востоке, но с тех пор прошло столько лет… я думал с вами уже давно покончено.

Хесам не отвечал, а лишь угрюмо уставился перед собой.

— Знаю, что разговорить тебя будет непросто, — продолжал свою речь хозяин дома. — Но ничего, у нас впереди еще много времени…

— Не так много, как ты думаешь, — вдруг усмехнулся Хесам, вскидывая голову.

Около секунды человек смотрел на связанного посланника, затем его глаза расширились от осознания, и он крикнул своим людям:

— Скорее! Вставляйте кляп!

Но было уже поздно. Хесам раскусил ампулу, и яд быстро делал свое дело. Смерть — лучший выход для него, он провалил задание, пусть так, но зато теперь его душа отправится прямиком в райские сады, о которых им не раз рассказывал учитель и где однажды ему повезло очутиться самому…

[1]Джаннат — название рая в исламе.

[2] Драгоман (араб. targuman) — переводчик при европейских дипломатических миссиях и торговых представительствах на Востоке.

[3] Джамбия — тип восточного кинжала с широким загнутым лезвием.

Глава 2

Рангави

Фивы

Calamitas virtutis occasion.

(Бедствие — пробный камень доблести.)

Сенека

Рангави вошел в большой просторный зал, который освещался десятком факелов вдоль стен. Неровное, подергивающееся от сквозняка пламя наполняло комнату причудливыми бликами. В глубине этого помещения на высоком троне восседал Константин Палеолог, деспот Мореи, а перед ним — опустив голову, словно провинившийся ребенок, стоял герцог Афин Нерио Аччиайоли. Рангави быстрым шагом пересек залу, и, даже не взглянув на герцога, подошел к трону и протянул Палеологу измятый лист бумаги. Деспот быстро пробежался по нему глазами.

— Вот, значит, как, — произнес деспот, поднимая глаза на потупившегося Нерио. — Решил запросить у султана помощи против меня? Достойно ли это христианского владыки: использовать магометанские сабли против своих же братьев по вере?

— У меня не было иного выбора, — мрачно произнес герцог. — Султан уже выслал сюда свои войска, а я не хочу, чтобы мое княжество погибло. Это не моя война.

— Турки не пощадят и твои города! — гневно воскликнул Константин Палеолог. — Только в союзе со мной у тебя есть шанс сохранить власть над ними.

— Как я могу доверять тебе? — резко вскинул голову Нерио. — Ведь однажды ты уже лишил меня всего, что я имел. Мне пришлось бежать из страны, и только благодаря поддержке султана я смог вернуть себе свой трон!

Деспот хмуро взглянул на собеседника.

— Ты не понимаешь, — вздохнул он. — Война, которая сейчас идет, гораздо важнее наших с тобой разногласий. Это схватка за будущее всего христианского мира! Король Владислав сражается в Болгарии, Скандербег борется за независимость Албании, я отвоевал у турок Пелопоннес. Сейчас самое время объединиться, сплотить силы против общей угрозы, но ты ставишь свои интересы выше этого и тем самым создаешь опасность не только для меня, но и для всех, кто сражается против мусульман.

Константин Палеолог поднялся, звеня кольчугой.

— Я не могу этого допустить, — громовым голосом произнес деспот. Подойдя вплотную к герцогу, он объявил: — Отныне ты станешь моим вассалом, твои войска будут выполнять мои приказы, а в городах я назначу своих архонтов. Можешь оставить себе свой дворец, и свое имущество, но власти над страной у тебя больше нет! На этом все, ступай!

Несколько секунд Нерио колебался, возможно, желая что-то возразить, но, мельком заглянув в суровые глаза Константина Палеолога, поспешил выйти из зала.

— Что же это за человек? — с грустью промолвил деспот, обращаясь к Рангави. — Совсем недавно я уж было поверил, что он изменился, стал нашим другом, но он продолжает злоумышлять, как и прежде.

— Лиса меняет шкуру, но не нрав[1], — отозвался Рангави. — Тебе следует всегда об этом помнить. Однако решение было верным. Если вырвать жало у осы, она больше не опасна, а ты лишил его всего, что могло бы нам угрожать.

— Нерио не оставит попыток вернуть себе трон, — задумчиво произнес Константин Палеолог. — Если султан окажется под стенами Фив, его рыцари сдадут столицу без боя, то же самое будет и в Афинах, и в других городах, где заправляют латиняне.

— Рыцари, быть может, и сложат оружие, — сказал Рангави, — но не забывай, что есть еще простой народ, которому не по вкусу ни власть султанов, ни власть латинских князей. Они будут сражаться за тебя!

— Я не хочу напрасных жертв, — покачал головой Константин Палеолог. — Эти люди — земледельцы, торговцы, ремесленники. Война совсем не их дело.

— Когда в дом приходит враг, война становится делом каждого, — возразил Рангави. — Ты недооцениваешь своих подданных, деспот. Поверь, эти простые с виду люди способны на великие подвиги, и если все они возьмутся за оружие, тогда ни туркам, ни латинянам нас не одолеть.

— Надеюсь, что до этого не дойдет, — задумчиво ответил Константин Палеолог, обернувшись на позолоченный трон латинского герцога. — Однако рано или поздно султан ответит на брошенный ему вызов, и к этому нужно подготовиться. Я должен проследить за укреплением Гексамилиона, а ты возьми своих бравых молодцов и отправляйся в Афины. Нужно подготовить почву для дальнейшего наступления.

Рангави помолчал несколько секунд, а затем произнес:

— Позволь мне задержаться здесь еще хотя бы на пару дней.

— Разумеется, — живо отозвался Константин Палеолог. — Ведь Фивы — твой родной город.

— Когда-то он действительно им был, — задумчиво проронил Рангави. — Но мою хижину давно отобрали, а отца сгноили в темнице. С тех самых пор я скитаюсь по свету, словно одинокий волк, отбившийся от стаи.

— Твоим скитаниям пришел конец, — решительно произнес деспот, опуская руку на плечо воина. — Иди проведай своих родных, если они еще живы. Появятся просьбы —обращайся ко мне, отныне все здесь будет вершиться по справедливости.

Рангави коротко кивнул и растворился в темноте зала.

* * *

«Все осталось точно таким же, как и тогда», — подумал Рангави, осматриваясь по сторонам длинной, густо заросшей деревьями улицы. Его душа наполнилась невыразимой тоской, а к горлу подступил комок. Подгоняемый воспоминаниями, он направился вдоль каменного забора и без труда нашел низкую деревянную калитку, которая когда-то вела к его старой хижине. Из-за ограды, как и много лет назад, к аллее спускались вьющиеся лозы дикого винограда, только листва его стала еще гуще, а стебли ползли уже по самой земле. Рангави вскинул руку, чтобы постучать, но что-то остановило его.

«И зачем я это делаю? — подумал он. — Там уже давно живут другие люди, и вряд ли они вспомнят меня. А если и вспомнят, то какой в этом толк?» В последний раз взглянув на родное жилище, воин пошел дальше, стараясь не думать о прошлом.

Вскоре он вышел на широкую и оживленную площадь в самом центре Фив. Здесь вовсю шла бойкая торговля: крестьяне продавали свежие овощи и зерно, рыбаки — утренний улов, многочисленные мастерские выставляли на продажу глиняную посуду, одежду, ювелирные украшения. На самом проходном и удобном месте располагались ряды торговцев шелком — именно за этим товаром выстраивались очереди из местных дворян и иностранных купцов, ибо только у фиванских мастеров получалось делать атласные ткани невиданной легкости, так что многие короли и императоры были готов заплатить высокую цену за обладание подобным сокровищем.

Чуть поодаль от прочих, у полуразрушенной стены располагалось несколько кузниц, откуда доносился лязг железа и звон кувалд. Рангави улыбнулся — все здесь оставалось именно таким, как во времена его отца.

Многие жители Фив и теперь вспоминали могучего кузнеца Никифора, ведь никто лучше него не умел обращаться с раскаленным докрасна металлом. Из-под тяжелого молота выходили сошники, косы, замки, кресала, поясные кольца, шпоры, всевозможные доспехи и оружие. С бедняков за свою работу Никифор брал символическую плату, а вот богатым купцам и архонтам приходилось раскошеливаться, хотя и от них не было отбоя, так что стук кузнечного молота не стихал порой до самой глубокой ночи.

Однажды к нему в мастерскую пожаловал латинский князь, предложив хорошую плату, если Никифор согласится изготовить доспехи для его рыцарей.

— Для чего вам мои доспехи? — усмехался кузнец, отирая пот со лба. — Вы же, кроме безоружных крестьян, ни с кем и не воюете!

— Ты с кем говоришь, собака! — рявкнул кто-то из свиты князя. — Перед тобой владыка этого города и окрестных земель.

— А хоть бы и так, — продолжая работу, ответил Никифор. — О его деяниях я хорошо наслышан и ковать рабские ошейники да цепи для своих земляков не желаю.

Дерзкие слова кузнеца разозлили князя. В тот же день он приказал своим рыцарям снести кузницу, а самого Никифора бросить в самую глубокую яму. Прознав об этом, другие мастера возмутились не на шутку и все как один встали на защиту собрата.

— Вы к нам лучше не лезьте! — кричали они, поигрывая увесистыми кувалдами. — Не то бока вам так намнем, что еще не скоро опомнитесь!

Рыцари не стали испытывать судьбу и отступили. Тогда князь задумал хитрость.

Как-то раз, поздним вечером, в дом Никифора постучал незнакомец. Он уверял, что спешит по важному поручению, но его лошадь сломала подкову и не может двигаться дальше. Коваль решил помочь бедолаге и вместе с ним направился в кузню. Однако в одном из переулков его уже поджидали головорезы с дубинами и веревками. Они вылетели из темноты разом со всех сторон, стараясь оглушить Никифора и набросить на него тугие арканы. Кузнец яростно отбивался, опрокидывая противников наземь и проламывая им головы своими пудовыми кулаками. Понимая, что иначе совладать с разбушевавшимся великаном не получится, один из нападавших выхватил арбалет, и два стальных болта угодили в плечо и бедро Никифора. Лишь тогда удалось, наконец, связать ему руки.

Строптивого кузнеца доставили прямо в замок к князю. Раны его оказались не смертельны, однако правитель строго запретил лекарям приближаться к кузнецу до тех пор, пока тот не согласится служить у него. Но Никифор повторял вновь и вновь:

— Не стану я служить тебе.

Разозленный таким упрямством, князь приказал бросить раненого в темницу и держать его там без воды и пищи до тех пор, пока он не образумится.

На следующее утро жители города узнали о случившемся. С возмущением бросились они в замок, повсюду избивая латинских рыцарей. Испугавшись народного гнева, князь хотел было отпустить несговорчивого кузнеца, но один из баронов посоветовал призвать на помощь епископа Афинской диоцезии[2], который давно был известен своим изрядным рвением в деле насаждения латинских порядков и католической веры. Получив весть о народных волнениях, епископ быстро собрал войска и двинулся на город. Восстание жестоко подавили, многих бросили в тюрьмы, других пытали, третьих, в назидание остальным, живьем сожгли на кострах как еретиков и схизматиков.

Крови пролилось так много, что все быстро позабыли о Никифоре, который по-прежнему томился в подземелье. Позабыл о нем и сам князь, а когда хватился, было уже поздно — кузнец умер от ран.

Бессильный теперь что-либо сделать с непокорным ковалем, князь решил выместить свой гнев на его семье, изъяв в пользу казны их дом и все имущество. Оказавшись на улице, без кормильца и средств к существованию, семья Никифора: жена и двое маленьких детей, поселились у Петра, старого друга погибшего кузнеца.

Его-то и искал сейчас Рангави, желая отблагодарить за кров и пищу, которую он и его семья получали в течение многих лет, пока дети не подросли и не покинули Фивы.

Старая, хорошо знакомая кузница осталась на своем месте. Полуголые, вспотевшие подмастерья сновали туда-сюда с ведрами, наполненными водой. Другие стояли возле мехов, раздувая в горнах угли, остальные трудились около наковален, выбивая искры из раскаленных докрасна железных полос.

Рангави осмотрелся. Возле одного из мехов, нещадно браня своих помощников, стоял широкоплечий кузнец. Его всклокоченная рыжая с проседью борода спускалась на могучую грудь, на голове же, наоборот — не осталось ни единого волоска.

— Как поживаешь, Петр? — громко крикнул Рангави. — Вижу, годы обходят тебя стороной!

Кузнец вздрогнул от неожиданности и недобро уставился на посетителя. Только приглядевшись и узнав в госте своего давнего воспитанника, он, наконец, просветлел.

— А, стервец! Вернулся-таки домой! — воскликнул Петр и, проковыляв через кузню на своих коротких ногах, заключил Рангави в стальные объятия.

— Смотрю, сила в тебе все та же, — улыбнулся воин, не без труда высвобождаясь из железной хватки.

— Да и ты, поди, окреп, — сказал Петр, оглядывая собеседника с головы до ног. — Вон каким богатырем сделался. Эх, видел бы тебя сейчас твой отец.

Лицо кузнеца погрустнело, было видно, что в смерти Никифора он до сих пор винит только себя...

— Не будем о прошлом, — предложил Рангави, оглядывая людную площадь. — Лучше скажи, как тут у вас дела идут?

— Мне не на что жаловаться, — пожал плечами Петр. — Кузница моя процветает как никогда. Вот война началась, и нам работы прибавилось.

— А латиняне не притесняют?

— Куда им! Их самих, не ровен час, отсюда турки погонят. Казна опустела, солдатам платить нечем, с населения пытаются содрать последнее, ну а где сейчас по-другому? Всюду господа простых людей притесняют.

— А что говорят о Константине Палеологе? Я слышал, он справедлив к своим подданным и к тому же беззаветно храбр.

— О его храбрости известно многим, — кивнул кузнец. — Но знаешь, перемены, которые он задумал, не принесут нам добра.

— Но ведь люди недовольны существующим порядком! — возразил ему Рангави, на что Петр лишь усмехнулся.

— Порядок на то и порядок. Он либо есть, либо его нет.

Рангави пристально посмотрел на человека, который столько лет воспитывал его в ненависти к латинянам и царящей вокруг несправедливости.

— Я вижу, что долгие годы спокойствия подточили твою волю и омрачили взор, — горько промолвил воин. — Народ Фив забыл, что такое свобода, забыл, что он единственный господин и хозяин на этой земле. Что эти дома, замки, дворцы и пашни, строили и возделывали их предки! Неужели вы не готовы вернуть себе то, что ваше по праву?

Петр стыдливо опустил глаза.

— Конечно, ты прав, — примирительно сказал он. — Но вспомни, что случилось с твоим отцом! Вспомни, сколько детей остались сиротами, когда их родителей живьем приколачивали к крестам. Почему ты думаешь, что ненависть должна заменить нам разум? Разве мы, в конце концов, не заслужили право на спокойную жизнь!

— Это рабская жизнь, Петр! — воскликнул Рангави. — Когда-то и ты сам это понимал. Когда моего отца бросили в темницу, ты первым кинулся ему на выручку. А что с тобой стало теперь? Руки твои по-прежнему полны сил, но дух ослаб, пропал и огонь в глазах. Я не узнаю тебя!

Кузнец положит свою тяжелую руку на плечо воина.

— Ты правильно сделал, что уехал отсюда, Рангави. Благодаря этому дух твой тверд, как и прежде. Помнишь, как говорил Никифор: «Раб не тот, кто в оковах…»

— «… а кто соглашается быть рабом!» — воин закончил выученную с детства фразу. — Именно поэтому я пришел к тебе. Мне нужна помощь в одном деле.

— Излагай, — кивнул кузнец, радуясь, что этот тяжелый разговор остался позади.

Рангави шепнул ему что-то на ухо. Петр заулыбался, подозвал мальчишку-подмастерья и отдал тому нужные распоряжения.

— Что же ты задумал? — ухмыльнулся кузнец сквозь свою медную бороду.

— Скоро увидишь.

Через несколько часов сотни зевак столпились у небольшого помоста, на котором стоял коренастый воин, облаченный в бригантину из металлических полос. Мужчина молчал, окидывая собравшихся внимательным взором, и его освещенное внутренней силой лицо всем показалось знакомым.

— Эй вы, жители и ремесленники славных Фив! — крикнул воин так, чтобы его голос был хорошо услышан всеми. — Узнаете ли вы меня?

— Как же не узнать? — отозвался какой-то старик из толпы. — Ты — один из сыновей Никифора-кузнеца.

— Правильно говоришь, Василий, — кивнул Рангави, улыбнувшись своему старому знакомцу. — Он самый!

В толпе зашумели — все были рады возвращению земляка.

— А хорошо ли вы помните моего отца и то, какую смерть он принял от латинян? — вновь возвысив голос, обратился к людям Рангави.

— Помним! Хорошо помним! — закричали горожане. — В тот день много наших полегло. Прокопия убили! И Евстафия моего! И Исаака-плотника! И Тимофея!

Народ загудел, давая волю нахлынувшим чувствам, которые копились все эти долгие годы.

— Потому-то я и созвал вас всех сюда, — вновь заговорил Рангави, когда шум немного поутих. — Я знаю, что вы устали от несправедливости и вероломства ваших хозяев. Устали от бесконечных поборов и насилия, которые чинят те, кто выше и сильнее вас. Я знаю это, потому что сам был когда-то унижен и втоптан в грязь!

Люди безмолвно внимали речам воина. Таким простым и понятным, но вместе с тем попадающим точно в цель, разящим как отточенная сталь.

— Но времена изменились! Я перековал оковы на меч, и теперь мне нужны люди дела! Люди, готовые защищать себя, свой дом и свое будущее. Обещаю, что поведу вас дорогой побед и с вашей помощью навсегда очищу эту землю от подлых латинян и их османских хозяев!

Многие встретили слова Рангави восторженным гулом, но некоторые горожане, из тех, кто был постарше, остались стоять молча, хмуро глядя перед собой.

— Знаем мы, чем заканчиваются подобные речи, — говорили они. — Всех нас перевешают или побросают в каменные мешки, откуда никто еще не выходил живым.

Услышав такие разговоры, Рангави резко обернулся:

— Смерть рано или поздно постучится в дверь к каждому из вас, так не лучше ли умереть за правое дело, чем жить в вечном страхе и унижении?

— А зачем нам служить Палеологам? — послышался голос из толпы. — Чем твой господин лучше тех, прежних?

Рангави знал человека, задавшего этот вопрос. Он часто видел его в окружении афинского герцога и сбить себя с толку не позволил.

— Я не предлагаю вам служить императору Константинополя, но прошу послужить на благо всего греческого народа.

Еще раз окинув взглядом собравшихся людей, Рангави крикнул:

— Все, кто желает вступить в мой отряд, выходи сюда!

Некоторое время все оставались на местах, переглядываясь и перешептываясь друг с другом. Наконец, из задних рядов на помост взобрался молодой румяный паренек лет четырнадцати.

— Я пойду с тобой! — радостно заявил он.

— Андрейка, куда тебе воевать? — неожиданно крикнул Петр, узнав в юноше своего подмастерья. — Мал ты еще для этого.

— Оружием всяким владеть я обучен, а то, что опыта нет — так это не страшно, — отмахнулся парень. — Правда ведь?

— Такого молодца как не обучить, — улыбнулся Рангави, хлопая мальчика по плечу. — А ты что скажешь? Петр?

Кузнец махнул рукой.

— Делай как знаешь. Такого хорошего помощника забираешь.

После этого на помост стали подниматься и остальные. Вначале неуверенно, но с каждым разом все смелее один за другим новобранцы выстраивались в ряд позади Рангави. Очень скоро здесь столпилось около трех десятков добровольцев разных возрастов и профессий — все они с нетерпением ждали, что будет дальше.

Рангави посмотрел на своих будущих бойцов и одобрительно кивнул.

— Ступайте ко дворцу герцога, — обратился он к ним. — Скажите, что пришли от меня. Вас пропустят и выдадут все необходимое. Я буду позже.

Мужчины в окружении галдящей толпы направились в сторону замка. А Рангави вновь остался наедине с Петром.

— Не ожидал, что твои слова найдут такой отклик, — почесав бороду, изрек кузнец. — Но за Андрея я тебя не поблагодарю. Славный и толковый парень, мог в будущем прекрасным ковалем стать.

— За него не переживай. Вернется домой настоящим героем.

— А вернется ли? — кузнец устремил свой взор вслед удаляющейся толпе.

Рангави вздохнул.

— Мы идем на войну, и на этом пути смерть будет неотступно следовать за нами, — честно признался он.

— Так я и думал, — понурив голову, произнес Петр.

Мягкий женский голос прозвенел позади, заставив собеседников обернуться.

— Я принесла тебе обед, отец, — голос принадлежал молодой красивой девушке с загорелым лицом, большими, выразительными глазами и волнистыми каштановыми волосами, которые волнами спадали на хрупкие плечи.

Она аккуратно поставила глиняный сосуд и деревянную чашу, накрытую белым полотенцем, на узкий столик, где кузнец обычно демонстрировал свой товар покупателям.

— Спасибо, Анна, — поблагодарил Петр. — Смотри, какой у нас сегодня гость. Помнишь Рангави? Вы ведь росли вместе.

Взгляд девушки упал на стоящего рядом с кузнецом воина. Она с интересом рассматривала его одежду и лицо. Сделав несколько шагов вперед и не решаясь подойти ближе, девушка прошептала:

— Рада, что ты вернулся. Сколько лет прошло с нашей последней встречи? — лицо девушки вдруг зарделось, и она опустила глаза. Рангави смело подошел к ней и, коснувшись подбородка, заглянул в темно-коричневые глаза своей давней знакомой.

— Я помню тебя еще совсем девчонкой, — улыбнулся он, а затем обратился к Петру. — Ты счастливый человек! Твоя дочь выросла настоящей красавицей, впору искать ей жениха.

— Рано еще, — отмахнулся коваль. — Пусть уму-разуму наберется, а там видно будет.

— У такого отца не забалуешь, — рассмеялся Рангави, поворачиваясь к Анне. — Так, наверное, в девках и останешься, если будешь его слушать.

— Я сама замуж не хочу, — гордо вскинув голову, произнесла девушка. — Мне и у отца неплохо живется.

— Придет время — захочешь, — усмехнулся Петр. — А я ужо тебе подходящую кандидатуру подыщу.

Девушка фыркнула и отвернулась.

— Что ж, был рад повидать тебя, Петр, — сказал Рангави, обнимая кузнеца за широкие плечи. — Перед отъездом еще загляну к тебе.

— Уже уезжаешь? — с грустной ноткой в голосе осведомился Петр. — И далеко?

— В Афины.

— Но там же до сих пор заправляют латиняне, — покачал головой кузнец. — Тебя повесят на первом же суку!

— Это сделать непросто, — улыбнулся Рангави. — Многие уже пытались.

Анна все это время не сводила любопытных глаз с отцовского воспитанника. Смело шагнув вперед, она заглянула в лицо Рангави.

— Я слышала рассказы о тебе на улицах, — сказала Анна. — Но не верила, что это правда.

— И правильно делала, — улыбнулся Рангави. — Люди любят создавать героев из песка и пыли.

— Но ты и есть герой! Все восхищаются тобой, и я тоже!.. — девушка вдруг запнулась. — То есть… я хотела сказать, что людям нужны герои, на которых они могли бы равняться.

— Каждый человек хорош в своем деле, — пожал плечами воин. — Возможно, я хорош в своем, но не более того.

Их глаза встретились и тут, впервые в жизни, Рангави почувствовал, как его охватывает жар. Анна была красива, но разве только это могло заставить бравого воина потерять присутствие духа? Нет, он и прежде знал женщин, но все эти мимолетные увлечения были лишь данью природе, древним ритуалом, необходимым для здоровья и поддержания сил, ибо Рангави слишком ценил свою свободу и презирал любую зависимость, которая делает человека слабым. И вот теперь, глядя на Анну, он вдруг отчетливо осознал, что женщины по-прежнему остаются для него непостижимой тайной и что он, подобно прочим мужчинам, абсолютно безоружен перед их чарами.

Неловкое молчание затягивалось, Петр уже стал подозрительно поглядывать на своего друга, когда Анна решилась нарушить тишину.

— Я, пожалуй, пойду отец. Быть может, Рангави проводит меня до дома, а заодно расскажет о своих странствиях. Мне очень интересно было бы его послушать.

— Ну не знаю, дочка, — с сомнением в голосе протянул старый кузнец. — У него есть важное поручение от деспота, не думаю, что вам будет по пути…

— Нет! — неожиданно для себя оборвал кузнеца Рангави. — Мне как раз в ту сторону.

Коваль еще более недоверчиво покосился на воина, потом перевел взгляд на Анну и махнул рукой.

— Что ж, решай сам. — Петр переваливаясь направился в кузницу и оттуда уже крикнул: — Будут нужны мечи, копья или доспехи обращайся. Для тебя отдам все в полцены.

— А я уже надеялся, что для старого друга у тебя все бесплатно! — рассмеялся Рангави и они с Анной направились по каменной дороге, ведущей на окраину города.

— Мой отец говорит, что за все в этой жизни надо платить — скромно улыбнувшись, сказала девушка.

— Это логика торговцев.

— Нет, это логика самой жизни, — возразила Анна. — У всего есть своя цена и, лишь отдавая, мы рассчитываем что-нибудь получить взамен.

— А кто определяет эту цену? — спросил Рангави, наблюдая за реакцией Анны. Девушка не торопилась с ответом и внимательно наблюдала за воином, ожидая, что он пояснит свои слова. Тогда Рангави продолжил:

— На своем пути я слышал и видел достаточно, чтобы понять: в этом мире сильный всегда забирает у слабого, а богатый всегда платит меньше, чем бедняк. Эта несправедливость не имеет ни начала, ни конца, ибо она существовала со дня сотворения мира и установлена властью людей. Однако есть еще и власть Господа, для которого не существует ни чинов, ни сословий, а люди равны и обязаны заплатить одну и ту же цену. Когда придет их срок.

— Ты говоришь о смерти? — спросила Анна так непринужденно, что Рангави показалось, будто на свете не существует вещей, способных смутить эту своенравную особу.

— Я говорю о единственной справедливости в этом мире, — кивнул воин. — Все остальное — лишь иллюзия.

Анна некоторое время размышляла над сказанными словами.

— Так значит, ты философ с мечом? — лукаво взглянув на воина, произнесла она.

— Что ж, пусть так. — Рангави почесал рассеченную старым шрамом бровь. — Ведь меч всегда разит вернее слова. Уж поверь моему опыту.

— Но я все еще жду рассказа о своих странствиях и подвигах, — напомнила Анна. — В городе об этом говорят на каждом углу.

— Я знаю, — улыбнулся Рангави. — Клянусь, наслушавшись этих россказней, я много раз пожалел о том, что прожил такую скучную жизнь, ибо в словах бродячих певцов столько же правды, сколько серебра в монетах, отчеканенных латинским князем.

Девушка залилась звонким смехом, и они направились дальше, живо обсуждая настоящее и с теплотой вспоминая прошлое. Несколько раз пара проходила мимо небольшого домика, в котором жила Анна, но расставаться им не хотелось и лишь когда на город стали опускаться сумерки, девушка поспешила домой.

Рангави чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. Он брел по темным улицам города практически не разбирая дороги. Мысли его были далеко — он продолжал думать об Анне. Перед ним вновь сияли ее глаза и улыбка, он вспоминал ее голос, словно наяву слышал звонкий переливчатый смех. Этот образ все не выходил у него из головы, но очарованный этим прекрасным видением, Рангави чуть было не угодил в ловко расставленную ловушку.

Притупленные чувства упустили опасность, и лишь отточенная годами реакция помогла избежать смертельного удара в спину. Вражеский клинок лишь скользнул по доспехам, не причиняя особого вреда. Зато Рангави ударил наверняка. В мгновение ока, выхватив из-за пояса миниатюрный кистень, он со всего размаху засадил его в висок незадачливому убийце. Сраженный металлической гирей, противник упал на землю, он был еще жив, но разбираться с ним времени не было — из темноты выступили четыре фигуры, все были облачены в плащи, под которыми при слабом свете луны блестела сталь доспехов.

Рангави оглянулся на лежащего в беспамятстве врага, убедился, что тот не представляет никакой опасности и спокойно повернулся к своим новым противникам.

— Друзья! — приветственно воскликнул Рангави, машинально отбрасывая кистень в сторону. — Как же так? Что же это вы нарушаете введенный деспотом Константином Палеологом запрет на ношение оружия в городе?

— А ты, пес, даже перед смертью не бросишь служить своему хозяину? — произнес чей-то хриплый голос.

— Пес служит своему хозяину верно и преданно до самого конца, а вот шакалы подобным поведением не отличаются. Они трусливы и любят сбиваться в стаи. — Рангави извлек из ножен парамерион. Холодная сталь клинка блестела в слабом свете полумесяца. — Вот вроде вас.

Убийцы переглянулись и стали медленно наступать. Все одновременно. Рангави же стоял неподвижно, спокойно взирая на приближающихся противников и разминая плечи. Когда расстояние сократилось всего до нескольких шагов, он спросил:

— Вам уже доводилось слышать обо мне?

— Да, — коротко ответил один из убийц с усеянным оспинами лицом.

— И отступать вы, конечно, не намерены?

Кто-то издал ехидный смешок.

— Ну что ж, — Рангави полной грудью втянул ночной воздух и шагнул навстречу врагам. — Начнем.

* * *

— Порядок в Фивах оставляет желать лучшего, — проговорил Николай Склир, упитанный, седовласый вельможа, совсем недавно назначенный новым архонтом города. — Вчера, в одном из переулков, нашли пять трупов. Один из них, с проломленной головой был еще жив, но очень скоро и он скончался, так и не придя в сознание.

— Кто они? — спросил Константин Палеолог, устало откидываясь на спинку трона. Трона, который когда-то принадлежал латинскому герцогу Нерио и который он с радостью променял бы на походное седло.

— Пока сложно сказать… Убитые явно не из местных. Но оружие, которое нашли при них, несомненно, получено из оружейных герцога.

— С этим надо разобраться, — вздохнул Константин Палеолог. — После отстранения Нерио от власти доступ к оружию имеют лишь мои люди.

— Расследование будет проведено в кратчайшие сроки, — кивнул головой Склир.

— Поторопись. Через несколько дней я покидаю Фивы, — деспот провел ладонью по коротко стриженой бороде. — Есть предположения, кто мог расправиться с ними?

— Пока лишь догадки, но, судя по всему, это сделал один-единственный человек…

— Рангави… — задумчиво протянул деспот, — но почему он не доложил об этом происшествии?

Склир хитро усмехнулся.

— Вероятно, не успел. По вашему приказу он собирает отряд для отправки в Афины. Кроме того… уже несколько раз он наведывался в дом одного кузнеца. У того есть прекрасная дочь, и ходят слухи, что…

— Оставь это. — Константин Палеолог отмахнулся от архонта. — Подобные слухи меня не интересуют. Ты знаешь, что надвигаются тяжелые времена. Времена ужаса и скорби. Так пусть люди спешат любить, пока это в их власти, ибо пробьет час, когда лишь светлые воспоминания будут согревать наши сердца.

[1] В оригинале: Vulpes pilum mutat, non mores (Светоний).

[2] Диоцезия (лат. dioecesis — управление) — церковно-административная территориальная единица в католической церкви, во главе которой стоит епископ или архиепископ.

Глава 3

Франдзис

Осень 1444 года

Константинополь

Рано утром государь вызвал меня к себе, и я уж было решил, что причина тому — ночное происшествие в моем доме. Но все оказалось не так.

— Входи, Георгий, — устало проговорил император. Минувшей ночью ему, похоже, также не удалось уснуть. — Я получил печальные новости с Запада.

— Крестоносцы потерпели поражение под Варной. Вы ведь это хотели сказать?

Император удивленно поднял брови.

— Откуда ты знаешь? Я получил эту информацию только что. Один из моих соглядатаев служил у Владислава и первым же делом сообщил мне!

— Видимо, не только ваши люди служат у правителя Венгрии и султана Мурада. Этой ночью ко мне снова наведывался гость.

С этими словами я передал императору полученное письмо. Иоанн с интересом ознакомился с его содержанием и спросил:

— Посланник снова ушел незамеченным?

— На этот раз нет. Мне удалось подстроить ловушку, и он уже был в моих руках, но… — Я откашлялся. — К сожалению, он успел покончить с собой.

Иоанн угрюмо покачал головой.

— Это была наша единственная надежда, — сказал он с легким упреком в голосе.

— Да, но и мертвец может рассказать много интересного.

Императора сделал знак, разрешая продолжить.

— Есть основание полагать, — пояснил я, — что мой ночной гость принадлежит к какому-то тайному религиозному братству. Например, ордену низаритов.

— Низариты? — Иоанн не поверил своим ушам. — Братство фанатиков-убийц. Но их давно не существует!

— Я тоже так думал. Ведь после падения Аламута[1] об ордене ничего не было слышно. «Горные старцы» два столетия не тревожили покой владык этого мира, но, по-видимому, кто-то решил восстановить это братство или создать его некое подобие.

— Предположим, что это так. — Император потер вспотевшие руки, — Но чего они добиваются?

— Об этом можно только догадываться, — ответил я. — До сих пор они помогали нам. Но тогда зачем такая скрытность?

— Разберись с этим, Георгий, — потребовал император. — Я, как всегда, полагаюсь на твои ум и упорство. Однако у нас есть и другие заботы: армия Владислава разбита, а о судьбе самого короля ничего не известно. Крестовый поход провалился и вряд ли у государств Запада достанет сил собрать новое войско. Нужно предупредить моего брата. Теперь Константин остался с султаном один на один и в этой борьбе ему не победить.

— Едва ли он откажется от своих планов, — покачал я головой. — Он одержал слишком много побед, чтобы теперь отступить.

— Он должен сделать это! — Император вскочил с трона. — Иначе его ждет смерть! А вместе с ним Мурад уничтожит и весь Морейский деспотат!

С минуту лицо Иоанна пылало гневом вперемешку со страхом, но затем он снова медленно опустился на трон и закрыл лицо руками.

— Я устал, Георгий, — сказал он. — После смерти Марка не осталось никого, кто подсказал бы, посоветовал, что нужно делать. Все мои начинания идут прахом, и я не в силах изменить печальную участь империи. Ах, если бы отец был сейчас рядом! У него всегда были ответы на любые вопросы.

— Покойный император был мудрым человеком, — согласился я. — И разве мог он ошибаться на ваш счет, если сделал своим соправителем?

Иоанн горько усмехнулся, но я заметил, что мои слова укрепили его дух.

— А знаешь, ведь Мануил любил тебя как сына, Георгий. Когда, во время своей продолжительной болезни он был прикован к кровати, только ты неотступно находился рядом с ним. Мне это никогда не нравилось, но он хотел, чтобы все было именно так… и так было. Перед смертью он сказал мне: «Иоанн, будь внимателен и добр ко всем моим слугам, но особенно я говорю тебе о Франдзисе, который верно и преданно служил мне. Однако его молодость и моя старость не позволяют мне вознаградить его по заслугам и потому я поручаю это тебе… Слушай и доверяй его советам, а когда придет время, сделай то, чего я, к сожалению, сделать уже не успею».

Иоанн подошел к столу, на котором лежал бумажный свиток, скрепленный пурпурной печатью василевса.

— Пришло время исполнить волю покойного. — Император взял в руки документ, торжественно продекламировал: — Отныне ты станешь верховным архонтом Мистры, со всеми прилегающими к ней селениями и территориями.

— Это большая честь, государь, — вымолвил я, слегка обескураженный столь неожиданным назначением.

— Ты вполне заслужил ее, — ответил император. — А теперь отправляйся в Морею и вступай в должность.

Я знал, как непросто далось Иоанну это решение. Он никогда не видел во мне друга, скорее угрозу, которую, если нельзя устранить, то необходимо обезоружить. Именно поэтому все эти годы он мешал моему продвижению, выдвигая на первый план таких беспринципных людей, как Лука Нотарас или Георгий Куртесий. Император не желал замечать ни моих успехов, ни талантов, и лишь обещание, которое Иоанн дал своему отцу перед его кончиной, все еще оберегало мою жизнь. Однако теперь мне показалось, что пелена тщеславия упала с его глаз, и он стал видеть вещи такими, какими они и являлись на самом деле.

Как того требовал придворный церемониал, я опустился на колени перед императором и коснулся губами края его пурпурного одеяния.

— Я исполню ваше повеление, государь.

Мне было жаль оставлять Иоанна в столь подавленном состоянии. Он делал все, чтобы спасти свою страну, но злой рок преследовал его повсюду. И если раньше у императора были мудрые советники, то теперь его окружали лишь толпы придворных лицемеров, которые едва ли могли принести пользу империи.

Покидая Влахернский дворец, я заметил группу молодых людей, более всего напоминавших оборванцев. Завидев меня, они бросились вперед, перекрывая дорогу, а когда я уже хотел позвать стражу, позади раздался неприятно знакомый голос:

— Куда это ты так спешишь?

Обернувшись, я увидел Георгия Куртесия — одного из предводителей религиозных фанатиков, ненавидевших соглашение с римской церковью. После смерти Марка Эфесского его влияние в городе непомерно возросло, и теперь он без страха бранил василевса, не опасаясь даже мечей городской стражи.

— До меня дошли слухи, что крестоносцы потерпели неудачу, — произнес Куртесий, и на его ястребином лице заиграла неприятная улыбка. — Что теперь скажут люди, которым император обещал поддержку из Рима?

— Помощи не будет, — правдиво ответил я. — Но это не значит, что мы должны отказываться от унии. За нее в битве при Варне сложили свои головы более двадцати тысяч христиан.

— И мы почтим их память, — склонил голову Куртесий. — Вот только едва ли двадцать тысяч покойников станут весомым аргументом в пользу западной церкви...

— К чему ты затеял этот разговор? — не выдержав, спросил я. — Позиция императора в отношении унии непреклонна.

— Император слаб. Болезнь поразила его душу, а очень скорое поразит и тело. — Георгий сделал шаг ко мне. — Рано или поздно трон займет один из его братьев. Но кто это будет?

Куртесий развел руками, словно предлагая мне самому назначить будущего императора, однако поняв, что разговаривать на эту тему я не желаю, он сам принялся загибать свои тонкие длинные пальцы.

— Царевич Димитрий — глуп и ненадежен, Феодор — честолюбив и своенравен, Фома — жалкий подхалим, Константин… — Куртесий сделал паузу. — Вот кто, пожалуй, смог бы стать достойным василевсом. Я даже готов приложить для этого определенные усилия... если твой господин окажется сговорчивым.

Слова Георгия удивили меня. Он явно чувствовал свою силу, иначе никогда бы не посмел произносить подобное у стен дворца и ужасной темницы Анемас, куда в прежние времена отправляли и за менее дерзкие слова.

— Кем ты себя возомнил, если полагаешь, что Константин будет слушать твои условия? — резко ответил я.

Георгий улыбнулся и подошел ко мне так близко, что я невольно отступил назад.

— Я — глас народа. Глас всех униженных и оскорбленных, что вопиет о справедливости. И если вовремя его не услышать, можно очень горько пожалеть!

Я оглянулся на оборванцев, обступивших меня со всех сторон. Лихорадочный блеск в их глазах свидетельствовал о том, что они готовы разорвать меня по первому приказанию своего вождя. Только теперь я понял, сколь огромную власть имеет Куртесий над умами и душами простого народа.

Неизвестно чем могла закончиться эта встреча, если бы не вмешательство одного человека.

— Довольно, Георгий! — послышался звучный голос, на мгновение перекрывший шум городской суеты. — Не стоит отвлекать государственных мужей от их мирских занятий!

Все обернулись — на противоположном конце улицы, облаченный в черное монашеское одеяние, стоял архимандрит Филофей, настоятель Храма Святых Апостолов. Невысокого роста, дородный, с румяным и улыбающимся лицом. Он являл собой полную противоположность вечно суровому и ссохшемуся от злобы Георгию. Последний поморщился и бросил на Филофея неприязненный взгляд.

— Мы уже уходим, — ответил Куртесий, делая знак своим последователям. — Но наш разговор не окончен. Поразмысли пока над моими словами, Франдзис.

Бросив это, он двинулся прочь, а его ученики принялись расталкивать толпу, освобождаю дорогу для своего учителя. Филофей проводил их взглядом и подошел ко мне:

— Куртесий пытается походить на Марка Эфесского, но, хотя он столь же искусен в речах, ему не хватает смирения и доброй воли, которыми обладал наш славный митрополит.

Я посмотрел на Филофея и понял, что прискорбно мало знаю об этом человеке. Свою церковную карьеру он делал тихо и незаметно, всегда ограничиваясь лишь строгим исполнением своих обязанностей. По вопросу унии он не примыкал ни к одной из сторон, сохраняя строгий нейтралитет. Это было тем более странно, что во времена политического раскола духовенства, занять высокую должность можно было лишь по протекторату одной из противоборствующих сторон.

— Георгий слишком своенравен и упрям, — ответил я. — Однако к тебе он, похоже, прислушивается. Почему?

Филофей провел рукой по окладистой бороде и взглянул на меня словно снисходительный отец на не слишком разумного ребенка.

— Твоя подозрительность похвальна. Именно благодаря ей, наш император все еще носит свою корону. Но не будь слишком мнителен — в этом городе у тебя гораздо больше друзей, чем ты думаешь.

Улыбнувшись, напоследок, он зашагал прочь и очень быстро растворился в толпе.

Жизнь в городе продолжала идти своим чередом…

* * *

Вернувшись домой, я рассказал жене о своем скором отъезде. Елена, услышав об этом, бросилась в слезы — она вновь носила под сердцем ребенка и надеялась, что хотя бы это обстоятельство задержит меня. Но я не мог нарушить повеление императора. Со скорбью в душе я должен был оставить ее и детей в Константинополе. Уже в который раз.

Однако, после ночного инцидента, который случился под крышей моего дома, я понимал, что мое общество для семьи небезопасно. Кто знает, на что еще способны люди, приславшие в мой дом профессионального убийцу?

Мой верный секретарь Алексей, услышав о назначении меня архонтом Мистры, был чрезвычайно рад, и с радостью согласился отправиться со мной в новое путешествие.

Собрав все необходимое, мы направились в порт, где я с некоторым удивлением наткнулся на Иоанна Далматаса. Наша последняя с ним встреча состоялась здесь же, не далее как две недели назад, и тогда он покидал столицу, чтобы проведать свою тяжелобольную сестру. Мы остановились друг напротив друга посреди непрекращающегося гула оживленной гавани. Несколько секунд я вглядывался в лицо своего друга, стараясь понять, какие вести он привез из своего путешествия, однако Иоанн слишком хорошо умел скрывать свои чувства.

— Как поживает твоя сестра? — наконец спросил я после короткого приветствия. — Надеюсь, ей стало лучше?

В ту же секунду я осознал, что совершил ошибку. Далматас опустил глаза, и все стало ясно без слов.

Я крепко обнял его за плечи и, рассчитывая, что это его приободрит, сказал:

— Мы отправляемся в Морею. Император своей высочайшей волей назначил меня архонтом Мистры. Поедем вместе, ты будешь очень полезен мне.

— Нет, — спокойно ответил Иоанн. — На некоторое время я должен остаться здесь, в Константинополе.

— Понимаю, — кивнул я. — Смерть близких пережить нелегко…

— Дело не только в этом, — сказал Иоанн, отступая в сторону.

Из-за его спины испуганно выглянула белокурая девочка. Ее сходство с Иоанном сразу бросалось в глаза. Заметив немой вопрос, застывший на моем лице, Далматас пояснил:

— Это дочь Анны, ее зовут Мария. Теперь я буду опекать ее.

Если бы Иоанн сказал мне, что принял магометанскую веру и решил стать странствующим дервишем, я был бы удивлен гораздо меньше.

— Уверен, что это решение ты хорошо обдумал, — протянул я, разглядывая племянницу Далматаса. — Но не слишком ли это опрометчиво? Ты ведь сам говорил, что жизнь воина находится на лезвии клинка и случись что…

— Она останется сиротой? — перебил Иоанн. — Возможно всякое, но ведь и ты, Георгий, рискуешь не меньше меня и при этом успел обзавестись тремя прекрасными детьми. Здоровья и счастья им на долгие годы!

Я внимательно посмотрел в честное и суровое лицо Иоанна и прочитал в его глаза твердое желание следовать избранному им пути.

— Прости меня, Иоанн. Я не должен был говорить всего этого. Ты хороший человек и, несомненно, станешь достойным опекуном для этого ребенка. Пусть в твоем доме всегда царят мир и благополучие.

— Желаю того же и тебе, Георгий.

Мы крепко обнялись и на том расстались.

* * *

Восстановленные и могучие стены древнего Гексамилиона протянулись вдоль всего Коринфского перешейка, перекрывая, таким образом, единственную сухопутную дорогу, связывающую Пелопоннес с материком. Эти укрепления, по замыслу Константина Палеолога, должны были надолго задержать турок и защитить Морею в случае, если султан начнет военные действия. А после победы под Варной стало ясно, что он начнет их непременно.

Найти самого деспота оказалось нелегко — он решил лично следить за ходом восстановительных работ и практически не появлялся в своем лагере. Лишь к концу третьего дня на горизонте показался конный отряд царевича. Константин Палеолог, покрытый дорожной пылью, уставший, но, удовлетворенный своим осмотром поприветствовал меня и сразу же пригласил в небольшой деревенский дом, который временно стал его военной ставкой.

— Какие новости ты привез из Константинополя? — спросил он, наливая воды в глиняную чашу. — Надеюсь, ничего дурного в столице не произошло?

— В столице все спокойно, — ответил я. — Но новости есть.

Я протянул деспоту свиток, скрепленный императорской печатью. Деспот развернул документ и, прочитав его, слегка улыбнулся.

— Поздравляю! Я уже давно хлопотал о твоем назначении сюда, однако не рассчитывал, что мой брат согласится сделать тебя архонтом Мистры. Надеюсь, хоть ты сумеешь побороть здешнее многоначалие.

— Обещаю, что приложу для этого все свои силы, — поклонился я. — Однако это не все, о чем я должен сообщить.

Деспот кивнул, разрешая продолжить.

— Король Владислав потерпел тяжелое поражение под Варной. Многие его люди убиты, остальные попали в плен к туркам. Что касается самого польского государя, то о его судьбе пока ничего не известно.

Константин Палеолог медленно опустился на деревянный табурет.

— Вот и подтверждение слухам, — шепотом произнес он. — Если Мурад разбил крестоносцев, то очень скоро он будет здесь.

— Император просил передать, что, если турки начнут войну, вы должны немедленно запросить мира. На любых условиях.

Деспот поднял на меня глаза. В них слишком явно читался ответ.

— Так значит, отдать все, что мы с таким большим трудом приобрели! — стискивая кулаки, проговорил он. — Нет, на такое я не пойду.

— Я заранее предупредил императора о вашем ответе. Но знаете… — тут я замялся. — Возможно, его слова не лишены смысла. В одиночку вам не выстоять против турок, а помощи из Константинополя не будет.

— Мне все равно, — отмахнулся Константин Палеолог. — Морея уже давно живет независимо от столицы и вполне может сама справиться со своими проблемами. Что касается меня, то я пришел на эти земли с одной лишь целью — освободить свой народ и пока этого не будет сделано, я не поверну назад!

В комнате наступила тишина. Пребывая в глубокой задумчивости, Константин положил свою сильную руку на стол и нервно застучал по нему пальцами. Я тоже молчал, хорошо понимая, что творится сейчас в душе моего друга и господина.

Продолжать борьбу — значит обрекать себя на верную гибель, но прекратить ее, означает для Константина нечто гораздо хуже смерти. Долгие годы он ждал своего часа, наблюдая печальную картину упадка империи. И вот теперь, когда, наконец, пришла пора действовать, судьба обернулась против него. Ум, талант и энергия деспота оказались губительны в условиях, когда грозные враги требовали от ромеев лишь слепого повиновения. Будь у Константина достаточно сил, он, быть может, и воплотил бы свою мечту, однако сейчас подобное предприятие грозило неминуемой гибелью. Он и сам понимал все это, но как сказал Цезарь: «Alea iacta est» — «жребий брошен», и Константин уже перешел свой Рубикон…

* * *

В Мистру я прибыл спустя несколько дней. Город, расположенный на живописных горных склонах, жил своей тихой провинциальной жизнью и несмотря на то, что повсюду шла война, казалось, будто эти тревоги слишком далеко, чтобы нарушить повседневную суету местных жителей.

Пройдя пешком по извилистым узким улочкам, я добрался до дворца Морейских правителей. Здесь меня встретили несколько сановников и офицеров придворной гвардии.

— Приветствуем вас, — поклонившись, произнес круглолицый и розовощекий воин, с выбритыми висками и коротко стриженой рыжей бородкой. — Меня зовут Павел. К вашему приезду уже все готово.

— Хорошо, — нетерпеливо кивнул я, оглядываясь по сторонам. — А где Фока? Он должен был встретить меня еще по приезде на Пелопоннес.

Придворные переглянулись, и тот же самый воин произнес, опуская глаза:

— Фока погиб.

— Как?! — воскликнул я, отбрасывая в сторону всякие приличия. — Когда?

— На прошлой неделе мы нашли его тело в дворцовом саду. Кто-то перерезал ему горло.

От этой новости все сжалось в моей груди. Я тут же вспомнил своего друга — добродушного и могучего великана, который никогда не хранил зла и чьи помыслы были для меня открыты. Только ему я доверял свои тайны и лишь на него мог положиться в трудную минуту, а любое дело, которое ему поручалось, он всегда доводил до конца…

«До конца…» — повторил я про себя, вспоминая нашу с ним последнюю встречу.

— Присматривай за Анастасией, — сказал я ему тогда. — И если обнаружишь за ней какие-нибудь странности, сразу сообщай мне.

Да, он говорил, что фаворитка царевича Константина в последнее время ведет себя очень странно, даже обвинял ее в колдовстве! Но мне было сложно поверить его словам, и тогда я не уделил этому делу достаточно внимания. Однако не за свою ли осведомленность Фока поплатился жизнью? И не пытались ли этим убийством скрыть следы еще более страшного преступления?

— Я желаю видеть Анастасию, — повелительно промолвил я. — Как можно скорее!

— Она уже покинула Мистру, — тут же отозвался старый евнух, в обязанности которого входило следить за женской половиной дворца.

Отправилась вслед за царевичем — понял я. В последние месяцы они стали неразлучны, и если только Анастасия имеет хоть какое-то отношение к загадочной гибели Фоки, то моему господину грозит серьезная опасность.

Что бы там ни было, я собирался узнать всю правду и отплатить за жизнь друга!

[1] Аламут — горная крепость на территории современного Ирана. Являлась главной резиденцией Хасан ибн Саббаха — основателя государства исмаилитов-низаритов (шиитская ветвь ислама), которые прославились тактикой индивидуального террора.

Глава 4

Константин Граитца (дневник)

Ноябрь 1444 года

«Жизнь после смерти»

Omnia homini dum vivit speranda sunt.

(Пока человек жив, он должен надеяться на все.)

Сенека

Дата не указана

Моя голова раскалывается, словно по ней колотят гигантским кузнечным молотом, повязка на лице пропиталась кровью, а страшная боль в боку лишает возможности пошевелиться.

Что ж, это верный признак того, что вопреки здравой логике я все еще жив. Хотя мысли мои путаются, а события и люди перемешались в моей голове так, что мне с трудом удается отделить реальность от вымысла и прошлое теперь предстает передо мной в виде отдельных, не связанных друг с другом картин, которые скорее напоминают жуткий кошмар, нежели реальные события.

Однако я и представить себе не могу, что меня ждет дальше. Поэтому я постараюсь изложить все, что со мной случилось за последние несколько дней, а также то, что мне удалось узнать от других людей во время своего пребывания в сыром подвале Варненской темницы.

* * *

Тяжелая рана, нанесенная мне турецкой саблей, оставила по себе зримую память — страшный шрам на половину лица. Жуткая боль лишила меня сознания, и потому я не смог стать свидетелем печального разгрома нашей армии.

События, последовавшие за злополучной атакой Владислава, я записываю лишь со слов очевидцев.

Итак, когда польский король вместе со своими рыцарями ринулся в бой, исход всего сражения был практически предрешен — турки бежали со всех ног, и лишь немногие продолжали сопротивление. К чести османского султана стоит сказать, что он не последовал за разбегавшимся войском и продолжал наблюдать за битвой. Этим и решил воспользоваться Владислав, вознамерившись пленить или убить предводителя мусульман. Он уже был близок к своей цели: янычары не имели шансов выстоять против закованной в сталь кавалерии, и многие из них пали, до последнего вздоха защищая своего повелителя, но когда до султана оставалось всего лишь несколько саженей, конь под Владиславом был убит, а один из султанских телохранителей точным ударом прервал жизнь молодого короля.

Весть о смерти христианского лидера быстро разнеслась по всему полю. Услышав об этом, турки словно обрели второе дыхание и с радостным кличем бросились в новую атаку. Крестоносцы же, обескураженные гибелью короля, мгновенно растеряли весь боевой запал и стали поспешно отступать.

Напрасно Янош Хуньяди метался по полю, пытаясь вдохнуть в свои войска мужество, все было кончено — османы навалились разом со всех сторон и быстро смели нестройные ряды крестоносцев, после чего началась жуткая резня. Христиан преследовали до самых ворот Варны, которые испуганные жители так и не отворили, боясь гнева султана.

Другая часть крестоносцев нашла свою смерть в болотах, неподалеку от Варненского озера. Поговаривают, что среди утопленников обнаружили и тело кардинала Чезарини, которого изрубили на куски не то турки, не то сами поляки, которые считали его виновным в смерти своего короля.

Небольшой отряд в триста человек, состоящий преимущественно из чехов и славян, который сражался с невероятной доблестью и прикрывал отступление нашей армии, был истреблен практически поголовно.

Валашский корпус сопротивлялся не менее упорно, однако и он скоро был разгромлен. Что касается Влада Дракулы и его сына, Мирчи, об их судьбе мне пока ничего не известно.

Сам Янош Хуньяди с небольшим отрядом своих воинов каким-то чудом сумел вырваться из окружения и спастись, однако султан уже повелел разыскать непокорного воеводу и привезти его в лагерь живым или мертвым.

Выжившим после битвы христианам теперь уготована печальная участь рабов, без надежды на спасение или возвращение домой. Но жизнь с цепью на шее для меня не лучше смерти и потому я был готов встретиться с ней.

Кто знал, что у судьбы имеются на меня совсем другие планы.

* * *

После сражения султан Мурад приказал разбить свой шатер прямо на поле битвы, посреди изуродованных человеческих останков, сломанных копий и оскверненных христианских знамен. Перед шатром расстелили ковры, куда был вынесен громоздкий золотой трон. По обе стороны, почтительно склонив головы, стояли высшие сановники империи и отличившиеся в битве полководцы, еще не успевшие снять свои доспехи.

Сюда же согнали всех пленных крестоносцев. Тех, кто не мог или отказывался идти убивали без жалости, остальных грубо толкали вперед древками копий и остриями клинков. Некогда бравое воинство Христово, теперь напоминала толпу бродяг: закутанные в изорванные, покрытые грязью и кровью плащи, раненные и уставшие люди, медленно брели по местам недавней сечи. Вороны с хриплым карканьем уже спустились, чтобы устроить пир над телами убитых. То там, то здесь рыскали мародеры, надеясь отыскать что-нибудь ценное. Иногда до наших ушей долетал чей-то стон и тогда несколько конных сипахов срывались в ту сторону и если звук издавал турок, его сразу подхватывали и уносили прочь, если же это был христианин, то его ждала неминуемая смерть. Возиться с раненными турки не собирались.

Мне повезло больше остальных. По счастливой случайности меня обнаружил один пленный болгарин и вместо того, чтобы кликнуть своих хозяев, он помог мне подняться на ноги и приложил к моим губам пропитанный влагой кусок ткани. Вскоре один из сипахов заметил нас и, вонзив острые шпоры в бока своего коня, устремился вперед, размахивая над головой страшного вида саблей. Болгарин бросился бежать, а турок, остановив коня и, внимательно оглядев меня с головы до ног, стал что-то выкрикивать, указывая на колонну пленных — видимо, приказывал и мне присоединиться к этому шествию. Несколько секунд я стоял неподвижно, надеясь, что отточенная сабля сипаха положит конец моим мучениям, но жажда жизни на этот раз оказалась сильнее и мне пришлось идти вместе с остальными.

Кровь запеклась на моем лице, один глаз практически перестал видеть, голова кружилась, а каждый шаг отдавался жуткой болью во всем теле. Из последних сил я старался не потерять сознание и сохранить ясность рассудка.

Вскоре нас выстроили перед султанским шатром, где, в окружении свиты, на высоком троне восседал Мурад — грозный владыка и предводитель магометан. Здесь я увидел его впервые и потому стал с интересом разглядывать лицо османского правителя. Мне всегда казалось, что Мурад, которому едва исполнилось сорок лет и который славился своими подвигами, должен выглядеть подобно гордому и статному воину, сжимающему в своих сильных руках половину мира. Однако перед собой я увидел грузного, состарившегося раньше срока, больного человека с одутловатым лицом и нездоровым цветом кожи. Глаза его еще были полны огня, но и они порой смотрели устало и отрешенно.

Несколько толмачей из свиты Мурада выступили вперед и на разных языках громко зачитали обращение султана к пленным. В нем падишах выдвигал крестоносцам единственное требование: принять ислам и поступить на службу в ряды его армии, дабы тяжким трудом и кровью искупить свою вину. Тех, кто откажется покориться его воле, ждала неминуемая смерть.

Затем, христиан одного за другим стали выдергивать из толпы и ставить на колени перед султаном. Если пленник соглашался принять магометанскую веру и признавал Мурада своим новым покровителем, ему сохраняли жизнь и передавали мулле, если же он противился этому, палач точным ударом клинка отделял его голову от остального туловища. Так, один за другим, крестоносцы опускались на землю, густо политую кровью собратьев по оружию, и делали свой нелегкий выбор. Многие предпочли смерть предательству, но были и такие, кто согласился принять новую веру и нового повелителя. Вскоре очередь дошла и до меня. Два могучих янычара подхватили меня под руки и вывели вперед.

— Неверный! — громко проговорил один из толмачей в зеленом с золотом халате. — Наш великий падишах проявляет к тебе величайшую милость. Он дарует тебе жизнь в обмен на верное служение ему и Аллаху.

— Лучше умереть за свою веру, чем, сохранив жизнь, стать отступником, — прохрипел я, искоса поглядывая на тех, кто переметнулся к туркам. Они также смотрели на меня с нескрываемой злобой. В решающий момент им не хватило мужества принять смерть и этот позор будет отравлять их души до конца дней.

Султану, похоже, понравился мой ответ. Жестом он подозвал к себе толмача и шепнул ему несколько слов. Тот почтительно склонился и вновь обратился ко мне:

— Повелитель спрашивает тебя: почему ты не хочешь отречься от своего бога и принять истинную веру? Ведь твой бог отвернулся от тебя. Разве он помог вам выиграть сражение? И разве может он спасти сейчас твою жизнь, которая находится в руках нашего славного падишаха, а следовательно, в руках Аллаха!

— Передай своему повелителю, что он может поступать со мной так, как ему заблагорассудится. Сегодня он одержал победу и вправе вершить свой суд, но пускай не просит меня отказаться от клятв, которые я давал и которым буду следовать до конца моих дней. Мне не нужен иной бог, кроме того, которому я молюсь, и не нужен другой государь, кроме того, которому я присягал.

Толмач покачал головой и, что-то прошипев себе под нос, повернулся к султану и перевел мои слова. Мурад внимательно посмотрел на меня и усмехнулся. По его знаку слуга забежал в шатер и через несколько секунд появился снова. В руках он держал большое блюдо, покрытое шелковым платком, под которым угадывались очертания какого-то предмета. Слуга опустился на колени перед султаном и замер в ожидании. Мурад вновь шепнул несколько слов толмачу и тот сказал, обращаясь уже не ко мне, а ко всем пленникам.

— Отправляясь в этот неправедный поход, вы присягали королю Владиславу. Вы служили ему верой и правдой, но теперь вы свободны от своей присяги!

Резким движением Мурад сорвал узорчатый платок и взгляды сотен людей устремились на прозрачный сосуд, наполненный зеленоватой жидкостью. В нем неподвижно застыло что-то темное…

Бессильный стон, вырвавшийся из уст пленных христиан, перемешался с молитвами и испуганным шепотом, которые наполнили залитую кровью долину. Многие падали на колени и осеняли себя крестным знамением, другие застыли на месте и мрачно глядели на страшный сосуд, в котором находилась голова короля Владислава! Мертвецки бледное лицо христианского владыки не выражало ни страха, ни боли. Похоже, молодой король принял смерть, так и не осознав, что дело его погибло, а сам он пал жертвой собственного безрассудства.

— Вот он, ваш король! — прокричал толмач. — Он был храбрым воином, но при этом оказался бесчестным негодяем, нарушив слово, данное на Библии. Посмотрите, какая судьба уготована тем, кто восстает против нашего повелителя! Склонитесь перед его волей или вас ждет столь же бесславный конец!

Слуга с подносом скрылся в шатре, а султан молча взглянул на меня. Толмач снова заговорил со мной:

— Ну, неверный. Что скажешь теперь?

Я расправил плечи и старался отвечать как можно спокойнее, хотя дрожь и пробирала все мое тело.

— Ты мудр и велик, государь, — набрав воздуха для смелости, обратился я к Мураду. — И, вероятно, сможешь рассудить меня сам. Знай, что я не просто присягал Владиславу на верность, но и обязался охранять его жизнь. Со смертью короля я потерял не только своего сюзерена, но и свою честь, а значит, и моя жизнь отныне не стоит ничего. Я безропотно склоняюсь перед твоей волей.

Больше я не произнес ни слова и стал молча дожидаться своей участи. Султан сопел и елозил на троне, видимо, решение о моей казни давалось ему нелегко. Однако колебался он недолго и, проведя рукой по густой бороде, отдал короткий, режущий ухо приказ.

Палач с острым, изогнутым клинком двинулся ко мне, в то время как двое его помощников крепко схватили меня за плечи и с силой пригнули к земле. Перед собой я теперь видел лишь край султанского ковра, на котором толпилась османская знать.

«Вот и все, — пронеслось в голове. — Смерть настигла меня вдали от дома. Вдали от всех, кого я любил. Стоило ли бежать так далеко, чтобы окончить свою жизнь в безымянной могиле?»

Не буду скрывать, душа моя в тот момент отказывалась примириться с судьбой и всеми силами пыталась восстать против нее. Я хотел жить, хотел встречать рассвет и вдыхать свежий утренний воздух, хотел мчаться навстречу новому и неизведанному, хотел смеяться и горевать, любить и ненавидеть, но впереди меня ожидал лишь мрак и леденящее спокойствие безмятежной пустоты… Воистину, только глупцы могут считать смерть отдохновением от мирской суеты, тот же, кто однажды заглянул ей в глаза, благодарит каждый миг, отведенный ему на этом свете.

Когда палач уже вскинул клинок, чтобы перерубить мою шею, кто-то из османских вельмож быстро подошел к султану, упал на колени и стал о чем-то горячо просить. Мурад тут же остановил казнь, и через несколько секунд я почувствовал, как сильные руки поднимают меня с земли.

— Падишах прощает тебя, неверный! — объявил знакомый голос, однако из-за перенесенных страданий и ран я никак не мог сообразить, где мне доводилось слышать его прежде. — Поклонись ему в ноги за оказанную милость.

Повинуясь приказу, я попытался сделать несколько шагов, однако силы уже оставили мое тело. Вдруг я почувствовал резкую боль, как будто кто-то со всей силы ударил меня по затылку. Свет померк, и я вновь провалился в бездонную пропасть небытия.

* * *

Очнулся я в холодном сыром подвале. Здесь меня окружала кромешная тьма, которую едва ли мог разогнать слабый отблеск факела, проникавший сюда через решетчатое окошко, вырезанное в подгнившей дубовой двери.

Я попытался встать, но боль сковала все мое тело и единственное, что мне удалось — хоть как-то приподняться на ослабевших руках и опереться спиной о влажную стену.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я внимательно осмотрелся по сторонам, одновременно силясь вспомнить все предшествующие моему заключению события. В углу темницы стоял деревянный табурет и небольшой письменный столик, кроватью здесь служила охапка соломы, а отхожим местом — треснувшее ведро, которое, судя по всему, не опорожнялось уже очень давно. Условия, далекие от идеальных, однако мне много раз приходилось видеть и слышать о местах, по сравнению с которыми теперь мне достались поистине царские покои.

Кое-как растянувшись на соломе, я сомкнул глаза, пытаясь представить свой дом в Патрах, свою семью и счастливую жизнь, которую мне уже никогда не вернуть обратно. Светлые картины прошлого сменяли одна другую. В какой-то момент мне даже почудилось, что страшная и неприглядная действительность отступает и рассеивается, оставляя место безмятежному спокойствию. Но это был всего лишь сон, из которого меня вырвал приглушенный гул шагов и чьи-то громкие голоса за дверью. Очнувшись, я стал прислушиваться, надеясь разобрать: не о моей ли судьбе идет речь, но сделать это оказалось невозможно — толстые стены темницы превращали слова в глухое эхо. Через несколько секунд послышался звон ключей и скрежет открывающегося замка. Дверь распахнулась, и яркий свет ударил мне в глаза.

— Оставь нас, — приказал один из вошедших.

Дверь медленно закрылась и мой гость, поставив масляную лампу на стол, сразу же обратился ко мне.

— Вот мы и встретились, Константин, — негромко сказал он на довольно хорошем греческом языке.

Я напряг свое зрение, пытаясь разглядеть лицо собеседника. Когда блик пламени выделил из тьмы широкое, улыбающееся лицо с кустистыми бровями и глубоко посаженными глазами, я радостно воскликнул:

— Михаил! Ты не представляешь, как я рад тебя здесь видеть!

— Не называй меня так, ради Аллаха, — с опаской обернувшись на дверь, проговорил османский вельможа. — Если не хочешь погубить нас обоих.

— Как пожелаешь, — пожал плечами я. — Однако я и так уже погубил себя и едва ли мне стоит бояться чего-либо еще.

Махмуд снисходительно посмотрел на меня.

— Печально видеть, что дух твой сломлен, а надежда угасла. Но ведь из любой ситуации есть выход. Вспомни, я сам недавно был в плену у сербского князя.

— Я бы не назвал это пленом, Махмуд, — решительно возразил я, дивясь, откуда у меня взялись силы на этот бессмысленный спор. — Георгий Бранкович очень сильно нуждался в тебе и относился со всем возможным почтением. Ты спал на мягких подушках и ел за одним столом с князем. Поверь, половина нашей армии с радостью оказалась бы на твоем месте. А вот моя жизнь сейчас едва ли потянет хотя бы на один, самый испорченный дукат.

Махмуд некоторое время молчал, изучая меня своим внимательным взглядом.

— Ты недооцениваешь себя, Константин, — произнес он, наконец. — Сейчас твоя судьба находится целиком в твоих руках и только тебе решать: выйдешь ли ты отсюда свободным и счастливым человеком или навечно сгинешь в Варненских казематах.

— Ты смеешься надо мной, Махмуд? — покачал я головой. — Или ты явился, чтобы уговорить меня стать мусульманином? В таком случае ты пришел напрасно, я не изменю своей вере.

Махмуд заложил руки за спину и прошелся по темнице.

— Я знаю, что ты не уступишь даже ради того, чтобы спасти свою жизнь. Вчера ты хорошо это показал. Но султан остался доволен, ему понравились твои смелые слова.

— И поэтому он решил укоротить меня на голову?

— Решение о твоей казни он принял с неохотой, но был вынужден это сделать, иначе остальные христиане никогда бы не усвоили урок.

— Почему же в таком случае я еще жив?

Вместо ответа Махмуд достал какую-то блестящую вещицу.

— Вот этот перстень спас тебе жизнь, — произнес османский сановник, демонстрируя драгоценность, которую сам когда-то мне подарил. — Хвала Аллаху, один из моих сподручных вовремя заметил его на твоем пальце, ну а я уже похлопотал перед султаном.

Слова Махмуда добавили немного ясности.

— Так значит, я свободен?

Надежда в моем голосе заставила турка смутиться и прикусить губу.

— Не совсем, — ответил он после некоторой паузы. — Все знают, что ты был правой рукой Яноша Хуньяди, а для нашего султана нет более опасного врага, чем этот несносный венгр.

— Тогда что меня ждет? — напрямик поинтересовался я, не позволяя Махмуду больше юлить.

— Султану понравилась твоя храбрость, так что тебе дарована жизнь. Более того, отныне ты сможешь появляться при османском дворе. — На лице Махмуда вновь появилась самодовольная улыбка.

Все это не слишком походило на правду и поэтому я, собравшись с остатками сил, воскликнул:

— Ты, видимо, пришел поглумиться над несчастным пленником или из-за недавнего сражения повредился рассудком, что было бы вовсе не удивительно! В таком случае лучше бы тебе не приходить сюда, ибо вон то ведро в углу не опорожнялось уже очень давно, а моя цепь вполне позволяет мне до него дотянуться.

Махмуд развесился пуще прежнего и, похлопывая себя по бокам, ответил:

— Вот теперь-то я узнаю того человека, с которым мне довелось делить пищу и воду под присмотром головорезов сербского князя. — Глаза вельможи загорелись лукавым огнем. — Правда, помнится мне, что, помимо воды, ты угощался и другим напитком, о котором я не смею говорить вслух, однако же горжусь, что был крепок духом и не поддался на твои уловки.

Я попытался улыбнуться колкости Махмуда, а он тем временем продолжал втолковывать мне, как обстоит дело:

— Говорю же, султан благоволит тебе, и ты добьешься очень многого, если будешь слушать меня и, если уберешь вот эту кислую мину со своего лица, от которой даже янтарное вино превратится в уксус!

Несколько минут я размышлял, а затем решился спросить:

— Почему падишах столь снисходителен ко мне? Я ведь знаю, что жизнь людей для него — все равно что пыль под ногами.

— Ты слишком плохо знаешь нашего повелителя, — погрозил мне пальцем Махмуд. — Да он суров, но не жесток. Кроме того, я сообщил ему, что ты спас мне жизнь…

— Но ведь это чистая ложь! — возмутился я.

— Ничего, впереди у нас еще много времени, и такая возможность тебе, несомненно, представится. — Махмуд устал стоять и с превеликим отвращением опустился на небольшой покосившийся табурет. — Видишь ли, дворец султана — место не столь безопасное и иногда в нем бесследно пропадают люди… Ты станешь моими глазами и ушами в самом сердце империи. Я ведь знаю, что ты был одним из лучших лазутчиков в армии Владислава и даже Хуньяди отмечал твою находчивость.

— Мне просто везло.

— Удача нам тоже понадобится. Но главное, что мне от тебя нужно — твоя верность и кристальная честность. Если ты готов принять эти мои скромные условия, тогда завтра же я похлопочу перед повелителем о твоем освобождении их этого отвратительного места.

Махмуд желал мне добра, это было ясно, но я заметил, что его речь была призвана скорее приободрить меня, чем рассказать всю правду о том, что меня на самом деле ожидает.

— Я должен подумать.

— Думай, у тебя впереди еще целая ночь. — Махмуд обвел глазами темницу и добавил. — Целая ночь с крысами, муравьями и долгоносиками. Впрочем, тебе с твоим-то упрямством это пойдет лишь на пользу.

— Могу я попросить тебя об одной услуге? — сказал я, пропуская усмешки приятеля мимо ушей.

— Конечно, если это в моих силах.

— Я вел дневниковые записи. Перед битвой дневник находился в моей седельной сумке, но когда я очнулся, его уже не было. Ты не мог бы…

— Не беспокойся, твои вещи уже у меня. — Махмуд порылся в складках своего просторного плаща и извлек оттуда небольшую книжицу с пожелтевшими от времени страницами. — Это то, что ты ищешь?

— Да это он, — сказал я, трепетно принимая из рук магометанина свой старый дневник. — Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

— Ты уже знаешь как. — Махмуд взял лампу и направился к двери. — Прими мое предложение и завтра ты обретешь положение, богатство и шанс начать все с чистого листа.

Железная дверь распахнулась и яркий свет вновь больно ударил в глаза.

Я вновь остался один, но теперь, по крайней мере, я мог продолжать свои записи…

* * *

Я честно изложил все, что знаю и чему был сам свидетелем. Волею случая, мне удалось сохранить жизнь после страшного поражения крестоносцев под Варной, в котором погиб король Владислав и многие из моих храбрых друзей — их имена я не привожу на этих страницах, ибо читателю они не скажут ничего, но мне они будут являться во снах до самого дня моей смерти.

Но пока я жив, а значит, могу дышать и мыслить, что уже доставляет немалое удовольствие для того, кому удалось дважды обмануть смерть. Более того, стараниями Махмуда очень скоро в мою темницу принесли чистую одежду и горячий ужин, что значительно прибавило мне сил и позволило взяться за перо.

Что ж, судьба опять предоставила мне шанс, и я намерен воспользоваться им.

А дальше будь что будет.

Глава 5

Халиль-паша

«Игра продолжается»

Malum consilium est. quod mutari non potest.

(Плохо то решение, которое нельзя изменить.)

Публий Сир

Несколько ночей подряд великий визирь провел без сна. Перед его мысленным взором вновь и вновь проносилась страшная картина сражения. Он словно наяву видел, как к ставке султана мчатся закованные в сталь рыцари короля Владислава. Как опускаются их копья и поднимаются мечи, как падают вокруг смертельно раненные янычары… Смерть дышала в лицо Халиля, но он не сдвинулся с места и остался подле своего повелителя.

Сам султан обнажил клинок и, вознося последние молитвы Аллаху, напряженно глядел перед собой, готовясь встретить врага и, если нужно, принять мученическую смерть. Он уже давно устал от власти и, возможно, мечтал встретить свою гибель в гуще боя с неверными. Это был бы достойный конец для столь великого человека.

Но Всевышний оказался милостив.

Молодой король Владислав вырвался вперед, желая своим собственным мечом добыть славу победителя. Он смело прорубал дорогу сквозь плотное кольцо янычар, и Халиль уже видел ликующий огонь в глазах польского владыки. Но напоровшийся на пику, конь Владислава вдруг встал на дыбы и опрокинул седока наземь. Король попытался подняться, но ловкий янычар по имени Хазер наступил ногой ему на грудь и одним ударом обезглавил христианского предводителя. Схватив отрубленную голову, он тут же насадил ее на копье и продемонстрировал остальным. Янычары взорвались торжествующими криками и все как один устремились в бой. Они бросались на крестоносцев с дикой, безумной яростью, погибая во множестве, но и забирая жизни бессчетного числа врагов. Под этим бешеным напором христиане продержались недолго и вскоре бросились прочь, помышляя лишь о спасении. Турки торжествовали победу, а изрубленные тела их врагов громоздились на размокшей от крови и дождя земле.

Султан Мурад тогда произнес:

— Сегодня, Халиль, смерть прошла мимо. Но мне кажется, что отсрочка эта будет недолгой. Азраил[1] скоро придет за мной. Наша встреча уже определена.

Сказав эти странные слова, султан вложил меч в ножны и пошел посмотреть на обезглавленное тело Владислава, который был всего в шаге от того, чтобы лишить Мурада жизни. Падишах молча взирал на поверженного врага, а мысли его витали где-то очень далеко.

— Пусть его тело похоронят со всеми почестями, — изрек повелитель. — Но там, где его никто не найдет. У этого человека не должно быть ни памятника, ни креста. Я не хочу, чтобы его могила стала местом поклонения христиан.

Очень скоро приказ султана был исполнен и тело короля упокоилось недалеко от ядовитых Варненских болот, где растет мох и цветет осока. Никто никогда не узнает о месте захоронения Владислава, и плач его подданных не нарушит вечный сон польского владыки.

* * *

Разгромив крестоносцев под Варной, османы быстро восстановили контроль над утерянной территорией. Болгарские крепости одна за другой открывали ворота перед всемогущим турецким падишахом, демонстрируя свою покорность и не помышляя о сопротивлении. Местные жители, еще совсем недавно восставшие против мусульман, вновь склоняли спины перед османскими завоевателями. Едва ли отныне в Европе вновь найдется сила, способная поколебать турецкое владычество на Балканах. И пусть жив зловредный Янош Хуньяди, пусть Георгий Скандербег продолжает защищать Албанию, а ромеи плетут интриги за стенами Константинополя. Однажды Османский полумесяц будет реять и над их столицами. Это теперь вопрос времени.

* * *

А пока уставший от длительного похода, султан Мурад возвращался в свою столицу. Он одержал великую победу, принес мир на османскую землю и теперь пришла пора подумать о том, кто возглавит империю после его отречения.

Халиль неустанно твердил о том, что Мехмед еще не готов. Он напомнил, к каким тяжелым последствиям привели неосмотрительные поступки принца, но султан ничего не желал слушать. Более того, он вернул из ссылки ненавистного Заганоса, который должен был стать одним из главных советников его сына. Все это шло вразрез с планами визиря, и он возвращался в столицу в самом скверном расположении духа.

Эдирне султанская армия достигла уже в конце ноября. Весь народ высыпал навстречу победоносному войску, торжественно встречая османских солдат и с интересом наблюдая за вереницей пленников. В оборванных, грязных, исхудавших людях сложно было узнать того страшного врага, который еще совсем недавно угрожал османской столице. Жители с молчаливым недоумением и даже жалостью глядели на длинную колонну христиан, которую сопровождали группы облаченных в чешую конных сипахов с хлыстами и мечами наперевес.

Когда полуденное солнце засияло над горизонтом, Мурад со своей свитой вступил в роскошные павильоны дворца, откуда сразу же направился в небольшую мечеть Софа, чтобы еще раз возблагодарить Аллаха за дарованную ему победу и за счастливое возвращение на родину. После этого султан собрал ближайший круг советников, на который явились все самые влиятельные люди Османской империи.

— Хвала небесам, — начал говорить Мурад, — наш поход окончился благополучно. Владислав убит, а его войско рассеянно. Я уже приказал отправить голову польского короля в Тебриз, а затем провести ее по другим городам Востока. Пусть не только в Европе, но также в Азии и Африке узнают о том, что полумесяц Оттоманского государства, уже неоднократно прославленный мечами моих предков, вновь поднимается на небосклоне мировой истории и тот, кто будет противиться этому, непременно последует печальной дорогой наших врагов!

Все придворные согласно закивали. Мурад внимательно обвел всех своим проницательным взором и продолжил:

— И тем не менее Янош Хуньяди сумел избежать смерти и скрыться. Скажи мне, Шехабеддин, что тебе удалось узнать об этой пятнистой гиене?

Евнух вышел вперед, почтительно склонив голову перед падишахом.

— По вашему приказу мы ведем его поиски. Как докладывают наши лазутчики, его след теряется где-то в Сербии.

— Сообщи об этом Бранковичу, — приказал султан. — Он клялся мне в верности. Пусть докажет это на деле и поймает для меня этого подлеца. А что валашский князь, куда пропал он?

— Его войска отступают к Дунаю, — произнес Шехабеддин, хмуря свои тонкие брови. — О самом князе нам ничего не известно.

Мурад покачал головой.

— Дракул еще пожалеет о том, что нарушил вассальную присягу. Он, видимо, забыл, что его дети находятся у меня…

— Повелитель! — вмешался Халиль. — Позвольте мне уладить этот вопрос. Уверен, что валашский князь впредь не совершит подобной ошибки. Более того, он мог бы стать нашим союзником. Особенно если учесть, что Валахия находится под боком у Венгрии…

— Ему придется постараться, чтобы вновь заслужить мое расположение. — Султан раздраженно заерзал на троне. — Я не тронул его сыновей лишь потому, что в будущем надеюсь увидеть одного из них на троне Валахии. Воспитанные под моим крылом, они станут куда более покладистыми правителями, нежели их отец.

После этого султан перешел к другим вопросам. Один за другим выходили его повеления и указы, писцы сменили уже по дюжине перьев, когда падишах неожиданно произнес:

— Теперь, когда все насущные дела улажены, хочу сообщить вам о том, что давно лежит у меня на сердце.

Уставшие от длительного совещания и пребывающие в полудреме, советники и вельможи, встревоженно переглянулись и приготовились внимать словам государя.

Султан аккуратно коснулся перстня на своей руке и его алый блеск отразился в усталых глазах повелителя. Затем он посмотрел на Халиля и сделал едва заметный знак. Визирь, тяжело вздохнув, протянул Мураду запечатанный документ.

— Вот здесь, — сказал султан, потрясая свитком, — содержится моя последняя воля. Вы должны принять ее так же безропотно, как принимали остальные мои решения.

— Повелитель, — подал голос Исхак-паша, — вы сказали, что это ваша последняя воля…

— Да, я сделал достаточно и теперь, когда империя находится в безопасности, я удаляюсь от дел и передаю всю власть своему сыну.

Сановники разом охнули и снова переглянулись. Относительно спокойными оставались лишь трое — Халиль, Заганос и Шехабеддин, они уже и прежде знали о намерениях султана, но не думали, что это произойдет так скоро.

— Если у кого-то есть возражения, пусть скажет об этом сейчас, — настойчиво проговорил султан, нарушая повисшую тишину.

— Государь, но почему ты оставляешь нас? — прохрипел старый Хизир-бей. — Быть может, мы чем-то прогневили тебя?

— Нет, — мягко ответил Мурад. — Вы преданно служили мне и каждый из вас должен продолжить свою службу у моего сына. Ему будут нужны ваши опыт и знания.

Пораженные паши и беи с удивлением глядели на своего султана. Со времен Османа, ни один правитель этой могучей империи не отказывался от власти добровольно. Тем более, было странно, что на это пошел Мурад — полный сил, сорокалетний падишах, восстановивший страну из руин, внушающий лютый страх врагам, мудрый и дальновидный политик, поэт и философ, покровитель науки и искусства. Отныне бремя власти ложится на его сына, еще неоперившегося юнца, короткое правление которого омрачилось бунтом и казнями.

Вельможи молчали, потупив взоры, и размышляли о будущем. Ни один из них не решился противиться воле своего правителя. Все они, издавна привыкшие к повиновению, не решались сказать вслух то, что лежало у каждого на сердце.

1 декабря 1444 года Мехмед взошел на трон Османской империи под именем султана Мехмеда II, открывая тем самым новую главу в истории этого государства.

* * *

С первых же дней молодой и энергичный Мехмед взялся за решение накопившихся перед государством проблем. Впервые за долгое время он почувствовал себя свободным и эта свобода пьянила его. Не было больше строгих учителей с розгами за спиной, не было и надменных придворных отца, которые относились к нему с плохо скрываемым презрением.

Получив неограниченную власть над могучей империей, Мехмед ни на секунду не усомнился в своих силах и был уверен, что ему уготовано великое будущее.

Он не желал становиться первым среди равных, ибо пока он жив, нет и не должно быть человека, равного ему! Но и после смерти, спустя тысячи лет, его имя будут вспоминать с содроганием и почтением, ибо он впишет его в историю мечом побед и славных подвигов!

Как же добиться желаемого? Ответ был прост — обратить силу непобедимого османского войска против врагов империи, что обитают на Востоке и на Западе. Заставить их трепетать при первых звуках литавр и медных дудок, что неизменно сопровождают твердую поступь янычар! А когда все города и пастбища станут принадлежать ему, он сотрет границы и сбросит ложных идолов в море, ибо на земле, как и на небе может быть только один правитель и господин.

Об этом мечтал молодой лев и, охваченный небывалым порывом, торопился воплотить свои грандиозные замыслы.

Но нельзя построить будущее, не опираясь на прошлое. Пусть Мехмед и обзавелся широким кругом друзей и советников, но главные роли в империи по-прежнему занимали люди из окружения его отца. Великий визирь Халиль держал в своих цепких руках всю внешнюю и внутреннюю политику государства, верховный муфтий Фахреддин, несмотря на недавний инцидент с дервишем, имел непререкаемый авторитет среди духовенства. Не повлиял уход султана и на жизнь санджаков и вилайетов[2], которыми по-прежнему управляли люди, назначенные Халилем.

Даже строгий учитель Ахмед Гюрани никуда не делся и, хотя палка больше не грозила предводителю османов, Мехмед старался лишний раз не злить вспыльчивого старика.

И все-таки юный султан был уверен, что его идеи найдут отклик в сердцах придворных и заставят их объединиться вокруг него. Позабыв, таким образом, об осторожности и пребывая в безмятежном спокойствии, Мехмед не сразу заметил опасность, которая надвигалась с неотвратимой силой.

Великий визирь Халиль, никогда не разделявший воинственных устремлений султана, не терял времени даром и сумел собрать могучую оппозицию трону. Теперь он открыто выступал против агрессивной политики Мехмеда и предлагал сосредоточить свое внимание на других, куда более важных вопросах, касающихся внутренней жизни империи. Под руководством Халиля был даже разработан план новой денежной реформы, которую с неохотой подписал юный государь.

Но ничто не могло заставить Мехмеда отказаться от своих намерений. Он часто упрекал великого визиря в чрезмерной мягкости к христианам и требовал от него увеличения дотаций на армию и флот, тем более что последний действительно находился в весьма плачевном состоянии. День за днем султан отдавал все новые приказы и распоряжения, однако многие из них исполнялись лишь формально, а другие — открыто саботировались.

День за днем борьба между визирем и султаном набирала обороты. Каждое заседание дивана отныне превращалось в настоящее поле битвы, где в ход шли не только взаимные оскорбления, но и кулаки. Теперь сановники остерегались передвигаться по темным коридорам дворца в одиночку, многие обзавелись телохранителями, другие спешно готовили противоядия.

Вот-вот должна была пролиться кровь, однако Халиль желал этого менее всего. Несмотря на свое упрямство, он умел ставить интересы империи выше собственных амбиций. И сейчас эти интересы требовали навести порядок. Любой ценой.

Впрочем. Великий визирь уже знал, какие меры необходимо предпринять.

* * *

Исхак-паша вошел в слабоосвещенную комнату и тихо закрыл за собой дверь.

— Вы звали меня? — почтительно спросил он.

Халиль сидел за своим рабочим столом, выводя пером какие-то письмена.

— Проходи, — не отрываясь от своего дела, визирь указал на груду сафьяновых подушек в углу комнаты.

Исхак опустился на устланный коврами пол и стал ждать. Тем временем Халиль отложил перо, внимательно пробежал глазами по исписанному листу и, что-то тихо пробормотав, свернул его в трубочку. Затем он подошел к входной двери, плотно прикрыл и запер ее изнутри.

— Как ты прекрасно понимаешь, — сказал визирь, усаживаясь подле гостя и опуская сверток перед собой, — дворец сейчас не лучшее место для подобного рода встреч, но иного выхода у нас нет. Шпионы Заганоса не спускают с меня глаз ни днем, ни ночью и обо всем увиденном немедленно докладывают Мехмеду. А ты ведь знаешь, что наш юный султан только и ждет повода избавиться от меня.

Халиль погладил бороду и усмехнулся.

— Этот мальчишка оказался куда хитрее и расчетливее. А ведь именно я настоял на том, чтобы Мурад пригласил его во дворец и сделал своим наследником.

Визирь печально покачал головой.

— Тогда я еще думал, что смогу совладать с ним. — Он помолчал, а затем резко поднял глаза на собеседника. — Ты ведь уже слышал, что он натворил сегодня в саду?

— Об этом говорят все, — сглотнув слюну, отозвался Исхак-паша. — Мехмед приказала вспороть животы четырнадцати рабам, чтобы узнать, кто из них похитил дыню из его сада. Вора он все-таки нашел.

Глаза Халиля блеснули в полумраке.

— Вот видишь, Исхак, он добивается своей цели, не считаясь ни с какими жертвами. Это далеко не первый случай, но пока он вымещает свою жестокость на рабах, а представь, что будет дальше?

Исхак-паша невольно передернул плечами.

— Наш юный султан дик и не обуздан, — продолжил свою речь Халиль. — Мы еще натерпимся от него. То ли дело его отец — истинный падишах, мудрый и справедливый правитель, которого уважали и вельможи, и армия, и простой народ.

— Мехмед не пользуется подобной поддержкой, — согласился Исхак. — Поэтому я не думаю, что следует беспокоиться раньше времени…

— Ты недальновиден Исхак, — перебил визирь, поднимая руку. — Мехмед хитер и изворотлив как лис. После казни того дервиша он действует осмотрительно, а потому стал еще опаснее.

Исхак вспомнил Исмаила — персидского фанатика, который имел огромное влияние на принца и который стараниями Халиля закончил жизнь на костре. Вспомнил и попытался успокоить визиря:

— Однажды вы уже показали Мехмеду свою силу. Мальчишка понимает, что до вашего могущества ему далеко.

— Кто поднимал теленка, тот, в конце концов, поднимет и быка[3], — ответил на это Халиль. — Мехмед не станет торопиться, пока не найдет способ уничтожить меня. А Заганос и Шехабеддин только рады помочь ему в этом. Эх, почему я не увидел эту угрозу раньше?

— Кто мог такое предвидеть.

Визирь поднял глаза на своего верного друга, даже ему он не решился рассказать о том, что на самом деле тревожит его душу. Ведь только теперь Халиль сумел разглядеть в Мехмеде нечто такое, чего раньше замечать не хотел. Только теперь он увидел в этом горячем и буйном юнце себя самого много лет назад. Властолюбие, спесь, беспринципность и необычайно живой ум — точно такие же качества когда-то помогли Халилю устранить всех возможных соперников и вознестись на небывалую высоту в кишащем ядом интриг султанском серале. В лице Мехмеда он видел свое собственное отражение и опасного противника, способного разрушить все то, что он строил таким огромным трудом. Но как объяснить свою тревогу остальным?

— Ты должен знать, Исхак, — наклонившись ближе, прошептал Халиль. — Что я регулярно пишу донесения в Манису.

Лицо второго визиря выражало крайнее изумление и обеспокоенность.

— Наш падишах поддерживает с вами тайную переписку? Но с какой целью?

— Султан сам просил меня об этом. Он полагается на мое слово и хочет знать обо всем, что происходит во дворце. — Халиль взял со стола исписанный лист бумаги. — И я с готовностью предоставляю ему нужные сведения.

Исхак принял документ из рук визиря.

— А если об этом узнает Мехмед? — спросил он, внимательно прочитав донесение.

— Моя голова наверняка слетит с плеч, — как можно спокойнее произнес визирь. — Но до этого, уверен, не дойдет. Я не настолько глуп, чтобы рисковать своей жизнью. Кроме того, о моих делах не знает никто… кроме тебя.

Глаза визиря сверкнули во тьме и по телу Исхака вновь пробежала дрожь. Все знали, как высоко Халиль ценит преданность и как жестоко он наказывает тех, кто не оправдывает его доверия.

— А как же курьер? — поспешил уточнить Исхак.

— Курьер беззаветно предан мне, но даже он не знает ни содержания моих писем, ни то, кому они адресованы. На полпути его встречает один из людей Мурада, который и передает послание своему хозяину лично в руки.

Исхак понимающе кивнул.

— Если вы рассказали мне об этом, значит, вам нужна моя помощь. Не так ли?

— Ты прав.

Халиль устроился поудобнее, и, подобрав под себя несколько подушек, произнес:

— Мы оба знаем, что наш молодой султан грезит завоеваниями. И первой его целью является Константинополь. Он давно уже угрожает мне отставкой в случае, если я не выделю достаточно средств на этот поход, но, чтобы совершить задуманное, деньги далеко на главное.

Визирь поднял указательный палец, привлекая внимание собеседника.

— Главное — преданность армии, — проговорил Халиль. — Султан Мурад заслужил уважение солдат, а что ты можешь сказать о его вздорном сыне?

Исхак быстро уловил замысел визиря.

— В войсках его не любят, — ответил он.

— И это то, что мы должны использовать, — почти шепотом произнес Халиль и на губах его заиграла недобрая улыбка. — Я знаю, что сейчас Шехабеддин, пытается склонить янычар на сторону нового владыки. Мы должны опередить его и сделать так, чтобы Мехмед совершил очередную ошибку. И когда это произойдет…

Халиль вновь покрутил в руках готовое к отправке донесение.

— Его отец непременно узнает об этом.

[1] Азраил — ангел смерти в исламе, который забирает души умерших.

[2] Санджаки и вилайеты — административно-территориальные единицы Османской империи.

[3] Цит. Петроний.

Глава 6

Омар

«Жизнь на лезвии клинка»

Calamitas virtutis occasio.

(Бедствие — пробный камень доблести.)

Сенека

Омар не любил вспоминать свое прошлое, да и воспоминаний о нем было не так уж много. Ему не исполнилось и пяти лет, когда он оказался в руках османских работорговцев.

Как это произошло и кем были его родители, Омар не помнил, зато в его памяти навсегда останется жесткая плеть надсмотрщика Саклаба, толстого и лысого евнуха, который любил издеваться над теми, кто был слабее его. День и ночь мальчик трудился на самых тяжелых работах, перетаскивая огромные тюки с зерном и мукой, вспахивая затвердевшую от бесконечной засухи землю, в страшный зной и в лютый холод, ночами напролет сторожил хозяйский скот, а наутро, не успев сомкнуть глаз, вновь шел в поле. Так продолжалось много лет, пока однажды счастливый случай не изменил всю его жизнь.

Как-то раз Омар пас овец недалеко от обрывистого ущелья. Солнце палило нещадно, и юноша решил найти укрытие за небольшим стогом сена, где им овладела усталость и он погрузился в безмятежную дремоту. Вдруг до его ушей донесся пронзительный крик и топот приближающихся копыт. Быстро очнувшись и пересчитав овец, Омар бросился в ту сторону, откуда доносились испуганные возгласы. Подбежав к горному выступу, он увидел, как в сторону ущелья скачет красивый вороной конь. В седле, припав на круп скакуна, без сознания лежал человек, и его войлочный колпак, словно знамя, развевался по ветру. Следом во весь опор скакали еще двое, они что-то выкрикивали и махали руками, Омар сумел разобрать слова.

— Стой, Кучум! Очнись! Впереди пропасть! Твой бешеный конь несет тебя на смерть!

Юноша, быстро смекнув, в чем дело, схватил лежащую на земле веревку, завязал узел, крепко намотал другой конец на палку и бросился вниз по склону. Разъяренный конь злобно зафыркал, увидев перед собой незнакомого человека и еще более свирепо бросился вперед, но Омар был к этому готов. Ловко отскочив в сторону, давая обезумевшему животному проскакать мимо, он накинул веревку ему на шею и что есть силы уперся ногами в землю. Почувствовав удавку, конь бешено заржал и замотал головой, но не прекратил свой бег. Омар был крепок и силен, но для схватки с полудиким жеребцом сил его явно не доставало. Юноша скользил по земле, его сапоги изорвались, он уже чувствовал, как камни, словно острые клинья, впиваются в его стопы, а до сулящего смерть ущелья оставалось всего несколько аршин! Но вот конь замедлил свой бег и попытался сбросить удушающую петлю. Омар воспользовался этим и, придерживая укрюк коленом, стал еще туже натягивать веревку. Конь запрыгал на месте, изо рта его комьями летела пена, а налитый кровью взгляд устремился на Омара.

Но тут уже подоспели два отставших всадника. Один из них схватил коня за уздечку, другой, ловко вскочив на спину жеребца, вцепился в его гриву и стал шептать тихие ласковые слова. Вскоре животное было укрощено и обессиленный Омар устало опустился на землю. Колени, стопы и руки его были изодраны в кровь, а и без того старый, поношенный кафтан так истрепался, что потерял всякое подобие одежды.

Один из всадников, красивый, статный, с пышными черными усами, подъехал к Омару и, улыбнувшись, сказал:

— Спасибо тебе, парень! Если бы не ты, мой друг нашел бы верную смерть на дне этого глубокого ущелья. Скажи, чего ты хочешь, и если это в моих силах, я с удовольствием исполню твое желание.

— Господин, — с почтением произнес Омар, — не прими мои слова за дерзость, но не думаю, что ты можешь мне помочь. Я раб своего хозяина, богатого и почтенного купца Ахмета, и ни в чем не нуждаюсь, ибо ничем не могу владеть. Единственное, чего я желаю — это обрести свободу.

Всадник задумчиво поглядел на Омара, разглаживая свои пышные усы, и уже хотел о чем-то спросить, когда позади раздался высокий женоподобный голос.

— А, вот ты где пропадаешь, мерзавец! — со склона, переваливаясь и тяжело дыша, спускался Саклаб. В своих руках он по обычаю сжимал длинную многохвостную плеть, которая оставила немало отметин на спине Омара. — Ну я тебе сейчас задам такую трепку, что за неделю не оправишься!

Евнух подбежал к мальчику и, не обращая внимания на стоявшего рядом всадника, со всей силы влепил ему затрещину.

— Ну-ка, поднимайся, ленивая ты скотина! — закричал Саклаб, потрясая плеткой. — Как смел ты оставить без присмотра хозяйских овец? Моли Всевышнего, чтобы все они были на месте, а не то господин мигом сошлет тебя на рудники. Я уж лично попрошу его об этом, помяни мое слово!

Омар нахмурился и медленно побрел в сторону пастбища. Саклаб шел следом, подгоняя парня то пинками, то плетью. Всадник, сказав несколько слов своему спутнику, который в это время возился с раненым, также двинулся за надсмотрщиком и его жертвой.

Старый пастух по имени Фаррух, который также служил у купца Ахмета, уже поджидал их.

— Все стадо на месте? — еще издалека окликнул его Саклаб.

— Двух недостает, — развел руками пастух. — Нигде их не могу найти.

Глаза евнуха блеснули злобным огнем, и он изо всех сил стал хлестать Омара плетью по голове и плечам, а когда тот упал, принялся колотить ногами.

— Ах ты, мерзавец! Да знаешь ли ты, что я с тобой сейчас сделаю! — кричал взбешенный Саклаб. — За каждую исчезнувшую овцу будешь у меня землю грызть!..

Евнух вновь замахнулся на Омара, но удара не последовало — ехавший следом всадник успел придержать тяжелую руку мучителя.

— Постой, не горячись! — спокойно сказал он. — Этот парень спас моего друга, и я в долгу перед ним. Скажи, сколько стоят пропавшие овцы?

Саклаб опустил плеть и с подозрением посмотрел на незнакомца.

— За каждую мой хозяин заплатил на рынке по двадцать акче, — сузив маленькие глазки, проговорил он. — Но теперь их стоимость выросла.

— Так сколько я должен заплатить?

Евнух поджал губы, судорожно прикидывая, какую сумму он сможет стрясти с этого человека.

— Пятьдесят акче!

— По рукам! — Всадник достал кожаный кошелек и отсыпал серебряные монеты в руки Саклаба. — Считай, что я купил этих овец, а парня оставь в покое!

— Эфенди, — голос евнуха вдруг стал мягким и почтительным, — ты должен понять меня правильно. Я не живодер и наказываю этого неверного раба для его же пользы. Он столько лет объедал моего почтенного господина и жил под его крышей, что совсем отбился от рук и обленился. Если я не буду учить его уму-разуму, он станет совсем непригоден к работе, а кому нужен такой раб?

— Боюсь, что пользы от твоего обучения будет немного, — заметил всадник, глядя на окровавленную спину Омара. — Так ты его совсем замучаешь.

Евнух развел руками, мол, ничего не поделаешь, такова судьба невольника.

— Послушай, что я тебе скажу. — Незнакомец спрыгнул с коня. — Меня зовут Мустафа, я сотник гвардии янычар его величества султана Мурад-хана. Судя по всему, твой раб наделен немалой силой, а кроме того, он отважен, как ирбис[1]. В нашем корпусе эти качества ценятся особо, отдай его мне, я заплачу за него сумму, в десять раз большую, чем ты только что получил.

Саклаб замялся, на его лысой голове выступил пот, и он, в нерешительности покосившись на все еще лежащего в пыли Омара, сказал:

— Если тебя так интересует этот раб, почтенный Мустафа, — мелодично протянул он. — То советую сходить к моему господину. Вон там на холме стоит его дом.

Янычар кивнул и, запрыгнув на коня, помчался в указанную Саклабом сторону. Через некоторое время он вернулся и протянул евнуху листок с круглой печатью.

— Я поговорил с твоим господином, теперь этот раб переходит в собственность султана.

Саклаб пробежал глазами по бумаге, недовольно скривил губы и, бросив презрительный взгляд на Омара, проворчал:

— Ладно, щенок, ты свободен. Не знаю, что нашел этот уважаемый господин в таком куске мяса, как ты, но лучше не попадайся мне больше на глаза.

— Нет, мы еще непременно встретимся, Саклаб, — прохрипел Омар, утирая струйки крови из разбитого носа. — Я приду за тобой, и ты ответишь мне за все.

Лицо евнуха исказилось, и он с криком бросился на своего бывшего подопечного:

— Ах ты злодей! — вопил он. — Да за такие слова я тебе голову оторву!

Рука с плетью взмыла в воздух, и Омар закрыл глаза, представляя, как кожаные ремни рассекают его лицо, но вовремя подскочивший янычар метнулся к евнуху и вырвал плетку из рук истязателя.

— Ты что же делаешь, желтоухая собака! — грозно прогремел Мустафа. — Не забыл ли ты, что он теперь принадлежит султану, а того, кто поднимает руку на имущество падишаха, ждет суровое наказание.

Саклаб тут же изменился в лице.

— Прости, достопочтенный, — залепетал он, падая на колени перед янычаром. — Шайтан меня, верно, попутал. Долгих лет жизни нашему великому и мудрому падишаху!

Мустафа даже не взглянул в сторону евнуха. Подойдя к Омару, он протянул ему руку, и юноша, превозмогая боль, поднялся с земли.

— Пойдем со мной, — тихо прошептал воин. — Впереди тебя ждет совсем другая жизнь.

Мустафа помог своему подопечному взобраться в седло, и они двинулись в путь. А Саклаб, словно хищный зверь, у которого увели добычу, еще долго глядел им вслед.

Через много лет Омар сдержит слово и найдет своего давнего обидчика. И плеть евнуха вновь начнет свой излюбленный танец, только на этот раз плясать она будет на рыхлой спине своего хозяина. Нет, Омар не станет убивать Саклаба, а доверит Аллаху решать судьбу этого скверного человека. Впрочем, перед тем как передать евнуха на милость божьего суда, он отвезет его в безлюдные и засушливые долины Каппадокии, куда ни один, даже самый смелый погонщик не решится заводить свои караваны. Если Саклаб сумеет выбраться оттуда, значит, боги милосердны к нему, а если нет… Что ж, Омар по крайней мере дал ему возможность побороться за свою жизнь.

Но это будет еще нескоро, а пока Омар вместе со своим новым хозяином — сотником Мустафой возвращался в Манису, где ему предстояло пройти длительное обучение, прежде чем вступить в ряды «нового войска» султана. Омар примет ислам, забудет о своем прошлом, выучит тюркский язык и станет постигать основы военного ремесла и дисциплины. Сильный, ловкий и способный мальчик сразу же обратит на себя внимание учителей, и его отправят в Эдирне, где он, закончив обучение, получит долгожданное звание янычара. После этого Мустафа с радостью зачислит его в свою орту[2].

В этот счастливый день перед Омаром раскрылись двери султанского сераля. Он оказался в совершенно ином, запретном мире, куда получали доступ лишь немногие. Бывший раб, жизнь которого прошла в нищете и страданиях не мог и мечтать о подобном. Но Омара нельзя было ни ослепить, ни очаровать обманчивым блеском золота и алмазов. Он, сразу же увидел, темную, пропитанную ядом, изнанку всего этого великолепия и душу его обуяла тоска. Омар уже успел полюбить свободу и потому с большим энтузиазмом воспринял весть о новом походе против неверных.

Янош Хуньяди давно тревожил западные границы империи и султан отправил против него лучшие войска. Среди них оказался и отряд Мустафы. Война с хитроумным венгром прославила имя Омара среди янычар, но лишила единственного друга: Мустафа пал в битве у Железных ворот, перед смертью вручив Омару свою саблю. Этот клинок, Омар хранил как реликвию в память о горячо любимом командире и наставнике, который когда-то сжалился над бедным мальчиком-рабом и, сломав его оковы, подарил возможность прожить настоящую жизнь. И благодарность за это он пронесет до самой своей смерти.

После войны, султан, прослышав о подвигах Омара, решил вновь вернуть его во дворец, а впоследствии поручил заняться обучением своего сына — юного принца Мехмеда, искусству обращения с мечом и луком. В этом деле могучий и непобедимый янычар давно уже перещеголял даже своих собственных учителей, и вскоре выяснилось, что выбор султана был не напрасен.

Омар с готовностью принялся обучать принца всем премудростям боевого искусства, и поначалу разочарованию его не было предела. От рождения Мехмед обладал слабым здоровьем и не был наделен ни силой, ни ловкостью, однако мальчик с лихвой компенсировал эти недостатки упрямством и терпением. Превозмогая усталость и боль, Мехмед продолжал изнурительные тренировки, хотя сам уже едва держался на ногах, а тело его сплошь покрывали синяки и ссадины.

Наследник обладал железной волей, которая не позволяла ему опускать руки и мириться с обстоятельствами. Омар, который научился хорошо разбираться в людях, особенно в тех, с кем ему предстояло скрестить клинки, сразу же понял это. Он видел, что в душе принца клокочет ненависть, точно такая же, которая сжигала и его, покинутого богом и презираемого всем миром раба. Кто знает, быть может, именно это и сблизило их, таких не похожих друг на друга людей.

Очень скоро Омар превратился в личного телохранителя, а затем и советника Мехмеда. Он всюду следовал за юным султаном. Глаза, уши и меч янычара всегда были наготове, чтобы отразить любую опасность, грозящую владыке. Так было и в тот памятный день, когда над троном Мехмеда неожиданно сгустились грозовые тучи.

* * *

К середине XV века янычары стали элитой османской армии, ее гордостью и основной ударной силой. Идея создания такого рода войск принадлежит прапрадеду Мехмеда, султану Мураду I, пожелавшему создать мощный противовес влиянию аристократии, которая опиралась на сипахов.

Янычары комплектовались из христианских юношей, через специально введенный для этой цели «налог кровью» («девширме»), который были обязаны «платить» все христиане, проживающие на территории империи. На практике это была система принудительного набора - детей навсегда разлучали с их семьями, обращали в ислам, а затем воспитывали в духе беззаветной преданности Османской империи и лично султану.

Янычары имели лучшее снаряжение и умели обращаться со многими видами оружия, кроме того, они были беспредельно храбры и почитали за честь погибнуть на глазах своего любимого падишаха. Но, несмотря на универсальность и незаменимость янычар в бою, существовала и обратная сторона этого войска.

Дело в том, что по мере роста и укрепления янычарского корпуса, росла и опасность, что однажды эта сила станет неуправляемой. Чтобы держать янычар в повиновении, падишахи старались совмещать щедрые подарки с жестокими дисциплинарными наказаниями за малейшие проступки. Такой метод неизменно приносил свои плоды, но лишь до тех пор, пока янычары были преданы своему правителю.

После отречения любимого всеми султана Мурада II и воцарения на престоле его неопытного, вспыльчивого сына, в рядах янычар началось брожение. Вначале тихо, а потом все громче, солдаты выражали свое недовольство молодым правителем. Они то и дело требовали, как можно скорее начать новый поход и повысить жалование, а кроме того, выдвигали массу других условий.

Мехмед поначалу не придал должного значения этим требованиям и даже приказал высечь особо ретивых наглецов. Но очень скоро ситуация начала накаляться. Посланные султаном палачи, были обезоружены и привязаны к позорным столбам. Узнав об этом, Мехмед пришел в ярость. Он отправил гонцов с требованием немедленно прекратить мятеж и выдать зачинщиков, но это лишь усугубило положение и его посланники вернулись ни с чем. Янычары быстро выходили из повиновения, опрокидывали медные казаны[3], отказывались подчиняться приказам офицеров и выбирали своих собственных командиров. Вскоре они двинулись на столицу, устраивая погромы в торговых кварталах и нападая на всех без разбору. В городе вновь начались волнения. Купцы и богачи спешно покидали Эдирне, остальные боялись показаться на улицах.

В эти тревожные дни Мехмед находился в самом скверном расположении духа. Он видел, что не в силах контролировать положение и малейшая ошибка могла обернуться для него катастрофой. Раз за разом молодой султан собирал вокруг себя доверенных людей, желая узнать их мнения, но слова вельмож ввергали его во все большую тоску.

Халиль настаивал на том, чтобы Мехмед выслушал требования янычар и выполнил хотя бы те из них, которые он сам сочтет разумными. Но султан отказывался даже слышать об этом. Разве может он, великий падишах, защитник правоверных, владыка суши и морей, отступать перед своими собственными рабами? Если Мехмед теперь даст слабину, этим непременно воспользуются его враги и тогда…

Впрочем, времени на размышления уже не осталось. Очень скоро янычары окружили султанский дворец и разбили свои палатки прямо под его окнами. Целый день они били в бубны и выкрикивали оскорбления в адрес молодого правителя, требуя, чтобы султан сам вышел к ним.

Это был уже открытый вызов и Мехмед, несмотря на слезные просьбы своих советников, решил больше не прятаться за высокими стенами дворца.

— Янычары не посмеют причинить вред наследнику Османа, — спокойно говорил он. — Я напомню им о клятвах, которые они давали мне и моему отцу.

— А если это не поможет? — спросил встревоженный не на шутку Заганос. Он сам прошел обучение среди янычар и прекрасно знал их непредсказуемый нрав. — Если они возжелают вашей смерти?

Мехмед пожал плечами и слабо улыбнулся.

— Мои предки создали великую империю лишь потому, что никогда не отступали перед опасностями. Если я не выйду к янычарам сейчас, то прослыву трусом. А это много хуже смерти.

— Возьмите хотя бы охрану.

— Со мной пойдет Омар, он защитит меня гораздо лучше, чем отряд обленившихся придворных стражников.

Взгляды всех сановников устремились на рослого янычара, который словно скала возвышался позади их юного правителя.

— Быть может, мне следует отправиться с вами? — предложил Халиль.

Мехмед с подозрением посмотрел на первого визиря и холодно произнес:

— Я бы не хотел рисковать твоей драгоценной жизнью, Халиль. Ты много лет служил моему отцу, а в будущем, надеюсь, еще послужишь мне. Твое место здесь и что бы ни случилось, не покидай пределов дворца.

— Как прикажете, повелитель, — покорно ответил визирь. Его лицо выражало крайнюю озабоченность. — Но на всякий случай я предупрежу стражу. Они придут на помощь, в случае необходимости.

— Делай как знаешь. — Мехмед поднялся с трона и в сопровождении Омара спустился во внешний двор, остановившись перед главными воротами. По его знаку слуги бросились к подъемным механизмам.

Мехмед взглянул на Омара и, улыбнувшись, сказал:

— Ну что, посмотрим, что готовит нам судьба.

Янычар ответил султану коротким кивком и по привычке опустил ладонь на рукоять сабли.

Ворота распахнулись, и султан, облаченный в позолоченную кольчугу и опоясанный мечом, вышел навстречу шумной толпе янычар.

* * *

— Глупый, упрямый мальчишка! — кричал великий визирь, вышагивая по мягким персидским коврам, устилавшим каменный пол его кабинета. — Кем он себя возомнил! Неужели он думает, что янычары станут его слушать?

— Боюсь, это наша ошибка, — нервно переминаясь с ноги на ногу, сказал Исхак-паша. — Ведь это мы подтолкнули его к такому решению.

— Я полагал, что, споткнувшись о свою гордыню, Мехмед сделает выводы и обратится за помощью ко мне, но он решил размозжить себе лоб! — глаза визиря наполнились ужасом. — Если с ним что-нибудь случится, Мурад обрушит свой гнев на нас!..

Он не успел договорить — за стенами дворца послышался дикий рев.

— Что это?

— Похоже, янычары не слишком обрадовались появлению султана, — заметил Исхак, подбегая к узкому окну. — Но почему мы бездействуем? Они же убьют его!

Визирь застыл на месте. Его взгляд упал на стол, где лежали письма из Манисы. Несколько секунд он решал, как следует поступить.

— Мы не останемся в стороне, Исхак! — облизнул губы визирь, — Мехмед сам загнал себя в западню, осталось только захлопнуть ловушку.

* * *

Янычары встретили султана диким воем. Сразу несколько десятков бойцов обступили владыку османов, едва он покинул дворец. Они кричали, усмехались, отпускали непристойные шутки, но избегали подходить слишком близко — мало кому хотелось иметь дело с Омаром.

Мехмед тем временем продолжал невозмутимо двигаться вперед. Он не отвечал на оскорбления и глядел только перед собой, словно не замечая того, что происходит вокруг. Пройдя в середину лагеря, он поднял руку, призывая к тишине, однако никто не обратил на это внимание. Тогда Омар сорвал черпак, висевший на поясе одного из янычар и со всей силы ударил им в большой медный таз, висевший на кожаных ремнях. Гул быстро разнесся по лагерю.

— Слушайте все! Сейчас будет говорить государь! — проревел Омар.

Когда крики стихли, вперед выступил Мехмед.

— Кто здесь главный? — спросил он. — С кем я могу говорить?

— Говори со всеми! — отвечали ему. — У нас тут главных нет!

Мышцы на лице Мехмеда дрогнули, но он совладал с собой и как можно громче воскликнул:

— Знайте, что я не желаю враждовать с вами, ибо нуждаюсь в вас. Вы — гордость и опора моей империи. Но даже вам не позволено нарушать установленный порядок. По какому праву вы восстаете против своего государя и берете в плен моих людей? По какому праву устраиваете бесчинства в городе? Эти поступки могут расцениваться лишь как измена!

Среди янычар послышался недовольный ропот.

— Однако, в память о ваших былых заслугах, — продолжил султан. — Я готов простить вас. Конечно, при условии, что вы немедленно вернетесь в казармы.

Мехмед сделал паузу, следя за реакцией толпы. Янычары долго переговаривались, пока, наконец, не послышались выкрики:

— Нам не нужно твое прощение! Лучше выполни наши требования!

— Да что он нам может сделать? Он сосунок еще! Пусть уходит отсюда!

— Верно! Убирайся обратно под подол своей матери!

Послышался дружный смех.

Кровь прилила к лицу Мехмеда, а глаза наполнились гневом:

— Да как вы смеете? Жалкие рабы! Я ваш государь и ваши жизни в моих руках!

Смех мгновенно затих и воцарившуюся тишину нарушал теперь лишь слабый шум ветра, колыхающий знамена и откидные полотнища палаток. Янычары молча переглядывались, как будто решая, что делать дальше. Кто-то мрачно глядел на перекошенное от гнева лицо молодого султана, кто-то качал головой, а некоторые уже потянулись к поясам, где висели их отточенные клинки. Едва ли кто-нибудь из присутствующих представлял, что произойдет в следующую секунду, но за жизнь наследника престола поручиться сейчас не мог никто. Напряжение возрастало с каждой секундой, и развязка приближалась с пугающей неотвратимостью.

Мехмед не произнес больше ни слова, он, кажется, и сам понял, что перегнул, но оправдываться времени уже не было.

— Отойдите, государь, — спокойно, но настойчиво прошептал Омар, в его руках уже блестела сабля.

Мехмед подчинился с крайней неохотой. Отступив назад, он позволил своему учителю загородить его от враждебно настроенных солдат.

— Негоже могучему султану прятаться от своих слуг! — насмешливо крикнул кто-то из толпы.

— Прежний падишах никогда не боялся опасностей и не прятался за спиной своего раба! — согласился с ним другой.

— Я не раб! — спокойно сказал Омар, сосредоточенно глядя по сторонам, стараясь не упустить ни единого движения воинственно настроенной толпы. — Я юзбаши[4]. Янычар, такой же, как и вы! Но, в отличие от вас, я не забыл присягу, которую давал, и если кто-нибудь из вас решит причинить моему повелителю зло, пусть выходит сюда, и тогда посмотрим, чего он на самом деле стоит!

Он опустил клинок, указывая на пустую площадку перед собой. В ответ янычары вновь подняли свирепый гул, но ни один не решался бросить вызов столь искусному воину. Слишком многие прежде пытались расправиться с Омаром, но их имена давно забыты, а он стоит здесь, живой и невредимый, ожидая очередного соперника.

— Лучше убери меч! — крикнул кто-то из толпы. — Ты славный воин, но в одиночку даже тебе не выстоять против нас. А ну как мы всем скопом на тебя бросимся?

— Да хоть бы и так. — Омар с отвращением сплюнул на землю, чем привел толпу в еще большее бешенство.

— Последний раз говорим: отходи в сторону и ступай отсюда!

— Давай поживей!

Янычар обернулся к Мехмеду.

— Встаньте ближе ко мне, государь, — прошептал он. — И лучше обнажите клинок, пришло время вспомнить наши уроки.

Мехмеда била дрожь, но он все же достал из ножен свой короткий меч дамасской стали, когда-то подаренный ему отцом, и крепко обхватил его вспотевшими руками. В ответ на это несколько янычар также обнажили свои клинки и стали медленно приближаться к султану.

Омар внимательно следил за каждым движением своих противников, готовый в любой момент отразить атаку, направленную на Мехмеда. Однако янычары медлили — ни один из них не желал проливать священную кровь своего правителя. Каждый надеялся, что это сделает его товарищ.

— Ну что же вы застыли? — надрывисто крикнул Мехмед. Он уже переборол свой первый страх, и теперь его пьянила безумная мысль о предстоящей схватке. — Вы хотите убить меня, вашего султана! Так зачем ждать? Вот он я, прямо перед вами!

Напряжение достигло критической точки, и теперь любое неверное движение могло спровоцировать бойню. Янычары ждали только удобного повода. Ждали, что Мехмед сам набросится на них, и тогда их совесть будет чиста. А юный султан и правда уже готов был сорваться, он сделал шаг навстречу солдатам…

Заметивший это Омар хотел броситься на помощь, когда внезапные крики и топот копыт разрезали давящую тишину.

— Дорогу великому визирю!

Янычары расступались перед отрядом хорошо вооруженных тимариотов — личной охраны Халиля-паши. Остановившись около Мехмеда, визирь с удивительной для его преклонных лет ловкостью соскочил с коня и припал к ногам султана.

— Я не нуждался в твоей помощи, Халиль, — процедил сквозь зубы Мехмед. — Зачем ты здесь?

— Сейчас вы все поймете. — Халиль встал и обернулся к янычарам. — Эй, доблестные солдаты ислама, знаете ли вы, кто стоит перед вами?

— Знаем! Ты — Халиль, великий визирь.

— Верно! Я пришел сюда, чтобы выслушать вас. Скажите, какие тревоги привели вас сюда, под окна султанского сераля?

Толпа янычар подняла дикий гомон, в котором смешались тысячи голосов, и пришлось ждать достаточно долго пока этот шум поутихнет.

— Пусть говорит кто-нибудь один! — громко произнес Халиль, поднимая руку к небу.

Янычары замолчали, и через некоторое время из задних рядов выступил широкоплечий воин в форме аги янычар. Его чисто выбритое, обветренное лицо было отмечено белесыми шрамами. На Халиля он глядел с вызовом и без всякого почтения, ибо знал, на чьей стороне истинная сила.

— Я Казанджи Доган, — спокойно промолвил янычар. — Ты спрашивал, какие тревоги привели нас под двери этого великолепного дворца, и я отвечу тебе.

Казанджи сделал знак рукой, и подскочивший чорбаджи[5] вложил в нее исписанный лист бумаги.

— Все наши требования изложены здесь. — Казанджи протянул бумагу Халилю. — На словах могу сказать, что мои братья, во-первых, требуют выплатить им жалование, которое полагалось выдать еще полгода назад, и чего сделано не было. Во-вторых, мы требуем повысить довольствием каждого солдата нашего корпуса до двух акче в день, а офицеров в зависимости от ранга до десяти! Также мы требуем организации нового военного похода, но поскольку Мехмед еще слишком юн и неопытен, мы не желаем видеть его своим господином, пока жив его отец!

Последние слова ага янычар произнес особенно громко, и толпа взорвалась дружным одобрительным гулом. Халиль быстро взглянул на Мехмеда, султан стоял неподвижно, лишь из-под сдвинутых бровей блестели его янтарные глаза.

— Вы слышали их, государь, — наклонился к нему визирь. — Быть может, вам есть что ответить?

Мехмед скривил губы и, прищурившись, посмотрел на Халиля.

— Они не станут меня слушать, — огрызнулся он. — Говори с ними ты!

Визирь кивнул и вновь повернулся к аге янычар.

— Ваши требования понятны. Обещаю, что они будут нами рассмотрены.

— Этого недостаточно, — заявил Казанджи. — Мы хотим видеть нашего законного правителя, султана Мурад-хана. Только ему мы можем доверять, и лишь он один способен рассудить это дело по справедливости.

Халиль вопросительно посмотрел на Мехмеда. Тот нетерпеливо кивнул и отвернулся.

— Хорошо, — сказал визирь янычарам. — Мы сегодня же пошлем гонца в Манису. А до тех пор прошу вас прекратить беспорядки и вернуться в казармы.

— Мы не вернемся в казармы до тех пор, пока не увидим султана! — дерзко ответил Казанджи. — Однако я обещаю, что лично буду следить за порядком в лагере.

Халиль кивнул.

— Идемте, государь, — сказал он Мехмеду. — Здесь нам больше делать нечего.

Мехмед помедлил, обернулся и сказал, обращаясь к Казанджи Догану:

— Ты напрасно думаешь, что одержал верх. Придет время, и мы продолжим разговор, только тогда ты проявишь ко мне куда больше почтения.

Сказав это, он вскочил на вороного коня, которого подвел к нему один из тимариотов, и, не говоря больше ни слова, рысью направился в сторону дворца. За ним последовала и вся его свита.

* * *

— Ты не должен был покидать дворец! — в ярости кричал Мехмед. — Я же приказал тебе!

— Они убили бы вас, — оправдывался Халиль. — Я всего лишь исполнил свой долг…

— Лучше смерть, чем этот позор! — воскликнул султан. — Теперь они сочтут меня слабым, неспособным управлять и принимать самостоятельные решения!

— Янычары всегда были своенравны, — спокойно промолвил Халиль, оправляя складки своего халата. — Давайте подождем возвращения вашего отца. Он наверняка сумеет навести порядок.

— Он будет презирать меня, — тихо прошептал Мехмед. — Я не оправдал его надежд.

— Напрасно вы так говорите, ваш отец любит вас и не станет держать зла…

— Не лги мне, Халиль! Ты ведь прекрасно знаешь, что отец всегда любил лишь Алаэддина. Он должен был взойти на трон, не я!

Мехмед горько усмехнулся.

— Именно поэтому все считают, что я недостоин править, что я занимаю чужое место! — продолжил сокрушаться султан. — Они вспоминают моего брата, всеобщего любимчика, которым так восторгались и которому доставалось все лучшее. А что было уготовано мне? Ты ведь знаешь!

Халиль молчал. Он знал о тайном распоряжении Мурада, которое тот отдал сразу после подавления мятежа самозваного принца Мустафы.

«Пусть тот из моих детей, кто встанет после меня во главе империи, не побоится умертвить своих братьев. В этом кроется единственная возможность избежать раскола внутри правящего дома Османов».

Визирь знал, что ждало Мехмеда в случае восшествия на престол Алаэддина, но не сказал ни слова. В конце концов, юноша понял это и сам.

* * *

— Все вышло так, как мы с тобой и задумали, Исхак, — улыбнулся Халиль, оставшись наедине со своим другом. — Султан очень скоро получит известие о ситуации в столице. Вдобавок к этому я направил ему письмо, где в подробностях изложил нашу версию событий. Он будет вынужден вернуться и снова взять власть. В противном же случае янычары опять поднимут мятеж.

— Ваш план был продуман безупречно, — угодливо произнес Исхак. — Должен признать, поначалу даже мне казалось, что провоцировать янычар на бунт — самоубийство, но вы смогли разжечь этот огонь и направить его против ваших врагов. Блестяще!

— Иначе и быть не могло, — самодовольно улыбнулся Халиль. — Янычары с самого начала были недовольны Мехмедом, а я лишь дал им повод открыто выступить против него. Своими неразумными действиями мальчишка сам подготовил почву к своему свержению.

— А что же наш юный султан? — сверкнул глазами Исхак. — Как он отнесся к своему поражению?

— Мехмед подавлен и разбит, — спокойно произнес Халиль, словно врач, который ставит неутешительный диагноз. — Заперся в своей комнате и не выходит оттуда. Думаю, этот урок он запомнит надолго.

— Главное, чтобы он сделал правильные выводы, — заметил второй визирь. — Ведь рано или поздно Мехмед все-таки взойдет на престол, и тогда он может припомнить нам участие в этом мятеже.

Халиль подошел к окну и задумчиво произнес:

— Пока Мехмед остается единственным наследником, такая возможность существует. Но ведь Мурад еще довольно молод и не исключено, что в скором времени появятся другие претенденты на османский трон.

Исхак поднял брови.

— Похоже, вам известно то, о чем пока не известно мне. Не могли бы вы приподнять завесу тайны?

— Всему свое время, Исхак, — загадочно улыбнулся визирь. — Не стоит думать об этом сейчас. Просто учти, есть реальная возможность, что Мехмед никогда больше не взойдет на османский престол.

[1] Ирбис — снежный барс, обитающий в Центральной Азии.

[2] Орта — подразделение корпуса янычар численностью от 100 до 500 человек.

[3] Опрокидывание казана у янычар считалось символом неповиновения и мятежа

[4] В Османской империи титул начальника сотни.

[5] Чорбаджи — офицерский чин. У янычар соответствовал полковнику.