Кремлевский гамбит 1

Глава 1

ГЛАВА 1

ИНТЕРЕСЫ

Генсек Брежнев не любил летать. Однако добраться до Вашингтона другим способом человеку его статуса и положения едва ли было возможно. Если только морем, но этот вариант не рассматривался в принципе. Для подобного предубеждения у Леонида Ильича имелись веские основания. Еще будучи Председателем Президиума Верховного Совета СССР, Брежнев чуть не погиб в небе: во время официального визита в Африку его самолет над Алжиром атаковал французский истребитель.

Инцидент произошел в ста тридцати километрах от города Алжира на высоте свыше восьми тысяч метров и оставил самые неприятные воспоминания. Француз несколько раз обстрелял советский гражданский борт, и только мастерство пилота Бориса Бугаева спасло жизнь Леонида Ильича. Тогда разгорелся довольно серьезный международный скандал, но последовавшие за этим масштабные события отвлекли внимание общественности. Публика быстро забыла об акте воздушного бандитизма, чего нельзя сказать о самих участниках перелета. Более или менее приемлемого объяснения случившемуся французская сторона так и не дала.

Погода за окном стояла отвратительная. Прогноз по всему маршруту был еще хуже. Даже встал вопрос об отмене рейса. Мнения в окружении советского лидера разделились. Брежнев, несмотря на свою нелюбовь к авиации, не хотел начинать высокий государственный визит со срыва программы. Слишком дорого ему дался этот прорыв на международной арене. Холодная война изменила восприятие СССР на Западе: из союзника и победителя фашизма страна превратилась в главного геополитического антагониста. Теперь влияние Москвы безоговорочно признавали лишь в соцлагере, а также в ряде развивающихся стран Африки, Азии и Латинской Америки.

Советский Генсек видел положение дел иначе. Он стремился любой ценой превратить непримиримое соперничество во взаимовыгодное сотрудничество. Показывать идеологическому противнику, что он испугался грозы, в планы Леонида Ильича точно не входило.

Не все члены Политбюро, приехавшие во Внуково провожать Генсека за океан, разделяли его оптимизм. Некоторые и вовсе рассчитывали на несчастный случай над Атлантикой. Отправляясь с официальным визитом в Вашингтон, Брежнев шел по тонкому льду: перспектива оставалась туманной, а за спиной зрело недовольство.

Уверенности придавали два обстоятельства. Во-первых, предназначенные для подписания документы были заранее проработаны до последней запятой. Во-вторых, за организацию перелета отвечал все тот же Борис Бугаев — теперь уже министр гражданской авиации СССР. Он лично сопровождал Леонида Ильича.

Аэродром Внуково-2 встретил правительственный кортеж проливным дождем. Потоки воды заливали взлетно-посадочную полосу, размывая силуэт новенького бело-синего Ил-62М. На перроне, прячась под однообразными черными зонтами, советского лидера ждала вся верхушка Политбюро: Суслов, Подгорный, Косыгин, Андропов... По советскому протоколу проводы за рубеж первого лица были праздничным ритуалом, но сегодня под маской церемониальной торжественности скрывалась тревога.

Брежнев вышел из лимузина, на ходу поправляя плащ. Дождь барабанил по зонтам, заглушая дежурные слова напутствий. Леонид Ильич медленно двигался вдоль шеренги своих соратников, пожимая руки и обмениваясь братскими поцелуями. Кто-то желал ему мягкой посадки искренне, понимая, какой груз ответственности ложится на плечи Генсека. Другие — те, кто втайне мечтал о дипломатическом провале, — улыбались натянуто.

— Смотри, Леонид Ильич, аккуратнее там с Никсоном, — негромко, наклонившись к самому уху Брежнева, произнес Председатель Президиума Верховного Совета Николай Викторович Подгорный, — как бы американцы нас вокруг пальца не обвели со своими обещаниями. Может, сошлешься на непогоду и перенесешь полет?

— С каких это пор, Николай, Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза стал бояться осадков? — Брежнев пристально посмотрел коллеге в глаза.

Подгорный взгляд прятать не стал, но и теплоты в нем не появилось.

«Ишь ты, перенести визит он захотел, — мрачно подумал Брежнев. — Перенести — значит отменить. Отменить все, что сделано за последние годы. Не дождешься, Николай Викторович!»

Эстафету подхватил председатель правительства. Алексей Николаевич Косыгин выглядел так, словно страдал от приступа зубной боли. В отличие от Подгорного, он возлагал на этот саммит большие надежды. Глава Совмина пожал руку Брежневу крепко, по-деловому:

— Лететь надо, Леонид Ильич. Экономика нуждается в этих соглашениях как никогда. Если подпишем договор по торговле, это развяжет нам руки на годы вперед. Удачного полета!

— Спасибо, Алексей Николаевич. Все, что наметили, постараюсь привезти, — кивнул Брежнев.

Верный Андропов, как обычно, сохранял маску непроницаемости. Приблизившись к председателю КГБ так плотно, чтобы никто посторонний не услышал, Брежнев прошептал:

— Всех к ногтю… Всех, до последнего гада!.. Невзирая на былые заслуги…

— Леонид Ильич, ни один не выскользнет! Обещаю! — так же шепотом ответил Андропов.

Суслов холодно кивал, ему претили затеянные Генсеком игры в разрядку. Михаил Андреевич был убежден: американцам верить нельзя.

У самого трапа Брежнев задержался и оглянулся на серую, затянутую тучами Москву. По старой русской примете сильный дождь в дорогу сулил удачу, но на сердце все равно было неспокойно. Он бросил короткий взгляд на Бориса Бугаева, который уверенно следовал за ним. Министр едва заметно кивнул — все под контролем.

На верхней платформе Леонид Ильич повернулся к провожающим. Как ни в чем не бывало улыбнулся своей фирменной жизнелюбивой улыбкой, высоко поднял руку в прощальном жесте и скрылся в проеме правительственного авиалайнера.

Тяжелая герметичная дверь главного борта страны захлопнулась с глухим щелчком. Шум дождя и гул аэродромной техники остались во вне. Тишину в салоне нарушал только негромкий, ровный звук вентиляции.

Генсек опустился в кресло и устало потер переносицу. Широкая улыбка, которую он секунду назад демонстрировал членам Политбюро, мгновенно исчезла с его лица. Брежнев выглядел измотанным. Он потянулся к карману за пачкой сигарет, но наткнулся на строгий взгляд Бугаева: все были в курсе, что врачи категорически запретили Леониду Ильичу курить. Чертыхнувшись про себя, он отдернул руку и повернулся к иллюминатору. По стеклу косыми струями стекала вода, а внизу черные зонты соратников уже устремились к поджидавшим их государственным автомобилям.

«Да что же это такое, — снова и снова задавал себе вопрос Брежнев, — лидер одной из двух самых могущественных на планете держав летит к другому и не может себе позволить выкурить сигарету?»

Министр гражданской авиации подошел ближе. Он слишком хорошо знал характер своего основного пассажира, чтобы не заметить глухого раздражения.

— Леонид Ильич, вы не на врачей злитесь, а на погоду, — негромко, с едва заметной улыбкой произнес Бугаев, аккуратно переводя разговор на безопасную тему. — Не стоит беспокоиться. Экипаж у нас опытный, лучший, можно сказать. Да, потрясет немного над Атлантикой, шторм обходить придется, но до Вашингтона доставим в лучшем виде. Точно по расписанию.

Брежнев перевел взгляд с залитого дождем иллюминатора на Бугаева. Раздражение уступило место благодарности. Уж кому кому, а Борису Генсек мог сейчас доверять.

— Да знаю я, Боря, знаю, — вздохнул Леонид Ильич, махнув рукой. — Дело не в циклоне. Просто… провожали меня сейчас так, словно я в один конец улетаю. Подгорный этот со своими советами под руку… Суслов как сыч смотрит…

— Как сыч — это пока ничего не подписано, Леонид Ильич, — уверенно ответил Бугаев. — А как привезете документы, первыми станут петь дифирамбы. Вы главное — там, у американцев, помните: на вас надеется весь советский народ, все прогрессивное человечество. А за полет не переживайте. Авиация не подведет.

Разговор прервал нарастающий шум двигателей. По правому борту мигнуло табло: «Пристегнуть ремни. Не курить». Борис Бугаев крепко пожал Генсеку руку и вышел из брежневского салона, направляясь в кабину пилота — во время взлета министр предпочитал находиться рядом с экипажем. Симпатичная стюардесса начала инструктаж.

Леонид Ильич поплотнее затянул ремень безопасности и откинулся на спинку кожаного кресла. Самолет медленно, словно нехотя, развернулся и замер в самом начале взлетно-посадочной полосы. За иллюминатором не прекращался ливень, тяжелые свинцовые тучи словно прижимались к самой земле. На мгновение Брежневу показалось, что лайнер ни за что не сможет оторваться от асфальта.

* * *

— Леонид Ильич, позволите, — в проходе показался министр иностранных дел.

— Присаживайся, Андрей, в ногах правды нет, — миролюбиво ответил Брежнев.

Правительственный борт набрал необходимую высоту. За облаками пелена дождя совершенно неожиданно сменилась слепящим солнцем — Генсеку даже захотелось прикрыть иллюминатор шторкой. Леонид Ильич внимательно посмотрел на министра и заметил, что, обычно невозмутимый, Громыко заметно волнуется.

— И тебе не по себе, Андрей Андреевич? — поинтересовался Генсек.

— Да вот как-то…

— Помнится, по дороге в Бонн ты был веселее.

— Не знаю насчет веселее, но увереннее точно был, — ответил Громыко.

— Тогда в чем дело?

— Немцев нам было чем прижать, а в Вашингтоне — ситуация совсем другая.

— Что ты хочешь сказать?

— Я сомневаюсь, что мы получим торговые преференции, — признался Громыко.

— А мы их и не получим… — после небольшой паузы ответил Брежнев.

Громыко отпустило. Идти навстречу американцам по гуманитарным вопросам, а именно они являлись условием для развития торгово-экономического сотрудничества, было для «Мистера Нет» настоящим самоубийством. Товарищи по партии подобного либерализма им обоим точно бы не простили.

Брежнев смотрел на министра иностранных дел и размышлял о том, как много последнему известно о заговоре. В этот раз Леонид Ильич с тяжелым сердцем покидал Москву. И дело было совсем не в штормовой погоде и не в строгом запрете на курение. Пока Андропов не выявил всех, кто стоял за недавним угоном советского истребителя с советского военного аэродрома Гроссенхайн, успокаиваться было рано.

Офицеры КГБ рыли землю, но ниточки заговора вели на самый верх — туда, где сидели люди, готовые пойти на любую провокацию, лишь бы сорвать его визит в Соединенные Штаты. Да что там визит в США! Их истинной целью было поставить жирный крест на политике разрядки и стремлении Генсека к мирному сосуществованию двух противоборствующих систем.

Брежнев пока напрямую не упрекал Андропова в том, что его передовой и самый многочисленный зарубежный отряд в Карлсхорсте у себя под носом проморгал заговор, но себе пометочку сделал. Больше всего Леонида Ильича беспокоило другое: если бы не боннская резидентура, то угон истребителя так и остался бы единичным происшествием не совсем адекватного авиационного техника. Именно аналитики из советского посольства в ФРГ первыми поняли, что побег — лишь часть куда более масштабного и опасного плана.

— Цели у нас, Андрей, в мае и сейчас — разные, — твердо произнес Леонид Ильич.

— Что вы имеете в виду? — осторожно поинтересовался министр.

— Для Брандта экономические контракты с СССР были вопросом будущего его страны, — уточнил Генсек. — Для американцев это не имеет стратегического значения. В Вашингтоне просто боятся нашего сближения с Федеративной Республикой. Наша дружба с немцами — вот что их по-настоящему беспокоит. Ну, и конечно, стратегический паритет. Мы ж не просто так наращивали производство ядерного оружия.

Громыко задумался, уставившись на гладкую полированную поверхность стола. Его знаменитая беспристрастность на секунду дрогнула, уступив место искреннему профессиональному азарту. Андрей Андреевич оценил глубину брежневского замысла. Американцы действительно очень настороженно относились к новой восточной политике Вилли Брандта, усматривая в ней угрозу раскола НАТО и потери тотального контроля над Западной Европой.

— Косыгин расстроится, — зачем-то произнес он.

— Ну, знаешь, настроение Косыгина — не критерий, — впервые за это хмурое утро Брежнев рассмеялся. — Привезем ему из Америки подарок поскромнее.

— Значит, Леонид Ильич, вы хотите сыграть на интересах? — Громыко поднял взгляд на Брежнева. — Красиво.

— Америка не спасет нашу экономику, что бы там Алексей Николаевич себе ни придумывал, — но Америка признает нас как супердержаву, — заметил Брежнев. — После этого визита мы вдвоем будем решать вопросы войны и мира на планете.

* * *

Настроение в Овальном кабинете Белого дома тоже было не особенно радостным. Кондиционеры работали на полную мощность, создавая ровный, едва слышный фон, но воздух все равно казался спертым. Президент Ричард Никсон стоял у высокого окна, выходящего на Южную лужайку, рассеянно наблюдая за тем, как сумерки постепенно поглощают окрестности, и нервно постукивая пальцами левой руки по подоконнику.

На его рабочем столе валялись свежие выпуски The Washington Post и The New York Times — заголовки на первых полосах по-прежнему кричали об Уотергейтском скандале. Имена Джона Дина, Боба Холдемана и Джона Эрлихмана склонялись едва ли не на каждой странице. Петля вокруг Белого дома затягивалась: сенатская комиссия копала все глубже, и Никсон физически ощущал, как ускользает власть, к которой он стремился всю свою политическую жизнь.

— Генри, ты понимаешь, что этот саммит должен перекрыть все, — хрипло произнес президент. Он резко обернулся в сторону своего советника. — Завтра пресса обязана заткнуться! Забыть про чертовы пленки, проникновения и прослушку. Если мы подпишем с Брежневым договор о предотвращении ядерной войны, я стану президентом-миротворцем. Спасителем человечества, черт меня дери! Против такого парня ни один демократ в Конгрессе не посмеет начать процедуру импичмента. Они просто подавятся собственной желчью.

Советник по национальной безопасности и без пяти минут госсекретарь Генри Киссинджер, расположившийся в глубоком гобеленовом кресле, аккуратно поправил свои знаменитые роговые очки и снисходительно улыбнулся. Он выдержал паузу, давая президенту возможность немного остыть. Прирожденный теоретик реальной политики и блестящий дипломатический манипулятор, Киссинджер относился к внутренним вашингтонским дрязгам с вежливым пренебрежением. Для него Уотергейт был лишь досадной помехой на фоне великой геополитической схватки, где уже вступили в движение фигуры целых империй.

— Дипломатический триумф — это действительно превосходное лекарство от Уотергейта, Дик, — спокойно, с характерным немецким акцентом ответил Киссинджер. Он медленно перелистнул страницу пухлой папки с грифом «Совершенно секретно. Только для Президента». — Но давай на мгновение отложим в сторону внутреннюю повестку и вспомним, зачем мы на самом деле затеяли эту сложную партию с русскими.

— Что ты хочешь сказать?

— Нам жизненно необходима передышка. И хотя Парижские соглашения по Вьетнаму подписаны, раны слишком свежи, а наши парни все еще возвращаются домой в гробах или с искалеченной психикой. Экономику лихорадит, инфляция ползет вверх, а Конгресс с каждым месяцем все яростнее требует урезать военный бюджет. Разрядка для нас — это не просто жест доброй воли.

— Да ладно, а что это, если не жест доброй воли? — Никсон был в ярости.

— Не забывай, что Советы за короткий период времени достигли количественного паритета по ядерным боеголовкам. А это уже аргумент. Разрядка является способом зафиксировать правила игры. Мы свяжем Брежнева договорами, опутаем его обещаниями торговых преференций, которых он так жаждет, заставим Кремль вести себя предсказуемо и играть по нашим правилам.

Никсон отошел от окна и стремительными, короткими шагами приблизился к столу. Он тяжело оперся ладонями о полированное дерево, наклонившись к Киссинджеру.

— Предсказуемо? По нашим правилам? Генри, ты идеалист. Посмотри на Капитолийский холм! Сенат упирается как стадо мулов. Генри Джексон со своей поправкой по еврейской эмиграции полностью связывает мне руки. Если этот закон примут, мы поставим торговлю в зависимость от их внутренних дел. А русские — не те люди, которых можно пороть на глазах у всего мира. Брежнев — самолюбивый человек. ЦРУ утверждает, что он импульсивен и крайне чувствителен к вопросам личного престижа. Да я и сам это видел, когда был в России! Если он почувствует, что мы пытаемся его унизить или читать ему лекции о правах человека, он просто хлопнет дверью и улетит обратно в Москву. И тогда моему президентству конец. Конец, Генри!

Киссинджер снисходительно улыбнулся. Он ценил интеллект Никсона, но его раздражала склонность президента впадать в панику под давлением обстоятельств.

— Дик, тебе не нужно так сильно переживать из-за Джексона, — мягко произнес советник. — Шум в Сенате — это даже хорошо. Это наш специальный рычаг. Завтра, когда ты сядешь за стол переговоров с Брежневым, ты сможешь честно посмотреть ему в глаза и сказать: «Леонид, я всем сердцем хочу дать СССР статус наибольшего благоприятствования в торговле, я хочу поставлять в вашу страну наше зерно и открыть вам доступ к технологиям. Но этот упрямый Конгресс… Помоги мне, Леонид. Сделай шаг навстречу, выпусти пару сотен человек, дай мне аргументы против Джексона».

— А он достанет ключ из кармана и отопрет ворота… В тот же самый день! - саркастично рассмеялся Никсон. - Как бы не так!

— Поверь, Брежнев поймет тебя правильно, — спокойно продолжал советник. — Он сам руководит огромным и неповоротливым аппаратом и прекрасно знает, что такое внутренняя оппозиция. Это заставит его быть сговорчивее в тех вопросах, которые для нас действительно важны, — например, в ограничении наступательных ядерных вооружений, где они уже начинают нас обгонять.

Никсон опустился в свое рабочее кресло, откинулся на спинку и устало закрыл глаза. Его пальцы продолжали нервно барабанить по подлокотникам.

— Торговля… Нет, Генри, Брежневым движет другое. Я изучал расшифровки его бесед с Брандтом. Просто торговать — это не его уровень. Он хочет, чтобы мы признали их равными. Чтобы мир перестал видеть в них варваров с водородной бомбой.

— И мы дадим ему это признание, — Киссинджер закрыл папку и многозначительно постучал по ней пальцем. — Мы устроим для него шоу, которое он никогда не забудет. Будет все, что так тешит самолюбие: почетный караул, морская пехота в парадной форме, пушечный салют, роскошный обед в Белом доме и уединенные переговоры в Кэмп-Дэвиде. Мы подарим ему новый роскошный Lincoln Continental, ЦРУ докладывает, что он без ума от дорогих машин и быстрой езды. Мы окутаем его такой атмосферой уважения, что он подпишет договор о предотвращении ядерной войны без лишних условий. Взамен мы получим главное.

— Что именно? — Никсон открыл глаза и пристально посмотрел на советника.

— Мы зафиксируем статус-кво, — глаза Киссинджера за стеклами очков сузились. — Пока русские будут наслаждаться своим официальным положением второй супердержавы, они не полезут на рожон на Ближнем Востоке. А самое главное — этот визит заставит нервничать Мао Цзэдуна. Китайцы увидят, что мы ведем за их спиной большую игру с Москвой. Они испугаются, что мы выберем Кремль, и сами побегут к нам, предлагая новые уступки. Мы будем держать в руках оба конца этой веревки, Дик. Оба! И Москва, и Пекин будут соревноваться за благосклонность Вашингтона. Вот это и есть настоящая дипломатия.

Никсон долго молчал, переваривая слова советника. План Киссинджера был циничен и элегантен, но внутреннее чутье старого политического волка подсказывало президенту, что советский лидер может оказаться гораздо сложнее, чем думают аналитики из Лэнгли и его собеседник.

Президент навалился грудью на столешницу, взял со специальной подставки любимую перьевую ручку Parker, которой собирался подписывать исторические документы, и задумчиво повертел ее. Ворох скандальных газет, лежавших перед ним, словно отодвинулся на второй план, уступая место контурам грандиозного геополитического сражения.

— Равная сверхдержава… Посмотрим, Генри, посмотрим. Главное, чтобы этот русский медведь не переиграл нас на нашей же территории. Он ведь тоже летит сюда не просто за комплиментами. Ладно, иди отдыхать. Завтра его Ил приземляется на авиабазе Эндрюс. Тогда-то и начнется игра по-крупному.

* * *

В кабинете председателя КГБ на Лубянке царил полумрак. Тяжелые шторы были плотно задернуты. Юрий Владимирович Андропов сидел за столом, на котором не было ничего лишнего — лишь аппараты правительственной связи, чистый блокнот и одна-единственная папка из плотного картона без каких-либо опознавательных знаков.

Андропов в который уже раз перечитывал рапорт, полученный от руководителя советской резидентуры в Бонне. Он думал о том, что только счастливая случайность — вернее, победившее в угонщике желание жить — отделила мир от катастрофы. И теперь председателю КГБ предстояло вычистить эти авгиевы конюшни до того, как заговорщики осмелятся на следующий шаг.

Руководитель главной советской спецслужбы посматривал на часы. До приземления брежневского борта на авиабазе Эндрюс оставалось чуть меньше двух часов. Андропов рассчитывал на то, что подписание исторического Соглашения о предотвращении ядерной войны свяжет заговорщикам руки и даст ему необходимое время, чтобы окончательно разобраться с мятежниками.

Глава 2

ГЛАВА 2

ДОЖДЬ В ДОРОГУ - К УДАЧЕ

В кабинете политического советника советского посольства на Майнцер-штрассе пахло крепким кофе и свежими газетами. Из приоткрытого окна доносились приглушенные звуки благополучной столицы Федеративной Республики.

Политический советник посольства СССР в Бонне Константин Иванович Басов предавался философским размышлениям. Еще совсем недавно он был Евгением Борисовичем Стрельцом, координатором программы ООН по борьбе с наркотрафиком в Колумбии, чья жизнь трагически оборвалась на шумном перекрестке в Боготе. Но пуля наемного убийцы лишь завершила прежнее воплощение: судьба предоставила ему второй шанс, забросив в апрель семьдесят третьего года - на пятьдесят лет назад, в тело советского дипломата.

Адаптироваться пришлось на лету. Басов-Стрелец сразу попал в эпицентр политических событий мирового масштаба. Всего за пару месяцев ему пришлось поучаствовать в подготовке и обеспечении сложнейшего визита Генсека Брежнева в Бонн, раскрыть предателя в посольстве, поработать над выяснением причин крушения советского сверхзвукового лайнера в Ле-Бурже, а затем разбираться с ЧП, которое едва не пустило под откос набиравшую силу политику разрядки - угоном советского истребителя Су-7БМ с военного аэродрома Гроссенхайн.

События в новой реальности развивались настолько стремительно, что на тоску по прошлому просто не оставалось времени. Зато навыками и знаниями из будущего он пользовался вовсю. Отличное образование, воспитание и работа в Колумбии среди кокаиновых картелей и коррумпированных чиновников научили его главному: просчитывать ходы противника на несколько шагов вперед и уметь выстоять там, где другие ломаются.

После угона и падения советского истребителя Стрелец первым забил тревогу. Еще в той жизни история перебежчика Гордеева казалась ему неправдоподобной. Авиационный техник с нулевым опытом пилотирования угоняет сложнейшую машину, умудряется уйти от тридцати двух поднятых по тревоге советских МиГов, прорывает ПВО НАТО, успешно катапультируется, а самолет падает на лесной массив. В конце концов Гордеев получает политическое убежище и навсегда исчезает с радаров, а власти Федеративной Республики в течение считанных дней передают Советскому Союзу обломки военного борта.

Стрелец с самого начала не верил в эту историю. Слишком нелепо она выглядела, слишком много в ней было абсурдных нестыковок. Опираясь на послезнание, он был убежден: это тщательно спланированная акция. Но это еще требовалось доказать. И хотя для официальной Москвы, министерства обороны и штаб-квартиры КГБ в Карлсхорсте угон стал шоком, его упорно продолжали считать единичным случаем - банальным дезертирством запутавшегося авиатехника.

Неизвестно, вышло бы что-либо из этой затеи, но Стрельцу удалось заинтересовать главу советской резидентуры в Бонне Игоря Прокопьевича Кузнецова. Советник Басов сумел раскопать то, от чего у кадрового чекиста по спине пробежал холодок. Ниточки заговора вели прямиком в штаб Группы советских войск в Германии (ГСВГ) и замыкались где-то на самом верху - в кулуарах московского Политбюро.

Дверь кабинета еще была закрыта, а советник уже знал - с минуты на минуту появится полковник Кузнецов. Уж большо характерной была его походка. Советник даже время от времени подтрунивал над товарищем: дескать, слишком индивидуально тот передвигается для мастера тайных комбинаций. Когда Игорь Прокопьевич вошел, стало ясно: впервые за последние дни глава резидентуры выглядит довольным.

- Вижу, у тебя хорошие новости, - вместо приветствия произнес Стрелец.

- Вот и хотел бы тебя удивить, Константин Иванович, да ты не дашь, - махнул рукой Игорь Прокопьевич. - Андропов дал добро.

- А ты разве сомневался?

- Если честно, - выдержав непродолжительную паузу, заметил резидент, - я бы хотел, чтобы этим делом занимались те, в чьей юрисдикции оно находится. Но, боюсь, Юрий Владимирович не уверен, что им можно доверять. Я еще ни разу не слышал, чтобы он был настолько встревожен.

- Я, конечно, не большой мастак в ваших сферах, но ты разве не допускаешь, что берлинские просто проглядели? - поинтересовался советник. - Что не имели злого умысла?

- В нашем деле, Костя, - Кузнецов вытащил из кармана пачку «Marlboro», - что проглядели, что совершили умышленно - разница небольшая. Цена вопроса слишком велика.

- Игорь, как хочешь, но курить у меня в кабинете ты не будешь, - заметил советник.

Полковник Кузнецов рассмеялся. С некоторых пор - а именно с того самого момента, когда Стрелец очнулся в теле советника Басова, - к огромному удивлению окружающих обнаружилось, что Константин Иванович, которого все в посольстве за глаза называли «Полторы пачки до обеда», приобрел стойкое отвращение к табачному дыму. Первое время мода семидесятых на постоянное курение, которому предавались все и везде, сводила его с ума. Стрельцу катастрофически не хватало свежего воздуха, а посольские коридоры и кабинеты он мысленно сравнивал с грязными пепельницами - настолько они были прокурены.

Это касалось не только советской дипмиссии. Курили все: мужчины и женщины, совсем молодые люди и глубокие старики, простые работяги и наделенные высшей властью политики. Создавалось впечатление, что сигарета замещала собой какой-то неизвестный науке девайс. Если верить обитателям семидесятых, этот «гаджет» помогал думать, успокаивал нервы, позволял наслаждаться жизнью, помогал мужчине казаться мужественным, а женщине - свободной.

- Вот не знал бы тебя, Костя, столько лет, подумал бы, что тебя подменили, - добродушно проворчал резидент.

- Ну да, марсиане, - усмехнулся Стрелец, подумав про себя, что резидент совсем недалек от правды.

- Ладно, пошли тогда во внутренний двор, полюбуемся на фонтан, - предложил Кузнецов. - С сигаретой голова как-то четче работает.

- Я, конечно, не доктор, но, думаю, ты сильно заблуждаешься, - не удержался Стрелец, поднимаясь из-за стола. - Это всего лишь бесполезная привычка, от которой легко отказаться. А уж какая экономия времени...

- Ох и боюсь я за тебя, Костя. Как бы не вышло с тобой, как с тем Козлевичем, - беззлобно поддел друга Игорь Прокопьевич, направляясь к дверям.

- А ты, я смотрю, уже не на шутку испугался, что потащу тебя к исповеди? - в тон ему ответил Стрелец.

Курилка во внутреннем дворике наряду с набережной Рейна была одним из излюбленных мест советских дипломатов. В начале семидесятых Бонн играл важнейшую роль в мировой политике: сюда стекались шпионы и авантюристы со всего света. Все наблюдали за всеми, все слушали всех, а наиболее ушлые умудрялись продавать на сторону подсмотренное и подслушанное. Личность покупателя не имела значения, на первом месте всегда стояла цена.

То, что происходило за стенами ключевых посольств, теперь интересовало не только политиков, военных или журналистов - среди заказчиков все чаще появлялись крупные бизнесмены. Недавно заключенный экономический союз между СССР и ФРГ не на шутку будоражил предприимчивые умы. Люди хотели знать, на чем здесь можно заработать, как этот альянс повлияет на ближайшее будущее двух стран и континента в целом и что именно ему угрожает. Меры безопасности ужесточались с каждым днем, но, вопреки всем запретам, информационные утечки грозили превратиться в настоящий потоп.

Угон советского истребителя как раз и был одной из таких угроз. Правда, последствия, если бы все пошло по плану заговорщиков, могли коснуться не только кошельков, но и самой жизни. Официальный Бонн, стоит отдать ему должное, пошел на беспрецедентный шаг, устроив советскому дипломату Басову конфиденциальную встречу с беглым авиатехником.

Константин Иванович отправился туда в качестве переводчика вместе со своим другом немецким журналистом Фридрихом Нойером. Именно им удалось вывести Гордеева на откровенный разговор.

Выяснилось, что настоящей целью заговорщиков был Западный Берлин со всеми вытекающими отсюда последствиями. При этом самому лейтенанту Гордееву отводилась роль бравого камикадзе.

Ни Брандт, ни Брежнев не хотели огласки - ядерная война не входила в их планы. Дело спешно спустили на тормозах, обломки военного борта вернули, а инцидент официально объявили обычным дезертирством - военно-транспортным преступлением. Злодей получил немецкий паспорт. Однако зачинщики остались на своих местах. И они ждали нового шанса.

- Придется, Костя, нам снова поработать вместе, - загадочно улыбаясь, произнес Кузнецов.

- Боюсь, это не новость, - рассмеялся советник. - Ну а если без шуток, я - только «за». Терпеть не могу оставлять за спиной недочитанные книги.

- Я должен тебя предупредить, что уровень опасности никогда не был так высок, как сейчас. Заговорщики не остановятся ни перед чем, - продолжал резидент. - Альбину предупреди, чтобы была осторожнее.

- А тебе не кажется, что ты преувеличиваешь их возможности? - скептически произнес советник.

- Дело не в возможностях, Костя. Враг загнан в угол. А в такой позиции и дохлая мышь имеет все шансы на время стать тигром, - негромко ответил полковник. - Время этих деятелей стремительно истекает, и они об этом знают. Вот чего я опасаюсь.

- Так что от нас требуется? - не выдержал Стрелец.

- Тебе придется посетить Берлин. Ты можешь отказаться, Андропов несколько раз это повторил и просил передать, что выбор за тобой, - продолжал резидент. - Он с самого начала был против того, чтобы привлекать гражданских, но…

- …больше некого, ведь верно? - советник посмотрел другу прямо в глаза. - Ты знаешь, какой вывод я делаю из услышанного?

- Догадываюсь, - без энтузиазма произнес полковник.

- Вы не и имеете ни малейшего понятия о том, кто стоит за всей этой историей.

- Вынужден согласиться, - буркнул Кузнецов.

- В таком случае у меня есть пара идей…

* * *

Правительственный Ил-62М коснулся бетонной полосы военно-воздушной базы Эндрюс точно по расписанию. Огромная бело-синяя машина, подняв тучи водяной пыли от недавнего американского ливня, тяжело покатилась по рулежной дорожке в сторону парковки. За стеклом иллюминаторов сияло яркое мэрилендское солнце и накрапывал веселый цыганский дождик.

Леонид Ильич Брежнев с удовлетворением подумал о том, что двойной дождь - при взлете и при посадке - это хорошая примета в квадрате. Он бы никому и никогда в этом не признался, но Генсек, совсем как когда-то в детстве, загадал: если и Америка встретит дождем - все у него непременно получится.

Генсек не спеша поднялся со своего кресла в персональном салоне. Миловидная стюардесса уже стояла наготове, держа в руках идеально отглаженный - словно новенький - пиджак.

- Умеешь, если захочешь, - как обычно, немного в нос произнес он. - Давай сюда, сам надену.

- Ну что вы, Леонид Ильич, это моя работа, - тоненьким голоском пролепетала любезная девушка.

Громыко, который во всеоружии появился в салоне за несколько минут до этого, с подозрением посмотрел на стюардессу. Он не любил, когда персонал становился заметным. В конечном итоге это заканчивалось ненужными разговорами, сплетнями и ничем не обоснованными просьбами.

- Ну что ты, Андрей Андреевич, стоишь, как будто съел лимон, посмотри, какая замечательная погода на улице. Солнце, дождик. Все - как заказывали! - настроение Генсека улучшалось с каждым мгновением. - А ты сам не свой. Это ж меня над Африкой хотели сбить, а выглядит, что это не я, а ты летел в том злополучном самолете.

Министр Громыко не разделял оптимизма Генсека. Он вообще сомневался в целесообразности этого визита. Договор об ограничении стратегических наступательных вооружений уже был подписан и лежал в активе советского лидера. В новый мировой порядок Громыко категорически не верил. Министр опасался, что все эти дополнительные соглашения не принесут никакой пользы, а только свяжут советской стороне руки и вынудят в конце концов перейти к решению гуманитарных вопросов. А вот на том поле Союзу будет тяжело, если вообще возможно. Но признаваться в своих сомнениях Леониду Ильичу он считал для себя неправильным.

- Готов, Андрей Андреевич? - негромко произнес Брежнев, бросив мимолетный взгляд в иллюминатор на выстроившийся внизу почетный караул. - Давай покажем им, как умеют держать себя советские коммунисты, преодолев шторм над Атлантикой.

- Покажем, так покажем, - без особого энтузиазма согласился министр иностранных дел.

Тяжелая дверь правительственного Ила медленно поползла в сторону, впуская в салон теплый, пахнущий озоном воздух американского июня. Брежнев сделал глубокий вдох, еще раз провел по волосам тонкой костяной расческой, натянул на лицо свою самую широкую и открытую «фирменную» улыбку и первым шагнул на верхнюю площадку трапа.

Американцы принимали советского лидера с поистине королевским размахом. Белый дом не поскупился на церемониал: на летном поле авиабазы Эндрюс была расстелена гигантская ковровая дорожка, вдоль которой замерли в струнку шеренги почетного караула всех четырех родов войск США - армии, авиации, флота и морской пехоты. Чуть в стороне сияли на солнце начищенные раструбы военного оркестра.

Встречать Брежнева приехал лично государственный секретарь Уильям Роджерс и, разумеется, Генри Киссинджер. Президента Никсона на самой авиабазе не было - по строгому дипломатическому протоколу США первое лицо встречает иностранных гостей непосредственно на Южной лужайке Белого дома. Однако масштаб приема на аэродроме не оставлял сомнений: Вашингтон признает высочайший статус гостя.

Когда Леонид Ильич начал медленно спускаться по ступенькам, оркестр грянул государственный гимн Советского Союза. Мелодия «Союза нерушимого» над американской военной базой звучала сюрреалистично, но от этого еще более мощно. Следом, разорвав воздух, грохнули орудия - традиционный салют наций в двадцать один залп заставил Брежнева едва заметно самодовольно усмехнуться. Он медленно шел по ковровой дорожке, то приветственно вскидывая руку, то обмениваясь рукопожатиями с американскими официальными лицами, с послом Добрыниным и советскими дипломатами.

- Добро пожаловать в Соединенные Штаты, господин Генеральный секретарь, - с самой любезной улыбкой произнес Киссинджер, делая шаг навстречу и от души пожимая крепкую руку Брежнева. - Президент Никсон с нетерпением ждет вас в Вашингтоне.

Брежнев видел Генри Киссинджера насквозь. Он не без оснований считал его главным хитрецом планеты, но уважал за то, что американский советник по национальной безопасности при любых раскладах ставит во главу угла интересы собственной страны и народа. Не идеологические конструкции, а долгосрочные стратегические интересы.

Возможно, если бы не этот прагматизм, который в Америке называют realpolitik, у них с Никсоном так ничего бы и не вышло. Но геополитические амбиции Киссинджера, его ревность к успехам Эгона Бара сыграли свою роль, и вот советский Генсек - уже желанный гость на американской земле. Брежнев с досадой подумал о том, что хотел бы обладать хотя бы частью подобной свободы в принятии решений.

- Спасибо, господин Киссинджер, - ответил Леонид Ильич через своего личного переводчика Виктора Суходрева, пристально вглядываясь в лицо главного американского стратега. - Мы прилетели с хорошими намерениями. Надеюсь, и у вас они такие же.

Генри Киссинджер понимающе наклонил голову. Все выглядело безупречно - вспышки сотен фотокамер, улыбки, рукопожатия, идеальная сцена большой дипломатии - именно так, как советник и планировал. Брежнев, садясь в бронированный черный лимузин, чувствовал: это лишь начало, американцы будут стараться изо всех сил, и основная программа гостеприимства еще впереди.

Советник по национальной безопасности любил Брежнева за то, что тот оказался на своем месте в то самое время. Киссинджер внимательно следил за советским политическим Олимпом и раз за разом приходил к одному и тому же выводу: с Брежневым миру повезло. Генсек умел мыслить глобально, не замыкаясь в установленных рамках. Он был не только смел, но и чрезвычайно опытен в изощренных аппаратных играх. А столько лет держать в ежовых рукавицах такую сложнейшую структуру, как советское Политбюро, по мнению мастера политического компромисса, в текущем моменте больше не мог никто.

* * *

Напольные часы в массивном дубовом корпусе глухо отсчитали половину десятого вечера. В кабинете Юрия Владимировича Андропова по-прежнему царил полумрак, направленный свет давала лишь старомодная настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром. Шторы были задернуты настолько плотно, что терялось представление о сезоне и времени суток.

Андропов сидел неподвижно, откинувшись на высокую спинку темно-серого кожаного кресла. На его бледном, утомленном лице не отражалось ни единой эмоции. Секретная папка без надписей заметно увеличилась в объеме: система работала и давала первые результаты. Андропов рассчитывал завершить основное расследование в течение недели - как раз к возвращению Леонида Ильича. Несколько осложняло ситуацию то, что действовать требовалось в обстановке строжайшей тайны, чтобы ни один замазавшийся персонаж не понял, что земля уже горит под ногами.

Особенность момента заключалась в том, что враг, которого он искал, сидел не в Лэнгли и не в Пентагоне. Враг занимал высокие советские кабинеты, носил генеральские и маршальские погоны и имел доступ в коридоры высшей власти. Изолировать изменников силой, с шумом и автоматчиками, означало признать перед всем миром: в руководстве ядерной сверхдержавы раскол. Допустить этого Андропов не мог. Мятежников нужно было душить аккуратно, по одному, лишая их связи, влияния и возможности сделать ответный ход.

В дверь негромко постучали. В кабинет бесшумной танцующей походкой вошел помощник председателя по особым поручениям полковник Николай Иванович Дохненко.

- Смотрю, Николай, ты себе не изменяешь, - вместо приветствия заметил председатель.

Николай Иванович никогда ничего не записывал, он не доверял бумаге. Все свои открытия и умозаключения помощник предпочитал держать в голове. Андропова это периодически злило, но сегодня он чувствовал полную солидарность с подчиненным. Было бы непростительно допустить утечку из-за нелепой случайности.

- Юрий Владимирович, - почти шепотом произнес Дохненко, - в четверть десятого во Внуково-2 приземлился спецрейс из Берлина. На борту находился офицер связи из штаба ГСВГ. По внешним признакам - обычный фельдъегерь. Но прилетел он внезапно, вне утвержденного графика. Курьер сел в штабной автомобиль и сейчас движется по Ленинскому проспекту в сторону центра. С кем именно он планирует встретиться и что за груз находится в его запечатанном портфеле, мы пока не знаем.

- Куда, по-твоему, он держит путь?

- Полагаю, у него два варианта, Юрий Владимирович, - Дохненко на секунду задумался, освежая в памяти схемы правительственных маршрутов. - Либо он свернет на Фрунзе в Министерство обороны, либо направится на Котельническую, где живут некоторые наши… любители острых ощущений. Ведут аккуратно, три машины сопровождения меняются на каждом перекрестке. Курьер уверен, что идет по чистому коридору.

- Мне бы хоть долю подобной уверенности, - после паузы произнес председатель. - А если это пустышка, Николай Иванович?

- Можно, конечно, предположить, что у него в портфеле коробка вишни в шоколаде… Но для чего?

Андропов колебался. Его беспокоило ощущение искусственности происходящего. Неясное чувство, сопровождавшее его с самого обеда, наконец-то оформилось в четкую мысль.

- Николай Иванович, снимай наружку, - приказал председатель.

- Простите, Юрий Владимирович? - встрепенулся Дохненко.

- Снимай. Пусть едет, куда только глаза глядят.

Глава 3

ГЛАВА 3

ОПАСЕНИЯ И СОМНЕНИЯ

Взгляды всех новостных агентств и телекомпаний мира были прикованы к визиту советского Генсека в США. Запланированный к подписанию договор о предотвращении ядерной войны будоражил умы. Некоторые особо романтичные головы даже надеялись на то, что благодаря новым веяниям в международной политике эпоха ядерного противостояния навсегда уйдет в прошлое. Другие относились к советско-американскому роману с изрядной долей скептицизма.

Стрелец, как и большинство советских людей, внимательно смотрел выпуски вечерних новостей, профессионально изучал каждую деталь, каждого персонажа, вслушивался в каждое заявление. Брежнев, надо отдать ему должное, чувствовал себя в Вашингтоне как рыба в воде. Он не просто демонстрировал миру максимальную степень открытости — он действительно был таким. Леонид Ильич много шутил, напрямую контактировал с американскими гражданами, обмениваясь крепкими рукопожатиями и общими фразами, смысл которых был понятен даже без переводчика.

Президент Никсон, глядя на своего советского коллегу, даже представлял его в роли какого-нибудь успешного американского политика в период предвыборной кампании — настолько органичными и узнаваемыми были жесты и поведение Генсека. Ни Никсон, ни его ближайшие соратники — никто не ожидал от Брежнева подобной легкости и западной уверенности. В свободное от общения с главным коммунистом планеты время Никсон задавался вопросом, зачем тот это делает, и не находил однозначного ответа. Он даже испытывал некоторую ревность к советскому лидеру. Но для самого президента медийная шумиха вокруг высокого гостя была только на руку. Она давала ему небольшую передышку и отвлекала внимание избирателей от внутреннего политического кризиса. Ричард Никсон все еще надеялся, что сможет проскочить между струйками дождя.

На самом деле у обеих сторон были поводы для недовольства. Чем более помпезным становилось заокеанское гостеприимство, тем меньше это нравилось Стрельцу. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что внешний блеск и мишура — лучший способ скрыть противоречия между сторонами. Но, помня о том, что внутренняя оппозиция в Кремле уже проснулась, политический советник понимал: Генсеку не меньше чем Никсону сейчас нужна эта нарядная, триумфальная картинка.

Как человек из будущего, Стрелец отлично знал, как и чем закончится история СССР. Он не был настолько самонадеян, чтобы думать, будто сможет в одиночку кардинально изменить судьбы мира, тем более что подспудно подозревал: он такой на этой планете не единственный. Как любой нормальный человек, Стрелец время от времени задавался вопросом о смысле столь удивительного превращения, произошедшего с ним, и не находил однозначного ответа. Была ли та линия политической судьбы СССР, которая реализуется впоследствии, единственно возможной? Или он послан в прошлое, чтобы переломить предопределенное? Имеет ли он право открыто вмешиваться в ход истории или его роль ограничивается тем, чтобы просто подчищать хвосты зарвавшимся политическим интриганам?

— Такими темпами «наш дорогой Леонид Ильич» скоро сможет баллотироваться в президенты США, — Стрелец не заметил, как в гостиную вошла жена.

— Ну, это вряди, — улыбнулся он, поворачиваясь к ней, — но не могу не согласиться: смотрится он на все сто.

— Даже лучше, чем когда был у нас в Бонне, — задумчиво произнесла Альбина. — Прямо театр какой-то. Как думаешь, американцы ему тоже автомобиль подарят? Или сразу самолет?

После волшебного превращения — попадания в тело советского политического советника Басова — Стрельцу было непросто привыкнуть к новым реалиям. Еще больше ситуацию осложнял тот факт, что от Константина Ивановича Басова он получил в наследство не только тело и должность, но и семью. Последнее обстоятельство особенно смущало гостя из ХХI века: одно дело — работа, совсем другое — личные отношения. Но довольно быстро выяснилось, что жена советника — совершенно невероятная женщина, к тому же еще и красавица, а о такой дочке, как Танечка Басова, можно только мечтать. Стрелец искренне полюбил девочку с самого первого мгновения, и она отвечала ему полной взаимностью.

— Милая, тебя что-то смущает? — осторожно поинтересовался он.

— Да, — коротко ответила жена. — Смущает.

— Что именно?

— Зачем он это делает? Признавайся, Костик, ты ведь знаешь! — наблюдательная Альбина не давала мужу спуска. — Зачем ему этот телевизионный триумф?

Альбина Арсеньевна Басова была единственной и горячо любимой дочкой заместителя министра иностранных дел СССР Арсения Дмитриевича Кацолапова. Фактически она выросла в окружении политиков и дипломатов высшего ранга, поэтому любую фальшь улавливала еще до того, как ее создатели сами осознавали, что опростоволосились. Это было у молодой женщины в крови — не зря ее мать, Мирослава Семеновна Кацолапова, столько времени и усилий отдала домашнему воспитанию девочки.

— Что пошло не так? — Альбина больше не скрывала своих подозрений. — Сначала вы с Кузнецовым носитесь с этим истребителем, теперь вот это шоу. Нас всех ждут грандиозные перемены?

— Милая, ну что ты… Вся эта чехарда, — он неопределенно махнул рукой в сторону телевизионного экрана, — не стоит и выеденного яйца.

— Костя, ты это еще Кузнецову расскажи, — продолжала настаивать она. — Я имею право знать!

Советник смотрел на жену и, в который уже раз, думал о том, сколько яростного напора и проницательности скрывается за этим ангельским обликом. Все-таки генетика — это сила.

— Твоя взяла, — он серьезно посмотрел на Альбину. — В Москве возникли некоторые обстоятельства, которые требуют отвлечения внимания. Это все, что я могу тебе сказать. Не настаивай.

Альбина знала, что последние слова мужа действительно значат то, что они значат. Она решила зайти с другой стороны. В арсенале супруги советника были такие козыри, как всемогущий папа и Серафима Павловна Царева — секретарша и помощница посла Истомина, которая всегда была в куре всего.

— Ну как хочешь, — негромко ответила она. — Ужин на подходе, прошу к столу! Сегодня я приготовила судака в твоем любимом сливочном соусе.

Советник поднялся с дивана и последовал за женой на кухню. Танюшка уже была там. Рядом с собой она бережно усадила свою любимую куклу — старуху Шапокляк. Все в семье знали: Альбина терпеть не могла уродину, но этим вечером она сделала вид, что просто не заметила вольности дочки.

Ужин проходил в странной атмосфере — он словно копировал американскую картинку, в которой антураж не особо соответствовал смыслу. О домашнем уюте напоминал только негромкий стук столовых приборов о фарфор и детское щебетание Танюшки, которая как ни в чем не бывало нашептывала какие-то свои девичьи секреты на ухо старухе Шапокляк.

Судак в сливочном соусе действительно удался на славу, но советник едва чувствовал вкус еды — мысленно он был в своих секретных делах. Он незаметно поглядывал на Альбину. Жена ела мало, ее красивые тонкие пальцы механически крошили ломтик белого хлеба. Стрелец видел, что супруга сейчас тоже находится в плену собственных планов, никак не связанных с семейным ужином. Он понимал: она не успокоится, пока не выяснит, что происходит на самом деле. Советник даже пожалел, что сказал ей так мало.

— Папуля, а почему дядя Леня по телевизору так много смеется? — Танюшка внезапно оторвалась от куклы и уставилась на Стрельца своими огромными, чистыми глазами. — Он же главный в стране. Мама говорит, что важные начальники должны быть серьезными, как наш дедушка Арсений. А он улыбается всем американцам. Они же плохие, да?

Стрелец замер, так и не донеся вилки до рта. Вопрос ребенка, успевшего впитать в себя прямолинейную советскую пропаганду начала семидесятых, прозвучал для него неприятно. Альбина тоже подняла глаза от тарелки, внимательно ожидая, что ответит муж.

— Видишь ли, Малыш, — Стрелец обаятельно усмехнулся, стараясь объяснять максимально просто. — Дядя Леня — Леонид Ильич, все же так будет правильнее, — улыбается не потому, что они ему очень нравятся. Он показывает людям в далекой Америке, что мы их не боимся. Что мы хотим жить дружно, без войны. Когда человек улыбается, с ним легче договариваться. Даже если этот человек — твой соперник.

— Как в твоих шахматах? — обрадовалась дочка. — Ты тоже улыбаешься дяде Игорю, когда забираешь у него коня?

— Именно так, Таточка, — рассмеялся Стрелец, погладив девочку по голове. — Именно так.

— Интересная у него работа, — многозначительно заметила Танечка.

Альбина едва заметно усмехнулась, оценив дипломатичный ответ мужа, но промолчать не смогла:

— Красивое объяснение, Костя. Жаль только, что на большой шахматной доске играют не деревянными конями, а живыми людьми…

Договорить она не успела. Из прихожей раздался требовательный звонок телефонного аппарата. Стрелец резко поднялся со стула. Советник не любил неурочные звонки — как правило, они не обозначали ничего хорошего.

— Я отвечу, — коротко бросил он жене.

Альбина ничего не сказала. Она лишь молча проводила его полным тревоги взглядом.

* * *

Подписание Соглашения о предотвращении ядерной войны было намечено на двадцать второе июня — в тридцать вторую годовщину нападения фашистской Германии на Советский Союз. В выбранной дате имелся определенный символизм, напоминание о том, что страшная война больше никогда не должна повториться, тем более, когда на руках основных игроков появилось современное оружие массового уничтожения. Но в этом выборе содержался и другой подтекст: в Вашингтоне были крайне недовольны особыми отношениями, которые в последнее время сложились между СССР и ФРГ. Американские политики обоснованно полагали, что подобное сближение рано или поздно приведет к ослаблению их тотального влияния на европейском континенте. Допустить этого они не могли.

Инициатива заключить Соглашение о предотвращении ядерной войны с самого начала принадлежала Советскому Союзу. Это была не только стратегическая мечта Генсека Брежнева, который таким образом вписывал свое имя в мировую историю, но и мощный козырь в безжалостной аппаратной борьбе внутри кремлевского истеблишмента. Проект документа Москва направила в Белый дом летом семьдесят второго — за год до высокого саммита, но администрация Никсона не торопилась с ответом.

— Леонид Ильич, — министр Громыко сделал очередную попытку обсудить то, что осталось от советского проекта. — Я вынужден вас предупредить: из первоначального текста вымарано все кроме декларативных заявлений. Это не соответствует нашим интересам, и мы никак не можем повлиять на ситуацию. Они категорически не готовы взять на себя обязательство не применять ядерное оружие первыми.

— Андрей Андреевич, неужели ты думаешь, что этот карнавал окончательно вскружил мне голову? — Генсек с некоторым даже сожалением посмотрел на своего главного министра. — Не стоит меня недооценивать. Придет время, и этот документ спасет мир, поверь моему слову. И потом… первыми атомную бомбу они уже применили. Или я не прав?

— Правы, Леонид Ильич, — Громыко ничего не оставалось, кроме как согласиться.

— Тогда и говорить не о чем. После второй попытки, кто бы ее ни сделал, — сильнее, чем обычно, в нос произнес Брежнев, — будет симметричный ответ и… занавес. Так что, Андрей, не придирайся к формулировкам. Это не немцы. С этими мы никогда не договоримся, можем только делать вид. Но документик, хоть и куцый, иметь не помешает.

— Простите, — в глубине души Громыко не снимал с себя вины за этот дипломатический провал.

Леонид Ильич прошелся по кабинету правительственной резиденции в Кэмп-Дэвиде. На удивление обстановка здесь была скромной и функциональной — все выглядело именно так, как и было задумано еще при президенте Рузвельте. Никакой показной роскоши, никакого демонстративного сияния. Главным достоинством этого места являлись уединение и природа. Брежневу нравилось: здешняя атмосфера чем-то напоминала его любимую дачу в Заречье. Генсек не сдержался и с удовольствием закурил.

— Отличный табак, — произнес он, держа в руках пачку «Marlboro». — Не зря твои мидовские предпочитают заморское курево!

Вот теперь Громыко действительно смутился. При определенных обстоятельствах последнее замечание Брежнева можно было бы трактовать, как упрек в недостаточном патриотизме. Генсек это заметил, но смягчать впечатление не стал. В этот раз он и вправду был недоволен работой МИДа и грешным делом даже подумал, что хочешь сделать хорошо — сделай сам.

Подготовительные переговоры с канцлером Вилли Брандтом он курировал лично, и это дало ошеломительный результат. Немцы, пусть порой и артачились, но шли навстречу, американцы же постоянно давали заднюю. И даже после того, как была согласована последняя запятая, они все равно норовили уйти от ответственности и заболтать подписание.

Только персональное участие Брежнева, который в самый последний момент взял на себя переговоры с прилетевшим в Москву Киссинджером, позволило совершить прорыв. Леонид Ильич с удовольствием затянулся.

— Помнишь, как этот хитрый лис Киссинджер выкручивался у нас в Завидове, — искренне усмехнулся Брежнев.

— Еще бы! То они НАТО боялись смутить, как будто не Вашингтон дергает альянс за ниточки, то китайцев не хотели напугать, — ответил Громыко. — Так себе партнеры.

— Вот я и говорю, — сильнее обычного прогундосил Брежнев, — друзей у них нет и никогда не будет! И НАТО их и интересует постольку-поскольку… пока соответствует их интересам. А перестанет — и помашут сателлитам ручкой…

На самом деле и Брежнева далеко не все устраивало в этом Соглашении. Обращаясь к американцам с мирной инициативой, он рассчитывал окоротить Пекин, который вел собственную игру за спиной Советского Союза. Леонид Ильич хотел поставить китайское руководство перед фактом стратегического союза между СССР и США и тем самым выкинуть КНР из глобальной повестки.

Однако американцы видели своего главного соперника именно в Советском Союзе. Они сделали ставку на Пекин в надежде окончательно вытеснить Москву из тихоокеанского региона. Треугольная дипломатия Киссинджера была Брежневу совершенно некстати. Ну а китайцы только потирали руки. Руководство Поднебесной традиционно умело играть вдолгую.

В этом смысле Брежнев относился к Киссинджеру с некоторым даже сожалением. Он полагал, что «великий комбинатор» заигрался в сиюминутные политические игры и не понимает, какую проблему создает будущим поколениям собственной страны. Леониду Ильичу хотелось, чтобы «Меттерних Никсона» — как в узких кругах называли советника по национальной безопасности — оказался умнее.

— Проморгали мы, Андрей, эту свадьбу, — с досадой произнес Генсек. — Пока готовились к войне, Пекин нас обскакал. Но он обскакал и американцев, попомни мое слово.

— Сначала мы их безуспешно тащили в ООН, а получилось у американцев… Но министерство действовало строго в рамках партийных директив, — на всякий случай напомнил Громыко.

— Вот сколько ты уже у руля советской внешней политики? — Брежнев внезапно переменил тему.

— Шестнадцать лет, — Андрей Андреевич произвел в уме нехитрый подсчет.

Громыко неплохо знал Соединенные Штаты. Во время Второй мировой войны он служил послом в Вашингтоне, был одним из создателей ООН, а затем — постоянным представителем СССР при этой организации.

— Я, Леонид Ильич, в дипломатию попал совершенно случайно, — министр вспомнил молодость. — Защитил диссертацию по американскому сельскому хозяйству, язык выучил. Вот, товарищи заметили, порекомендовали Молотову. Так все и закрутилось.

Однако Брежнева интересовал другой эпизод из жизни министра — как тот неосмотрительно подмахнул межгосударственное соглашение о курсе рубля к юаню. Сталин ему подобного своеволия не простил и отправил в дипломатическую ссылку — послом в Великобританию.

— А что, Андрей Андреевич, помнишь, как Иосиф тебя списал?

— Помню, — бесстрастно ответил глава МИДа. Этот разговор был ему чрезвычайно неприятен. — Но с тех пор много воды утекло.

— Это верно, — заметил Брежнев. — Одного только не понимаю: для тебя Америка должна быть открытой книгой… А ты почему не пользуешься своими знаниями?

Андрей Андреевич вздрогнул. Разговор приобретал крайне неприятный оборот.

— Леонид Ильич, — поразмыслив, ответил министр, — я ведь с самого начала советовал вам: не стоит овчинка выделки, они нам ничего особо не дадут…

— Я вижу это несколько иначе, — Брежнев наморщил лоб.

Громыко промолчал. Он приблизительно предполагал, что именно хотел сказать Генсек.

— Не доработали, — вынес свой окончательный вердикт Леонид Ильич.

У Андрея Андреевича потемнело в глазах.

* * *

Меньше всего советнику сейчас хотелось отвечать на телефонный звонок. Он не торопясь шел в прихожую, долго искал выключатель, втайне надеясь, что у неизвестного собеседника на том конце провода не хватит терпения и он повесит трубку. Но не сложилось. Аппарат продолжал трезвонить.

— Слушаю, Басов, — холодно ответил Стрелец.

— Зятек, — издалека раздался жизнерадостный бас тестя. — Что-то ты сегодня не в настроении? Или Альбинка моя чем обидела? А, может, мне показалось?

— Простите, Арсений Дмитриевич, — ответил советник, которому претила подобная манера, — вопросов на службе накопилось, да и новости так себе.

— Тут ты прав, — заметил сановный тесть. — Скажи мне, Костя, ведь противоречий с немцами у нас было больше, а результат получился на ура. Как так получилось?

— Вот ведь какая чертовщина! — в сердцах выпалил Стрелец. — И вы туда же!

— Ты это о чем? — в голосе Кацолапова послышалось нетерпение.

— Арсений Дмитриевич, без обид, но для того, чтобы вся эта советско-германская повестка срослась, нам пришлось выпрыгнуть за рамки собственных представлений…

— Выпрыгнуть за рамки собственных представлений? — Арсений Дмитриевич начал понимать, куда клонит зять. — Можешь детальнее?

— Пожалуйста, — Стрельцу особо нечего было скрывать. — Все посольство, за исключением предателя Ледникова, действовало как один слаженный механизм. Да, мы порой балансировали на грани и рисковали не только креслом, но и свободой… Но результат налицо.

— Хочешь сказать, что победителей не судят?

— Не то чтобы не судят, — поразмыслив, продолжил Стрелец, — просто такой подход дал нам возможность найти единомышленников и поддержку разумных людей на немецкой стороне. Все вместе и позволило достичь дипломатического прорыва.

— Значит, в Америке министерство недоработало, — Кацолапов, сам не зная о том, слово в слово повторил вывод Брежнева.

— Мне трудно сказать, но то, что я вижу по телевизору, подтверждает ваше мнение, — поразмыслив, ответил советник. — Признаться, часом ранее Альбина пришла к аналогичному выводу. И заметьте, она министерской аналитикой не пользовалась. Для этого ей хватило выпусков новостей.

— И что, теперь призывает тебя к ответственности? Требует рассказать всю правду о том, что нас ждет? — Арсений Дмитриевич рассмеялся. — Узнаю любимую дочу. Не зря ее Мира готовила к дипломатической жизни.

— Арсений Дмитриевич, но вы ведь не для этого мне позвонили, — негромко сказал Стрелец.

— Не для этого.

— Слушаю вас, — советник внутренне подобрался.

— Поздравить тебя хочу, ну и коллег твоих заодно.

— С чем? — не сразу сообразил Стрелец.

— Как с чем? По посольству принято окончательное решение.

Формулировка «окончательное решение» неприятно резанула слух Стрельца.

— Готовьтесь получать повышения, — хохотнул Кацолапов. — Это если окончательно разберетесь с… причинами угона.

— Так вроде не наша компетенция, пусть чекисты ищут, как такое могло случиться, — спокойно ответил советник.

— До меня дошли слухи… — многозначительно заметил замминистра.

«Господи, ну что это за организация такая, что ты еще не успел подумать, а наверху уже все известно?!» — мысленно возмутился Стрелец.

— До меня дошли слухи, что ваше посольство имеет особое мнение по поводу воздушного… инцидента. Непосредственное руководство вот только в известность не поставили…

— Арсений Дмитриевич, слухи сильно преувеличены, заявляю это вам со всей ответственностью.

— Константин, — тесть твердо стоял на своем. — Есть основания беспокоиться?

— Если честно, я не имею понятия, что вы имеете в виду. Но некоторые сомнения действительно существуют, — осторожно, стараясь быть максимально нейтральным, ответил советник.

— Тогда обрадуй своих, — Кацолапов внезапно сменил тему. — Мы с Мирой в пятницу будем в Бонне.

— Неожиданно, — только и смог среагировать Стрелец.

— Согласен, — на том конце провода коварно усмехнулся Кацолапов. — У вас мало времени, а мы с Мирославой Семеновной рассчитываем на сердечный прием, — с этими словами замминистра повесил трубку.

Советник вернулся на кухню.

— Девочки, спешу сообщить вам замечательное известие: на выходные приезжают дедушка с бабушкой.

— Что? — Альбина едва не выронила тарелку с десертом.

— Твои родители, милая, — уточнил он.

Глава 4

ГЛАВА 4

ЛЕОНИД ИЛЬИЧ НЕДОВОЛЕН

Когда перед коттеджем Генсека в Кэмп-Дэвиде появился роскошный васильковый «Линкольн Континентал», сердце министра Громыко замерло. Воспоминания об июньской аварии около боннской правительственной резиденции Петерсберг, когда Леонид Ильич решил с ветерком прокатить немецкого канцлера Вилли Брандта на подаренном ему Федеративной Республикой «Мерседесе» и едва не угробил и его, и себя, еще были свежи в памяти Андрея Андреевича.

Тогда своеволие Генсека грозило перерасти в политический скандал, но советник Басов проявил чудеса изобретательности. Под заголовками «Это не Брежнев не справился с управлением, это „Мерседес“ не справился с Брежневым!» газетчики растиражировали новость о том, что спортивная машина не прошла тест-драйв и только благодаря Леониду Ильичу завод своевременно смог устранить недоработку.

Министр иностранных дел СССР напрасно надеялся, что подарок будет сразу погружен на самолет и распакован только в Москве. Американцы уделяли огромное внимание медийному сопровождению политических жестов и решили этот вопрос по-своему.

Возбужденный Брежнев в сопровождении Никсона, Киссинджера и советского посла Добрынина крутился вокруг изготовленного специально для него по заказу правительства США автомобиля. Андрей Андреевич предчувствовал, чем закончится дело. Виктор Суходрев что-то переводил, но Генсек его не слушал. Глаза советского лидера горели страстью любителя высоких скоростей и азартом предвкушения.

— Ну что, Ричард, прокатимся? — Генсек уверенно уселся за руль, приглашая американского президента занять место рядом на пассажирском сидении.

Громыко не столько увидел, сколько почувствовал, как напрягся Киссинджер. В мае советник по национальной безопасности уже катался с Генсеком. Правда было это в Завидове, где Леонид Ильич отлично знал каждый изгиб и каждый метр трассы, а бдительная охрана следила за тем, чтобы не возникло никаких неожиданностей. Но и тогда, когда «хитроумный Генри» через полчаса вышел из авто, он был бледнее бумаги. А после последовавшей за этим прогулки на катере на некоторое время и вовсе утратил присущее ему чувство юмора.

Андрей Андреевич даже позлорадствовал. Он недолюбливал американского советника: ему претило то, как легко Киссинджер завоевывал сердца прессы, как ловко, без всяких усилий и результативно общался с акулами пера и как быстро превращал врагов в своих союзников. Наблюдая за американским коллегой, «Мистер Нет» порой сожалел, что не обладает талантом покорять окружающих, и еще больше замыкался в себе.

Никсон, хотя и был предупрежден о привычках Генсека, не смог скрыть удивления. Без лишних слов он обреченно уселся рядом с Брежневым. Леонид Ильич как-то сразу весь подобрался, завел машину, по звуку оценив мощность мотора, и дал по газам. «Линкольн» рванул с места. Американского президента вдавило в спинку. От неожиданности он крепко зажмурился. Но Генсеку было не до этого: он, кроме прочего, хотел показать, что советские люди ничем не хуже и отлично разбираются во всей этой сложной технике.

Резиденция Кэмп-Дэвид не была рассчитана на гонки. Извилистые дорожки и холмистый ландшафт, крутые повороты — это великолепие прежде всего предназначалось для пеших прогулок и электрокаров, крейсерская скорость которых не превышала двадцати пяти километров в час.

Стрелка на спидометре «Линкольна» достигла восьмидесяти и подбиралась к сотне.

— Леонид Ильич, помедленнее! — Никсон даже повысил голос. — Прошу вас! Впереди крутой поворот!

Но Брежнев его не слышал: он искренне наслаждался подарком, испытывая огромное удовольствие от того, как подчиняет себе мощный механизм.

— Леонид Ильич, впереди предупреждающий знак «Опасный спуск»! Сбросьте скорость!

Генсек даже не дернулся. На полном ходу он уверенно погнал машину вниз, и лишь в самый последний момент, прямо перед виражом, раздался пронзительный визг покрышек.

Громыко наблюдал за Киссинджером. И хотя министр искренне опасался за здоровье и безопасность советского лидера, вид бледного Генри изрядно потешил его самолюбие.

Узкая односторонняя дорога, на которую по наитию выскочил Брежнев и по которой катал американского президента против движения, шла по периметру правительственной резиденции. Кэмп-Дэвид охранялся не хуже Белого дома, и Никсон больше всего опасался, что навстречу им выскочит джип Секретной службы или морских пехотинцев. Леонид Ильич об этом не думал — он просто не знал. А возможно, был уверен: будучи в курсе его страсти к автомобилям, американцы заранее обо всем позаботились.

Когда «Линкольн» вернулся к отправной точке, все как один выдохнули с облегчением.

— Это очень хороший автомобиль, — сказал Брежнев, удовлетворенно похлопывая правой рукой по капоту васильковой «ласточки» после завершения поездки. — Он отлично держит дорогу!

— Вы — великолепный водитель, — со сдержанной улыбкой ответил бледный Никсон. — Я никогда бы не смог на такой высокой скорости зайти в тот поворот. Дипломатия — не всегда легкое искусство!

— Ричард, это лучшее авто в моей конюшне! Спасибо! — Брежнев радовался подарку, как ребенок.

* * *

Тарелка все-таки выскользнула из рук Альбины. На удивление, она не разбилась, а лишь с глухим стуком покатилась по полу, безжалостно разбрасывая остатки пирожных. Танюшка на мгновение прервала свой диалог со старухой Шапокляк, удивленно посмотрела на родителей и снова уткнулась в ухо любимой игрушки. Детский мир жил по своим собственным законам.

— Отец едет в Бонн? — голос Альбины вернул Стрельца к реальности. Она быстро наклонилась, собирая остатки сладкого. — Костя, он ведь никогда не срывается с места просто так. Тем более с мамой. Последний раз они прилетали вместе, когда…

— Да ладно, какое это имеет значение, — постарался переключить внимание жены советник.

В тот раз, когда замминистра посещал Федеративную Республику, Стрелец еще жил своей собственной жизнью в ХХI веке. Он не имел ни малейшего понятия, с какой целью путешествовал Арсений Дмитриевич. Советник подошел к окну кухни.

— Одно радует: чехарда с проверками закончилась, — задумчиво произнес он.

— Это папа тебе сказал? — уточнила Альбина.

— Да, по нашему посольству принято «окончательное решение». Нам светит повышение.

— Вот прямо так и сказал?

— Прямо так и сказал. Но только при одном условии…

— При каком еще условии? — Альбина не любила оговорок. Она справедливо полагала, что от них одни неприятности.

Стрелец видел, как напряглось лицо жены.

— Опять этот чертов угон? — выпалила она.

— Именно.

— Вот подсказывала мне интуиция, Костя, что вся эта катавасия добром не закончится! — Альбина испытывала чувство справедливого негодования. — Вот почему тебе больше всех надо? В ГСВГ проморгали перебежчика, а занимаетесь этим вы с Кузнецовым. Кто виноват, тот пусть и рискует головой!

— Милая, не горячись! — Стрелец сделал осторожную попытку успокоить супругу.

— Конечно, «не горячись»! Сказать-то больше нечего. Еще и папу зачем-то пристегнули к этому грязному делу… Он-то здесь каким боком? Или андроповские соколы совсем нюх потеряли?

— Не могу тебе сказать наверняка, ты же знаешь, как Арсений Дмитриевич разговаривает по телефону…

Альбина рассмеялась. Ее папа действительно был тем еще конспиратором. «Береженого Бог бережет», — любил он повторять в подобных случаях. Когда она училась в школе, ей это казалось странным, даже заставляло стесняться, а потом дочь замминистра поняла, что подобные предосторожности — это норма номенклатурной жизни, тем более если достиг таких высот, как ее отец.

— Но ты догадываешься, ведь правда?

— Правда…

— Поделишься?

— Похоже, наши не доработали в Вашингтоне.

— Ну так пусть и отдуваются, — не сдавалась жена. — Почему опять ты?

— Это только мое предположение. Возможно, кресло под министром зашаталось.

— Ах, вот как! Тогда все становится понятно. И теперь вы с папой будете спасать нашего дорогого «Мистера Нет»? Как будто тебе больше нечего делать!

«Если бы все было так просто!» — подумал советник. Он в любом случае собирался погрузиться в историю Гордеева и тех, кто его послал, до самого дна, и не жалел о том, что обратил внимание на инцидент и докопался до сути. Но сейчас стоило придумать нечто нестандартное.

— Инициатива наказуема! Разве ты этого не знал, милый? — коварно рассмеялась жена. — Надолго они приезжают?

— Прости, не успел спросить.

— Ладно, не переживай, завтра маме наберу. Уж она-то не поскупится на детали.

— Надейся! — не сдержался советник.

Разговор на кухне постепенно сошел на нет. Альбина ушла укладывать Танюшку, а Стрелец остался сидеть за столом. Его взгляд упал на плюшевую Шапокляк, забытую дочерью на стуле. Персонаж из советского мультфильма словно подмигивал ему, напоминая, в каком зыбком мире он очутился.

Дождавшись, пока Альбина начнет читать дочке сказку, советник оделся и тихо вышел из служебной квартиры. Июньский день был длинным, и сумерками еще даже не пахло. Он с удовольствием вдохнул теплый воздух. До посольства было около двадцати минут ходьбы быстрым шагом.

Полковник Кузнецов ждал Стрельца в закрытом крыле резедентуры. На абсолютно пустом столе перед ним лежала тонкая папка без номеров и штампов — личное дело Гордеева.

— Нет нам с тобой покоя, Константин Иванович, два часа назад расстались, — заметил резидент, — и вот снова на рабочем месте.

— Я бы с удовольствием провел этот вечер иначе, — ответил советник. — Но обстоятельства меняются быстрее, чем мы успеваем на них реагировать. В пятницу прилетает тесть…

— Да ладно! — от неожиданности Игорь Прокопьевич даже подался вперед. — Его-то что сюда гонит?

— Не могу сказать тебе наверняка, но что-то произошло в Вашингтоне. Полагаю, в Штатах недоработали, и теперь нам предстоит восстановить пошатнувшийся авторитет министра.

— Он тебе прямо так и сказал? — искренне удивился полковник.

— Держи карман шире! — рассмеялся Стрелец. — Игорь, ты выдающийся конспиратор, но Арсений Дмитриевич даст фору даже резиденту. То, что я озвучил, — лишь мои предположения. Кстати, прилетает он с Мирославой Семеновной.

— С женой, говоришь?

— С женой.

— Тогда девять против одного, что твои догадки верны, — задумчиво произнес Кузнецов. — Это неофициальная командировка. Что он собирается здесь найти, как думаешь?

— Не знаю. Возможно, хочет лично встретиться с Гордеевым.

— Почему ты так думаешь?

— Интересовался вопросом. Очевидно министр хочет первым преподнести Генсеку список заговорщиков.

— Сомневаюсь, что выгорит. Это противоречит нашим договоренностям с немецкой стороной. Если все бюрократические процедуры закончены, перебежчик теперь совсем другой человек — с новым именем, чистой историей и другой жизнью. Это слишком дорогостоящая операция, чтобы немцы согласились начать все сначала, — Кузнецов устало потер виски. Двенадцатичасовой рабочий день давал о себе знать. — Ну и потом, Костя, у нас с тобой возникает конфликт интересов.

— Давай попробуем зайти с другой стороны, — махнул рукой Стрелец. — Все-таки Кацолапову надо помочь. Игорь, организуй мне встречу с полковником Сизовым.

— Невозможно.

— А если постараться?

— Костя, сразу после инцидента Сизова перевели в Берлин. Даже наши там на месте не имеют никакой возможности добраться до бравого вояки. Армейские берегут своего координатора как зеницу ока.

— В конце концов остался еще этот майор… Как его там? Кравцов?

— Исчез с радаров.

— То есть его тоже перевели в Берлин?

— Нет.

— Тогда куда он делся? — Стрелец наклонился к резиденту, пристально глядя ему в глаза.

— Не знаю.

— Вот дерьмо! — не сдержался советник.

— Согласен. Придется тебе, Константин Иванович, спасать кресло вашего министра каким-то другим способом, — хитро усмехнулся полковник.

* * *

Арсения Дмитриевича Кацолапова устраивала его должность и положение в министерстве. Работу свою он любил, и с Громыко у него сложились доверительные деловые отношения, а лезть выше поста замминистра он не хотел. Фамилия Кацолапов досталась ему от отчима, и, как бы хорошо ни были запрятаны концы в воду, партийная карьера, решись он на нее, принесла бы больше рисков, нежели бенефитов. Непролетарское происхождение Арсения Дмитриевича где-нибудь да всплывет.

Конечно, времена поменялись, и отношения в обществе стали более сложными и не такими однозначными, но в анкете на выезд за рубеж все еще стояла графа о нахождении на оккупированных территориях. Замминистра не хотел, чтобы трагическая история его отца стала предметом тщательного изучения спецслужб.

Он в который уже раз анализировал свой последний разговор с Андреем Андреевичем, ловя себя на ощущении странной едва уловимой тревоги. Кацолапов не нес персональной ответственности за подготовку визита Генсека в Соединенные Штаты — зоной его профессиональных интересов была Западная Европа.

Если он и мог как-то поднять акции Громыко, то только через европейскую повестку. Самым простым — тем, что лежало на поверхности — было бы достать для министра имена кремлевских заговорщиков, но в подобную удачу Арсений Дмитриевич и сам мало верил. Переходить дорогу Андропову замминистра тоже не собирался. Тем не менее, отправляясь в Бонн, он хотел иметь простой и понятный план, который поможет сохранить статус-кво в министерстве.

Кацолапов посмотрел на часы. В Вашингтоне день только начинался. В Москве — плюс семь. Он набрал Громыко. Благо связью советскую делегацию американцы обеспечили свыше всякой необходимости.

— Андрей Андреевич, приветствую вас, Кацолапов, — четко артикулируя каждое слово, произнес замминистра.

— Арсений Дмитриевич, удалось что-то раскопать? — не тратя драгоценные минуты на приветствия, спросил Громыко.

— Я бы не стал класть все яйца в одну корзину, — осторожно произнес Кацолапов. — Я тут подумал, посоветовался с товарищами в Бонне, и пришел к выводу, что у нас есть хороший шанс выровнять ситуацию через Федеративную Республику.

— Каким образом?

— Товарищ Басов предлагает масштабную компанию в немецкой прессе.

— Басов? Константин Иванович? Зять твой? — переспросил Громыко.

— В данном случае я рассматриваю его в качестве политического советника, — Арсений Дмитриевич провел четкую грань.

— Арсений, я не хотел никого обидеть, просто вспоминал вслух, о ком ты говоришь.

— Без проблем, — ответил Кацолапов.

— От меня что-то требуется?

— Да, нам важно, чтобы Леонид Ильич заручился поддержкой Никсона на предстоящей сессии ООН.

— Хорошая идея, — министр слету понял, куда клонит его зам.

— Да, и мне нужно быть уверенным в том, что вопрос решен. В ближайшие дни.

— Полагаю, с этим мы справимся, а американцы нам не откажут.

— А что по угону? — поинтересовался Громыко.

— Посольство работает в этом направлении в тесной связке с резидентурой. Но никто не знает, сколько понадобится времени и каким будет окончательный результат.

— И все же?

— Андрей Андреевич, если мы начнем соревноваться с комитетом, рискуем еще больше усложнить ситуацию. На этом направлении мы можем действовать только совместными усилиями. В противном случае не только поставим себя под двойной удар, но и накалим атмосферу в нашей боннской дипмиссии.

На том конце повисла длительная пауза. Кацолапов не торопил министра с ответом. Он хорошо знал, что Громыко не терпел никакого давления и предпочитал принимать решения самостоятельно. Наконец Андрей Андреевич вернулся к разговору.

— Я все-таки рассчитываю, что заслуги нашего министерства в борьбе с изменниками будут учтены, — пожелание министра прозвучало как руководство к действию.

— Договорились, Андрей Андреевич. Что по второму пункту?

— Действуйте, — ответил министр.

— В таком случае я даю ребятам отмашку, — подвел итог Кацолапов.

* * *

Возможно, Брежнев не стал бы испытывать нервную систему президента Никсона и гонять по узким дорожкам Кэмп-Дэвида на подаренном автомобиле, но сам Леонид Ильич оценивал результаты долгожданного визита скорее как скромные. По сравнению с тем, чего месяц назад ему удалось добиться в Бонне, это турне носило преимущественно пропагандистский характер.

Больше всего Генсека раздражал сенатор Джексон, который носился со своей поправкой, как дурень с писаной торбой. Он даже прямо предупредил Никсона, чтобы тот вообще не упоминал фамилию этого человека. В глубине души Брежнев понимал, что шансов получить режим наибольшего благоприятствования в торговле с США у Советского Союза немного, если они вообще есть. Увязать торговые преференции со свободой эмиграции из СССР значило признать свое поражение. Опытный Леонид Ильич понимал, что для Джексона это политическая игра, борьба за дополнительные голоса, а для СССР — упущенная возможность.

Да, они достигли определенного успеха в научно-техническом сотрудничестве, в развитии медицинских технологий и использовании ядерной энергии в мирных целях, но американский бизнес так и не получил сигнала о том, что с СССР стоит иметь дело. Генсек видел, что прорыва не будет, а рынки двух стран по большому счету так и останутся закрытыми друг для друга.

Американская политическая система выглядела для советского лидера совершенно неприемлемой: его пугала столь сильная зависимость конгрессменов и сенаторов от мнения избирателей. В Бонне тоже жили от выборов до выборов, от администрации до администрации, но там эта зависимость не была столь явной. В Америке же желание потакать потребностям момента, с его точки зрения, доходило до неприличия.

По внутреннему телефону Брежнев набрал Громыко. Послеобеденное время по договоренности принадлежало лично Генсеку: он плохо переносил разницу в часовых поясах и нуждался в небольшом отдыхе.

— Андрей Андреевич, зайди, если не занят, — в нос произнес Брежнев.

— Пять минут, — ответил Громыко. — Мне стоит захватить какие-то документы?

— Нет. Сам приходи.

Брежнев прошелся по просторной гостиной, распахнул окно — с улицы приятно потянуло хвоей. «Как дома», — с удовольствием подумал Генсек. Он вытащил из кармана пачку Marlboro, повертел ее в руках, не сдержался и закурил. Никотин творил чудеса: раздражение начало отступать. Брежнев счастливо улыбнулся.

Он понимал, что не становится моложе и здоровье требует все больше внимания. Леонид Ильич тщательно следил за весом, правильно питался, много и с удовольствием плавал, щедро тратил калории на любимой охоте, но с запретом врачей на курение согласиться не мог. Сигарета спасала его на фронте и после войны, когда он покорял партийные вершины, во время семейных и международных кризисов, помогая думать и приводить в равновесие нервную систему.

В последние годы, чтобы заснуть, он принимал снотворное. А ведь было время, когда поздно вечером хватало пары затяжек — и он отправлялся в объятия Морфея.

— Леонид Ильич, хотели меня видеть? — на пороге показался министр иностранных дел.

— Хотел, — ответил Брежнев, выдыхая красивые кольца табачного дыма. — Скажи, Андрей Андреевич, а чем живет этот Джексон?

— В каком смысле? — растерялся Громыко.

— Ну что он любит? Какие имеет зависимости? Сколько у него любовниц?

Громыко вздрогнул: он не ожидал подобного поворота. Персоналии политических оппонентов были не его уровнем. Он даже слегка растерялся.

— Демократ. В прошлом году проиграл праймериз в Демократической партии Джорджу Макговерну. Религиозен. Ярый противник разрядки, — больше министру ничего не приходило в голову.

— Это все, что ты о нем знаешь?

— Скромный, ведет замкнутый образ жизни.

— Скажи, Андрей Андреевич, а с ним кто-нибудь из наших… Сколько, кстати, их у тебя здесь штаны просиживает? Кто-нибудь из наших пытался работать? Искать точки пересечения? Добиваться компромисса? Или оно само должно было стать на место? — Брежнев распалялся все больше и больше.

Министру нечего было ответить.

— Ты понимаешь, что я здесь лицом как минимум на повторение немецкого успеха наработал, а что в сухом остатке? Не можете договориться — так заинтересуйте, в конце концов! Никсона когда приперло, так Киссинджер сам в Москву прилетел, даже посол их ничего не знал о том визите…

Громыко молчал, и эта пауза давалась ему нелегко. Будучи дипломатом до мозга костей, он привык оперировать параграфами соглашений, нотами протеста и протокольными формулировками. Житейская, почти купеческая логика Брежнева — «не можете договориться, так заинтересуйте» — претила его характеру. Но спорить с Генсеком сейчас было смертельно опасно. Леонид Ильич был уязвлен американским турне, и его гнев искал выход.

— Леонид Ильич, американская система имеет свои особенности, — осторожно, взвешивая каждое слово, начал Громыко. — Сенатор Джексон ориентируется на мощное произраильское лобби и военно-промышленный комплекс. Прямой кулуарный контакт с ним силами МИДа в обход Госдепартамента сейчас вызовет обвинения во вмешательстве во внутренние дела США. Никсон и так под ударом из-за Уотергейта, мы можем окончательно свалить его администрацию.

— А поправка эта его, это не вмешательство в наши дела? — рассвирепел Генсек.

— Администрация Никсона…

— Мне плевать на его администрацию, Андрей! — Брежнев резко повернулся, и в его руке оказалась новая сигарета. Он сердито чиркнул зажигалкой. — Мне нужен результат. Мне нужно зерно, технологии, заводы, кредиты. А в сухом остатке я, как школьник, упираюсь в поправку твоего святоши. Если Вашингтон закрывает двери, мы должны показать им, что мир на Америке клином не сошелся.

Громыко подобрался. Этот разговор, при всей его болезненности, выводил Андрея Андреевича именно на ту позицию, которую он только что обсуждал по секретной связи с Кацолаповым. Европейская карта, которую предлагал разыграть его зам вместе с советником Басовым в Бонне, теперь становилась спасательным кругом для самого министра.

— У нас есть такая возможность. Советник Басов в Бонне уже приступил к работе.

— Это ты сейчас придумал? — Брежнев с недоверием уставился на собеседника.

— Предусмотрел заранее, — с облегчением выдохнул Андрей Андреевич.

Глава 5

ГЛАВА 5

ПРОСЛУШКА

Задача спасти международную повестку серьезно беспокоила Стрельца. И если непосредственные участники советско-американских переговоров пока были просто недовольны, то он — человек из XXI века в теле советского политического советника Константина Ивановича Басова — знал наверняка: главным бенефициаром этих игр в кошки-мышки в конечном итоге станет Китай, Никсону скоро придется уйти в отставку, а поправка сенатора Джексона и конгрессмена Вэника, если ничего не предпринять, будет одобрена уже через год. После этого надежды сторон на дальнейшее развитие торгово-экономических отношений уйдут на периферию политической повестки, а отдельные сделки будут иметь факультативный характер.

— Константин Иванович, позволите? — на пороге кабинета советника появился референт Зотов.

— Сергей Петрович, вы очень кстати, — широко улыбнулся Стрелец. — Как там наш газовый проект?

— Все идет по плану, — ответил Зотов. — Мне кажется, что мы могли бы двигаться быстрее, но немцы настаивают на соблюдении графиков.

— Учитесь, Сергей Петрович: то, что кажется нам медленным в моменте, не всегда плохо. Куда хуже — нарушение сроков. Ведь если допустимо поторопиться, то можно и опоздать, — философски заметил Стрелец.

— Простите, это я так, к слову… Уж очень хочется сохранить энтузиазм. Но я подумаю над вашим замечанием.

— Сергей Петрович, на этом поле работы — жизни не хватит. А для подвигов у вас еще будут возможности, — неопределенно ответил советник, думая о грядущем энергетическом кризисе. — Вот хотел вас попросить немного отвлечься от экономических вопросов…

Референт подался вперед. Он уже знал: у советника Басова не бывает скучных поручений. Делая для него ту или иную работу, Зотов многому учился, развивал способность смотреть вглубь происходящих процессов, отбрасывать наносное и улавливать главное. Без таких вот специальных заданий молодому человеку порой даже становилось скучно. Выполняя конфиденциальные поручения старшего товарища, Сергей каждый раз пробовал догадаться, какую конечную цель преследует советник. И эта дедуктивно-логическая игра доставляла ему настоящее удовольствие.

Стрелец знал об этой черте характера начинающего дипломата и ценил его за любопытный ум, чувство юмора и юношескую самонадеянность. Он знал по себе: чтобы достичь любой, даже самой маленькой цели, ее надо сначала сформулировать.

— Сергей, подготовьте мне, пожалуйста, все материалы по совещанию в Хельсинки.

— А…

— А если чего-то будет не хватать, связывайтесь с приемной замминистра Кацолапова, я предупрежу. Повторяю, мне нужно все, до мельчайших деталей. Не только подготовительные протоколы, но и заметки на полях!

— Как срочно, Константин Иванович?

— Вчера.

Стрелец не стал дожидаться, пока за Зотовым закроется дверь. Он сложил документы, с которыми работал, в сейф, достал из загашника пакет отличного колумбийского кофе и направился к Серафиме Павловне Царевой.

Незаменимая секретарша посла Истомина стоила целого отдела. Она всегда была в курсе всего, имела надежные связи не только в высоких советских кабинетах, но и в ведомстве канцлера. Серафима Павловна, что называется, умела себя поставить. Даже те, кто ее откровенно недолюбливал, признавали, авторитет Царевой заслужен.

— Серафима Павловна, не стану лукавить: меня к вам привело не только желание вас увидеть, но и необходимость, — легко произнес Стрелец, протягивая секретарше упаковку отличных кофейных зерен.

Даже сквозь плотную крафтовую бумагу доносился пленительный аромат колумбийских плодов.

— Константин Иванович, вы вовремя, — Царева поднялась из-за стола. — Я как раз думала, с кем бы мне разделить свою полуденную чашку этого божественного напитка.

Она пригласила советника в служебную комнату, где хранила кучу полезных мелочей, начиная от посуды и сувениров и заканчивая подборками интересных статей. Здесь она варила свой знаменитый кофе, и только самым проверенным коллегам был разрешен доступ к небольшому столику в углу, где, по мнению злых языков, и решались основные посольские вопросы.

Стрелец расположился в миниатюрном, но очень удобном кресле. Он с удовольствием наблюдал, как Серафима Павловна ловко управляется с кофейной утварью. Она готовила кофе не торопясь, с любовью и вниманием к деталям. Процесс был настолько красив и совершенен, что Стрелец представил ее в роли алхимика, только на выходе был не философский камень. Он рассмеялся.

— Что вас так насмешило, Константин Иванович? — с широкой улыбкой обернулась к нему Царева.

— Да вот, знаете ли, любуюсь! — искренне ответил он.

— Серьезно? И чем же?

— Вашей ловкостью! Магией!

— Ах, Константин Иванович, Константин Иванович, если бы вы знали, сколько порций кофе прошло через эти руки… — заметила она.

— Могу только предположить…

— Едва ли. В самом начале я даже пробовала подсчитывать, но сломалась на второй тысяче. И, поверьте, это было не в текущем году, — рассмеялась Царева.

Когда элегантные чашки Ленинградского фарфорового завода заняли свое место на столе, Царева перешла к делу:

— Так что вас беспокоит, советник? — спросила она, понизив голос.

— Скажите, Серафима Павловна, имеются ли у вас надежные люди в окружении Добрынина?

— Вот даже как?! — она пристально посмотрела собеседнику в глаза. — Значит, мне не показалось. Интуиция не подвела и в этот раз.

— Что вы имеете в виду?

— В Вашингтоне все пошло наперекосяк?

— Как вам сказать, — советник в очередной раз восхитился проницательностью женщины, — не то чтобы совсем плохо, но прорыва не получилось.

— И вы хотите… — она замолчала, подбирая слова, — дать пару советов?

— Что-то в этом роде, — ответил Стрелец.

Серафима Павловна откинулась на спинку кресла.

— Непростую задачу вы мне поставили, Константин Иванович, непростую. Человек, насколько я понимаю, должен не только пользоваться доверием посла, но и быть восприимчивым к… — она снова запнулась, — нестандартным идеям.

— Как всегда, Серафима Павловна, к вашим словам нечего добавить. Я и сам не сумел бы лучше сформулировать.

Царева не была падкой на лесть, но на признании своих талантов настаивала. Советник это чувствовал и совершенно искренне шел ей в этом навстречу.

— Я подумаю, как это лучше сделать, — ответила она.

Стрелец по лицу видел, что решение уже найдено, но любое дело требовало уважения, а уважение не терпело спешки.

— Дам вам знать… Сегодня!

— Серафима Павловна, я ваш должник!

— Сочтемся, Константин Иванович, — довольно улыбнулась она.

* * *

Сергей Петрович Зотов плотно притворил дверь кабинета и с наслаждением ослабил узел галстука. Если бы не дресс-код, он бы выбрал джинсы и модную облегающую рубашку в «огурцы» с воротником апаш. Но внешний вид Зотова уже однажды был предметом рассмотрения на посольском женсовете, и тогда его спасло только чудо — вернее, роковая оплошность председательши Ледниковой.

Старая ведьма изо всех сил стремилась свести Зотова с дипломатического ландшафта и, вполне возможно, смогла бы добиться его немедленного отзыва в СССР, если бы сама не попалась на шпионаже… в пользу Штази. Это был номер! В глазах Сергея Петровича сначала все это выглядело смешно: какая-то мрачная тетка с жутким начесом учила умудренных опытом дипломатов и членов их семей, как правильно красить губы, с кем здороваться, а с кем не стоит, что носить и какую музыку слушать.

Для Зотова, который легко сходился с людьми и даже завел дружбу с Францем Беккенбауэром, случайно познакомившись с ним на дискотеке, такое вмешательство в личное пространство было неприемлемым. Он болезненно переносил все эти абсурдные указания, связанные с длиной волос и цветом шнурков. Больше всего его удивляло, как ей удавалось превращать бытовые придирки в профессиональные недостатки коллег. В силу молодости и счастливого детства Зотов совершенно искренне не понимал, зачем она это делает и почему это сходит ей с рук.

Когда Марфу Григорьевну призвали к ответу, а вся правда о ее проделках всплыла наружу, Зотову сначала даже стало жалко тетку. Но чем больше он узнавал о деле Ледниковых, тем брезгливее ему становилось. Каждый раз, вспоминая о том злополучном женсовете, Сергей Петрович думал, как же ему повезло с начальником. Советник Басов стал для него не только профессиональным ментором, но и учителем в более широком смысле этого слова.

На столе Сергея Петровича ждала пухлая папка с грифом «Для служебного пользования», которую он накануне забрал из спецчасти. Задача, поставленная советником Басовым, интриговала. За формулировкой «вчера» скрывалось нечто гораздо большее, чем простое составление очередной аналитической справки. Сергей уселся за стол, включил настольную лампу — хотя июньское солнце еще не спряталось и вовсю заливало комнату — и погрузился в чтение.

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе было совершенно новым процессом, от масштаба которого у молодого дипломата захватывало дух. Зотов знал, что Советский Союз активно продвигал эту концепцию еще с середины шестидесятых, а первым, кто высказался о необходимости многосторонней конференции по безопасности в Европе в пятьдесят четвертом году, был советский министр иностранных дел Молотов. Но дело шло тяжело.

Конечная цель Москвы была проста: окончательно и бесповоротно зафиксировать послевоенные границы в Европе. Сделать незыблемыми рубежи ГДР, Польши, Чехословакии, признать итоги Второй мировой войны несомненными, обеспечить мирное сосуществование и разрядку на континенте. А вместе с тем — открыть возможности для долгожданной разрядки, экономического сотрудничества и совместной защиты окружающей среды.

Это было намного сложнее двусторонних отношений. Требовалось собрать за одним столом представителей всех европейских государств, а также США и Канады, невзирая на их внутреннее политическое устройство и идеологические предпочтения. Посредником-инициатором выступила нейтральная Финляндия, и это устраивало всех. На третье июля в Хельсинки было намечено первое заседание министров иностранных дел.

— Константин Иванович, — Зотов набрал советника по внутренней связи, — простите что беспокою. Я здесь изучаю документы…

— Сергей Петрович, все, что касается дела, — это не беспокойство, а работа. Слушаю вас.

— Я по поводу «гуманитарной корзины». Неужели в Москве согласились на этот ультиматум?

Стрелец усмехнулся. «Все-таки наш Зотов хотя еще и очень молод, но резв!» — подумал советник и попытался вспомнить себя в этом возрасте. Выходило, что в той своей юности в ХХI веке сам он был еще большим максималистом.

— Нет, конечно. С чего вы взяли?

— А как же тогда? Неужели капиталисты проглотят?!

— Вот это как раз и зависит от таких людей, как мы с тобой, — Стрелец на время перешел на ты.

— Что я могу сделать?

— Проанализируй позицию каждого субъекта по «третьей корзине», определи игроков, с которыми мы сможем договориться легче, выяви слабые стороны, посмотри, где можно поторговаться, а где — надавить.

— Но это большой кусок работы, а вы сказали, что нужно «вчера».

— Срочно — то, что касается позиции ФРГ. Это мне необходимо немедленно. На остальное даю тебе три недели. Имей в виду, Игорь Прокопьевич открыт для любых твоих вопросов. Так что не стесняйся.

Зотов завершил разговор с предвкушением крутого поворота в собственной судьбе. Он даже не столько понял, сколько почувствовал, что стал участником нового важного дела. Самооценка референта заметно выросла.

* * *

«Значит, Зотов», — подумал полковник Кузнецов. Он сомневался в выборе советника. Референт Зотов, хотя и подавал надежды, но, с точки зрения резидента, был еще слишком молод, неопытен и жизнерадостен. С другой стороны, Игорь Прокопьевич доверял мнению Басова. Тот умел рассмотреть в людях самые важные качества. Чего только стоил этот его Нойер! Журналист, писатель, пацифист, «совесть поколения», «голос правды» — и как там его еще называли.

Если бы не этот писака, которого советник выбрал из огромного перечня немецких акул пера, советско-немецкий альянс имел бы все шансы не состояться в самый последний момент. Кузнецов тогда обращал внимание Басова на не менее влиятельных, но более понятных персонажей, которых можно было купить, соблазнить, запугать, обвести вокруг пальца, но советник выбрал Нойера и не прогадал.

— Слушай, Костя, а ты не поторопился? — он все-таки не удержался от вопроса. — Уж больно он… непосредственный, что ли.

— У тебя есть варианты? — Стрелец посмотрел в глаза другу.

— Ну, может, кого-то из моих ребят подготовим… — Кузнецов не договорил. Он и сам понял, что ляпнул не то.

— Игорь, твои парни на другое заточены и обучены. Без них мы едва ли обойдемся, но сначала стоит оценить общую картину, понять, что мы вообще сможем вытащить из этой ситуации. Где можем пройти совсем незаметно, — объяснял свой выбор советник. — Да и потом, он внушает западникам доверие. Улыбчивый, легкий на подъем, хорошо разбирается в поп-культуре, одевается соответствующим образом. Разве это не достоинства?

— Ты хочешь использовать его втемную? — уточнил резидент.

— Нет. Зачем? — поразмыслив, ответил Стрелец. — Он просто такой от природы. Его видение может стать для нас лакмусовой бумажкой.

— Ты серьезно? — не сдержался полковник. Подобная лирика никогда не была для него аргументом.

— Поверь мне, люди типа Зотова, действуя по убеждению, могут горы свернуть. А парень рвется в бой. И он не глуп. Далеко не глуп!

— Что ты задумал? Признавайся! — резидент наклонился к другу.

— Что я задумал? Да ничего особенного. Просто нам придется пройти по самому краешку.

Кузнецов пристально посмотрел на Стрельца, пытаясь разглядеть в глубине глаз советника то, чего не было написано ни в одной характеристике. Порой Игорю Прокопьевичу казалось, что Басов видит этот мир как-то иначе — шире, объемнее, словно уже заранее знает исход партии.

— По самому краешку, говоришь? — полковник неопределенно хмыкнул и, наконец, прикурил сигарету, которую все время крутил в руке во время разговора. — Ладно, Константин Иванович. Дружба с Нойером доказала, что твоя интуиция дорого стоит.

— Игорь Прокопьевич, это не интуиция, это — расчет и психология, логика и наблюдательность… Знание человеческой природы, если хочешь, — подвел итог советник.

— Зотов так Зотов. Давай попробуем. Но если парень наломает дров, его никто не прикроет: ни наши, ни ваши. Можешь ему так и передать.

— Вот и хорошо! Возьми там с него подписки по необходимости и обеспечь парня информацией.

* * *

В овальном кабинете Белого дома расположились двое. Обстановка была накалена до предела. Президент Никсон и советник по национальной безопасности Киссинджер разговаривали на повышенных тонах. На столе у первого лица лежала папка с расшифровкой прослушки, установленной в коттедже Брежнева в Кэмп-Дэвиде. Президент был в ярости.

— Мало того, что он меня чуть не убил… похитил… подверг немыслимому риску… Так ему еще «плевать на мою администрацию»! — возмущался американский лидер. — Мы его здесь кружим, как никого еще не кружили, принимаем на самом высоком уровне! Хотя кто он есть на самом деле? Зарвавшийся партийный царек?!

— Дик, я бы не стал так горячиться. И тебе не советую. За ним страна, которая выиграла Вторую мировую войну. А это чего-то стоит… — рассудительно ответил Киссинджер.

— Поэтому ты крутишь с китайцами? Поэтому, Генри?

— Я смотрю в будущее, Дик!

— А я смотрю в настоящее. Что мы имеем в сухом остатке, а, Генри? Когда ты посчитал наши боеголовки и сравнил с тем, что есть у них, ты поперся в Кремль… Тайно, чтобы ни одна собака не знала, даже наш собственный посол в Москве…

— А что здесь не так? Логично было попробовать договориться. Или ты хотел, чтобы Брежнев договорился со всеми кроме нас, как он уже сделал это с Брандтом?

— Я бы хотел, Генри, чтобы земля не горела у меня под ногами. Вот чего я бы хотел!

Киссинджер неопределенно хмыкнул. Советник по национальной безопасности, несмотря на все усилия Белого дома, в глубине души уже считал Никсона сбитым бомбардировщиком. Он видел возможность избежать надвигавшегося импичмента, но грубый Ричард просто не заслуживал такого роскошного подарка. Хитрый Генри готовился занять пост госсекретаря и упрочить свои позиции при будущем главе государства.

Никсон чувствовал, что его интеллектуальный центр в лице советника в последнее время работает вполсилы — во всяком случае, на него, — но ничего не мог поделать. Он всегда знал: для Киссинджера нет ничего важнее и дороже власти, и любого, кто окажется между ней и Генри, последний разменяет не моргнув глазом. Но и менять его сейчас было опасно и особо не на кого. Желающих забраться на тонущий корабль не было.

— Скажи мне, Генри, неужели он настолько наивен, что не опасается прослушки? Ты разве забыл, как мы с тобой выбегали из моих апартаментов в Кремле, чтобы поговорить в американском автомобиле?

— Кто? — Киссинджер посмотрел на президента глазами ребенка.

— Брежнев!

— Нет.

— Что «нет»?

— Чтобы ты понимал: он еще менее наивен чем я! — произнес Киссинджер, самодовольно откинувшись на спинку президентского дивана.

— Что ты хочешь этим сказать? — взвился Никсон.

— Я хочу сказать, что каждое записанное нашими парнями слово было произнесено им намеренно.

— Намеренно?

— Да, Дик, — просто, без эмоций ответил Киссинджер. — Таким вежливым образом он передал тебе свое послание и свое видение ситуации.

— То есть он… — президент размышлял вслух. — То есть он решил мне сказать, что я не хозяин в собственной стране?

— Или лжец, — цинично добавил советник по национальной безопасности.

В Овальном кабинете повисла тишина. Никсон замер, уставившись на своего собеседника так, словно тот только что нарушил все возможные правила хорошего тона. Вены на висках президента вздулись, а пальцы, сжимавшие край тяжелого дубового стола, побелели. Киссинджер же продолжал сидеть с самым невозмутимым видом, слегка покачивая носком дорогого ботинка.

— Лжец… — хрипло, почти шепотом повторил президент. Его взгляд медленно опустился на злополучную папку из Кэмп-Дэвида. — То есть ты крутишь у него за спиной с китайцами, а я лжец?!

— Выходит, что так. Не могу же я делать это за твоей спиной, — рассмеялся советник. — Генеральный секретарь показал зубы. Вот как выходит.

Никсон внимательно посмотрел на человека, которого считал своей правой рукой. В этот момент он, наверное, впервые за все время понял, что совершил ошибку, поставив на Киссинджера. Его исключительный ум и цинизм, несомненно, давали свой результат, но этот результат не имел отношения ни к кому, кроме самого Генри.

— Насколько я понимаю, — Никсон с трудом сдержался, чтобы не запустить чертовой папкой в своего собеседника, — Брежнев хочет получить от меня конкретный ответ.

— Он хочет получить от тебя торговые преференции.

— И что я ему скажу, никакой торговли не будет, Леонид! Как и кредитов, и технологий? Ничего не будет. Ты просто выступил статистом в наших внутриполитических играх? Попкой? Помог мне отвлечь внимание от скандала? Ты к этому клонишь, Генри? — голос президента сорвался на визг. — И он хлопнет дверью?!

— Не совсем…

— А что совсем? Такими темпами, — Никсон решил быть откровенным, — ты, Генри, не успеешь забраться в кресло госсекретаря до того, как меня выкинут из Белого дома.

Киссинджер впервые проявил эмоцию. Он не ожидал, что Дик все-таки видит его насквозь, считал его не самым умным и наблюдательным человеком. Такая прямолинейность даже понравилась советнику, но он не любил обострять, во всяком случае, когда сам находился на линии огня.

— Не горячись! — попытался он успокоить главу Белого дома. — Брежневу не меньше нашего нужен этот договор.

— Да ты что? Зачем он ему? Основной пакет по ограничению мы подписали раньше. Он приехал за благодарностью… Понимаешь значение этого слова, Генри? Бла-го-дар-ность! Или ты думаешь, что в Москве дают бесплатно?

— Я думаю, Дик, что в нашей системе все работает не так, как у них, так что придется ему объяснить.

— Вот ты и объясни! — Никсон вышел из кабинета.

Глава 6

ГЛАВА 6

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КРИЗИС

Леонид Ильич ждал реакции американской стороны на претензии, высказанные им в разговоре с Громыко. Старый партийный лис — Киссинджер не ошибся — намеренно поднял тему торговых преференций, зная, что разговор записывается. В отличие от многих других политиков, Брежнев придавал огромное значение личным контактам. Там, где его харизма не срабатывала, он предпочитал делегировать задачу коллегам.

В силу таинственности, с которой начиналось советско-американское потепление, отношения с Никсоном и Киссинджером приобрели особую степень приватности. В американском президенте Брежнев видел много общего, считал его склонным к нестандартным, авантюрным поступкам и жестоко ошибался, полагая, что американец обладает полной свободой в принятии решений.

Обе политические системы, правда — каждая по-разному, ограничивали полномочия своих лидеров. Оба лидера, давая завышенные обещания, искренне полагали, что смогут обойти возможные препятствия.

Пять минут назад переводчик Виктор Суходрев сообщил ему, что в программе дня наметились некоторые изменения — в частности, Генсека ждал совместный завтрак с американской стороной. «Сработало!» — удовлетворенно подумал Брежнев.

Завтрак сервировали на открытой веранде Aspen Lodge. На нарядном столе дымился кофе, стояли легкие американские закуски и свежие фрукты, но к еде никто не прикасался. Напряжение, царившее среди самых влиятельных людей мира, невозможно было скрыть за церемониальной вежливостью — с этим не в силах было справиться даже ласковое июньское солнце.

Леонид Ильич, вальяжно откинувшись на спинку стула, крутил в пальцах незажженную сигарету. Справа от него с каменным лицом сидел Андрей Андреевич Громыко, перед ним лежал чистый блокнот и папка с документами. Напротив расположились Ричард Никсон и Генри Киссинджер. Виктор Суходрев занял привычную позицию чуть позади Генсека. Даже изумительному щебетанию птиц, гнездившихся в лиственных лесах Катокина, не дано было повлиять на настроение политиков.

— Прекрасное утро, Дик, — улыбнулся Брежнев, требовательно глядя на американского президента. — Рад, что мы нашли время поговорить без галстуков. Я так понимаю, наши вчерашние… соображения, которые мы обсуждали в узком кругу, дошли до твоего сведения? Тебе ведь не впервой!

Никсон едва заметно поморщился, но нашел в себе силы сдержаться. Намек на беседу, сознательно «слитую» через прослушку, он понял мгновенно — не говоря уже о прямой отсылке к Уотергейту. Президент бросил быстрый взгляд на Киссинджера, и тот внешне послушно принял подачу.

— Леонид, мы очень ценим вашу прямоту, — Киссинджер аккуратно поправил очки, его голос звучал абсолютно бесстрастно. — Белый дом полностью разделяет ваше стремление подписать через несколько дней Соглашение о предотвращении ядерной войны. Но раз уж мы заговорили о камне преткновения — о торговых преференциях… Режим наибольшего благоприятствования в торговле — это то, что президент Никсон искренне хочет предоставить Советскому Союзу. Мы прекрасно понимаем, что без этого экономического раствора фундамент разрядки останется зыбким…

— Вот именно, Генри, — Брежнев постучал сигаретой по столу. — Мы открываем для вас свой рынок, мы готовы к колоссальным совместным проектам — не менее масштабным, чем наши договоры с Федеративной Республикой. Мы согласились на сокращение стратегических вооружений, когда имели количественное преимущество, мы помогли вам в Индокитае… Без СССР не было бы никаких Парижских соглашений, а вокруг этой резиденции прямо сейчас стояли бы толпы волосатых пацифистов с плакатами «Никсона в отставку!», «Киссинджера вон из политики!» или еще чего похуже. Но, как я вижу, ваши обещания ничего не стоят…

— Леонид, у нас демократическое государство, у нас избиратели, — не сдавался Киссинджер. — У нас разделение властей, и президент не обладает абсолютной свободой принятия решений, как…

— Как кто? — не на шутку взъярился Брежнев. — Ты, Генри, думаешь, что в советском Политбюро одуванчики сидят, наивные гимназистки или, может, дети? Да ты еще не родился, когда мои товарищи по партии с отличием заканчивали школу кулуарных игр! Как ты там говоришь, челночная дипломатия? Прежде чем давать вам хоть какие-то обещания, я не только Пленум ЦК, не только секретное заседание Политбюро — я целый съезд провел, принял «Программу мира»! Обеспечил политике разрядки поддержку всего советского народа! А ты что?

— Леонид, мы ценим… — примирительно произнес Киссинджер. — Мы поторопились, признаю это. Но Конгресс США — это не Верховный Совет. Президент не может отдать им приказ. Сенатор Джексон и конгрессмен Вэник оседлали крайне чувствительную тему. Они увязывают торговый статус СССР с вопросом еврейской эмиграции из Советского Союза. В Капитолии сейчас сильное произраильское лобби, и они требуют от нас жесткости.

— А, может, это мы поторопились? — продолжал давить Леонид Ильич.

В разговор осторожно вступил Громыко:

— Дорогой Генри, вы пытаетесь переложить системные проблемы Капитолия на наши плечи. Вопрос эмиграции — это исключительная компетенция советского законодательства и суверенное право Советского Союза. Торговый статус — это экономика, деньги и рабочие места для ваших избирателей. Пытаться увязать внутренние дела сверхдержавы с международной торговлей — это опасный прецедент. И сенатор Джексон, и конгрессмен Вэник прекрасно понимают, что мы не станем торговать своими законами и принципами. Если Белый дом не способен контролировать собственный парламент, то как мы можем быть уверены в долгосрочности и жизнеспособности любых наших соглашений?

— Андрей прав, — Брежнев нахмурился, его густые черные брови сошлись в одну линию у переносицы. — Господа, мы же взрослые люди. При чем здесь пошлины на наши товары и граждане, которые хотят уехать в Израиль? Мы выпускаем тех, у кого есть веские семейные основания. В прошлом году мы удовлетворили свыше девяносто пяти процентов заявителей. Но мы не станем продолжать делать это под давлением вашего Сената. Или ты, Дик, хочешь, чтобы я выглядел перед Политбюро слабым? Чтобы наши генералы сказали, что Никсон диктует Брежневу, кого выпускать из страны? А что еще диктует Брежневу Никсон? Тогда они и Америке найдут что сказать! Не сомневайся!

Ситуация начала выходить из-од контроля. Киссинджер почувствовал: еще немного, и завтрак, призванный сблизить позиции, превратиться в точку невозврата. Надо было срочно спасать ситуацию.

— Леонид, Андрей Андреевич, никто не собирается диктовать вам условия, — Генри примирительно поднял открытые ладони. — Мы ищем компромисс. Если вдруг Советский Союз в тихом, рабочем порядке, без громких заявлений в прессе, увеличит квоты на выезд для определенных категорий граждан, президент Никсон сможет использовать это как козырь. Мы покажем Конгрессу, что разрядка работает, что вы проявляете добрую волю. И тогда мы сможем похоронить поправку Джексона еще до ее принятия.

Брежнев молча перевел взгляд на Громыко. Тот едва заметно покачал головой. Генсек глубоко вздохнул, постучал незажженной сигаретой по столу и посмотрел Никсону прямо в глаза.

— Знаешь, Дик… — негромко сказал Леонид Ильич, и Суходрев безупречно передал его вкрадчивую, почти коварную интонацию. — Я не стану прерывать визит. В том числе и потому, что не хочу доставлять удовольствие твоему чертову сенатору Джексону, — последние два слова Брежнев произнес по слогам. — Двадцать второго июня мы подпишем договор, потому что ядерная война — это гибель для всего человечества. Это наш с тобой долг перед миром. Но если ваша администрация окажется настолько слабой, что позволит Джексону сорвать торговое соглашение, знайте: наши экономические интересы очень быстро повернут в сторону Западной Европы. Немцы и французы заберут то, что мы хотели предложить вам, с руками и ногами, и им будет абсолютно все равно, какие квоты на выезд установлены в нашем ОВИРе. Не заставляй нас думать, Дик, что Белый дом больше не хозяин своему слову. И с Короной мы тоже найдем способ договориться.

Киссинджер оживился. В последних словах Генсека он увидел повод для торга.

— Леонид, я целиком разделяю ваше негодование, — заявил он. — Как и вы, я предпочитаю решать важные вопросы кулуарно, не вынося на широкое обозрение. Помогите нам!

— Что? — Брежнев взвился. — Авансов, которые сделал Советский Союз, тебе уже мало? Правда, Генри?

— Леонид Ильич, давайте выслушаем товарища Киссинджера, — Громыко осторожно, едва заметно коснулся руки Генсека. — Что вы имеете в виду, господин Киссинджер?

Американцы видели, что разговор не клеится, что советская сторона исчерпала лимит терпения и больше не уступит ни пяди. Но «Хитрый Генри» не был бы собой, если бы не попытался дожать ситуацию.

— Под этой поправкой уже подписались семьдесят конгрессменов и почти столько же сенаторов. Что самое сложное — среди подписантов есть представители обеих партий, не только демократы. Не могли бы вы отменить «налог на дипломы»? Это дало бы президенту серьезный козырь!

— «Налог» на что? — еще сильнее нахмурился Брежнев.

— Так у них называют компенсации за высшее образование, предусмотренные Указом Президиума Верховного Совета от третьего августа семьдесят второго года, для выезжающих на постоянное место жительства, — невозмутимо пояснил Громыко.

— Какие еще компенсации? — Брежнев удивился совершенно искренне.

Как обычно, подготовленный на двести процентов министр иностранных дел СССР вытащил из папочки справку и, время от времени заглядывая в нее, зашептал Генсеку на ухо:

— Выпускники юридических, экономических и педагогических институтов, покидая страну, обязаны выплатить четыре с половиной тысячи рублей в пользу государства. Выпускники университетов — шесть тысяч, а обладатели дипломов МГУ — двенадцать тысяч двести рублей.

Брежнев побледнел. За столом установилось гнетущее молчание.

— Наши депутаты… высказывают недовольство… тяжелым положением чернокожих граждан в США, наличием большого количества бездомных, — сильнее чем обычно в нос наконец произнес Брежнев. — Так что же, получается, Советскому Союзу совсем не стоит иметь отношений с Соединенными Штатами? Или это ваше сугубо внутреннее дело? И вы имеете право решать эти вопросы самостоятельно?

— Леонид, я лично и моя администрация — сторонники невмешательства во внутренние дела наших партнеров, но на нас давят… — попытался спасти положение Никсон.

— Мы сможем ограничить практику применения этого указа, обойдемся стандартными пошлинами, но отменять его я не стану. Это вопрос принципиальный, — подвел итог обсуждению Брежнев. — Иначе будете иметь дело уже не со мной. О разрядке придется забыть, да и во Вьетнаме еще неизвестно, как все вывернется.

Это было очень откровенное заявление. Никсон и Киссинджер переглянулись. Последний аргумент Брежнева оказался весьма убедителен. Упоминание Вьетнама, мирное соглашение по которому во многом состоялось и зависело от доброй воли Москвы, подействовало отрезвляюще. Американский президент медленно кивнул, признавая слабость своей позиции.

— Мы услышали тебя, Леонид, — тихо произнес Никсон, вернувшись в разговор. — Мы чрезвычайно ценим этот шаг навстречу. Заморозка указа в рабочем порядке — это то, с чем моя администрация сможет работать в Капитолии. Мы сделаем все возможное, чтобы сдержать этого чертова Джексона.

Брежнев удовлетворенно усмехнулся. Напряжение начало медленно отступать. На веранду Aspen Lodge вернулись улыбки и смех. Генсек наконец потянулся к карману и достал зажигалку. Курить врачи ему давно уже категорически не рекомендовали и даже запрещали, но сейчас правила устанавливал он.

-Ну вот и ладно, Дик, — уже совершенно другим, мягким и гостеприимным тоном произнес Леонид Ильич. — Поговорили, позиции обозначили. Теперь можно и позавтракать. Генри, чем у вас тут кормят таких, как мы с Ричардом?

Он перевел взгляд на нетронутые тарелки и широко улыбнулся:

— А передай-ка мне вон те американские оладьи. Да и кофе не мешало бы обновить, а то совсем остыл, пока мы тут судьбы мира вершили.

Услышав последнюю фразу, Никсон впервые за утро широко улыбнулся, а Киссинджер, с облегчением поправив очки в роговой оправе, потянулся за блинами. Дипломатический кризис был неофициально преодолен за завтраком.

— И вот еще что, коллеги, — Брежнев уверенно посмотрел на американцев, — зерно вы нам продадите так, будто мы уже получили все необходимые преференции.

Возражать никто не стал.

* * *

Утро Стрельца начиналось приятно: его новый друг и единомышленник, западноберлинский журналист и писатель Фридрих Нойер, прилетел по делам в Бонн. Мужчины не могли упустить такую оказию и решили встретиться за кофе — тем более, что тем для обсуждения хватало. В старинном боннском отеле Rheinhotel Dreesen, расположенном на самом берегу Рейна в дипломатическом пригороде Бад-Годесберге, Нойер любил останавливаться, приезжая в столицу. Здесь, в камерной атмосфере на фоне могучей реки, подавали отличный кофе, а уединенность позволяла поговорить, не опасаясь лишних ушей.

Фридрих Нойер сделал глоток и аккуратно опустил фарфоровую чашку на блюдце. По его серьезному, слегка напряженному лицу Стрелец сразу понял: журналист вызвал его не просто поболтать о жизни или литературе. Он явно хотел обсудить происходящее в Вашингтоне. Тем более, что из новостей было совершенно непонятно, как там на самом деле все обстоит. В европейских столицах по-разному относились к советско-американскому саммиту: где-то — с надеждой, где-то — с недоверием, а где-то и вовсе со скепсисом, но равнодушных не наблюдалось.

— В ведомстве Брандта только и обсуждают, как ваш Генеральный секретарь поехал к Никсону, — Нойер внимательно оглядел террасу и понизил голос.

Советник понимающе улыбнулся, откинувшись на спинку плетеного садового кресла, которое само по себе было символом лета и располагало к отдыху, а не к работе. Тут и без знаний из будущего было понятно, почему Бонн сейчас так лихорадит.

— Дай угадаю, Фридрих, — весело произнес Стрелец. — Окружение Вилли Брандта нервничает. Они боятся, что Кэмп-Дэвид станет началом эпохи, где Москва и Вашингтон решают глобальные вопросы за спиной Европы.

— Они не просто нервничают, они в панике, — Нойер слегка усмехнулся и понизил голос. — Брандт построил свою новую восточную политику на том, что ФРГ станет главным мостом между Востоком и Западом, ключевым бенефициаром разрядки. А теперь получается, что Брежнев и Никсон уединились в Мэриленде и перекраивают политический и деловой ландшафт без нашего участия. Крупный рурский бизнес всерьез волнуется, как бы американцы не перехватили немецкую экономическую повестку. В общем, накануне Совещания по безопасности у нас царят полный раздрай и неопределенность.

Нойер замолчал, давая советнику переварить информацию. Но Стрелец и без него знал расклад. После провала в Вашингтоне, о котором, к счастью, пока никто ничего не понял, Совещание в Хельсинки становилось задачей первостепенной важности. Более того, гуманитарная корзина, к которой в Кремле относились с понятным недоверием и считали вмешательством во внутренние дела СССР, после громких публичных успехов сенатора Джексона и конгрессмена Вэника грозила стать камнем преткновения, способным затормозить весь процесс. Для Советского Союза Совещание было историческим шансом зафиксировать послевоенные границы в Европе — цель, к которой кремлевские политики с переменным успехом шли долгих тридцать лет.

— Позиция Бонна накануне Хельсинки неоднородна, верно? — Стрелец пристально посмотрел на журналиста.

— Мягко сказано, очень мягко, — заметил Нойер. — Правая оппозиция во главе с ХДС/ХСС настаивает, что это капитуляция перед Москвой, признание ГДР и окончательный отказ от воссоединения Германии. Либералы пытаются сформировать единый европейский фронт ради защиты прав человека, свободы передвижения и информации. Для канцлера главное — добиться пункта о гипотетической возможности мирного изменения границ путем переговоров. Брандт уверен, что рано или поздно окно возможностей для объединения двух Германий откроется.

— Есть с чем работать, — рассмеялся Стрелец. Признаться Нойеру в том, что надежды канцлера действительно оправдаются в недалеком будущем, он не мог.

— А ты что думаешь по этому поводу? — Нойер пристально посмотрел в глаза другу.

— Я думаю, что вашим бизнесменам совершенно точно беспокоиться не о чем.

— Я правильно тебя понял? — журналист даже привстал от неожиданности, едва не сбросив на пол красивую чашку.

— Да, — лаконично ответил советник. — К сожалению.

— Это сенсация.

— Нет, — возразил Стрелец. — Пока то, что я сказал, не попало на страницы газет, это обмен частными мнениями. А оно не попадет, так ведь?

Нойер подозвал официанта, попросил принести еще два кофе, вытащил из кармана легко узнаваемую пачку крепких французских сигарет Gitanes и с удовольствием закурил.

— На этой неделе еще не было таких хороших новостей, — довольно произнес он, выпустив облако сизого дыма.

— Это для кого как, — философски ответил советник.

— Генсек недоволен?

— Рвет и мечет. Он в ярости.

— Ты ведь не просто так мне говоришь об этом? — Нойер прищурился, глядя на друга сквозь табачную дымку.

— Не просто, — усмехнулся дипломат. — Нам, нашей стране, Брежневу нужна поддержка в прессе… — Стрелец не стал ходить вокруг да около. Да и не тот Нойер был человек, чтобы водить с ним хороводы.

— Но ты же понимаешь…

— Я не прошу у тебя ничего по поводу «гуманитарной корзины». С моей стороны это было бы не только глупо, но и неразумно, — негромко уточнил Стрелец. — Это было бы неуважением к тебе, а я слишком ценю наши отношения.

— Взаимно, — сдержанно ответил Нойер. — Тогда чем именно я могу помочь… Леониду Ильичу?

— Хотелось бы, чтобы немецкие СМИ высоко оценили мирные инициативы СССР, — произнес Стрелец.

— В этом вопросе я против совести не пойду, — рассмеялся журналист. — Советские мирные инициативы — это важнейшее, если не самое важное послевоенное событие мирового масштаба. Можешь на меня рассчитывать.

Глава 7

ГЛАВА 7

ИСКУССТВО ВОЗМОЖНОГО

Июнь 1973 года. Москва. Квартира заместителя министра иностранных дел Кацолапова

Мирослава Семеновна паковала чемоданы. Несмотря на то, что они ехали Бонн совсем ненадолго, она вытащила с антресолей два рыжих кожаных чемодана с металлическими замками и фигурными ремнями с красивыми пряжками. Чемоданы были сделаны из натуральной свиной кожи, а хитрая конструкция с мягкими вставками по периметру обеих половин позволяла при необходимости увеличить вместимость вдвое.

И хотя жена замминистра брала с собой в дорогу только самое необходимое, вместе с подарками для внучки, дочки и зятя выходило под завязку. Не говоря уже о весе: одних только детских книжек насобиралось килограммов на десять. Но ими Мирослава Семеновна поступиться не могла: Танечка находилась в том возрасте, когда дети открывают для себя прелесть чтения, и заботливая бабушка ни за что не хотела упустить этот момент. И хотя зять убеждал ее, что в Бонне можно без труда найти хорошую литературу на русском языке, а в посольстве — отличная библиотека, Кацолапова хотела, чтобы у Танюшки были самые новые, оформленные с исключительным художественным мастерством издания.

Арсений Дмитриевич зашел в спальню.

— Мира, что ты делаешь? — для проформы поворчал он. — Ты же знаешь, нам предстоит добираться с двумя пересадками. Кто будет таскать эти чертовы килограммы?

— Арсений, — она повернулась к мужу, гордо выправив царственную осанку, — кажется, мы с тобой договаривались: дом и сборы в дорогу — это моя зона ответственности.

— Дорогая, — Арсений Дмитриевич подошел к жене и ласково обнял ее за плечи, — не принимай в штыки, но ты и правда набрала много лишнего. А это что?

Замминистра уставился на пакет с крупой, который жена аккуратно уложила рядом с его летними ботинками.

— Это гречка, — невозмутимо ответила супруга замминистра.

— Что это? — удивился он.

— Гречка, — повторила она.

— Господи, Мира, зачем им в Бонне гречка?! Ты б еще улей с собой прихватила!

— Мед я тоже взяла, — не терпящим возражений тоном произнесла она.

— А тебе не кажется, что хватило бы одной куклы и медвежонка? Который это уже по счету плюшевый зверь? А это ей зачем?

— Что именно? — не сдавалась Мирослава Семеновна.

— Как что? Вот это, — недовольно произнес замминистра, раскрывая историю про Незнайку на Луне.

— Носов! Все советские дети обожают эту серию.

— Мира, ты хочешь мне сказать, что кумиром наших детей является персонаж по имени Незнайка?

— А что тут такого? Да это одна из самых дефицитных книг в СССР! — Мирослава Семеновна начинала злиться не на шутку.

— «Незнайка на Луне», — Кацолапов потряс нарядным изданием, — Мира, куда мы катимся? Если поколение нашей внучки выбирает себе в герои Незнайку! Не-знай-ку! Это ж надо было такое придумать.

— Сеня, очнись, война давно закончилась, — продолжала жена. — Дети, как и взрослые, хотят смотреть в будущее, думать о мире, о радости, о друзьях и приключениях. Этот Незнайка, кстати, отличный и верный товарищ, к тому же, весьма изобретательный.

— Конечно, отличный… Среди таких же лаботрясов, как и сам, — Арсений Дмитриевич схватился за голову. — Значит так, дорогая, — добавил он с выражением лица, после которого любые споры становились бессмысленными. — Незнайка подождет дома! До лучших времен. Наша внучка должна стремиться к прекрасному…

— Арсений…

— К прекрасному, а не черт знает к чему!

Мирослава Семеновна была вынуждена уступить. Она демонстративно отложила спорную книгу в сторону.

— И еду оставь дома! — продолжал он. — Или, ты Мира, забыла, что со снабжением у них не хуже, чем в Советском Союзе?

— Ну уж нет! — гневные молнии блеснули в ее глазах. — Со снабжением у них, может, и неплохо, только вот гречки днем с огнем не найдешь.

— Мира, а ты сама эту гречку когда в последний раз ела?

Мирослава Семеновна задумалась. Она не помнила. Жена замминистра вообще не любила каши — от них ей становилось тяжело в желудке, начинала кружиться голова и невыносимо клонило в сон. Она громко рассмеялась и вытащила продуктовый набор из чемодана.

— Ладно, Сеня, твоя взяла, — с улыбкой констатировала она. — Действительно, что-то меня занесло… не в ту сторону.

— Ну вот и прекрасно, а то, знаешь ли, так недолго и повторить подвиг Демичева из американского отдела, — коварно усмехнувшись, заметил Кацолапов.

— Это того, который вместе с важными документами пер в Вашингтон банку селедки?

— Вот видишь, дорогая: десять лет прошло, ты этого Демичева на улице встретишь — не узнаешь, а про конфуз его помнишь отлично.

— Еще бы, ведь банка взорвалась прямо на паспортном контроле… — Мирослава Семеновна не смогла сдержать смех.

* * *

Июнь 1973 года. Вашингтон. Резиденция Блэр-Хаус

В зале заседаний в Блэр-Хаус — официальной резиденции для высокопоставленных гостей Белого дома — было не продохнуть от табачного дыма. Наряду с дорогим парфюмом, натуральной кожей и сигарами, здесь пахло деньгами и властью. Шел четвертый день официального визита Генерального секретаря ЦК КПСС в Соединенные Штаты. За огромным столом, напоминавшим по форме подкову, собрался весь цвет американского капитализма: руководители General Electric, PepsiCo, Caterpillar, Occidental Petroleum во главе с Армандом Хаммером и еще три десятка президентов крупнейших коммерческих структур с Уолл-стрит.

Леонид Ильич Брежнев, одетый в идеально подогнанный темно-синий костюм, чувствовал себя двусмысленно. Изматывающий завтрак в Кэмп-Дэвиде остался позади. Там, на веранде Aspen Lodge, он проявил предельную откровенность, даже был вынужден прямо напомнить принимающей стороне, что долг платежом красен. Однако, несмотря на достигнутое взаимопонимание и принесенные извинения, добиться главного он так и не сумел.

Режим наибольшего благоприятствования в торговле повис в воздухе. Генсек был слишком опытным человеком, чтобы слепо верить заверениям американской стороны, да и сами они звучали блекло. Если бы он лучше знал, как устроен политикум США, то сразу понял бы: с этим делом ничего не выгорит. Но даже с позиции имевшихся представлений Леонид Ильич чувствовал, что Никсон не может дать ему то, чего он добивается. А Киссинджер… Киссинджер мутит воду, пытаясь усидеть на трех стульях.

По большому счету встречу с бизнесменами можно было отменять. Без торговых преференций экономические отношения с США никогда не приобретут системный характер. Но Брежнев решил использовать эту возможность для того, чтобы поработать лицом — показать богатым и влиятельным американцам, что Советский Союз — это страна открытых и талантливых людей, с которыми стоит иметь дело.

К немалому удивлению Генсека, в кругу «акул капитализма» его воспринимали куда радушнее, нежели в кругах антисоветски настроенных сенаторов и конгрессменов. Эти люди не зависели от капризов избирателей — их интересовала прибыль. Леониду Ильичу уже доводилось общаться с лидерами западногерманского бизнеса, но эти, американские, были совсем другими.

— Джентльмены, — голос Брежнева звучал весело, даже с некоторым вызовом. — Я рад видеть в этом зале людей действия. Политиков часто называют архитекторами мира, но без вас, без предпринимателей, любые планы остаются просто бумагой. Мы приехали к вам с добрыми намерениями, привезли вам не лозунги и пропаганду… Мы привезли вам возможности, которых американская экономика не видела со времен промышленного бума.

Брежнев сделал паузу, картинно достал из кармана пачку сигарет Marlboro и повертел ее в руках. Американские магнаты затаили дыхание. Этот жест советского лидера вызвал у них любопытство.

— Что, думаете, в СССР нет хороших сигарет? — он посмотрел на аудиторию с улыбкой. — Есть. Но если вы станете поставлять свой табак в Советский Союз, их станет еще больше.

Гости Генсека оживленно зашевелились: этот человек, еще совсем недавно представлявшийся им пришельцем с другой планеты, на глазах ломал стереотипы.

— Мои помощники говорят: в США кризис, инфляция, Конгресс лихорадит, недовольство растет, — продолжал Брежнев, хитро усмехаясь. — А у нас в Сибири — газ, руды, металлы, древесина. Чтобы все это извлечь, Советскому Союзу не хватает технологий и производственных мощностей. Мы готовы покупать. И покупать много. Речь идет о миллиардах долларов. Но бизнес — это дорога с двусторонним движением. Вы хотите торговать с нами?

Дэвид Рокфеллер, глава Chase Manhattan Bank, сидевший чуть левее, вежливо кашлянул и поправил дорогие очки в тонкой оправе.

— Господин Генеральный секретарь, — произнес банкир. — Американские деловые круги с колоссальным оптимизмом смотрят на перспективы сотрудничества с Советским Союзом. Наш банк уже открыл представительство в Москве, и это исторический шаг: впервые с двадцатых годов мы вернулись в СССР. Но вы не можете не знать о настроениях на Капитолийском холме. Нас пугает неопределенность. Бизнес готов вкладывать деньги, но нам нужны долгосрочные гарантии. Как мы можем быть уверены, что наши инвестиции в КАМАЗ или сибирские газопроводы не сгорят во время очередного обострения между Белым домом и Кремлем?

Громыко при этих словах едва заметно дернул бровью, но промолчал. Брежнев же широко улыбнулся. Он наклонился вперед, оперся локтями о стол и пристально посмотрел на Рокфеллера.

— Гарантии, мистер Рокфеллер? — переспросил Генсек, и переводчик Суходрев идеально передал легкую, почти отеческую иронию в его тоне. — Вы — капиталисты. Вы умеете считать деньги лучше, чем кто бы то ни было на этой планете. Так вот, посчитайте. Советский Союз принял решение и предлагает вам контракты не на год и не на два. Мы предлагаем проекты на двадцать, на тридцать лет вперед! Возможно, советское правительство долго запрягает, но свои торговые обязательства не нарушает! Даже в самые суровые годы холодной войны мы платили по счетам день в день. Наша гарантия — это наше слово и наша воля. А вот ваши политики… Скажите мне, джентльмены, разве ваши рабочие в Детройте или Питтсбурге откажутся от новых рабочих мест, а ваши акционеры — от стабильных дивидендов только потому, что паре сенаторов в Вашингтоне не нравятся наши внутренние законы? Кто в таком случае создает нестабильность? Москва или Вашингтон? Немцы, кстати, это поняли быстрее и лучше вас.

По залу пронесся тревожный, но сдержанный гул. Главы промышленных гигантов переглядывались. Логика советского лидера была проста, понятна и аппелировала к самому чувствительному — к их кошелькам.

Арманд Хаммер, водивший знакомство еще с Лениным, довольно закивал седой головой. Он свой выбор сделал давно и ни разу не пожалел о рисках. Теперь Хаммер пожинал плоды, строя в СССР гигантские химические заводы. Он чувствовал себя обязанным советскому правительству и изо всех сил старался помочь Москве привлечь американские инвестиции.

— Мы не просим вас об одолжении, — Брежнев заговорил тише, и Суходрев следом за ним понизил голос до вкрадчивого, почти заговорщицкого шепота. — Кто раньше придет на наш рынок, тот получит самые сливки, если, конечно, немцы и французы не разберут все, пока вы здесь будете чесать головы. Вилли Брандт в Бонне и Жорж Помпиду в Париже прекрасно понимают, что такое сибирский газ и советские потребности. Но мы не хотим класть все яйца в одну корзину. Мы хотим также работать и с Америкой. Нас впечатляет ваш размах! Однако если Соединенные Штаты будут слишком долго думать, вашим компаниям останется только подсчитывать упущенную выгоду.

Брежнев завладел аудиторией очень быстро. Вальяжно откинувшись на спинку кресла и время от времени затягиваясь сигаретой Marlboro, он весело, в лицах рассказывал американцам, как накануне катался с Никсоном на подаренном «Линкольне» по узким дорожкам Кэмп-Дэвида и едва не перевернул машину на крутом вираже. Миллиардеры, не предполагавшие подобной легкости от кремлевского лидера, хохотали до слез. Перед ними был не грозный коммунистический диктатор с ядерной кнопкой в кармане, а живой, безмерно обаятельный, уверенный в себе мужик, с которым действительно хотелось вести дела.

— К слову, джентльмены, — вдруг заговорщицки произнес Брежнев, снова очаровывая всех своей знаменитой улыбкой. — Я планирую снова приехать к вам через два года. Так вот, Андрей Андреевич, — он тыкнул пальцем в застывшего Громыко, — и Анатолий Федорович Добрынин уже сейчас умоляют меня взять их с собой. Наперебой просятся!

За столом снова раздался хохот американцев. Громыко едва заметно передернуло, он терпеть не мог становиться участником подобного рода сцен.

— А я им ответил: «Я всегда беру с собой только тех людей, которые реально могут двигать дела вперед!» — подмигнул Брежнев, сорвав шквал аплодисментов. — Так что давайте договоримся: к моему следующему визиту у нас с вами должно быть подписано совместных контрактов как минимум на три миллиарда. По рукам, джентльмены?

Дональд Кендалл, глава PepsiCo, который уже имел контракт с СССР и строил там завод, первым вскочил со своего места и начал неистово аплодировать. За ним поднялись остальные. В этом зале лед холодной войны дал трещину.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Кабинет советского резидента Кузнецова

— Отличная пресса, — произнес Стрелец, бросив на стол полковника Кузнецова стопку американских газет. — Вот ведь, умеет, если захочет!

— О чем ты, — Кузнецов поднял взгляд от документов.

— Да наш-то очаровал американских бизнесменов. Те соревнуются в хвалебных комментариях.

— А толку? — скептически заметил Кузнецов. — Главный вопрос, насколько я знаю, так и остался висеть в воздухе.

— Остался, — согласился советник. — Но политика — это искусство возможного. Так, кажется, сказал первый канцлер Германской империи Отто фон Бисмарк. Советский Союз никогда не получит режим наибольшего благоприятствовали, помяни мое слово, Игорь.

— Ну ты, Костя, сегодня просто Ванга, — поморщился полковник.

— У тебя самого что-то не так? — Стрелец внимательно посмотрел на друга.

— Зуб болит, — Кузнецов страдальчески схватился за щеку.

— Так в чем же дело? Немецкая стоматология будет рада оказать услугу советскому резиденту, — рассмеялся Стрелец.

— Тебе бы только зубоскалить! — махнул рукой Игорь Прокопьевич.

— Подожди, Игорь… Ты что… боишься? — осенило советника.

— Да иди ты… к лешему, — разозлился резидент. Признаться в том, что он до смерти боится дантистов, было как-то не по-мужски.

— Ладно тебе, друг. Поверь мне, ты такой очень сильно не единственный. Я и сам всегда тяну до последнего.

— Тогда чего смеешься?

— Я не смеюсь, я тебе настроение поднимаю. Улыбка, знаешь ли, лечит.

— Ну да, «строить и жить помогает», — Кузнецову было явно не до шуток.

Зубная боль донимала полковника вторые сутки. С каждым часом надежда на то, что все как-нибудь само рассосется, испарялась.

— Давай я позвоню Альбине, она нашла здесь какую-то чудесную фрау Шульц, — предложил Стрелец. — У тетки золотые руки и ангельский характер. Наша Танюшка, представляешь, сама к доктору просится. Отправим тебя к ней.

— Костя, ну что ты мне морочишь голову? Кто это в трезвом уме и здравой памяти будет проситься к зубному?! — в глазах Кузнецова проскользнула мучительная тень.

— Представь себе! В любом случае, не попробуешь — не узнаешь, — легко ответил советник. — Будешь и дальше тянуть, щека распухнет, еще, чего доброго, флюс заработаешь. Тебе оно надо?

— И все-таки, — полковник решил вернуться к основной теме. — Почему ты так уверен, что они нам откажут?

— Потому что Никсона ждет импичмент, — произнося эту фразу, советник не боялся выдать себя.

Импичмент висел в воздухе. С точки зрения Стрельца, американский президент, вернее, его советник по национальной безопасности, допустил роковую для администрации Никсона ошибку, создав треугольник США — СССР — КНР.

— Понимаешь, Игорь, концепция «хитрого Генри» изначально была сомнительной.

— Что ты имеешь в виду?

— Для одних красной тряпкой стало заигрывание с Советским Союзом, для других — с Китаем. Плюс этот скандал с прослушкой. На таком фоне оппоненты президента забудут на какое-то время и про Китай, и про нашу страну, но крепко запомнят, что недовольны Никсоном. А когда скрывать его личное участие во взломе станет невозможно, против него поднимется собственная партия. И каждый следующий президент, обсуждая вопрос торговых преференций для СССР, подсознательно будет вспоминать судьбу Никсона.

— А ты не преувеличиваешь, Костя?

— Время покажет. Если хочешь, можем забиться на бутылку коньяка, — с улыбкой предложил советник. — Но суть в том, Игорь, что они смотрятся в нас как в кривое зеркало. И каждый раз убеждают себя, что они — совсем другие. Не такие, как эти «ужасные советы».

— Смешно! — фыркнул полковник, впервые улыбнувшись за весь этот проклятый день. От ироничного тона друга ему и впрямь немного полегчало — даже зуб, казалось, стал ныть чуть тише.

Стрелец поднялся с кресла, подошел к массивному дубовому столу Кузнецова и решительно протянул руку к городскому телефону.

— Ладно, шутки в сторону, — произнес он. — Я все-таки позвоню Альбине.

Кузнецов лишь вяло отмахнулся, но мешать другу не стал, силы сопротивляться здравому смыслу у него окончательно иссякли. Советник быстро набрал домашний номер. На том конце провода после второго же гудка раздался спокойный, уверенный голос жены.

— Милая, срочно нужна твоя помощь, — Стрелец ласково улыбнулся, словно она могла его видеть.

— А что конкретно мне нужно сделать? — удивилась она. С подобными просьбами муж обращался к ней не так часто.

— В общем, нужно попасть к фрау Шульц.

— Тебе болит зуб? — Стрельцу стало приятно от того, что она заволновалась.

— Нет, это…

— Костя, только не говори ей, что это мне… — прошептал Кузнецов.

— Одному хорошему человеку, — поправился он, — срочно.

— Так, а на какую фамилию этого человека записать? — не унималась Альбина.

— Ну запиши на мою.

— Костик, ты все шутишь…

— Ну вот и тебя сегодня раздражает мое чувство юмора, — то ли шутя, то ли серьезно заметил он.

— Костя, ты что не понимаешь, они заводят карточку на каждого больного. И если придет Басов, а на самом деле он не Басов, ты понимаешь, что поставишь меня в неловкое положение. Да и фрау Шульц отправит твоего конспиратора… Так что, это Кузнецов что ли? — в это мгновение в голове у Альбины все срослось.

— Да. Только никому не говори.

— И Римме Карловне?

— И Римме Карловне, — ответил советник и виновато махнул рукой.

— Ладно, сейчас сделаю, — Альбина повесила трубку.

Кузнецов набычился.

— Костя, ну я же тебя просил…

— Так ты все видел и слышал. Она сама догадалась! — рассмеялся Стрелец.

Кузнецов тяжело вздохнул, убрал ладонь от щеки и снова придвинул к себе раскрытую папку с оперативными материалами.

— Раз уж ты пророчишь Никсону скорую политическую смерть, Костя, давай смотреть, как это отразится на нашей европейской повестке, — полковник постучал карандашом по столешнице. — Вилли Брандт опасается, что мы договоримся с Белым домом за его спиной. Но если в Бонне придут к выводу, что позиции Никсона в Вашингтоне зыбкие, немцы могут ужесточить свои требования по Хельсинки. Начнут выкручивать нам руки с этой чертовой «третьей корзиной».

— Не начнут, — Стрелец уверенно покачал головой, возвращаясь на свое место в кресле. — Вернее, попытаются, но быстро отступят. Их новая восточная политика — это шаг к объединению Германии.

— Ну что ты такое несешь? — от удивления у Кузнецова даже зуб притих.

— Я тебе объясняю мотивы, — поправился Стрелец. — Вилли жизненно необходимо зафиксировать свою доктрину, новую роль Германии и пункт о возможности изменения границ путем мирных переговоров. А через какой инструмент он может это сделать, как не через общеевропейское совещание?

— Предположим, — Кузнецов начал понимать, куда клонит советник.

— Это — единственное, чего по-настоящему хочет Брандт, — продолжил Стрелец. — И сделать ему это нужно как можно скорее, пока в США не пришли к власти откровенные «ястребы» типа сенатора Джексона и не перекрыли Германии кислород. Этот нам еще крови попьет.

— Ты хочешь сказать, что наши интересы совпадают?

— Именно. Брандт ведь очень умный человек, и он прекрасно понимает: даже если мы внесем весь перечень из «третьей корзины» в Конституцию… — Стрелец осекся. Как человек из будущего, он знал наверняка, что именно так в итоге и произойдет. — Все равно все будет зависеть от практики правоприменения. Между гуманитарными интересами в СССР и интересами своей страны он, естественно, выберет страну.

Кузнецов откинулся на спинку стула.

— Национальные интересы превыше всего. Ты уверен?

— Абсолютно!

В этот момент на столе Кузнецова резко и требовательно зазвонил телефон закрытой связи. Игорь Прокопьевич вздрогнул от неожиданности, переглянулся с советником и снял трубку:

— Полковник Кузнецов. Да, товарищ председатель. У нас все готово. Можно сказать, находимся на низком старте! Басов? Здесь! Юрий Владимирович…

По тому, как вытянулось лицо резидента и как он мгновенно подобрался, стало ясно: из Москвы прилетели новости чрезвычайной важности.