Кремлевский гамбит - 2

Глава 1

ГЛАВА 1

НЕПРОСТОЕ РЕШЕНИЕ

Июнь 1973 года. Бонн. Чердак дома напротив служебной квартиры советника Басова

Джек Зински выбрал точку наблюдения около дома советника Басова. Он с ходу отметил две машины наружки, по всем признакам принадлежавшие советскому посольству, и удивился, что в пределах видимости не было фургона немецкой контрразведки. Но вскоре появился и он. «Ну что, вся компания в сборе!» — подумал Зински и криво усмехнулся.

Однако тревога не отступала. Что-то пока плохо уловимое для сознания смущало нелегала. Но он решил сосредоточиться на главном: на контроле и ожидании. Как подсказывал опыт, второстепенное неизбежно раскроется в процессе. Опыту Джек Зински доверял. Он сам никогда бы не повернулся спиной к человеку, который затеял собственную игру, а старина Уилли настолько расслабился в своей новой бюрократической должности, что получил по голове. «Вот к чему ведет отказ от написанных кровью правил», — Джек тихо засмеялся, представляя, как его теперь уже бывший друг и товарищ очнулся и подсчитывает убытки.

С чердака ему было хорошо видно, как к подъезду дипломата подъехала еще одна машина с дипломатическими номерами. Лицо мужчины, показавшегося из нее, выглядело смутно знакомым. Зински наморщил лоб, пытаясь выудить из глубин памяти, кому принадлежит этот профиль. То, что это был не простой оперативник, не подлежало сомнению: слишком уж уверенным и властным был облик незнакомца.

Резидент Кузнецов прибыл к дому советника Басова раньше, чем планировалось. Он неторопливо вышел из посольского автомобиля, внимательно огляделся по сторонам и нырнул в подъезд, где жила семья дипломата.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Подъезд дома, в котором находится служебная квартира советника Басова

Услышав условленный стук в дверь, Стрелец автоматически бросил взгляд на часы: до появления полковника оставалась еще уйма времени. «Что-то пошло не так», — подумал советник и, на ходу натягивая полосатый махровый халат, пошел открывать. На пороге стоял взволнованный Кузнецов.

— Проблема? — шепотом спросил Стрелец.

— Проблема, — так же тихо, одними губами ответил полковник.

Советник вышел на лестничную клетку и, стараясь не шуметь, осторожно прикрыл за собой дверь. Переполох в семье — это последнее, что требовалось ему сейчас.

— Что случилось, Игорь?

— Зински… обыграл Мишу, — нехотя признался резидент.

— Ты абсолютно уверен? — дипломат пристально посмотрел товарищу в глаза. — Или это только твое предположение?

— Американцы позвонили, — коротко сообщил полковник. — Зински теперь вне закона, если ты правильно понимаешь, о чем я говорю.

Стрелец задумался. Если Лэнгли вышло на КГБ напрямую, значит, ситуация действительно аховая.

— И сейчас этот маньяк кружит вокруг моего дома, я правильно вижу общую картину? — на лице Стрельца заиграли желваки.

— Правильно… — негромко ответил Кузнецов и замолчал.

Тишина, последовавшая за этой репликой, приобрела почти осязаемую густоту. «Хочешь сделать хорошо — сделай сам», — разочарованно подумал Стрелец, но вслух ничего не сказал. Предъявлять претензии полковнику в подобных обстоятельствах было бы апофеозом глупости.

— Вот что, Игорь, — после некоторого размышления произнес советник. — Надо сделать так, чтобы Кацолаповы ни сном ни духом. Арсений Дмитриевич и Мирослава Семеновна с Танечкой должны улететь в Москву, ни о чем не подозревая. Мы не имеем права сорвать ответственную миссию в Хельсинки, которая нам предстоит через пару дней. А уж Альбину я как-нибудь и сам защитить смогу.

Кузнецов недоверчиво усмехнулся:

— Костя, Зински — это не гопник из подворотни. Это видавший виды полевой агент, слетевший с катушек. Ему терять нечего! Ты даже представить себе не можешь, чему его учили, что он умеет и что ему приходилось делать.

— И что ты предлагаешь?

— Возможно, вам всем стоит отправиться в Москву. Полетишь в Хельсинки оттуда, — неуверенно предложил полковник.

— Ну да, конечно, Игорь! Может, лучше прямо сейчас пойдем поднимем Кацолапова и расскажем ему все, как есть? Таким образом я на самом деле докачусь до секретного отдела в родном министерстве. Коллегами станем, как ты и хотел, — Стрелец не на шутку разозлился.

— Лучше уж так, чем у маньяка на мушке… — полковник чувствовал, что несет чушь, что это совсем не те слова, которых достоин его друг, но ничего поделать с собой не мог. Ситуация действительно вышла из-под контроля.

— Скажи, Игорь Прокопьевич, за кем он сюда пришел? Как ты полагаешь? — советник предложил взглянуть на ситуацию с другой стороны.

— Не думал, что мне придется это когда-нибудь сказать, но он пришел за Альбиной, — резидент опустил глаза.

— Вот именно, — Стрелец крепко схватил друга за предплечье. — Здесь я… мы с тобой сможем ее защитить. А в Москве?

— Что в Москве? — не понял Кузнецов. — Костя, не делай так больше, я ведь могу среагировать автоматически…

— Или ты полагаешь, что одержимый суперагент не найдет способа попасть в Союз? — советник словно и не заметил предупреждения.

— Вероятность невелика.

— Но она существует, верно?

— Верно, — в подтверждение своих слов Кузнецов согласно кивнул.

— И что тогда?

— Мы обеспечим ей охрану…

— Игорь, давай не будем. Мы узнаем обо всем постфактум, когда худшее уже случится. Твои доводы явно недостаточны для того, чтобы к ним прислушались. И уж тем более — чтобы их восприняли как руководство к действию. Отправив Альбину на родину, мы поставим под удар всю семью, а себя — в зависимость от Зински. Давай думать, как локализовать мерзавца в Бонне. Кстати, а что твой всесильный Миша собирается делать? Или Штази сложило лапки?

— Миша пока не ответил на мой звонок, — полковник пристально посмотрел на товарища. — Я его хорошо изучил, он будет уклоняться от разговора, пока не появится ясность.

— То есть мы можем предположить, что его бойцы тоже пасутся где-то вокруг? — усмехнулся Стрелец, сделав широкий жест рукой. — Вот это и правда было бы хорошо.

— Это был бы выход, — вынужден был согласиться резидент. — Мишины бойцы могут себе позволить гораздо больше, чем мы. И претензий предъявить будет некому: появятся ниоткуда и исчезнут неизвестно куда.

«Как же некстати замолчал этот чертов генерал», — подумал Стрелец.

— А что американцы, с какой целью они тебе звонили? Хотели сказать, что Зински теперь проблема наша и немцев, а они нагадили и самоустраняются?

Кузнецов молча кивнул.

— Кто там у них сейчас рулит? — Стрелец требовательно посмотрел на полковника.

— Худ… Уильям Худ, — ответил Кузнецов. — Человек не на своем месте.

— Кажется, я начинаю испытывать к нему нечто в высшей степени личное, — заметил Стрелец.

Игорь Прокопьевич закурил. Советник поморщился. Эта манера из семидесятых — курить в любых обстоятельствах, словно без сигареты мысли в голову не шли, — страшно раздражала Стрельца, а табачный дым казался самым настоящим отравляющим веществом и не вызывал ничего, кроме отвращения.

— Костя, надо принимать решение, — поглядев на часы, поторопил товарища полковник. — До вылета остается не так много времени. Мы еще можем все переиграть.

— Значит так, — Стрелец рассуждал вслух. — Никакой суеты вокруг Арсения Дмитриевича. Он все-таки замминистра, а не девочка по вызову. И характер у него, хотя теперь уже реже, но может быть взрывным. Если мы поставим его в известность, он поднимет на уши Москву, и дальше все полетит под откос, набирая массу, как влажный снежный ком. Когда дело касается семьи, тесть становится неуправляемым. Мы не можем так рисковать накануне Общеевропейского совещания. Нет, Игорь, все должно идти строго по его графику. Сегодня отправим их в Москву, а первого мы с Альбиной, как и планировалось, вылетим в Хельсинки.

— До первого еще надо дожить, — мрачно заметил полковник.

— Давай решать вопросы по мере их поступления, — предложил советник.

— И как ты предлагаешь его вывезти? — набычившись, спросил Кузнецов.

— Ровно так, как планировалось. До рейса еще пять часов. Проснись, Игорь! Зински не станет атаковать машину замминистра иностранных дел СССР — это как минимум международный скандал. Маньяк он или нет, но ему надо только то, что ему надо. Зински пришел за Альбиной. Ему нужна только она, и он будет ждать, пока семья уедет, а мы вернемся из аэропорта.

— Костя, это большой риск.

— Нет, Игорь, это план по спасению моей жены, — отрезал советник. — Единственно возможный в сложившихся условиях…

Полковник задумался. Идея советника все больше и больше западала ему в голову, и совсем не потому, что была лучшей, — просто других на горизонте действительно не предвиделось.

— Поэтому схема такая: ты сейчас уезжаешь, — продолжал Стрелец. — Твоя задача — раскачать Штази. Они должны обеспечить тестю прикрытие на всем маршруте: от взлетно-посадочной полосы в Западном Берлине до момента, когда он поднимется на Московский борт в Восточном.

— Принято, — согласился Кузнецов.

— Хотя я абсолютно уверен, что Зински будет ждать нашего возвращения из аэропорта где-то здесь. Возможно, даже в нашем собственном подъезде…

— …Или в твоей квартире, — полковник продолжил мысль друга, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на озарение.

— Мне бы не хотелось… — пробормотал Стрелец.

Он вздрогнул, услышав скрип открывающейся двери. Советник обернулся, уже зная, кого увидит. В дверном проеме стояла Альбина. Она удивленно переводила взгляд с мужа на ночного гостя. Напряжение на лестничной площадке можно было резать ножом, но Стрелец включил все свое самообладание и успокаивающе, по-домашнему улыбнулся. Однако на жену эти игры никак не подействовали.

— Чего бы тебе, Костик, не хотелось? — требовательно поинтересовалась она.

— Милая, а что ты так рано? Мы тут с Игорем как раз обсуждаем… последние подготовительные вопросы.

— Ну да, ну да, разумеется! А я все думаю, куда подевался мой муж? А у него, оказывается, гость. Здравствуй, Игорь! — в другой раз жена советника, скорее всего, отреагировала бы куда ярче, но за спиной у нее просыпались родители, которых она не хотела тревожить ни за какие коврижки.

— И тебе утро доброе, Альбина Арсеньевна! — растерянно буркнул Кузнецов. — Прости, что нагрянул в такую рань. Из Москвы пришла срочная дипломатическая почта…

— Судя по твоему раннему появлению, не такое уж оно и доброе, — заметила она, скрестив руки на груди. — Что на самом деле случилось, признавайтесь? Оба!

— Милая, мы перебудим всех соседей, давай я закончу с Игорем, а потом все тебе расскажу, — осторожно предложил Стрелец, пытаясь перехватить контроль над ситуацией.

— Нет, я имею право знать! — она решительно прикрыла дверь и спустилась на пролет ниже, туда, где на площадке между этажами стояли мужчины.

Тревожные новости, которые ни в чем не таясь поведал советник, жена, вопреки его опасениям, восприняла без паники. Возможно, стоило бы смягчить ситуацию, но в самый последний момент он решил, что Альбина, которой и угрожает эта опасность, должна быть в курсе происходящего и сама принять решение. В противном случае все будет выглядеть так, будто они с Кузнецовым использовали ее втемную в качестве приманки. Это было бы слишком несправедливо по отношению к ней и впоследствии могло разрушить их отношения. Стрелец этого не хотел.

Кузнецов с восхищением смотрел на жену друга и чувствовал, как на него накатывает зависть. Его дорогая Риммка — Римма Карловна — была прекрасной и преданной супругой, для которой комфорт и здоровье любимого мужа всегда стояли на первом месте. Но такого взаимопонимания, способности к осознанному риску друг ради друга, у них с Риммой никогда не было. Да, вначале они переживали и страсть, и любовь, и нетерпение, и взаимную ревность, и обиды, учились прощать и достигать компромиссов, но чтобы вот так, чтобы совершенно осознанно вместе рисковать и вместе побеждать, такого у них с Риммой Карловной никогда не было. Когда крайности молодости улеглись, а дочь выросла и выпорхнула из гнезда, начав свою собственную взрослую жизнь, Римма стала ему как мама, разве что только заботливо не застегивала ему пальтишко и не требовала непременно надеть варежки.

Наконец план в общих чертах был согласован.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Чердак дома напротив служебной квартиры советника Басова

«А вот и Штази», — едва выйдя из дома советника, опытный Кузнецов сразу почувствовал, что в рядах «охотников» прибыло, пусть внешне ничто их особо не выдавало. Он удовлетворенно усмехнулся. Полковнику было неприятно в этом признаваться, но лучшей в ФРГ оставалась именно разведка генерала Маркуса Вольфа. Уверенности у Игоря Прокопьевича прибавилось.

Парни Миши работали за рамками закона, что командированным в ФРГ советским офицерам было категорически противопоказано. В этом смысле Кузнецов рассчитывал на товарищей по Варшавскому договору даже больше, чем на собственных подчиненных. Для Штази Западная Германия была пускай и враждебным, но абсолютно понятным, родным немецким миром. Подобного преимущества советские спецслужбы были лишены по объективным причинам.

С чердака соседнего дома, сквозь узкое, покрытое пылью и опутанное паутиной слуховое окно, Джек Зински отлично видел особняк советника. Сам квартал, к сожалению, просматривался плохо, но времени на поиск более удобной позиции у него уже не оставалось. Да и привлекать внимание оперативников, оцепивших периметр вокруг дома русского дипломата, он не хотел.

Зински на мгновение прижался спиной к теплой кирпичной кладке. Никаких снайперских винтовок, никакого специального снаряжения — теперь он сам превратился в дичь. Все, что у него осталось, — это украденный револьвер Худа, собственная голова и безумный азарт. Несмотря на душную ночь, Джека знобило. Наверное от осознания того, что он оказался вне закона и больше не может рассчитывать на помощь ЦРУ, ему хотелось дополнительного тепла.

Проваленное задание резидента Худа — передать советскому дипломату послание, припугнув его жену, — превратилось для Зински в идею фикс, выжигавшую разум изнутри. Из Лэнгли приказали немедленно свернуть активность и возвращаться в Штаты, но Джеку было плевать на их директивы и дисциплину. Он совершенно ясно понимал: пока эта русская цыпочка жива, его навязчивый кошмар не прекратится. Джек слишком хорошо помнил это чувство по Вьетнаму. Теперь остановить Зински не мог никто: ни его боевой товарищ и шеф Уильям Худ, ни сам директор ЦРУ Джеймс Шлезингер. Ни один из этих троих даже близко не представлял будущего, которое прямо сейчас формировалось на унылом боннском чердаке.

Зински прислушался. Его звериное чутье полевого агента, годами совершенствовавшееся в джунглях Индокитая, сейчас буквально кричало об опасности. Даже здесь, на чердаке, воздух вдруг сгустился, став липким и осязаемым. В поле зрения появился старенький «Фольксваген-Жук» и припарковался метрах в ста от особняка. Чуть дальше, в густой тени платана, замер фургончик молочника. Мотор едва слышно работал. Для настоящих торговцев было слишком рано — наружка работала демонстративно и грубо.

— Миша. Вот кто отвлекает мое внимание… — прошептал Зински, и по его спине пробежала дрожь предвкушения.

Он узнал фирменный почерк генерала Маркуса Вольфа. Но американца это не испугало. Его абсолютно не интересовали ни советский резидент Кузнецов, исчезнувший так же внезапно, как и появился, ни вражеские агенты, ни высокопоставленный чиновник Кацолапов. Все они были для него лишь фоновым шумом, досадными декорациями.

Зински ждал главного: момента, когда Альбина останется одна и в квартире воцарится тишина. Вот тогда наступит его время. На Джека накатил приступ сильнейшего, почти волчьего голода.

В семь часов утра, минута в минуту, к подъезду дома Басова торжественно подкатили черный представительский «Мерседес» с дипломатическими номерами и две дополнительные машины охраны, специально для этого случая выделенные Кузнецовым. Внезапно взгляд Зински привлек чердак в доме напротив, ему показалось, что там мелькнул отблеск снайперской оптики.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Служебная квартира советника Басова и окрестности

Стрельца привлекала та же картина. Глядя из-за шторы в окно на просыпающуюся улицу, он старался зафиксировать всех участников мизансцены. Наружка местной контрразведки даже не пыталась маскироваться. Безопасность Кузнецова, судя по всему, имела два эшелона — нарочито демонстративный и скрытый. Советник обратил внимание на неформатного «Жука» и фургон молочника.

«Не иначе — Мишины парни», — он удовлетворенно усмехнулся. И тут в голову дипломата пришла совершенно безумная мысль: «А что, если?..»

Стрелец стремительно вышел в коридор, чтобы набрать номер резидента.

Тем временем жизнь в доме Басовых шла своим чередом: хлопали двери, шумела вода в ванной комнате, пахло блинчиками, омлетом, кофе и кашей. Альбина на прощание решила побаловать родных любимыми завтраками. Арсений Дмитриевич Кацолапов, в преддверии возвращения в Москву ставший вдруг белее важным и солидным, неторопливо допивал свой двойной эспрессо.

— Ну что, Константин, спасибо за прием, — обратился он к возникшему в дверном проеме зятю. — Если бы не последнее обстоятельство, сказал бы, что все прошло на ура. Но… встретимся уже на финской земле. Смотри тут, береги Альбину.

— Обязательно, Арсений Дмитриевич, — абсолютно уверенным голосом ответил Стрелец, ни единым мускулом лица не выдавая внутреннего напряжения.

Мирослава Семеновна суетилась у стола, проверяя, хорошо ли поела Танечка. Девочка настойчиво уговаривала куклу Шапокляк съесть хоть ложечку каши. Альбина убежала в спальню переодеваться — она надеялась на то, что дочка забудет уродскую куклу в Москве. Наконец все были готовы. Двери квартиры распахнулись, и семья дружно двинулась к выходу из дома. Охрана перехватила чемоданы и уложила их в багажник. Арсений Дмитриевич с женой и внучкой заняли места в салоне «Мерседеса», Стрелец с Альбиной сели в одну из машин сопровождения.

Джек Зински, затаив дыхание, наблюдал за этой сценой с чердака соседнего дома. Внутри у него все горело от предвкушения, но он заставил себя замереть. Он подождал, пока кортеж тронется с места, и только после этого выдохнул.

То, что Альбина уехала вместе с родителями, его не смутило. Наоборот, в воспаленном мозгу нелегала этот маневр выглядел логично: советник Басов, как и принято, провожает высокопоставленного тестя до трапа самолета в аэропорту Кельн/Бонн. Провожает вместе с женой — по опыту Джек знал, что русские любят долгие проводы. Но они вернутся. Через пару часов снова будут дома. Возможно, она приедет одна, а дипломат сразу попрется на работу, но в такую удачу Зински не верил.

«Отлично. Езжайте, — прошептал про себя Джек, и на его лице появилась жуткая, безумная усмешка. — Провожайте. А я пока организую вам достойную встречу».

Выждав для верности еще некоторое время, пока улица окончательно не опустела, а «Жук» и фургон молочника не снялись с позиций, беглый агент ЦРУ скользнул к выходу с чердака. Просочиться мимо сонных парней из BfV, сидевших в ремонтном фургоне с надписью «Deutsche Bundespost. Fernmeldedienst» («Немецкая федеральная почта. Телекоммуникационная служба») и черным силуэтом почтового рожка на борту, для ветерана Вьетнама было детской забавой. В семьдесят третьем году услуги телефонной связи в Германии оставались монополией государства, так что машина связистов не привлекала лишнего внимания обывателей.

Агенты Штази, рассредоточенные по кварталу, тоже не зафиксировали бесшумную тень, перемахнувшую через невысокий забор на заднем дворе особняка, в котором находилась служебная квартира Басова. Во всяком случае, они не подали виду.

Зински без труда проник в подъезд и через пару минут уже стоял перед дверью апартаментов советского дипломата. Стандартный немецкий замок поддался опытной руке нелегала меньше чем за тридцать секунд. Надавив плечом на тяжелое полотно, Джек бесшумно перешагнул порог.

Внутри пахло кофе, едой, дорогими духами и домашним уютом. Зински аккуратно прикрыл за собой дверь, запер ее на замок и достал из-за пояса «Смит-Вессон». Он методично прошелся по комнатам, убедился, что внутри действительно никого нет, зашел на кухню, попробовал остывший блинчик, приготовленный Альбиной на завтрак, и только после этого выбрал точку для ожидания.

Американец сел в глубокое кресло в гостиной, положил револьвер на колени и приготовился ждать. Он был готов сидеть здесь часами, сутками — сколько бы ни потребовалось, — пока замок на входной двери снова не щелкнет и Альбина не переступит этот порог.

Глава 2

ГЛАВА 2

СТАВКИ РАСТУТ

Июнь 1973 года. Международный аэропорт Кельн/Бонн

Дорога в аэропорт показалась Стрельцу долгой, как никогда. Он держал Альбину за руку, время от времени поглядывая на нее. Жена выглядела абсолютно спокойной, словно и не было того неприятного ночного разговора на лестничной клетке, а смертельная опасность угрожала не ей, а какой-то абстрактной, совершенно посторонней женщине.

Советник думал о том, что подобная выдержка дорогого стоит. Приобретается она либо путем многолетних профессиональных тренировок, либо является врожденной. Альбина явно относилась ко второму типу — сказывалась наследственность и строгое воспитание в семье советского дипломата высшего ранга. Стрелец искренне восхищался тем, как органично в ней сочетались талант к обыденной жизни и готовность к опасным во всех смыслах приключениям. Она легко переключалась с одного состояние на другое, как будто именно так и было нужно. Размышляя об особенностях характера жены, он пришел к выводу, что ее важными качествами были природное желание докопаться до сути, ответственность и, как это ни странно для такой красивой и избалованной женщины, отвага.

Альбина совершенно не думала о том, что ее ждет в ближайшие несколько часов. Для нее самым важным в данный момент было посадить родителей и дочку на самолет, дождаться, пока он оторвется от взлетной полосы, и получить подтверждение из Берлина, что дорогие родственники совершили удачную пересадку и находятся на борту «Аэрофлота», который держит курс на Москву. После этого она готова будет разорвать этого мерзавца Зински собственными руками.

Жена советника удивлялась самой себе. Альбина всегда старалась быть честной перед собой, поэтому пыталась понять, когда именно она так сильно изменилась и что разбудило в ней неуемное любопытство и стремление выйти за рамки ежедневной рутины. Ведь еще совсем недавно вопрос, оставаться в Бонне или уехать с родителями, перед ней даже не стоял. Она бы уже сидела вместе с ними в самолете, ни на секунду не задумываясь о том, насколько правильно поступает. Но теперь однозначного ответа не находилось. Альбина перебирала в памяти события своей размеренной немецкой жизни, анализировала и тут же отбрасывала приходившие на ум версии одну за другой, находя их недостаточно убедительными.

Единственное, что хотя бы как-то подходило под параметры искомого, — сердечный приступ, случившийся с Басовым прямо в рабочем кабинете несколько месяцев назад. Это тогда ее сильно напугало. Когда она примчалась в посольство, муж был в бессознательном состоянии. А эта противная докторша Маргарита Сергеевна не только порхала вокруг ее дорогого Костика, но еще и умудрялась предъявлять претензии: дескать, Альбина недостаточно ответственно относится к здоровью мужа. Вот ведь гадина!

В тот день мир молодой женщины едва не рухнул. Она до сих пор помнила, как от страха потерять человека, с которым была связана вся ее привычная и предсказуемая жизнь, болезненно сжималось сердце. К счастью, Басов выжил и быстро справился с недугом.

Ей показалось, что он тогда, придя в себя, не только бросил курить, но и внутренне изменился. Стал глубже видеть реальность, перестал удовлетворяться ответами, которые лежат на поверхности, не на шутку увлекся политической интригой. Ее Костик словно побывал в другом мире и видел будущее.

«Господи, Альбина, ну что за бред ты несешь», — оборвала она саму себя. И тут же поймала на мысли, что раньше ничего подобного ей в голову не приходило.

Они добрались до места. В аэропорту Кельн/Бонн царило привычное оживление. Утро и вечер всегда были временем основных нагрузок, когда чиновники, дипломаты, промышленники, банкиры и другие деловые люди отправлялись на важные встречи и возвращались домой. Семью Кацолаповых встретил сотрудник протокольной службы, чтобы без проволочек сопроводить в VIP-терминал. Пока все шло по плану.

Стрелец на всякий случай внимательно сканировал пространство вокруг, но ничего подозрительного не замечал. Он в очередной раз пожалел, что эпоха мобильных телефонов еще не наступила и полковник Кузнецов не может оперативно поделиться с ним новостями относительно того, как развивается ситуация у дверей его апартаментов.

Альбина шла рядом, крепко держа Танечку за руку. Он видел, что жене очень трудно расставаться с дочерью. Даже несмотря на то, что в Москве девочку ждал самый сердечный прием, и та вседозволенность, которую могут позволить ребенку только любящие бабушки и дедушки.

Арсений Дмитриевич Кацолапов в джинсах и кремовом льняном пиджаке органично смотрелся на фоне западногерманских пассажиров. На первый взгляд никто бы и не догадался, что этот человек — один из влиятельных чиновников советского Министерства иностранных дел. Сегодня Кацолапову это было на руку: он меньше всего хотел привлекать к себе и семье излишнее внимание. Хотя зять и сделал все, чтобы успокоить Арсения Дмитриевича, замминистра кожей чувствовал, что все совсем не так гладко, как было обещано советником и резидентом. Но менять что-либо было уже поздно.

— Альбина, доченька, все еще можно переиграть, ты можешь полететь вместе с нами, — ласково обратился он к дочери.

— Папа, мне кажется, мы все уже решили, не стоит переливать из пустого в порожнее, — категорично ответила она. — Я остаюсь в Бонне, с Костей. Да и вообще мы с тобой увидимся уже через пару дней. Я, кстати, никогда не была в Хельсинки, — она искусно перевела тему.

— Да нечего там смотреть, — безапелляционно заявил Кацолапов. — Нашей Москве, я уже не говорю о Ленинграде, этот северный городок и в подметки не годится.

— Вот уж не думала, что ты такой…

— Какой «такой»? — Арсений Дмитриевич перебил дочь, не дав ей закончить фразу.

— …консервативный, — осторожно заметила она.

Кацолапов усмехнулся.

— Поживешь с мое, посмотришь, какой сама станешь, — многозначительно произнес он, передавая офицеру пограничной службы дипломатические паспорта.

Мирослава Семеновна, выбравшая для дороги платье в стиле сафари и элегантную шелковую косынку с анималистическим принтом, красиво повязанную на шее, крепко обняла Альбину.

— Не обращай внимания. Он уже в своем кабинете на Смоленской. А там, сама понимаешь, совсем другие правила, — тихонько шепнула она дочери на ухо. — За Танюшку не переживай. Ей с нами будет хорошо.

— Мама, она должна читать, в том числе на немецком, — Альбина давала последние инструкции. — Я положила в ее чемодан книжки и задание, которое ей дала на лето Римма Карловна. И пожалуйста, никаких поблажек. Сначала дело, а потом все остальное.

— Альбиночка, ты словно сама не была ребенком… — укоризненно улыбнулась Мирослава Семеновна.

— Вот потому что была и кое-что помню, настаиваю на дисциплине, — Альбина продолжала гнуть свою линию. — Если бы не твоя ежедневная муштра, слишком многое прошло бы мимо меня. И вообще, чем больше она сделает летом, тем легче ей будет во время учебного года.

— Спасибо, доченька, — Мирослава Семеновна была польщена признанием Альбины. — Но говоришь ты сейчас точно как твой отец. Даже интонации совпадают.

— Мама, ну что ты такое придумала? — возмутилась Альбина.

Женщины рассмеялись.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Квартира советника Басова

В служебной квартире советского дипломата царил полумрак. Тяжелые шторы в гостиной были плотно задернуты, но это не мешало ярким лучам утреннего солнца красиво пробиваться сквозь щели, создавая свой собственный уникальный рисунок на паркете и стенах.

Джек Зински сидел в глубоком кожаном кресле в центре комнаты, не обращая внимания на красоту боннского утра. Сейчас ему было совершенно все равно, где он находится. Зински почти не шевелился, дышал ровно и неглубоко, как будто старался превратиться в безмолвную часть интерьера. Револьвер «Смит-Вессон» лежал на его коленях. Тяжелый барабан был полон. Палец нелегала периодически касался холодного спускового крючка. Это успокаивало.

Внутри у Джека бушевал пожар, но это внутри, внешне он казался каменным истуканом. Сколько раз ему приходилось вот так же, как в этот раз, поджидать жертву, Зински и сам не смог бы сосчитать. Даже под угрозой пыток. Охота на людей за последние годы стала для него настолько привычной и обыденной, что давно уже перестала вызывать эмоциональный отклик. Но в этот раз все было совсем иначе.

Он не мог простить этой русской того, что ей удалось вывести его из себя, что из-за нее он пошел против Компании — так агенты ЦРУ между собой называли место своей службы. Подсознательно Джек Зински чувствовал, что дело вовсе не в женщине, что проблема кроется в нем самом — это он изменился до неузнаваемости. Но остановиться уже не мог и упрямо продолжал винить во всем Альбину.

Зински обвел гостиную тяжелым взглядом. На журнальном столике стояла брошенная в спешке кофейная чашка. Рядом на диване лежал забытый детский журнал. Все это вызывало у американца плохо контролируемую ярость. Этот чужой, глубоко отвратительный ему мир должен был исчезнуть. Вместе с ненавистной бабой.

Его обострившийся до предела слух ловил каждый шорох за стенами. На улице едва слышно зашуршали шины — это мимо дома проехал очередной автомобиль. Зински даже не повернул головы. Наружка КГБ? Нелегалы Маркуса Вольфа? Парни из BfV? Или просто случайный автолюбитель? Ему было плевать. Пусть Штази стягивает кольцо вокруг дома сколько угодно. Они думают, что защищают объект снаружи, но дилетанты опоздали. Хищник уже внутри.

Джек прикрыл глаза. Он мысленно хронометрировал время. Дорога до аэропорта Кельн/Бонн, протокольные формальности, взлет самолета, обратный путь… У него в запасе было еще минимум сорок минут.

Вдруг в тишине подъезда раздался отчетливый звук — похоже, что внизу глухо хлопнула внушительная входная дверь. Кто-то зашел в подъезд. Через некоторое время послышались шаги. Сначала тихие, а затем все более отчетливые. Люди поднимались по ступеньками. Их было двое. Мужчина ступал тяжело, уверенно. Женщина — быстро и легко.

Зински мгновенно подобрался. Его глаза хищно блеснули в полумраке. Джек машинально взвел курок револьвера, который он так ловко подрезал у Худа. Американец медленно поднялся из кресла и вышел в прихожую так, чтобы полностью контролировать входную дверь.

«О, надо же, мои зайчики вернулись домой раньше срока! Интересно, что же заставило их так торопиться навстречу собственной смерти?», — промелькнуло в воспаленном мозгу, и безумная улыбка исказила лицо Зински.

Замок тихо щелкнул. Ключ повернулся один раз, второй. Дверь начала медленно открываться, впуская в полумрак квартиры полосу яркого света с лестничной клетки. Зински затаил дыхание, поднимая тяжелый ствол револьвера на уровень груди того, кто сейчас переступит порог. Он не хотел сразу убивать советника, он мечтал о том, чтобы этот русский видел все, что он сделает с его женой.

Капкан захлопнулся, но американец еще не знал, для кого именно.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Кабинет советского резидента

Полковник Кузнецов сидел за письменным столом в своем кабинете в посольстве СССР, невидящим взглядом уставившись на лежащую перед ним карту Бонна. На часах было около восьми утра. Резидент КГБ в Федеративной Республике пребывал в состоянии того предельного напряжения, которое знакомо только руководителям тайных операций, когда все приказы уже отданы, фигуры расставлены, и остается самое мучительное — ждать.

Полковник не просто знал о присутствии людей Маркуса Вольфа возле дома Басова — ему все-таки удалось дозвониться до директора восточногерманской разведки и согласовать совместную операцию. Их интересы совпадали лишь частично, поэтому как все вывернется в конечном итоге, не знал никто. Однако действовать собственными силами Игорь Прокопьевич не мог. Перестрелка в дипломатическом квартале с участием советских оперативников грозила перерасти в международный скандал колоссального масштаба. Отмыться от него будет невозможно. Во всяком случае — ему.

А вот бойня с неустановленными лицами, устроенная американцами, — это было как раз то самое, о чем они договорились с советником. Сам Джек Зински Кузнецову был не нужен. Только его холодное тело.

Генерал Вольф планировал взять спятившего агента живым. Всесильный Миша хотел лично увидеть, как ублюдок перенесет все, что сделал с девчонкой Шнайдер. И немного больше. В противном случае он не стал бы ввязываться в авантюру русского резидента. Особой симпатии между двумя разведчиками никогда не существовало. А после ультиматума Андропова, который Кузнецов передал лично из-за вскрывшейся вербовки Ледниковых, их отношения и вовсе сошли на нет. Миша никогда не испытывал теплых чувств к свидетелям своего унижения.

В этом интересы сторон расходились. Кузнецов сильно рисковал. Но выигрыш, если все пойдет как ожидалось, мог быть ошеломительным.

На столе негромко застрекотал телефон прямой связи. Резидент мгновенно схватил трубку, не дав аппарату прозвонить и двух раз.

— Слушаю. Кузнецов.

— Объект в воздухе. Все прошло по плану, — раздался в динамике лаконичный отчет старшего группы, доставлявшей семью Кацолаповых в международный аэропорт Кельн/Бонн.

Кузнецов прикрыл глаза. Первый этап их совместной с советником комбинации завершился. Замминистра Кацолапов улетел, ни о чем не догадавшись. Но радоваться было рано. Впереди оставался эндшпиль, где ставкой была жизнь Альбины и самого Басова.

Как это обычно бывало, за первым рапортом последовал шквал новостей.

Не успел Кузнецов положить трубку, как на столе глухо пискнул портативный радиоприемник спецсвязи, настроенный на секретную волну боевой группы Штази. Сначала послышался треск, а затем сквозь помехи пробился спокойный, уверенный голос немецкого координатора. Парень очень грамотно говорил по-русски.

— «Лежка на крыше» пуста. «Лиса» зафиксирована при проникновении через периметр заднего двора. Цель в норе. Внешний контур блокирован. Ждем возвращения «Хозяев».

Кузнецов крепко сжал кулаки. Все шло именно так, как просчитал этот чертов гений Басов. Возбужденный сверх всякой меры Зински полностью заглотил наживку. Сорвавшийся с тормозов американский беглец, ведомый своей идеей фикс, залез в квартиру советника, убежденный, что это именно он здесь охотник.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство США. Кабинет резидента

Уильям Худ и Дэвид Миллер кое-как скоротали ночь в кабинете американского резидента. Разговаривать не хотелось ни тому, ни другому. Миллер полагал, что вновь назначенный глава резидентуры ЦРУ в Федеративной Республике не только подставился сам, но и подставил администрацию США. То, что он сделал, шло вразрез со всеми мыслимыми и немыслимыми правилами, а возможные последствия им еще только предстояло увидеть. И Дэвид был уверен, что они не понравятся никому. Им с Худом очень повезет, если они проведут этот день в дипмиссии.

Несмотря на жуткую головную боль, вызванную ударом по голове и изрядным количеством выпитого виски, Уильям Худ курил сигарету за сигаретой. Он не был дураком — он всего лишь оказался человеком не на своем месте, а потому отчетливо понимал: после всего, что уже случилось и способно произойти в ближайшей перспективе, только чудо может спасти его от позорной отставки. Вырвавшийся из-под контроля на улицы Бонна вооруженный американский агент сам по себе, даже еще ничего не предприняв, уже являлся огромной проблемой. А уж когда Зински начнет действовать, он станет окончательным приговором для самого резидента.

Дэвид Миллер ждал звонка от своего человека в немецкой контрразведке — отправлять собственных оперативников, даже в качестве наблюдателей, к дому, в котором жил советский дипломат, он так и не решился. Миллер не хуже Кузнецова понимал, какие последствия повлечет за собой перестрелка в правительственном квартале, если официальный Бонн свяжет случившееся с противозаконной деятельностью Лэнгли на территории Германии.

Когда американские разведчики уже совсем отчаялись ждать, раздался телефонный звонок. Миллер снял трубку. На том конце провода был Дитрих Вайс — полковник из BfV. Дэвид так давно и по стольким поводам пересекался с немцем, что между ними установились достаточно доверительные отношения. Вайс полностью разделял опасения Миллера по поводу пресловутой восточной политики Брандта и был твердо убежден: заигрывания с русскими до добра не доведут. Миллер всячески поддерживал в полковнике это умонастроение. Хотя сам американец больше боялся другого — того, что сделка с Кремлем рано или поздно позволит Федеративной Республике выйти из-под американского влияния, если и не полностью, то в значительной части. Естественно, делиться этой точкой зрения с Дитрихом Вайсом он не собирался.

— Дэвид, как мы и договаривались, — прошелестело на другом конце провода.

Полковник Вайс старался говорить как можно тише. Он находился на рабочем месте и меньше всего хотел, чтобы коллеги поймали его за руку. Никакой военной тайны старый контрразведчик не выдавал, но тех, кто сливал оперативную информацию иностранцам — даже если это были американцы, — в BfV, мягко говоря, не приветствовали. Под суд бы он не попал, но при определенном стечении обстоятельств, работу потерять мог.

— Человек, которого ты ищешь, находится на квартире русского советника, — продолжал сипеть в трубку Вайс.

— Он там один? — от мысли, что Зински мог захватить заложников, в глазах у Миллера потемнело.

— Один, семья дипломата выехала в аэропорт. Наша наружка сообщает, что вокруг дома наблюдается подозрительная активность.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил американец, все еще надеясь, что русские сами клюнут на приманку.

— Не могу сказать точно. Я располагаю только этими данными.

— Набирай, когда появятся новости, — попросил Миллер и повесил трубку.

Уильям Худ рывком поднялся с кресла. От резкой смены положения его слегка качнуло — сотрясение мозга, полученное от руки боевого товарища, давало о себе знать.

— Что там, Дэвид? — спросил он, хватаясь за голову, словно таким способом мог избавить себя от боли.

— Твой агент засел в квартире русского советника. Один, слава Богу, — после паузы добавил Миллер. — Пока.

— Что ты имеешь в виду? — не сразу понял Худ.

— Мой человек сообщил, что вокруг объекта началось подозрительное движение…

Договорить разведчики не успели — их прервал новый звонок. Дэвид Миллер снова снял трубку.

— Добрый день, — раздался в динамике незнакомый женский голос с сильным немецким акцентом. — Это Сюзанна Альтман из Bild. — Могу я поговорить с господином Худом?

Миллер, не говоря ни слова, протянул трубку резиденту.

— Худ на линии, слушаю.

— Это Сюзанна Альтман из Bild, — еще раз представилась журналистка. — Господин Худ, ответьте, пожалуйста, на вопрос, это ваш агент Джек Зински засел в квартире советского дипломата?..

— Я не даю интервью, — прорычал Худ и с яростью бросил трубку.

Миллер внимательно следил за шефом. Он боялся и ожидал чего-то подобного. Кузнецов, которому он бросил кость, сообщив о Зински, все-таки решился сыграть в свою собственную в высшей степени опасную игру.

— Дэвид, надо ехать, — приказал Худ. — Возражения не принимаются.

— Ты… Мы… оба пожалеем об этом, — произнес Миллер. — Уилл, неужели ты не понимаешь, что нам не стоит туда соваться. Пока нас там никто не видел, остается хотя бы минимальный шанс спустить все на тормозах и не обмазать дерьмом посольство.

— Дэвид, посмотри правде в глаза, — Худу показалось, что голова вот-вот расколется на мелкие кусочки. — Нет больше никакого шанса. Или ты забыл, что этот придурок сделал все, чтобы привлечь внимание контрразведки и русских, когда заявился в дипмиссию без предупреждения?

— Тогда нам лучше поспешить на встречу с Кузнецовым, — рассудительно ответил Миллер.

Но Худ не хотел слышать товарища.

* * * * *

От автора:

Он погиб в 2037-м, но оказался в 2012-м, чтобы изменить прошлое. Знаний и воли у героя хватает. Получится ли изменить новую реальность? https://author.today/work/660589

Глава 3

ГЛАВА 3

ИЗ БЕРЛИНА С ЛЮБОВЬЮ

Июнь 1973 года. Бонн. Около дома советника Басова

К тому моменту, когда Худ и Миллер добрались до дома советского дипломата, все было уже закончено. Вернее, все выглядело так, словно здесь не только сегодня, но и вообще никогда раньше не происходило ничего экстраординарного. Американцы, как ни старались, не нашли ни фургона BfV, ни русской наружки, ни каких-либо свидетельств присутствия Штази. Все вокруг замерло в предчувствии надвигавшегося дневного зноя. Взрослые уже были на работе, дети — на каникулах, а домохозяйки занимались рутиной в собственных квартирах. Даже время собачников и то уже закончилось.

Миллер огляделся — спросить было не у кого, такая стерильная пустота царила вокруг.

— Что за чертовщина?! — в сердцах воскликнул он.

Худ ничего не ответил. Он лишь молча подошел к бордюру, где еще полчаса назад стоял полицейский фургон мнимого капитана Вернера. Асфальт был абсолютно сухим, если не считать нескольких темных капель. Худ присел на корточки, коснулся пальцем одной из них и поднес к носу. Этот запах ему было не спутать ни с каким другим. Кровь. Свежая кровь.

— Они взяли его, — разочарованно произнес Худ, поднимаясь и на ходу вытирая пальцы носовым платком. — Мой боевой товарищ катит в сторону Берлина. Вернее, его катят.

Заместитель резидента лихорадочно оценивал ситуацию, пытаясь понять, чем для них чревато подобное развитие событий. На поверхности лежал только один вывод: русские будут торговаться за кулисами. Они не станут сразу поднимать шум в прессе, а придержат раненого — или в каком он там состоянии? — Зински как козырный туз в рукаве для предстоящего раунда Общеевропейских переговоров в Хельсинки.

И тут Миллера осенило. Он подумал о том, что эта журналистка — как она там представилась, Сюзанна Альтман из Bild? — наверняка была мнимой! Просто этот жук Кузнецов таким образом выманил их на место преступления, чтобы наглядно обозначить позиции.

— Элегантно, ничего не скажешь, — только и смог выдавить из себя вице-резидент.

Во рту пересохло. Дэвид несколько раз нервно сглотнул, с трудом поворачивая увеличившийся в размерах язык. От капель пота, которые выступили на висках, ему стало противно. Дело было даже не в потере сорвавшегося с тормозов агента-беглеца. Дело было в том, что они попали в ловушку.

Миллер не на шутку разозлился на Вайса. Независимо от того, вел ли Дитрих свою собственную игру или просто оказался полезным идиотом, немецкий контрразведчик ввел его в заблуждение.

— Это ж надо, — прорычал Худ. — Сделали как детей. Никогда себе не прощу!

Миллер отвечать не стал. Только подумал с досадой, что с самого начала следовало действовать по инструкции, и тогда не пришлось бы щелкать клювом перед апартаментами русского советника.

К подъезду дома, в котором жил советский дипломат, подкатил фургон, из которого вышли два человека в комбинезонах и с целым арсеналом средств для уборки в руках. Бегло оглядевшись, мужчины скрылись внутри здания. Миллеру показалось, что тот, который был поплотнее, насмешливо подмигнул ему.

«Через час эта злосчастная квартира будет пахнуть только немецким мылом и полиролью для мебели, — автоматически отметил про себя Дэвид. — Как будто ничего и не было».

Худ рванул следом за уборщиками. Судя по тому, что в подъезде не было очевидных следов бойни, основные события произошли в апартаментах русского. Уильям Худ подумал о том, что люди, захватившие Зински, должны были обладать выдающимися навыками и невиданным опытом. Хотел бы он на них посмотреть.

— Вот теперь можем ехать, — угрюмо произнес резидент, выйдя из подъезда.

Худ лучше многих знал, на что способны дознаватели Штази. Даже если предположить, что Зински выдержит физическое насилие, — в чем резидент совершенно не сомневался, — против химии не попрешь. А о таких препаратах, какие были у парней Вольфа, даже в его родной Компании могли только мечтать.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство СССР. Кабинет резидента

Если бы Миллер знал, что в этот момент больше всего заботило советского резидента, ему было бы не так погано на душе.

Игорь Прокопьевич Кузнецов безуспешно названивал Вольфу. Заключая сделку с Мишей, полковник рассчитывал, что Штази прикончит Зински на месте, а труп станет его собственным козырем в игре с Лэнгли. Но парням Маркуса Вольфа удалось взять Джека живым.

Хитрый немец не отвечал на звонки. Полковник, мысленно поставив себя на место коллеги, был вынужден признать: он и сам выбрал бы молчание. Но легче от этого резиденту не становилось. Кузнецов лихорадочно прогонял в памяти варианты, как можно выйти на шефа восточногерманской разведки вопреки его воле, и наконец вспомнил.

В аппарате всесильного Миши работала Грета Динн. Кузнецов не был уверен, что это ее настоящее имя, но знал: она имеет особый доступ к руководителю разведки. А еще у Динн был должок перед Лубянкой и лично перед Игорем Прокопьевичем.

Эту карту Кузнецов берег на самый крайний случай, и, похоже, он наступил. В шпионских играх старые долги — самая твердая валюта. Теперь у резидента появился реальный шанс получить с Греты ответную любезность.

Кузнецов вытащил из сейфа видавшую виды записную книжку — в ней под кодовыми названиями были зафиксированы исключительно важные контакты и находились пометки, понятные только тому, кто их сделал. Грета Динн была у него занесена на страничке на букву «З».

Почему именно на «З» — постороннему человеку было бы трудно догадаться. Кузнецов же записал ее туда из-за простой математики: «З» была девятой буквой алфавита, а в имени и фамилии женщины как раз насчитывалось девять знаков.

Игорь Прокопьевич вообще любил играть с цифрами. Иногда он забавлялся тем, что присваивал буквам алфавита случайные двузначные числа, переводил фразу в шифровку, а затем через несколько суток на память возвращал написанному первоначальный вид. Подобные ментальные тренировки сильно помогли Кузнецову в то время, когда он штурмовал сложную грамматику немецкого языка.

По закрытой линии полковник набрал номер Греты. На том конце провода раздались три тягучих гудка, прежде чем в трубке послышался негромкий, вежливый и очень красивый женский голос:

— Аппарат Главного управления разведки МГБ. Грета Динн. Слушаю вас.

— Здравствуй, Грета, — с намеком на специальные обстоятельства произнес Кузнецов. — Надеюсь, погода в Берлине сегодня не хуже, чем в Бонне.

В трубке поселилось молчание, Кузнецов в какой-то момент даже начал опасаться за надежность связи. Но нет, с линией все было в порядке — просто Грета, хотя и ожидала сегодня чего-то подобного, все равно оказалась не совсем готова.

Одно дело — теоретически помнить о висящем над головой дамокловом мече Лубянки, и совсем другое — получить требование расплатиться по старым счетам. Грета отлично знала, что рано или поздно этот день настанет, но все равно оказалась не готова. Прошлое бесцеремонно ворвалось в ее размеренную жизнь, а времени на размышления Кузнецов ей не оставил.

— Представьтесь, пожалуйста, — произнесла она в надежде выиграть время. — Я… я вас не узнаю.

— Да ладно тебе, фрау Динн! — в голосе полковника проскользнуло нечто угрожающее.

— Игорь, ты? — вынуждена была признать женщина.

— Грета, заканчивай играть в свои кошки-мышки. Ты прекрасно знаешь, что это я, и с самого утра, как только узнала про операцию в Бонне, ждала моего звонка.

— Ты забыл добавить — боялась.

— Что?

— Ждала и боялась…

Кузнецов рассмеялся.

— Насколько я помню, когда тебе нужна была помощь, я не казался таким страшным?!

— Кузнецов, я на работе. Что тебе надо?

— Мне необходимо переговорить с Вольфом.

— А с Хонеккером тебе не хочется переговорить? — съязвила она.

— В следующий раз, — буркнул резидент. — Грета, мне действительно нужен Миша и срочно. Ты же знаешь, я не люблю, когда нарушают договоренности.

— Он сейчас не один, Игорь, — голос Греты стал усталым, из него полностью исчезла прежняя ирония. — У него совещание по западному направлению. Как раз по ситуации, которая тебя интересует. Мне голову снимут, если я ворвусь без предупреждения.

— А если ты не ворвешься, дорогая, то лишишься не только головы, но и всего твоего уютного настоящего и будущего, которое ты себе обеспечила не без моей помощи, — Кузнецов говорил спокойно, но это еще больше пугало собеседницу. — Передай ему, что в этот раз Андропов не станет тратить время на ультиматумы. Поверь, он тебя услышит.

В трубке послышалась серия коротких, прерывистых вздохов. Грета Динн молчала несколько секунд, взвешивая на невидимых весах гнев своего грозного шефа и последствия неисполнения обязательства перед Лубянкой. И они перевесили.

— Хорошо, — она наконец приняла решение. — Не уходи далеко от телефона. Я попробую. Но если он откажется, я умываю руки. И больше, Кузнецов, я тебе ничего не должна!

Грета повесила трубку. Полковник ждал. Он не рассчитывал, что Вольф испугается и отдаст ему Зински — у генерала имелся личный счет к негодяю, — но кое-какие уступки шеф Штази сделать все же мог. Вольф всегда оставался прагматиком. Он прекрасно понимал, что серьезная ссора с КГБ — слишком высокая цена за одного, пускай и такого желанного американского нелегала.

Прошла четверть часа, показавшаяся резиденту вечностью. Затем раздался звонок, и Кузнецов услышал уверенный голос Маркуса Вольфа:

— Слушаю тебя, Игорь. Надеюсь, ты имеешь действительно веский повод, если заставил Грету нарушить все мыслимые инструкции.

Кузнецов удовлетворенно усмехнулся. Первая часть его плана сработала Мише пришлось прервать молчание.

— Мы так не договаривались, Маркус!

— Победителей не судят… И потом, ты же не хотел, чтобы жена советника Басова, по пути в ванную комнату спотыкалась о привидение Зински.

— Твои парни сработали чисто, тут вопросов нет, — польстил немцу Кузнецов. — Высший пилотаж. Но ты нарушаешь нашу сделку. Мы загоняли волка в капкан не для того, чтобы ты утащил его в Берлин. Не заставляй меня идти на крайние меры!

На том конце провода раздался язвительный, но едва уловимый смешок.

— Игорь, ну зачем так официально? — возразил генерал. — Мои люди нейтрализовали вооруженного бандита на квартире советского дипломата. Мы оказали вам большую услугу. Никто не пострадал. Разве это противоречит нашим общим интересам?

— Маркус, не стоит передергивать! — Кузнецов свирепел от того, что красивая комбинация на глазах рассыпалась в пух и прах. — Ты не хуже меня знаешь, насколько большая идет игра. В которой, кстати, есть прямой интерес Германской Демократической Республики.

— Кузнецов, сколько бы ты не упражнялся в красноречии, Зински я тебе не отдам, но кое-что для тебя у меня действительно есть — как раз обсуждали с товарищами, — усмехнулся Вольф. — Полагаю, это тебе понравится намного больше, чем бездыханное тело американца в Бад-Годесберге. Курьер будет в Бонне через шесть часов. Ты получишь то, что тебе нужно больше всего, при этом даже не замочив ног.

На том конце провода раздался коварный смешок. Маркус Вольф умел держать лицо даже в период самых острых моментов.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Советское посольство. Приемная

В ожидании новостей от полковника Альбина коротала время за чашкой кофе в святая святых Серафимы Павловны. Опытная секретарша посла видела, что происходит нечто из ряда вон, но лишних вопросов не задавала, чувствуя, что сейчас не время. Хотя любопытство душило женщину.

— Альбиночка, как вам мой кофе? — проворковала Царева. — Говорят, это лучшее, что можно достать сегодня на рынке.

— Даже не знаю, что вам сказать, Серафима Павловна, — усмехнулась Альбина. — Из ваших рук я не то что плохого, я даже просто хорошего кофе ни разу не пробовала. Только — самый лучший.

Царева обрадовалась — ей нравилось, когда окружающие отдавали должное ее заслугам. На первый взгляд вроде ничего особенного в ее искусстве не было, но это только на первый. Серафима Павловна потратила немало времени на то, чтобы досконально разобраться в хитросплетениях мирового кофейного рынка. Об этой удивительной ягоде она знала если не все, то почти все.

Ей приходилось готовить напиток из самых дорогих и эксклюзивных сортов, благо многочисленные гости советской дипмиссии знали об этой страсти и привозили ей редкие зерна со всего мира. Она много читала о факторах, влияющих на урожай, о тайнах обжарки и умела добиваться идеального, эталонного вкуса.

— Знаете, Серафима Павловна, а я вам даже иногда завидую, — продолжала Альбина. — Это же какими особенностями характера надо обладать, чтобы так досконально изучить факультативный вопрос!

— Ну что вы, Альбиночка, дело не в характере, — призналась Царева. — Дело — в отношении. Если что-то по-настоящему любишь, то никакие усилия, никакое время не покажутся потраченными напрасно.

Жена советника задумалась над словами секретарши, пытаясь примерить сказанное к собственной жизни. Альбина не знала наверняка, что ждет их с Костей в квартире. Воображение рисовало картины одна страшнее другой: перед глазами всплывали образы разгромленной мебели, кровавые следы на паркете, разбитая люстра и испорченные наряды. Последних Альбине было особенно жаль.

Больше всего ее удивляло то, что происходящее ее совершенно не пугало. Шпионская интрига, которую муж вместе с Кузнецовым раскрыли ей несколько часов назад на лестничной клетке дома, в котором они жили, возбуждала любопытство куда больше, нежели неизбежные бытовые потери. Это было новое прежде совершенно незнакомое ощущение. Молодая женщина открывала в своей жизни неожиданные смыслы, связанные с риском, а адреналин постепенно становился физиологической потребностью.

— Наверное, вы правы, — поддержала она Серафиму Павловну.

— Говорят, вы едете в Хельсинки вместе с Константином Ивановичем? — забросила удочку Царева.

— Да, так получилось. Буду ему помогать с французами, — уклончиво ответила Альбина.

— Ах, как же это интересно! — Царева мечтательно посмотрела на собеседницу. — Вы знаете, а мне ведь приходилось бывать в столице Финляндии. Правда, давно это было, и с тех пор там наверняка многое изменилось.

— Вам не понравилось? — уточнила Альбина.

— Скорее, не произвело на меня впечатления, — немного подумав, ответила Серафима Павловна.

— Вот и папа говорит, что по сравнению с Ленинградом это довольно… — жена советника запнулась, стараясь правильно подобрать слова, — скромный город.

Дверь тайной комнаты Царевой приоткрылась. На пороге показался полковник Кузнецов. Он выглядел уставшим, под глазами залегли темные тени — свидетельство бессонной ночи, - а волосы были растрепаны.

— Серафима Павловна, вся надежда только на вас, — заговорил полковник. — Сделайте мне, пожалуйста, чашечку вашего фирменного. В противном случае я засну прямо в приемной. Прости, Альбина, не сразу заметил, что ты здесь.

— Я бы предпочла быть дома, да все как-то не получается, — она с вызовом посмотрела на резидента. — Игорь, когда там мой Костик освободится?

— Боюсь, придется немного подождать, — ответил он. — Если торопишься, могу тебе выделить Осокину, она поедет с тобой и останется, пока не вернется Костя.

— Ну уж нет, он эту кашу заварил, он пусть и расхлебывает, — проворчала Альбина. — Поторопи его, пожалуйста, Игорь!

— Поверь, дома у тебя все в порядке.

— В этом я не уверена, — усмехнулась женщина.

— Зря ты не доверяешь… Специалисты были лучшими.

— Зря — не зря… Мне в Хельсинки надо собираться, а я сижу здесь… — махнула рукой жена советника.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Квартира советника Басова

Советнику очень хотелось дождаться посылку от Миши, но бесконечно тратить время он тоже не мог. В конце концов стоило посмотреть, что осталось от их дома. В посольском автомобиле они с Альбиной ехали молча — не хотелось ни говорить, ни строить версии. Стрелец чувствовал себя не совсем комфортно. Комбинация, которую он придумал, реализовалась лишь частично. Правда, в самом главном пункте — его жене больше ничего не угрожало. Но сделка, которую он рассчитывал заключить с американцами, теперь висела на волоске.

Служебный «Мерседес» плавно затормозил около их дома. Стрелец первым вышел из машины, привычно оглядевшись. Улица жила своей жизнью. Фургон BfV с эмблемой немецкой почты исчез, «Жук» Штази вместе с бусом молочника растворились без следа. Пейзаж выглядел угрожающе нормальным.

Они молча поднялись на свой этаж. Стрелец достал ключи, на секунду помедлил, всматриваясь в металл вокруг замочной скважины — никаких царапин — и осторожно повернул ключ. Дверь бесшумно отворилась.

Альбина осторожно переступила порог и замерла, даже приоткрыв от удивления рот.

В квартире царил идеальный, почти музейный порядок. Пахло дорогой немецкой полиролью, свежестью, тонким ароматом лавандового мыла и едва уловимыми следами неизвестной Альбине бытовой химии. Разгром, который рисовало воображение женщины, к счастью, оказался лишь фантазией: косяки были на месте, люстра сверкала чистым хрусталем, а ковер в прихожей выглядел так, словно его только что привезли из магазина. Чистильщики Вольфа добросовестно отработали каждый миллиметр. Альбина быстро прошла в спальню, заглянула в платяной шкаф и облегченно выдохнула: ее гардероб не пострадал.

— Вот это да! — только и смогла выговорить жена советника.

Стрелец не верил своим глазам. Он изо всех сил старался найти хоть какие-то следы бойни, произошедшей в его апартаментах. Советнику хотелось по ним восстановить картину утренней схватки, но единственное, чего он в итоге не досчитался, это кресло в гостиной и кофейная чашка, которую они опрометчиво оставили на столе.

— Костя, разве такое бывает? — раздался удивленный голос жены.

— Как видишь!

— В следующий раз, когда мне понадобится сделать генеральную уборку, придется тебе позвать этих ребят.

— Да ну их к лешему, — рассмеялся Стрелец. — Как-нибудь сами справимся.

— Я уж не знаю, чья это в большей степени заслуга, но передай своему Кузнецову — это высший класс. Если его ребята и все остальное делают так тщательно, то у нас в СССР должна быть лучшая спецслужба в мире.

— Хорошо, что напомнила, — Стрелец вернулся в прихожую и набрал полковника. Даже телефон работал как новенький.

Кузнецов ждал пакет от Вольфа на своем рабочем месте. Он не спал вторые сутки.

— Слушаю, — буркнул в трубку Игорь Прокопьевич.

— Игорь, это я, — произнес советник.

— Ну как там? Не сильно набедокурили? — с надеждой в голосе поинтересовался Кузнецов.

— Должен тебе признаться — идеальный порядок.

— Вот черти! — с облегчением выдохнул резидент.

— Я так понимаю, ты пока ничего не получил?

— Нет, к сожалению. Хвастаться не чем.

— Ладно, набирай, когда будет что-то новое.

Советник не успел повесить трубку, как из кухни раздался встревоженный голос Альбины:

— Костя, кажется, здесь оставили для тебя сообщение.

— Не трогай! — закричал советник и что было сил рванул на кухню.

На идеально чистом кухонном столе, прямо рядом с вымытой до блеска туркой, лежал небольшой конверт из рыжей крафтовой бумаги без каких-либо надписей. Рядом с ним красовался револьвер «Смит-Вессон» — то самое оружие, с которым Зински шел убивать Альбину.

Стрелец подошел, взял пистолет, откинул барабан. Тот был пуст — агенты Штази на всякий случай извлекли все патроны. Он вскрыл конверт. Внутри оказалась стандартная бобинная магнитофонная лента, пачка фотографий и короткая записка, написанная от руки:

«Дорогой товарищ Басов! Это первичный допрос Джека Зински, записанный на нашей конспиративной точке сорок минут назад. Он еще сопротивляется, но успел наговорить достаточно для того, чтобы у америкнцев случился инфаркт. Оружие прилагаю в качестве сувенира на память для вашей прекрасной супруги. Счастливого пути в Финляндию. Маркус Вольф. P. S. И передавайте большой привет моему другу Кузнецову».

* * * * *

От автора:

Очнулся после автомобильной аварии, а вокруг Магадан 80-х годов? Не беда, зато ты снова молод и можешь прожить вторую жизнь намного интереснее, реализовав свои мечты https://author.today/work/471199

Глава 4

ГЛАВА 4

ЛОВУШКА ЗАХЛОПНУЛАСЬ

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство США. Кабинет Дэвида Миллера

В тот момент, когда Дэвиду Миллеру принесли пакет без данных отправителя, он размышлял о том, как минимизировать последствия необдуманных действий своего собственного начальника. В этот раз жареным пахло совсем не понарошку.

— Господин Миллер! — на пороге возникла милейшая Джейн Эдвардс, на которой лежала обязанность обработки всей почты резидентуры. — Вам необходимо срочно взглянуть на это.

Миллер никак не мог понять, что могло занести столь жизнерадостную и смешливую девушку в их болото. Джейн обладала запоминающейся яркой внешностью и избыточно громко смеялась, создавая впечатление, что присутствует сразу в нескольких местах. В общем, не самые подходящие качества для человека их профессии.

Но со своей работой она справлялась на отлично. Дэвид порой подозревал, что Джейн обладает особой интуицией, поскольку ни разу поднятая ей тревога не оказывалась ложной. Вот и сейчас в руках у девушки находился рыжий пакет из крафтовой бумаги, а на лице читалось выражение крайней степени озабоченности.

— Рад вас видеть, мисс Эдвардс, — Миллер доброжелательно посмотрел на подчиненную.

— Сэр, это — бомба! — заявила она, протягивая пакет вице-резиденту.

— В таком случае вы не по адресу, — Миллер сделал попытку отшутиться.

— Боюсь, послание адресовано именно вам! — Джейн побледнела. — Там нечто… Это скандал!

«Какого черта!» — подумал Дэвид, высыпая содержимое злосчастного конверта на свой письменный стол. Но даже еще не прочитав сопроводительную записку, он догадался, что именно офицер Эдвардс принесла в его кабинет.

— Сэр, мне очень жаль! — произнесла девушка безжизненным, совершенно не присущим ей тоном.

Миллер поймал себя на мысли, что эта девчонка соображает гораздо лучше и быстрее резидента Худа. Беглого взгляда на рассыпавшиеся по столу фотографии Дэвиду хватило, чтобы осознать, что его самые худшие опасения подтвердились. Джек Зински находился в руках у Штази и он давал показания. Только они могли так молниеносно добиться нужного результата.

— Джейн, вы слушали пленку?

— Нет, сэр. В виду того, что я увидела на фотоснимках, я посчитала необходимым поставить вас в известность без малейшего промедления, — ответила Эдвардс.

— В таком случае воспользуйтесь магнитофоном в моем кабинете, — предложил Миллер, протягивая ей бобину.

Пока Джейн Эдвардс справлялась с техникой, он открыл письмо.

«Дорогой господин Миллер! Ваш шеф допустил стратегическую ошибку. Возможно когда-нибудь Европа тоже станет землей без правил, но пока они есть. Кажется, Вас ждет повышение по службе. Маркус Вольф. P. S. Большой привет господину Худу, с такими специалистами и врагов не надо».

Несмотря на крайне неблагоприятные обстоятельства, последняя фраза заставила Миллера усмехнуться. Он не мог не признать, что этот изобретательный немец был чертовски прав.

— Мисс Эдвардс, вы прочли записку? — он внимательно посмотрел на девушку.

— Разумеется. Это моя работа, — просто ответила она.

— У меня будет к вам небольшая, но очень важная просьба. Пожалуйста, никому не говорите о содержимом этого пакета, — Миллер обратился к младшему офицеру по-дружески, а не в приказном порядке.

— Есть, сэр. Но о том, что этот пакет поступил в миссию, известно не только мне.

— Главное, чтобы содержимое оставалось секретом как можно дольше, — Миллер вертел в руках снимки, на которых красовался окровавленный агент Зински.

— Я постараюсь, во всяком случае до тех пор, пока не начнется официальное расследование, — резонно заметила она. — Тогда выбора у меня уже не будет.

«Девчонка явно не дура, — в который уже раз подумал Дэвид. — Во всяком случае в голове у нее куда больше, нежели в черепушке Худа». Первые фразы, которые прозвучали из динамика, когда Джейн запустила пленку, оказались еще хуже, чем он ожидал. Зински утверждал, что на квартире советника Басова действовал от имени Компании и по поручению резидента Худа. Это было против всяких правил. Вопрос заключался только в том, произнес их Джек по своей воле или под давлением Штази. Впрочем, для публики, если история станет достоянием общественности, это уже совершенно неважно.

Миллер представил, что будет, если эти пленки попадут к журналистам. Никто не станет в деталях разбираться в том, что произошло на самом деле. Проклятые писаки наперегонки помчатся делиться сенсацией. На фоне Уотергейта это станет последней каплей, которая приведет администрацию Никсона к позорной катастрофе, приблизив импичмент.

— Вот что, Джейн, соедините меня с советником по национальной безопасности, — приказал он. — Это срочно… и совершенно секретно.

— Есть, сэр! Разрешите выполнять?

— Поторопитесь, офицер Эдвардс, — Миллер коварно усмехнулся.

Дэвид не торопился к Худу. От бедолаги теперь стоило держаться подальше, как от чумного барака. Миллер не то чтобы злорадствовал, он просто не хотел попасть в затруднительное положение, выбирая между необходимостью выполнить или проигнорировать очередной идиотский приказ. Армейская дисциплина для Дэвида была образом жизни, и он всячески старался избегать хаоса.

Дэвид Миллер сидел перед телефонным аппаратом спецсвязи, и его ладони, вопреки многолетнему опыту, тренировке и выдержке, внезапно сделались влажными. Он впервые в своей карьере перешагнул сразу через несколько голов — нарушил не просто должностную инструкцию, а весь иерархический кодекс Лэнгли, к которому в Компании относились как к священной корове. Напрямую набрать советника по национальной безопасности Генри Киссинджера… Сделать это в обход резидента, в обход начальника европейского дивизиона ЦРУ и самого директора Управления — это было сродни прыжку без парашюта. В шпионском мире за такие кульбиты либо вешали орден, либо навсегда хоронили карьеру, сослав незадачливого смельчака на глухую провинциальную станцию где-нибудь в Техасе или Арканзасе.

В динамике щелкнуло, и в трубке раздался характерный, чуть хрипловатый баритон Киссинджера с заметным немецким акцентом:

— Слушаю вас, Миллер. Офицер Эдвардс заверила мой секретариат, что вопрос не терпит отлагательств ни на минуту. Надеюсь, у вас веские причины для столь… нестандартного хода.

Миллер сглотнул, чувствуя, как язык упирается в пересохшее небо. Внутри него боролись два человека: дисциплинированный офицер, который больше всего хотел немедленно извиниться и повесить трубку, и опытный аналитик, понимавший, что тонущий Худ неминуемо утянет за собой весь Белый дом. Вице-резидент окончательно подобрался.

— Господин советник, — максимально спокойно, ровным тоном начал Дэвид. — Причины более чем веские. Полчаса назад в нашу резидентуру в Бонне курьером Штази был доставлен небольшой пакет. Внутри — первичные материалы допроса нашего сорвавшегося с поводка агента Джека Зински. Недавно переведен к нам из Индокитая. Фотографии и аудиозапись. Генерал Вольф, вернее его парни, задокументировали тот факт, что Зински накануне штурмовал квартиру советского дипломата Басова по прямому приказу Уильяма Худа.

На том конце провода воцарилась абсолютная тишина. Миллер почти физически почувствовал, как Киссинджер захлебнулся от ярости.

— Повторите, что вы сказали, Миллер. Агент ЦРУ штурмовал квартиру советского дипломата… Зачем? — советнику по национальной безопасности требовалось время, чтобы прийти в себя. — Кто разрешил? «Комитет сорока» не давал санкции на подобные действия! Вы там что, в своем Бонне, совсем обалдели? Решили, что можете действовать за спиной Вашингтона?

— Господин советник, нападение на советского дипломата было частной инициативой агента Зински, — четко артикулируя каждое слово докладывал Дэвид. — Резидентура не имела к этой акции никакого отношения.

— Может и не имела, — прорычал Киссинджер, с трудом сдерживая себя. — А теперь — имеет!

Советнику по национальной безопасности вдруг стало тяжело дышать. Он поспешно ослабил галстук, расстегнул пуговицу под жестким воротничком и вытащил из кармана белоснежный носовой платок, чтобы промокнуть капли пота, выступившие на висках.

«Такой вопиющий провал накануне Хельсинки, — подумал он, стараясь взять себя в руки. — Интересно, я успею договорить с этим Миллером или Громыко позвонит раньше? А если он не станет звонить? Тогда это придется сделать мне самому… Как же это все некстати!» Даже Уотергейт для «хитрого Генри» не был таким болезненным ударом, как-то, о чем ему только что сообщили из Бонна.

— Вы лично прослушали запись, Миллер? — голос Киссинджера утратил остатки эмоций и звучал сухо и опасно, словно бритва.

— Да… В противном случае я бы не осмелился звонить вам напрямую. Если эта пленка попадет в руки журналистов, нам — конец.

— Худ в курсе? — Генри Киссинджер снова контролировал ситуацию. Умение быстро принимать решения было его отличительной чертой.

— Пока нет, господин советник. Я решил сначала связаться с вами, — честно ответил Дэвид, и его сердце пропустило удар. Вот он, момент окончательного предательства своего резидента. — Я принял решение ограничить доступ, вернее — изолировать материалы. Опасался спровоцировать еще больший хаос. Я счел, что Белый дом должен узнать об этом первым.

В трубке снова повисла пауза, но на этот раз Миллер отчетливо слышал, как изменилось дыхание Киссинджера, став совершенно спокойным и размеренным. Советник по нацбезопасности явно просчитывал партию. Миллер понимал: Киссинджер — великий мастер кулуарных компромиссов, и сейчас он решает, как лучше распорядиться картами, которые оказались у него на руках.

— Вы можете… э-э… вернуть каким-либо способом этого негодяя?

— Чисто теоретически, но что это изменит? Пленка у Миши, у меня, совершенно точно — у русских. И Штази, и Лубянка могут сделать миллион копий, отправить их…

— … хоть к пингвинам в Антарктиду, — Киссинджер завершил реплику за разведчика.

— Как-то так. Если мы сделаем попытку отбить Зински, они, совершенно точно, покажут миру это мерзкое кино.

Киссинджер выругался. Миллер знал, что в отличие от президента Никсона, который любил крепкое словцо, советник по национальной безопасности всегда старался избегать обсценной лексики. Но очевидно, новость действительно испортила ему игру.

— Вы поступили правильно, Дэвид, — наконец произнес Киссинджер, и Миллер мысленно выдохнул, почувствовав, как волна облегчения расслабляюще действует на мышцы лица. — Вы проявили понимание государственных интересов, которое, к сожалению, полностью отсутствовало у вашего начальника. Худа мы отстраним. Официально — сердечный приступ на фоне переутомления, завтра его эвакуируют в Штаты. Вы временно принимаете дела резидентуры. Смотрите, не упустите и этого любителя острых ощущений!

— Есть, сэр, — по-военному четко ответил Миллер, автоматически выпрямляя спину.

Повесив трубку, Киссинджер задался вопросом, как подобное вообще могло произойти. Ответ лежал на поверхности: кадровая чехарда, начавшаяся в Лэнгли после назначения Джеймса Шлезингера, дала свои печальные результаты даже быстрее, чем он рассчитывал. Пора было прекращать этот бардак. Через два часа приказ об отставке Шлезингера лежал на столе у президента США.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство СССР. Кабинет Кузнецова

Впервые за последнее время Стрелец чувствовал себя победителем. Его тонкий план полностью оправдался и дал ощутимые результаты. В конечном итоге он получил даже больше, чем рассчитывал: у советника на руках имелось неопровержимое доказательство того, что спятивший агент ЦРУ не просто преследовал его жену, а действовал по прямому приказу американского резидента. С такой гранатой в кармане можно было смело ехать в Хельсинки. Во всяком случае, в первом раунде переговоров последнее слово точно останется за Советским Союзом.

Настроение было отличным, оставалось лишь завершить последние приготовления, согласовать указания, и завтра они с Альбиной будут в столице Финляндии. Стрельцу предстояло попасть на полвека назад, увидеть столицу этого северного государства такой, какой она осталась на старых фотографиях, сделанных еще до его рождения. Он полагал, что контраст будет разительным. Это путешествие в архитектурное прошлое казалось советнику волнительным — мало у кого в жизни бывает подобная возможность. Да и Альбине не мешало переменить обстановку после всего, что случилось.

Несмотря на тоску по родителям, сестре и друзьям, Стрелец уже основательно освоился в новом теле и чужом веке. Первый шок прошел — возможно, еще и потому, что настоящий Басов оставил ему в наследство бесценный подарок: прекрасную жену и дочь. Если бы он услышал подобную историю о ком-то другом, то не поверил бы. Но жизнь, оказывается, мастачка преподносить совершенно невероятные сюрпризы.

Стрельцу очень понравилось, как Альбина отреагировала на угрозу со стороны Зински. Она продемонстрировала хладнокровие, отвагу и умение принимать правильные решения. Советник радовался тому, что жена теперь в курсе происходящего, а ему не пришлось лгать. По опыту своей предыдущей жизни он помнил, что вранье и недоговорки разрушают отношения незаметно, но с гарантией.

Переступив порог родного посольства, он сразу отправился к Кузнецову. Игорь Прокопьевич выглядел так, словно бессонные сутки не имели к нему никакого отношения.

— Приветствую, товарищ резидент! Разрешите обратиться? — в шутливой манере начал разговор советник. — Признайся, Игорь, ты принимал ванну из птичьего молока или из роз с шампанским?

— Не понял, — полковник встрепенулся от неожиданности.

— Хорошо выглядишь, говорю, — улыбнулся Стрелец.

— Ах, это?! Дисциплина, годы тренировок и наследственность, — довольно признался Кузнецов. — Да и потом, есть чему радоваться. Давно мы так метко не попадали…

— Приятно слышать.

— Скажи мне, Костя, откуда ты знал, что все так вывернется? — полковник со вчерашнего дня хотел задать советнику этот вопрос.

— Я и не знал, — честно ответил Стрелец. — Я просто моделировал поведение игроков, и, по всему выходило, что Зински просто так от нас не отцепится.

— Но тебе ведь о нем ничего не было известно? — настаивал Игорь Прокопьевич.

— Я и сейчас имею весьма туманные представления об этом субъекте.

— Тогда почему? Как?

— Видишь ли, Игорь, я никак не мог понять, зачем он устроил тот цирк около посольства прямо перед твоими ребятами. Тем более на глазах у немецкой контрразведки. Меня это мучило до тех пор, пока я не понял, что это второе послание, адресованное лично мне, — Стрелец пристально посмотрел на резидента. — Только первое было от Худа, а второе — персонально от самого Зински. Он словно написал огромными буквами на стене: «Я за ней вернусь».

— Вот как?! — Кузнецов вытащил из пачки сигарету и с удовольствием прикурил. — А риск?

— Игорь, ты лучше меня знаешь подобных людей. Либо им обрезают крылья сразу, либо… Либо нам с Альбиной пришлось бы оглядываться всю оставшуюся жизнь. Так себе перспектива, скажу я тебе. Особенно — с учетом личности злодея. Главное теперь, чтобы крепкие объятия Вольфа никто не смог разомкнуть.

— В общем, да. Ходить всю жизнь и оглядываться — удовольствие ниже среднего, — философски заметил полковник.

— Ответь мне на один вопрос, — поспросил Стрелец.

— На правах победителя можешь пытать меня своими вопросами по меньшей мере до обеда, — рассмеялся резидент.

— Завидное предложение! Игорь, как думаешь, Зински сам решил перевести стрелки на Худа или это идея Миши?

— Боюсь, если мы и получим исчерпывающий ответ на этот вопрос, то очень не скоро, — не спеша произнес Игорь Прокопьевич. — Для Берлина Общеевропейская конференция, возможно, еще более важна, чем для нас. Незыблемость послевоенных границ для товарища Хонеккера станет хоть какой-то осязаемой гарантией существования ГДР.

Стрелец не стал ничего говорить вслух. Он отлично знал, что судьба Восточной Германии уже решена: не пройдет и двух десятков лет, как она будет инкорпорирована в Федеративную Республику. Слишком большая разница в уровне жизни между двумя странами и одним народом сыграет свою роковую роль.

— Учти, в Хельсинки сейчас будет твориться нечто невообразимое, — Игорь Прокопьевич сменил тему. — Финны впервые в своей истории принимают мероприятие такого масштаба. Тридцать пять государств, министры иностранных дел со всей Европы, плюс США и Канада. Вся полиция Суоми уже несколько месяцев на ушах, местная контрразведка шерстит каждый угол, а номеров в гостиницах не хватает даже для дипломатов средней руки. Половину делегаций расселяют на пришвартованных в порту теплоходах.

Стрелец усмехнулся: логистическую неразбериху он представил себе очень ясно. Как человек из будущего, советник прекрасно помнил, что первый этап Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, открывавшийся третьего июля семьдесят третьего года, стал для Хельсинки колоссальным организационным испытанием.

— А нас с Альбиной где планируете разместить? В посольстве? Или поплывем на корабле вместе со всеми? — поинтересовался советник.

— Посольство под завязку, но наших там уважают, — Кузнецов торжествующе улыбнулся. — Посол Степанов выбил для рабочей группы Громыко места в отеле Marski — в самом центре на проспекте Маннергейма. Это практически в двух шагах от дворца «Финляндия», где будет проходить мероприятие. Так что качаться на балтийских волнах вам с Альбиной совершенно точно не придется.

— Степанову за это спасибо, — заметил советник. — Альбина после последних событий заслужила немного комфорта и безопасности.

— Костя, с безопасностью там все очень серьезно, — признался полковник. — Насколько мне известно — а мне известно точно — территория вокруг твоего отеля круглосуточно патрулируется как полицейскими в форме, так и агентами SUPO в штатском. Обещают, что ни одному подозрительному персонажу не удастся даже приблизиться к местам проживания дипломатов.

— Обещать — все мастаки, а как там на самом деле выйдет, только время покажет, — советник посмотрел на резидента.

Стрелец внимательно слушал. Он знал, что Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе — это процесс, который займет годы, что именно в Хельсинки в июле семьдесят третьего года развернется жесточайшая битва за формулировки. СССР шел туда ради первого блока вопросов — так называемой Первой корзины — признания незыблемости послевоенных границ в Европе. А Запад с легкой рукой Киссинджера собирался намертво увязать статус границ с Третьей корзиной — правами человека и гуманитарным сотрудничеством, рассчитывая через этот болезненный для Кремля пункт получить мощный рычаг влияния на внутреннюю политику социалистического блока и воспрепятствовать наметившейся тенденции к единству Европы.

— Киссинджер, к слову, в Хельсинки сам не летит, — добавил Кузнецов, взглянув на друга. — Американскую делегацию официально возглавляет госсекретарь Уильям Роджерс. Но ты-то понимаешь, что «хитрый Генри» будет дергать за ниточки из Вашингтона.

— Теперь делать это ему будет гораздо сложнее, — довольно заметил советник.

— Спасибо вам с Альбиной, — Кузнецов с признательностью посмотрел на друга. — Киссинджер уже в курсе. Миллер доложил ему напрямую. Так что песенка Худа спета. Как, впрочем, и Шлезингера…

— А Шлезингер тут при чем? — уточнил Стрелец.

— Костя, неужели ты чего-то и не знаешь? — поддел товарища резидент. — Забыл фамилию директора ЦРУ?

— Прости, — поправился советник, — голова уже в Хельсинки. Не до директора, тем более бывшего… То есть круги по воде уже пошли, правильно я понимаю?

— Правильно, правильно, — усмехнулся резидент. — Киссинджер получил ответочку в своем собственном стиле и теперь не знает, на какую задницу присесть… Не все коту масленица!

— Громыко доложили?

— Доложили. И Громыко, и Андропову, и Леониду Ильичу, — полковник не смог скрыть хищную улыбку.

— Как отреагировали?

— Бурно! Наш шеф сказал, что давно мы не держали противника за горло так крепко! Тебе — персональная благодарность от председателя.

Глава 5

ГЛАВА 5

ХЕЛЬСИНКИ

Июль 1973 года. Хельсинки. Международный аэропорт Вантаа/Сеутула

Долететь из Бонна в Хельсинки можно было только с пересадкой во Франкфурте-на-Майне или в Мюнхене. Варианты с поездом и паромом советник не рассматривал: каждая минута была на счету. Хельсинки встретил их с Альбиной на редкость сухой и жаркой погодой. Мощный антициклон принес яркое солнце, зной и отсутствие осадков, что казалось совершенно непривычным для Финляндии. Но Альбине нравилось. Она любила такие ясные дни, когда не надо думать о так некстати забытом зонтике или промокших туфлях.

Советник замер на верхней ступеньке трапа, с жадным любопытством человека из XXI века оглядывая панораму главных воздушных ворот Финляндии образца семьдесят третьего года.

Контраст с футуристическим хабом будущего, который Стрелец помнил по прежней жизни, оказался ошеломляющим. Пассажирский терминал Вантаа, построенный к Олимпиаде пятьдесят второго года, уже не напоминал скромный деревянный аэровокзал, но и размаха, который он приобрел в следующем столетии, еще не имел. Это было удивительно компактное здание из стекла и бетона. Никаких«рукавов», ведущих в зону прибытия, - пассажиры спускались по обычным металлическим лестницам прямо на летное поле, где их уже поджидали старомодные автобусы.

Построенный в сельской местности посреди роскошного лесного массива, в первое время аэропорт даже назывался по имени близлежащей деревни - Сеутула. Позже деревня дорастет до города и станет называться Вантаа. А пока все было скромно, по-скандинавски сдержанно и даже несколько провинциально. Правда, в зоне прилета царило сумасшедшее оживление.

Хельсинки впервые принимал мероприятие подобного масштаба, и это чувствовалось во всем. Пространство терминала, отделанное светлым деревом и серым гранитом, было буквально забито людьми в строгих деловых костюмах и военных мундирах. Дипломаты, технические секретари, переводчики и журналисты со всей Европы, США и Канады смешались в многоязычную, шумную толпу. Там-сям ярко озаряли пространство репортерские фотовспышки, а воздух был пропитан ароматом качественного табака, свежего кофе и предвкушения. Предстоящее Общеевропейское совещание виделось событием беспрецедентным и совершенно новым.

Стрелец внимательно осмотрелся и молниеносно выхватил из толпы людей из местной контрразведки SUPO. Финских оперативников в штатском, отличавшихся идеальной выправкой и чересчур внимательными глазами, определить было легко. Они стояли едва ли не у каждой колонны, внимательно фиксируя всех прибывающих пассажиров.

- Костя, посмотри, как здесь чисто. И совсем не похоже на Москву или Бонн, - тихо, стараясь не привлекать излишнего внимания, произнесла Альбина, ближе прижимаясь к плечу мужа. Перелет с пересадкой изрядно утомил ее, но в глазах горел живой интерес к новому месту.

- Это Скандинавия, милая. Тут своя эстетика, - уверенно ответил Стрелец. - Торжество скромности и экологичности. Ничего - напоказ, все только со смыслом и по необходимости. Суровый климат и особые требования к уюту. Это у них даже как-то называется, я забыл.

Прямо у зоны паспортного контроля их уже ждал плотный мужчина в белоснежной рубашке с коротким рукавом. Альбина с сожалением подумала, что не взяла из дому такую для Кости. Это был офицер протокольного отдела советского посольства. Заметив советника, он сделал шаг навстречу и коротко, по-военному кивнул:

- Товарищ Басов, Альбина Арсеньевна, с прибытием в Суоми. Пройдемте за мной, для вас открыт дипломатический коридор.

Благодаря тому, что Басовым не пришлось стоять в длинной очереди на паспортный контроль, формальности были завершены быстро. Черная «Волга» с дипломатическими номерами посольства СССР ждала их прямо у выхода из терминала. Машина плавно тронулась и вскоре выехала на Туусуланвяйля - шоссе, связывавшее аэропорт Вантаа/Сеутула с финской столицей.

Стрелец откинулся на мягкое сиденье автомобиля, не отрывая взгляда от окна. За стеклом проплывали пейзажи июля семьдесят третьего года. Настроение было отличным, а внутри росло волнение путешественника во времени. Ему предстояло своими глазами увидеть Хельсинки таким, каким этот город был до его рождения.

Контраст с футуристическим мегаполисом будущего оказался разительным. Поток машин был на удивление редким. Лишь время от времени навстречу попадались видавшие виды «Фольксвагены», новенькие шведские «Саабы» и непривычные глазу Стрельца старые модели «Фиатов». По обеим сторонам дороги плотной стеной стоял густой хвойный лес, который лишь ближе к черте города начал уступать место аккуратным малоэтажным домам из красного кирпича и светлого бетона. А вот и столица! Из окон посольского авто Хельсинки показался ему строгим, даже суровым городом, бережно вписанным в гранитные скалы.

- Константин Иванович, еще совсем недавно на месте этого шоссе была обычная грунтовка, - заметил сопровождающий из посольства.

Стрелец усмехнулся, ему было нелегко представить, что из международного аэропорта до столицы можно добираться по проселочной дороге. Альбина с любопытством оглядывалась по сторонам. Ее первое ощущение было смешанным: женщине казалось, что они едут не в город, а на курорт, расположенный в густой чаще - настолько сильное впечатление произвел на нее этот финский лес.

Вскоре шоссе перешло в проспект Маннергейма - главную транспортную артерию города. Городская архитектура действительно отличалась скромностью, даже некоторой провинциальностью. Альбина только сейчас поняла, что имел в виду ее отец, сравнивая финскую столицу с монументальным Ленинградом. Никаких стеклянных небоскребов и кричащей рекламы - только строгие ряды кварталов конца девятнадцатого века и шпили протестантских церквей. Изредка мимо, гремя по рельсам, проезжали желто-зеленые хельсинкские трамваи.

- Костя, посмотри, какое необычное здание, - Альбина слегка толкнула мужа локтем, указывая в окно.

Стрелец повернул голову. Справа, на берегу залива Тееленярви, сверкал ослепительно белый в лучах яркого июльского солнца дворец «Финляндия» - шедевр архитектора Альвара Аалто. Его монументальные, облицованные белоснежным каррарским мрамором стены были достроены совсем недавно. Именно там, в огромном концертном зале, через несколько дней тридцать пять министров иностранных дел должны были открыть первый раунд Общеевропейского совещания.

- Это дворец «Финляндия», Альбина Арсеньевна. Наша главная рабочая площадка на ближайшие дни, - любезно ответил сопровождавший их сотрудник посольства.

«Волга» плавно повернула налево и затормозила у строгого, современного здания. На фасаде красовалась лаконичная вывеска: Hotelli Marski. У входа толпились репортеры с громоздкими телекамерами, сновали полицейские, а у парадного подъезда выстроились представительские лимузины со всей Европы.

- Приехали, товарищ Басов.

* * *

Июль 1973 года. Вашингтон, Белый дом, Западное крыло. Кабинет советника по национальной безопасности

Генри Киссинджер стоял у высокого окна своего углового кабинета в Западном крыле Белого дома, спиной к массивному письменному столу, заваленному шифровками со всех концов света. За стеклом, в густой утренней дымке, тихо шелестел Розовый сад.

Уотергейтский скандал, точно гигантский спрут, с каждым днем сжимал щупальца на горле администрации президента Никсона. Сенатский комитет под руководством Эрвина копал глубоко, пресса заходилась от ярости, а предатель Джон Дин уже начал давать показания. Пока слово бывшего советника Белого дома против слова президента, но опытный Киссинджер чувствовал: этим дело не кончится. Хуже всего было то, что сенатор-демократ Сэм Эрвин, который изображал из себя «простого деревенского юриста», добился трансляции заседаний комиссии по телевидению. «Хитрый Генри» пребывал в полнейшей уверенности: это конец, пришло время выходить на запасной аэродром.

Никсон был взвинчен, параноидально подозрителен и часами просиживал за закрытыми дверьми, глуша стресс огромными дозами виски. В такой обстановке Белый дом напоминал пороховой погреб, в котором не хватало лишь одной искры, чтобы разнести в щепки не просто администрацию, а всю вертикаль исполнительной власти США.

И роль этой искры могла выполнить злосчастная пленка, которую только что доставили из Западной Германии.

Киссинджер обернулся, его взгляд упал на тонкую папку с грифом «Top Secret / Sensitive», которую полчаса назад принесла его персональный секретарь Виктория Кристенсен. Советник по национальной безопасности с выражением брезгливого отвращения на лице рассматривал фотографии Джека Зински, сделанные парнями генерала Вольфа. Судя по тому, что видел Киссинджер, работать восточные немцы умели быстро и эффективно.

Судьба спятившего агента совершенно не интересовала будущего госсекретаря Соединенных Штатов, говнюк получил по заслугам. «Хотя было бы лучше, если бы он исчез совсем, - подумал рациональный Генри. - От этих динозавров времен Даллеса одни только проблемы. Ковбои недоделанные!»

Здесь великий политический комбинатор был не прав. Старая школа на то и была старой школой, что неизменно чтила традиции и правила американской разведки. Такие как Зински или Худ отношения к ней не имели. Но Киссинджеру надо было спустить пар, в противном случае он и сам мог наделать опрометчивых шагов.

В шпионских играх Холодной войны существовало незыблемое правило - принцип «правдоподобного отрицания». Агент мог провалиться, его могли поймать с поличным, но руководство всегда должно было иметь возможность заявить: «Мы понятия не имеем, кто этот человек, это его личная инициатива». Худ и его дружок растоптали эту норму. Вопрос только в том: добровольно или под влиянием химии агент Зински дал свои показания.

С самого начала Генри Киссинджер более чем скептически относился к идее Общеевропейского совещания, видел его бессмысленным и бесполезным, но и проигнорировать не мог. Неучастие США в мероприятии грозило ослабить НАТО, союз между США и Западной Европой и дать русским опасную иллюзию того, что они могут влиять на судьбу континента. Это в планы великого политического комбинатора никак не входило.

Возиться с пресловутой Третьей корзиной ему с самого начала не особенно хотелось, для этого Генри был достаточно циничным человеком, но гуманитарные вопросы оставались единственным рычагом, за который можно было потягать Советский Союз, если уж встреча в Хельсинки все-таки состоится. И вот теперь эта чертова пленка с признанием о нападении на квартиру советского дипломата в Бонне по приказу резидента Худа. Ко всему прочему, потерпевший оказался еще и зятем замминистра иностранных дел СССР. Киссинджер знал, что в брежневской культуре советского политического руководства к семьям относились бережно. Администрация Никсона оказалась в дерьме по самые брови.

Если русские или восточные немцы сольют эти пленки в прессу, случится термоядерный взрыв. На фоне Уотергейта официальное, документально подтвержденное обвинение ЦРУ в вооруженном налете в столице ФРГ станет для Никсона концом. Демократы в Сенате сожрут президента за три дня. А игры Киссинджера с Китаем, построенные на противоречиях между КНР и СССР, потеряют не только смысл, но и динамику, внешняя политика США окажется парализованной на десятилетие.

«Где же этот «Мистер Нет»? Почему он не звонит?» - Киссинджер посмотрел на часы, пытаясь сообразить, сколько сейчас в Москве. Он чувствовал, что ожидание напрасно, а первый шаг, как бы не ломало, придется сделать самому. Но для звонка нужен был другой повод. Какой-нибудь протокольный, абсолютно естественный предлог, который позволит начать разговор на уровне глав внешнеполитических ведомств, - Киссинджер уже видел себя в кресле госсекретаря, - в процессе которого можно будет плавно, как бы между прочим, перейти к главному - к боннскому инциденту и условиям политического торга.

Советник по национальной безопасности взял ручку, пододвинул к себе чистый блокнот с тисненым гербом Белого дома и начал выстраивать логическую матрицу предстоящих телефонных переговоров. Шахматная партия такого уровня требовала просчета на десять ходов вперед. Он разделил лист на три сектора, набрасывая варианты возможных предлогов.

«Вариант первый: Ближневосточный кризис.

Суть: Запросить актуальную позицию Кремля по возобновившимся перестрелкам в районе Суэцкого канала между Египтом и Израилем.

Плюсы: Тема горячая, всегда в повестке дня, идеально подходит для уровня Киссинджера.

Минусы: Слишком прозрачно».

«Громыко сразу поймет, что Суэц - это лишь дымовая завеса, поскольку реального обострения, требующего ночного звонка, там сейчас нет, - Киссинджер невысоко оценил идею. - Советский министр вежливо выслушает, отделается дежурными фразами и закроет тему, оставив меня ни с чем».

«Вариант второй: Процедурный регламент Хельсинки.

Суть: Обсудить очередность выступлений глав делегаций в первый день саммита, под предлогом оптимизации рабочего расписания.

Плюсы: Напрямую связано с текущей географией события.

Минусы: Слишком мелко».

Вопросами регламента и очередности речей занимаются клерки протокольного отдела посольств или, максимум, первые секретари. Если советник по национальной безопасности США лично звонит министру иностранных дел СССР, чтобы обсудить, кто выступает третьим, а кто четвертым - это свидетельство скрытой истерики. «Громыко будет смеяться мне в лицо!» - с досадой признался себе Генри.

«Вариант третий: Протокол безопасности SUPO, логистический хаос и угроза теракта.

Суть: Выразить официальную обеспокоенность Вашингтона перегруженностью Хельсинки. Город принял тридцать пять делегаций, мест в отелях не хватает, половину дипломатов расселяют на теплоходах в порту. Финская полиция безопасности работает на пределе возможностей. Мы располагаем сведениями об активизации левых радикалов… Предложить скоординировать усилия: Секретной службы США и Девятого управления КГБ для охраны ключевых точек, включая отель Marski, где расположилась советская рабочая группа.

Плюсы: Идеально. Тема безопасности делегаций - это легитимный повод для беспокойства на высшем уровне».

«А главное - этот предлог тематически, ментально связан со шпионской деятельностью, оружием и насилием, - подумал советник по национальной безопасности. - Это безупречный мостик, позволяющий заявить: «Кстати, о безопасности и безумных радикалах... В Бонне тут произошел один дикий случай с нашим бывшим сотрудником…»

Киссинджер с удовольствием обвел третий вариант красным маркером. Повод был найден. Теперь требовалось разработать стратегию политического торга - архитектуру обмена компромиссами.

Он прекрасно знал, чего хочет Кремль. Леонид Брежнев инициировал Хельсинкское совещание ради одной-единственной цели - юридического закрепления и признания Западом послевоенных границ в Европе. Так называемая Первая корзина переговоров. Для СССР и особенно для ГДР Эриха Хонеккера это была гарантия исторического выживания: признание незыблемости границ по Одеру - Нейсе и разделения Германии.

Запад же во главе с США собирался намертво увязать этот вопрос с Третьей корзиной - гуманитарным сотрудничеством, правами человека и свободой выезда, - планировал использовать Третью корзину как таран, который в будущем «размягчит» социалистический лагерь изнутри.

Но в последний момент карты были пересданы. Боннский провал Худа-Зински давал Громыко возможность полностью заблокировать Третью корзину, выставив США в глазах мировой общественности международными террористами. Но если «Мистер Нет» пойдет на этот шаг, никакого продолжения не будет, никакого признания границ. «Вот что я должен ему объяснить», - решил Киссинджер.

Генри перевернул страницу и разделил следующий лист на две колонки, выстраивая границы возможных уступок.

«Линия обороны США (или что мы требуем от русских):

1. Безоговорочное изъятие оригинала и всех копий магнитофонных записей допроса Зински из каналов КГБ и Штази. Материалы должны быть запечатаны в архив Лубянки под личную гарантию Андропова.

2. Официальное молчание советской стороны. Инцидент в Бонне не должен быть упомянут ни в одной дипломатической ноте, ни на одном закрытом или открытом заседании в Хельсинки.

3. Полное блокирование любых публикаций в прессе».

«Цена компромисса (или что США готовы отдать взамен):

1. Сдача позиций по Первой корзине: США соглашаются на жесткую советскую формулировку о «незыблемости и неприкосновенности» существующих границ в Европе, отказавшись от попыток внести туда лазейки о возможности их «мирного изменения». Это колоссальный подарок для Брежнева и Хонеккера, который искупает любые шпионские обиды.

2. Размытие Третьей корзины: Вашингтон соглашается перевести наиболее острые пункты о правах человека, свободе информации и выезде граждан из статуса обязательных к исполнению юридических норм в разряд чисто декларативных, рамочных заявлений. США добровольно притупляют свой главный идеологический инструмент.

3. Кадровое подношение: Киссинджер официально подтвердит Громыко, что Уильям Худ навсегда отстранен от дел, а американская резидентура в Бонне переходит под контроль разумного и рассудительного Дэвида Миллера, с которым КГБ сможет выстраивать предсказуемые отношения.

«Это честный обмен, - Киссинджер отложил ручку и удовлетворенно прищурился. - Громыко - реалист. Он не станет менять вечность на сиюминутную справедливость - на скандал в газетах. Он заглотит эту наживку».

Советник по национальной безопасности взглянул на аппарат правительственной связи с президентской эмблемой на диске. «Пора! А что, если Громыко отправит меня ко всем чертям? - закралась в голову предательская мысль. - Нет! Этого не может быть просто потому, что не может быть!»

«Хитрый Генри» не умел проигрывать. Даже не столько потому, что просчитывал ситуацию лучше других (умников хватало), сколько потому, что в нем самом отсутствовала та часть человеческого характера, которая отвечала за поражение. Он верил в силу Realpolitik - чистой, циничной политики интересов, лишенной всяких иллюзий и морали.

Он решительно протянул руку, снял трубку и, дождавшись безличного ответа оператора спецсвязи на специальном коммутаторе Белого дома, произнес абсолютно ровным голосом:

- Говорит советник Киссинджер. Срочно дайте засекреченную линию с Министерством иностранных дел СССР. Соедините меня с министром Громыко. Цель звонка — согласование протокола безопасности по Хельсинки.

* * *

Июль 1973 года. Хельсинки. Отель Marski

Лобби отеля Marski, декорированное светлым деревом и шлифованным гранитом, поражало той самой совершенной скандинавской сдержанностью: вроде ничего особенного, а чувствуешь себя превосходно. Однако ожидаемой тишины здесь не было и в помине. Вестибюль гудел как растревоженный улей: портье лихорадочно перебирали бланки заселения, технические секретари европейских миссий на ходу сверяли списки, а в воздухе клубился табачный дым. Никаких компьютеров не было и в помине.

Сопровождающий из посольства уверенно провел Басовых в обход общей очереди на стойку регистрации - прямиком к лифтовому холлу, где у дверей дежурили двое рослых офицеров в безликих штатских костюмах - оперативники SUPO. Финны профессионально осмотрели гостей, но, заметив зеленые дипломатические паспорта в их руках, отступили, освобождая проход.

Кабина просторного лифта бесшумно подняла Басовых на этаж, который был полностью арендован для советской делегации. Здесь царила деловая, сосредоточенная атмосфера. Наряду с жилыми номерами на охраняемом этаже обустроили закрытые рабочие зоны и посты собственной безопасности. Советские дипломаты, как, впрочем, и их коллеги из других стран, панически опасались прослушки.

Стрелец заслуживал того, чтобы увидеть записки Киссинджера. Но - не в этой жизни. Хотя степень озабоченности советника по национальной безопасности США комбинацией русских говорила сама за себя!

Глава 6

ГЛАВА 6

REALPOLITIK В ДЕЙСТВИИ

Июль 1973 года. Москва. Смоленская площадь. Кабинет министра иностранных дел

« А вот и Генри», — обычно не склонный к проявлению эмоций Андрей Андреевич Громыко широко улыбнулся. Предстоящий разговор должен был стать кульминацией боннской многоходовки, возможность которой так кстати возникла на ровном месте.

— Слушаю вас, господин Киссинджер, — сухо, тщательно артикулируя каждое слово, произнес Громыко по-английски.

Собеседник не мог видеть, что холодный тон министра совершенно не соответствует выражению лица. Зато дистанция была установлена сразу. В этом раунде в роли просителя выступали Соединенные Штаты.

— Добрый вечер, господин министр, — Киссинджер постарался придать своему хрипловатому баритону оттенок легкости и беззаботности. — Рад, что застал вас до вылета в Хельсинки. Надеюсь, что у вас и у Леонида все хорошо.

— Спасибо, — ответил Громыко и добавил после небольшой паузы:

— Желаю, чтобы и у Дика все сложилось наилучшим образом.

— Мы в Вашингтоне испытываем некоторое беспокойство относительно безопасности мероприятия в Хельсинки.

— Генри, вы хотите меня о чем-то предупредить?

— Ничего конкретного, но, по нашим сведениям, левые радикальные группировки готовят нападение на Совещание.

— Мне докладывали, что финская полиция отлично справляется с возложенной на нее задачей, — ответил Громыко, не делая ни полшага навстречу американцу.

— Хельсинки не предназначен для такого крупного форума, некоторые участники вынуждены жить на теплоходах… — Генри никак не мог направить разговор в необходимое ему русло.

— Об этом надо было думать, когда выбирали место для проведения Совещания, — ответил советский министр.

— Лучше поздно, чем никогда, — заявил советник по национальной безопасности. — Белый дом предлагает скоординировать усилия Секретной службы США и Девятого управления КГБ для охраны ключевых объектов, включая отель Marski, где расположилась ваша рабочая группа.

— Мы ценим вашу заботу о безопасности нашей рабочей группы и комфорте финской SUPO, господин Киссинджер, — спокойно ответил Громыко. — Советский Союз приложил много сил, чтобы это Совещание в принципе состоялось. Неужели вы полагаете, что наша страна не сможет защитить свою делегацию?

— Ну что вы, господин Громыко, у нас нет ни малейших сомнений в профессионализме ваших спецслужб, — ответил Киссинджер.

— В таком случае, если у вас нет других тем для разговора, позвольте откланяться. Времени у меня действительно в обрез.

— Разумеется, господин министр, — Киссинджер никак не мог нащупать верный тон. — Соединенные Штаты стремятся к стабильности на европейском континенте и в мире в целом. Однако, как вы знаете, стабильность — это комплексное понятие.

— Хорошо, что в Вашингтоне это понимают.

— У нашего госсекретаря имеются четкие инструкции, — то, что Громыко не завершил разговор, дало американцу надежду.

Он на ходу перестраивал план атаки на советского министра:

— Уильям Роджерс направляется в Хельсинки с одной целью — увязать территориальные формулировки повестки с Третьей корзиной — вопросами гуманитарного сотрудничества. И хотя лично я не сторонник подобных крайностей, но мы не можем игнорировать общественное мнение Запада. Избиратели просто не поймут нас, если мы одобрим мандат, игнорирующий права человека.

— Генри, вы хотите, чтобы советская сторона позаботилась о комфорте и спокойствии ваших избирателей? Взяла на себя часть издержек, вызванных Уотергейтским скандалом? Странная наивность для такого искушенного человека, как вы, — холодно ответил министр.

— Андрей, я ценю нашу дружбу и хотел бы предупредить, Роджерс проявит твердость в этом вопросе.

— Твердость — хорошее качество для дипломата, Генри, — отстраненно начал Громыко. — Но она должна опираться на твердую почву. Иногда обстоятельства складываются так, что излишняя принципиальность в абстрактных вопросах гуманитарного характера начинает выглядеть… двусмысленно. Особенно когда реальные действия отдельных служб отдельных государств разительно расходятся с высокими декларациями о правах человека и безопасности, о которой вы так печетесь.

На другом конце земного шара, в Западном крыле Белого дома, Киссинджер почувствовал, как по спине пробежала дрожь предвкушения. Намек Громыко был прозрачным. Русские готовы разыграть боннскую карту. Наступил тот самый момент, ради которого Киссинджер организовал этот звонок, — момент реального политического торга. Советник по национальной безопасности хищно усмехнулся. Теперь игра пошла по известным правилам.

— Господин министр, — Киссинджер доверительно понизил голос. — Мы живем в усложняющемся мире, где порой случаются досадные инциденты. Отдельные лица не успевают за переменами и время от времени могут совершать безответственные поступки, продиктованные личными фобиями. Накануне в Бонне произошло именно такое столкновение.

Громыко внимательно слушал американца. Он отлично понимал, что более подходящего момента для политического торга с США не представится, и ждал предложения, от которого не сможет отказаться.

— Один психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ предпринял частную, абсолютно незаконную инициативу в отношении советского дипломата, — вкрадчивым тоном продолжал Киссинджер. — Резидентура США в ФРГ не имеет к этому безумию никакого отношения. Более того, Уильям Худ, допустивший хаос в своем подразделении, уже навсегда освобожден от занимаемой должности и отправлен в Штаты. Дела в Бонне принимает разумный и прагматичный Дэвид Миллер. Мы считаем этот инцидент исчерпанным и закрытым.

Андрей Андреевич неопределенно хмыкнул. Звук, раздавшийся в трубке, заставил американца внутренне подобраться.

— Частная инициатива, говорите? Психически нестабильный бывший сотрудник ЦРУ? — Громыко сделал паузу, желая пощекотать Киссинджеру нервы. — У Советского Союза имеются весьма детальные документальные свидетельства, включая аудиозаписи допросов и фотоматериалы, которые заставляют усомниться в версии о… частной инициативе. Из этих материалов со всей очевидностью вытекает, что налет на квартиру нашего дипломата Басова координировался на самом высоком уровне американскими спецслужбами в Бонне. Это прямое нарушение международного права, господин Киссинджер. Настоящий международный терроризм.

— Мы не имеем убедительных доказательств того, что это признание было сделано добровольно, — американец решил понизить градус напряжения.

— Если эти документы станут достоянием общественности, — продолжал министр, — а то, что европейская пресса проявляет к Хельсинки колоссальный интерес, ни для кого не секрет, — боюсь, это окончательно похоронит любые разговоры о взаимном доверии. Нам будет крайне трудно объяснить нашему народу, почему мы должны согласовывать гуманитарные принципы с государством, которое игнорирует все нормы закона, и чьи официальные представители устраивают вооруженные налеты на семьи наших сотрудников.

Киссинджер пододвинул к себе блокнот и перешел к главному — к цене обмена. Момент для тактического компромисса наступил.

— Андрей, давайте говорить как реалисты, — Киссинджер всем своим телом, хотя собеседников разделяли тысячи километров, сигнализировал о готовности к большой сделке. — Газетные сенсации преходящи. Публикация подобных материалов нанесет ущерб американской администрации, но она не изменит повестку дня. Мы ведь вместе с вами запускаем процесс на годы вперед. Соединенные Штаты прекрасно понимают важность Первой корзины для Леонида Ильича. У нас имеется возможность скорректировать инструкции для господина Роджерса. Мы согласимся без лишних дискуссий и условий утвердить советский проект повестки дня в части формулировок о незыблемости и неприкосновенности существующих послевоенных границ в Европе. Это станет руководством к действию для экспертных групп на весь цикл переговоров.

Громыко молчал, предложение его устраивало. Закрепление формулировки о границах в качестве официальной цели для будущих переговоров — это именно то, ради чего Кремль шел на это Совещание. Комбинация советника Басова давала свои плоды на самом высшем уровне.

— Что же, это разумный подход, Генри, — наконец ответил главный советский дипломат. — Но у нас есть свое видение. Нам нужны гарантии по Третьей корзине. Ее трактовка в американских проектах по-прежнему выглядит как попытка легализовать вмешательство во внутренние дела социалистических стран.

— Мы готовы пойти навстречу, — быстро продолжил Киссинджер, чувствуя, что нащупал почву для соглашения. — Вашингтон проинструктирует Роджерса смягчить позицию при голосовании по контурам гуманитарного блока. Мы согласимся убрать требования о жестких юридических механизмах контроля над свободой информации и выезда граждан. Пусть эти пункты на следующем этапе обсуждаются в плоскости общих, рамочных деклараций. Взамен Белый дом ожидает от советской стороны понимания в вопросе, касающемся инцидента в Бонне.

— И как вы это себе представляете в вашем Вашингтоне? — улыбнулся Громыко.

— Оригиналы и все копии злосчастных допросов должны быть изъяты из оперативного оборота и погребены в архивах, а лучше — уничтожены… Под личную гарантию Юрия Андропова. Полное информационное молчание. Инцидент хоронится навсегда.

Громыко выпрямил спину. План торга Киссинджера был циничен, но он полностью устраивал Кремль. Реальная геополитическая выгода на старте общеевропейского процесса стоила дороже скандала в прессе.

— Что ж, господин Киссинджер, — подвел итог министр. — Мы готовы принять ваше предложение как основу для координации действий наших делегаций в Финляндии. Если господин Роджерс на этой неделе проявит надлежащий реализм и будет действовать в рамках поправок, о которых вы мне так любезно сообщили, Советский Союз не станет поднимать шум. Материалы, которые вас так беспокоят, останутся недоступными для общественности. Мы умеем держать слово, когда речь идет о долгосрочных интересах.

— Прекрасно, Андрей. Рад, что мы нашли взаимопонимание, — Киссинджер мысленно выдохнул, чувствуя, как его отпускает напряжение. — Желаю вам успешного полета. Роджерс будет проинформирован в течение получаса.

* * *

Июль 1973 года. Хельсинки. Прогулка по городу

В первые дни июля семьдесят третьего года в Финляндии установилась невиданная по тем временам жара. Градусник термометра не опускался ниже двадцати пяти градусов, что было совершенно нетипично и непривычно для местных жителей. В сельскохозяйственных коммунах люди в буквальном смысле молились о дожде. Да и гости Общеевропейского совещания, спускаясь с трапа в Хельсинки обнаруживали, что их представления об этой северной стране носят предвзятый характер.

В Хельсинки природное тепло дополнительно подогревалось накалом политических страстей. После разделения Европы и мира на два основных лагеря — капиталистический и социалистический, после опыта применения ядерного оружия это была первая удавшаяся попытка собрать всех заинтересованных за одним столом. Отказалась лишь Албания, которая устроила мероприятию публичный бойкот. Первый секретарь ЦК Албанской партии труда Энвер Ходжа обвинил СССР и США в тайном социал-империалистическом сговоре ради раздела сфер влияния в Европе.

Коллега Басова из советского посольства в Финляндии Аркадий Дворников в перерыве между подготовительными заседаниями рабочей группы вызвался показать Стрельцу и Альбине город. Аркадий с самого начала вызвал в советнике симпатию. Восприимчивый ко всему новому, любопытный и начитанный Дворников оказался отличным собеседником.

Они прогуливались по Эспланаде, наслаждаясь роскошными липовыми аллеями и восхищаясь коваными скамейками. Дворников сыпал историческими и политическими анекдотами, между делом пытаясь выяснить, как на актуальные политические процессы смотрят из Западной Германии. После подписания последних советско-немецких документов не без оснований считалось, что вся европейская политика теперь делается в Москве и Бонне. Дворникову хотелось иметь информацию из первых уст.

— Скажите, Константин, а как вы смотрите на демарш албанцев? — поинтересовался Аркадий.

— Если честно, никак, — ответил советник, — если рассматривать вопрос глобально. Только одна страна из тридцати шести отказалась прислать свою делегацию в Хельсинки. Все остальные не могут идти у них на поводу. А с точки зрения процедурной — положительно.

— Положительно? Почему? — удивился дипломат.

— Ну да, положительно. Согласно регламента Совещания все решения должны приниматься коллегиально, — напомнил советник. — А теперь представьте, какой хаос может внести в подобный принцип один категорически несогласный участник.

— Они сами на такое решились или им помогли? — Дворников задал беспокоивший его вопрос в лоб.

Стрелец растерялся. Он не знал правильного ответа на этот вопрос, но исключать вмешательство третьей стороны не мог.

— Аркадий, я бы с удовольствием ответил вам по существу, но Албания — не мой регион. Пока, во всяком случае. Я недостаточно осведомлен о происходящих там процессах.

— Ну а как вы думаете? — продолжал добиваться правды Дворников.

— Я бы не исключал… — многозначительно заметил Стрелец.

— А как вы думаете, кто?

— Что «кто»? — Стрелец даже замедлил шаг от неожиданности.

— Ну кто их мог подтолкнуть к осуждению Общеевропейского процесса?

— Ах, вы об этом! Не имею ни малейшего понятия, — ответил советник после паузы. — Обратите внимание на то, с кем они дружат, с кем дружат те, с кем они дружат, и так далее… Скорее всего, вы найдете ответ.

Стрелец посмотрел на жену. Он видел, что Альбина впервые после нападения на их квартиру смогла по-настоящему расслабиться. Боннский кошмар, преследовавший ее в последние дни, ушел на периферию сознания. Она с неподдельным любопытством оглядывалась по сторонам, подмечая идеальную чистоту тротуаров и особую грацию неторопливых местных жителей.

Они вышли к Сенатской площади. Стрелец был удивлен, он ожидал увидеть здесь засилье шведских «Вольво» и «Саабов», немецких «Фольксвагенов» или элегантных французских «Ситроэнов». Однако реальность оказалась совершенно иной. Прямо мимо них, погромыхивая на стыках брусчатки, не превышая скорости, ехали новенькие, сверкающие свежей краской «Жигули» — ВАЗ-2103, экспортная модель советского АвтоВАЗа.

Он сначала подумал, что это «Фиат», но нет — на решетке радиатора красовалась похожая на свирепую утку ладья с парусом на красном фоне. Стрелец отлично помнил этот логотип из альбома по истории советского дизайна. Следом за ней, проследовал угловатый «Москвич-412», за рулем которого сидел флегматичный финский старик в соломенной шляпе. А на стоянке, рядом модернистским зданием банка, аккуратно припарковалась пара последних моделей «Волги» — ГАЗ-24. Если бы не финские номерные знаки с латинскими буквами на черном фоне или белом фоне и не обилие заграничных вывесок вокруг, Стрелец мог бы подумать, что они гуляют где-нибудь по центру Ленинграда или в районе старой Риги.

Альбина первая задала вопрос, который вертелся у советника на языке:

— Аркадий, скажите, а они здесь что, ездят только на советских машинах? В Германии наших автомобилей мало.

— Верное замечание, Альбина Арсеньевна, — широко улыбнулся Дворников. — Финны люди бережливые, считают не то что каждую марку, но каждый пенни, поэтому относятся к покупкам в высшей степени рационально. До последнего времени наши отечественные легковушки преобладали на рынке. Да что тут говорить: даже их дорожная полиция оснащена «Москвичами»!

— Надо же, — пробормотал Стрелец. — А сколько стоит, скажем, «Волга»?

— Двадцать тысяч, плюс-минус.

— Дороже чем в Союзе. Отличный бизнес, — заметил советник. Из советских фильмов он помнил, что в СССР даже с рук спекулянтов «Волга» стоила не больше пятнадцати тысяч.

— Не совсем так, — смутился Дворников. — Двадцать тысяч — это цена в финских марках.

— Вот как?! И каково же соотношение? Сколько это в наших деньгах?

— Чуть больше двух тысяч, — ответил Дворников, глядя в пол.

— Так ведь «Жигули» у нас… — ахнула Альбина.

— Как-то так. Но, похоже, и это время проходит, — продолжал Аркадий. — На местный рынок поступает все больше и больше европейских моделей. Автодиллеры потихоньку перекраивают предпочтения потребителей, импортируют из капстран бюджетные автомобили, которые стоят ненамного дороже наших, но выглядят привлекательнее и более комфортны. Кроме того считается, что шведские марки лучше адаптированы к суровой финской зиме.

— А куда смотрит наше торгпредство? — поинтересовался Стрелец.

— Они не могут повлиять на отечественный автопром, поэтому наращивают обороты, продавая тяжелую технику и танки, — не стал скрывать Дворников.

— То есть сдались без боя, — как всегда не в бровь, а в глаз выдала Альбина. — Ну и хорошо, пусть продают на родине. У нас в стране свой спрос на долгие годы вперед!

— Не то чтобы сдались, — вынужден был признать Аркадий. — Но дело идет к тому.

Экономические связи между СССР и Финляндией в начале семидесятых годов переживали свой золотой век. Основой этого процветания было двустороннее соглашение о клиринговой торговле, заключенное вскоре после войны. Это была простая система: Финляндия и Советский Союз торговали друг с другом без использования дефицитной свободно конвертируемой валюты. Все расчеты велись в условных клиринговых рублях, аккумулированных на специальных счетах в Банке Финляндии и Внешторгбанке СССР. На сколько Советский Союз поставлял на финский рынок сырья и товаров, ровно на такую же сумму Хельсинки обязан был поставить в СССР готовой продукции. Баланс должен был сходиться до копейки в конце каждого пятилетнего планового периода.

Система работала как швейцарские часы. СССР был для Суоми главным, абсолютно надежным и ненасытным рынком сбыта. Финские судоверфи в Турку и Хельсинки были загружены советскими заказами на строительство ледоколов, буксиров и грузовых судов для сибирских рек на десятилетия вперед. Финская кабельная и целлюлозно-бумажная промышленность отправляла на восток миллионы тонн первоклассной бумаги, картона и силовых кабелей, которые использовались на грандиозных стройках пятилеток от Урала до Дальнего Востока. Финны строили Костомукшский горно-обогатительный и Светогорский целлюлозно-бумажный комбинаты, создавая инфраструктуру посреди карельской тайги.

А взамен Советский Союз поставлял энергоносители: нефть и нефтепродукты, каменный уголь и кокс; металлопрокат, цветные металлы минеральные удобрения, химию, автомобили, тракторы… СССР строил для финнов первую в их истории атомную электростанцию «Ловииса». Финляндия жила на советском энергетическом пайке, получая сырье по очень выгодным клиринговым ценам, что делало ее экономику невероятно конкурентоспособной на Западе.

— К сожалению, времена меняются, — продолжал Дворников. — Хотя советско-финское акционерное общество Konela создало на территории страны мощнейшую дилерскую и сервисную сеть, а для простого человека, для рядового финского инженера, школьного учителя или фермера советская «Лада» или «Москвич» остаются идеальным выбором, люди хотят разнообразия.

— Понятно, Аркадий, — грустно ответил Стрелец. — По цене нам все еще нет равных, но когда на полную мощность заработает вторичный рынок, нам не поздоровится.

— Да ладно тебе, Костя, вот умеешь же ты находить то, чего не видят другие, — заметила Альбина. — Посмотри лучше, какая красота кругом. И морем пахнет, словно мы на курорте.

— Ты же не любишь Балтику, милая! Или это не для тебя она слишком холодная?

— Сегодня меня все устраивает… — Альбина не успела договорить фразу.

Навстречу им промчался мотоциклист, шумно совсем не по-фински развернулся и затормозил около советника. Стрелец отшатнулся. Сцена собственной смерти на оживленном перекрестке в Боготе всплыла перед глазами. Он сделал шаг вперед, прикрывая собой Альбину. Мотоциклист, не заглушая двигателя и не снимая шлема, только небрежно откинув забрало, пвыпалил:

— Господин Басов?!

И, не дожидаясь ответа, вручил ему пухлый конверт, который был подозрительно похож на тот, что накануне оставили в кухне его боннской квартиры оперативки генерала Вольфа. Альбина широко раскрытыми глазами смотрела в спину стремительно удалявшемуся байкеру. Стрелец осторожно поворачивал в руках посылку, пытаясь понять, от кого она. Дворников недоуменно наблюдал за происходящим. Он еще не знал, что советник Басов играет в опасные игры.