Кража. Борик

Глава 1. Он ее любит, а она...

Пол-восьмого. Стоит пошевелиться. Уже светло. И та, которую зовут весна, в полдень выскользнула. Лето местами дышит в затылок. День рождается рано. Работа – каждый день упорно и настойчиво, но ее все равно никто не ждет. Пиво – ароматней, небо – голубей (или воробьев?). И все это – умонастроение эпохи... «Умонастроение»? Ну, ты загнул, Борик!..

Борик, не выспавшийся, сердитый на весь свет, вышагивает тускло в направлении остановки. Сопит. Торчит неухоженным фонтанчиком волос вверх. Ежится. Борик, а, угадай, какой сегодня день? – Понедельник… В каждой неделе есть они, понедельники, в каждой… Живут и процветают, как коррупция в эшелонах власти. Борик! Ты чего это? Не гунди, старик, не надо! Вперед! Потому что твой оптимизм, Борик, должен быть готовым к бою всегда! Еу! Радость – главное чувство, которое ты должен испытывать! Давай, радостный Борик! Вперед, сделай еще один прыжок в пространство будней…

Торопящийся шаг засуетился решительней. А пыльный ветер, пакостник, в лицо. Борик согнулся и, лишь изредка поглядывая вперед, двигался между глыбами домов. Голову вниз, и взгляд в землю. Множество мелких камней, почти вымостивших пространство старого дворика. Раньше он как-то их не замечал. А сейчас они бросились в глаза: почти все поголовно маленькие сидели в земле тихо и аккуратно. Борик перевел взгляд дальше. Камушки, серые, белые, вперемежку с битым стеклом разношерстной ордой выстроились, собираясь, видимо, наступать на кого-то. Упитанный атаман, вбитый наполовину в твердое тело земли, борявым смотрел вперед поверх многочисленного своего войска… Борик усмехнулся. С каждым его радостным шагом атаман, покачиваясь в такт движений великана, приближался. Казалось, он ждет его, чтобы сразиться кровожадно и дико. Вот он достает из-за пазухи лук, натягивает тетиву и пускает свою злобную мысленную стрелу в него, в Борика:

– Ты – головар!

А Борик в ответ, зная свои размеры и мощь, надвигается на атамана театрально угрожающе, чтобы доказать свою сильную правоту:

– Сам головар!

Сейчас будет столкновение. И маленький крепыш выхватит свою шашку и бесстрашно бросится на чудовище. Будет бой, и этот булыжник, которых тысячи на плоской земле ПВЗ, как Одиссей, будет хитрым и изобретательным и победит его, Борика, как Полифема…

Момент наступил. Замечтавшись, Борик споткнулся. Отчаянный камень подскочил от удара… Черт! Борик чертыхнулся и, бешено горя своим единственным глазом, кинулся на Одиссея. Что есть силы, пнул. Боль. Новая туфля – гордость глупого циклопа – на мгновение смялась, а хитрый Одиссей уже поскакал, влекомый энергией своей подлости, куда-то в берлогу (дом находился совсем рядом, и подвал его был не хуже любой самой страшной пещеры)… Там, где-то в угольной темноте, он уже заготовил острую пику, чтоб выткнуть циклопу глаз. Борик рванул за ним… Остановился. Сплюнул и пошел дальше.

А в глубине подвала Одиссей плакал, рвал на себе волосы и называл Борика гнусными именами, от которых черные стены чернели еще сильней; капельки пота выступали на его округлом лбу, заливали глаза, и булыжник рыдал еще сильнее.

Двор кончился. Но Борик зачем-то вернулся к подвалу. Осторожно спустился туда. Было грязно. Несмотря на то, что старался быть осторожным, чуть не наткнулся на торчащую на уровне головы острую доску. Вот она пика Одиссея. Черная, обгорелая (в подвалах дома недавно бушевал пожар) она совершенно сливалась с окружающими угольными стенами. Он нашел каменного Одиссея, поднялся наверх и вернул атамана туда, откуда так неосторожно сковырнул его…

Заплаканный камень был мокрым от слез, но благодарным: «Да ты не головар…» – промолвил он растроганно и добавил как-то очень от души: «Брат…»

Борику тоже хотелось сказать что-то хорошее, но он не заметил. Это «брат» не откликнулось в нем, точнее откликнулось, но как-то мимо. А ведь оно, это «брат», есть самое хорошее и гуманное в человеке. Когда ночью по пьянке бессмысленно дерешься с кем-то, то потом, после, освещая пространство боя только что заработанным фонарем, берешь за руку недавнего врага своего и проникновенно, по-мужски говоришь ему: «Брат…» Гуманно, в высшей степени, красиво и благородно, не по-головарски. Хотя, когда бьешься с головаром, то часто и ему говоришь то же самое. Но тут надо учесть тонкость: когда ты говоришь эти слова головару, то он перестает им быть, он становится мужчиной и воином, он возвышается до тебя. И пусть через пять минут он опять станет скотом, но пока ты держишь его за руку, он личность и Чувак. Настоящий Чувак с большой буквы. Это надо понимать.

Не то, что молоток под кроватью…

Борик двинулся дальше.

Дорога. Маршрутка. Деньги где-то среди карманов далеко. Достал и деньги, и водителя. Понедельник. Для него – нормально. Пережить его, понедельник…

Вышли и встали наизготовку…

А почти летнее солнце над лесом: день будет хорошим… Повезло как людям, которые не думают о том, что им должно вести.

Их десять, может, двенадцать… Лепят свое упрямое. Надрыв тела и блаженство силы. Просто тренировка. Рукопашный бой. Воздух утренний свеж и прохладен. Скоро рассечешь его своим усилием, своим самодостаточным «Я», которое сосредоточилось где-то на границе тела и жертвы. Жертва, он же мир, иногда очень тверд. Поэтому постарайся, чтобы то, чем бьешь, перестало быть частью тебя. В этом весь фокус в момент драки перестать быть, отстраниться от себя и стать оружием…

Бег. Дыхание и внутри, и снаружи. Капельки пота. Да еще и день солнечный.

На берегу – песок. Хватается за ноги, и осыпается бессильно, но в следующий момент уже цепляется за следующего. Куда спешите? Ведь солнце, небо, река опять же… Что еще-то нужно? Давайте остановитесь. Вот хотя бы ты, тяжелый. Ты каждый раз проваливаешься в меня чуть не по колено, как не надоест! И потом у тебя такие толстые икры… Поэтому ты обязан остановиться. Вот, молодец… Да, куда ж ты?..

Тропинка в гору. В нее не слишком упираясь, идут…, почти идут. Важно не растерять силы. Макушка. На усталых ногах – по ней… И вниз. Уже больше не будет подъемов, поэтому легко… И бежишь так, как будто на крыльях и ветер свежий навстречу. Хорошо.

И вот уже Сосна, за которой остановиться и перевести дух. Она уперлась в землю могучим стволом и, как будто силясь вытащить его из глубин, напряглась, вырвав наружу из толстой кожи земли щупальца своих корней. Особенно хорош один, крупный и высоко поднявшийся своим хребтом-изгибом, едва не перегородил тропинку, по которой бежали рукопашники. Сосна эта встала на дороге как последнее препятствие на пути к отдыху. Рассчитать свой шаг и не попасться в ее капкан. Пауком напряженным следит дерево за фигурами, перескакивающими через ее корни, и с досады кусает свои сухие деревянные губы. Никто не зацепился, никто не попался на подсечку Сосны. А в прошлый раз один проморгал и растянулся в полный рост. Было много ругательств и ушибленная нога… В спарринге с сосной выстоять трудно.

Добежали. Самые тяжелые филонили, но прибежали все равно последними. Сорок минут силовых упражнений. Растяжка. Тренировка не слишком напряженна, впереди – спарринг. Для него экономят силы.

И вот первая пара. Полурасслабленный Киса и вправду по-кошачьи мягко перебирает ногами, щуря маленькие внимательные глазки на противника. Меняет ноги. Примеряется, как атаковать.

Босые ноги. Шаг влево, шаг вправо. Сосновая шишка вывернулась из земли, подхваченная раздраженной ногой, и отскочила в сторону. Танец кружится, мелодия его порывиста и скоротечна… Перебор, раскачивание, длинный прыжок, отскок – все почти в унисон. Танец!

Первая пара, господа! Размер сорок второй. Их козырь – напор и скорость… Это танго, господа. Страстное и сильное! Что может их остановить? Эта координация, эта легкость так хороши! Как молнию небесную стреножить! Вот что это.

Напротив них… Я рад представить. Сорок четвертый размер, слегка косолапый… И хотя пара выглядит аутсайдером, не спешите ее списывать. Танго всегда можно прервать железным отсутствием слуха, но присутствием камня в комплекции…

Парни окружили спаррингующихся. В центре пространство метров пять в диаметре. Убегать просто, научиться биться сложней. Вот непринужденный Киса остановился. Его руки опустились почти к поясу. Пауза в танце. Противник – Серега – смотрит напряженно. Он выше и мощней. Но опасается, прикрывает голову. А Киса скользкий, поймай попробуй. И обнаглевший… Дернулся, оборвал танец. Мгновение полета. На ложном замахе вывернул крылья, но задержался. И проморгал мелодию. А Серега наоборот. Ясно ощутил барабанный марш. В его ритме услышал ту паузу, которая решает. И его жесткая, неуклюжая нога, о таких говорят «деревянная», со всей своей неуклюжей силой воткнулась в пластичную фигуру Кисы. Это был удар на опережение в печень. Боль вспыхнула в теле Кисы, и лишь опыт помог ему вывернуться и не принять всю мощь удара на себя. Однако и доставшегося из барабанной дроби было достаточно, чтобы лечь на землю. Серега зафиксировал «добивание»…

Остальные уже работали не так. Вяло и некрасиво. А когда нет этого, нет рукопашного боя. Как будто вся коллективная страсть задохнулась проигрышем Кисы.

Уходили расслабленно и весело. Даже Киса оживился. Аккуратно перешагнул через корень Сосны. Следом шагавший Сопик среагировал. Зато Серега задумался о той самой, о которой успел уже напеть балабол Сопик, и попался. Сосна корнем своим козырным неожиданно и сильно ударила его по деревянной ноге и улыбнулась.

«Прав все-таки Венечка! Женская красота – это живот. «Я засмотрелся на ее круглый живот». Как это тонко он прописал. Ноги это не так, хотя тоже. И все же в них меньше этого диковатого кайфа. При этом он должен быть белым. Розовая воронка пупка и белая пустыня живота. И еще: она должна бояться щекотки. Обязательно. Как же иначе? Девушка, которая не боится ее, вульгарна и напоминает мне шлюху», – так размышлял единственный и неповторимый Борик, такой романтичный и наблюдательный, стоя на площади Советов и сжимая в руке Роза, галантного и неотразимого, потому что собирался встретиться с ней – со своей половинкой. Он был лучший в мире мужчина. У него была лучшая в мире девушка.

А площадь вздыхала и смотрела вверх на плывущие мимо облака. Площадь взирала, задрав нос к солнцу и луне, и удивлялась: Небо… Какое оно все-таки высокое, неизмеримо высокое, совсем не так, как здесь у меня на лице. Все эти людишки, маршрутки с черными облачками едко вонючего. Облачками – не облаками.

Тем временем на площади ничего не происходило. Не было транспарантов и флагов, не было печатного шага военных и не очень, не было взлетающих от радости пробок Шампанского, не было холодных червей сомнения… Хотя нет, последние уже появились. Морщинка вгрызлась Борику в лоб неожиданно и зло, уголки губ стремительно спустились вниз, Роз, галантный и неотразимый, потух, завял. Она опаздывала. А если учесть, что прошло пять да пять и еще плюс десять минут, то, видимо, даже не опаздывала, видимо, она игнорировала Борика, гм, самого лучшего в мире мужчину. Конечно, это ха-ха, но все-таки она ведь – лучшая в мире девушка, поэтому… Блин. Блин-блин-блин! Могла бы и перезвонить… Может, случилось чего? Нет, ну вообще-то ничего страшного! У нас же любовь и все такое… Подожди, а вдруг она не знает, что у нас любовь, а вдруг она забыла?

Короче ночь спустилась на душу Борика, слепила из мнущихся губ дулю и осела где-то на дне сердца тягостным осадком, потому что как бы ни ершился самый лучший в мире мужчина, понимал, что все, пора искать новую самую лучшую в мире девушку. Хорошо хоть мужчина один и тот же… Сразу вспомнил Борик, как мялась она, когда словливались они на сегодня, как вырвал он у нее согласие, оборвав свой обычно дурашливый речитатив жалостно и серьезно: «А ведь я без тебя и вправду умру…».

Скамейка подвернулась. Тело в отглаженных брюках согнулось, и складки наметились, чтобы через час окрепнуть и собраться за коленками гармошками потертого тридцатилетнего мужичка. Борик опустил голову. Заглянул в подножие тополей. Жизнь корней, как жизнь души, спрятана от посторонних любопытствующих. Поднялся, взял пива, сел. Люди шли мимо, несли сумки, пакеты, один рюкзак, ничего не несли.

Вспомнилось: он шел с ней и смеялся. По-настоящему весело было, потому что Олеська была рядом и искренне смотрела на него. Безотчетный смех должен был закончиться чем-то, но непременно хорошо.

И тут впопыхах, мельком увидел… Христос лежал на упавшем кресте, измученное тело было так истощено, так худо, что окровавленные тряпки спрятали его… Голова запрокинута, как у кошки, замученной местными пацанами, не знающими, куда выплеснуть природную злость.

На секунду дохнуло. Жестокие мальчишеские глаза из-под нависающего не по размерами шлема. Железная проволока на лапах и шее. Толстый пацан по-прокураторски с высокого холма смотрит в заполненное детьми пространство и произносит приговор. У кошки предсмертный оскал. Раскаленный воздух дрожит от страшного преступления и раздирающего душу зноя…

Борик оборвал смех и вгляделся. Рядом с подъездом, мимо которого шли они, валялась обломанная старая швабра с лохмотьями былой половой тряпки.

Храм на помойке. Не смешно. Грустно и даже зло.

Борик остановился.

Олеська смотрела на него удивленно:

- Ты чего?

- Так… Скажи, БОГ есть?

- Конечно…

- То есть я тебя спрашиваю: есть ли БОГ, а ты мне вот так просто отвечаешь «конечно»?

- Конечно…

Она помолчала и игриво спросила:

- А вообще-то, что тебе не нравится БОГ?

- Мне не нравишься ты.

- Ах, вот оно как! Ладно, – Олеська скорчила капризную гримаску, собираясь показать, кто в доме хозяин.

Но Борик опередил:

- Мне не нравится, что БОГ просто есть… Как стол, как Элеватор, как головары… Он не может быть просто.

Олеська отозвалась грустно:

- Знаешь, я когда-нибудь тебя брошу.

И родилось молчание. Они шли вдоль парка, тряпка на швабре давно осталась где-то позади, но ее незримое помойное присутствие все еще давало о себе знать.

- Не надо. Я больше не буду. Ведь я – хороший человек, раз я думаю о БОГЕ.

Олеська пожала плечами.

- Случай вспомнил. Однажды шел мимо гаражей, а там тетки за неимением туалета успевали… Три их было. Но две-то успели и выходили, а одна чего-то задержалась. Теткам лет по сорок было, – сказал зачем-то Борик и помолчал.

- И?

- Подсмотрел я…

- Все?

- Все.

- Я всегда подозревала, что ты – извращенец, – сказала она с интонацией, которой обладают лишь девушки с легким дыханием.

И улыбнулась.

А Борик не заметил этого очарования.

Он не дорассказал ей. Была еще девочка. Лет десяти. Две тетки торопливо уходили, а девочка с детским бескорыстием расставила руки и ноги в разные стороны и закрыла заправляющуюся маму… Собой. Борика тогда это задело за живое.

Никто и никогда не будет любить нас, как наши дети.

Никто и никогда…

И это значит, что БОГ есть.

Он не рассказал ей этого.

Потому что тогда они не совпадали. Она не была самой лучшей в мире. И он тоже. Они ходили по разным планетам и искали разных домов. Нет, он не расстроился бы, если б она ушла тогда. Но это было тогда.

Другое.

Они брели по парку Орешкова. Осень лежала под ногами желтым листом, и отживающее тепло щемило сердце. В тот момент он и понял. Заискивающе заглядывал в глаза, болтал, пытался быть тем, кем был для нее еще месяц назад. Она молчала, смотрела на треп и заискивания как-то очень издалека, вздыхала, молчала, улыбалась, хмурилась, шла…

Наконец обронила:

- Уходи…

- Что?

- Уходи, ты мне не нужен…

- Ты чего? Если это какая-то игра – объясни мне правила… (Борик изо всех сил изобразил игривый оптимизм) А то я ведь поддержать ее не смогу.

- Я тебе русским языком сказала: уходи!

Борик остановился. Хотел сделать жест на прощание, этакий иронично злобненький реверанс, но его не хватило, и он лишь криво усмехнулся. Встал. Сердце как будто оплыло, отяжелело. Она такая вот, потому что осень, лирика. Пушкин тоже осенью чего-то там писал, а всем девкам говорил: «Пока!» – и писал, писал, писал. Чертовы лирики… Так может, через пару дней погоду сменим и она… Да нет, чего ты, Борик, дурак что ли? Ничего не будет. Ты надоел ей. Просто достал собой. И она решила сказать. Хотела, чтоб предлог был, а не было его, вот и бухнула без предлога. А вообще осенью хорошо говорить гнусные вещи. Без сцен и поводов. Все логично, и погода шепчет: мол, пора и честь знать. Все так, только чего-то стремно на душе. Пойду маленько умру.

Он развернулся и двинулся вглубь парка, из которого они почти вышли. Шагов пять мучительно ждал, что окликнет. Потом пошел… Шел и шел, и шел, и шел…

У самого входа его обогнала стремительная парочка. Подавленно посторонился. Девушка едва поспевала за своим спутником. А тем временем парень внезапно повернулся к Борику и вызывающе, с каким-то необъяснимым наслаждением оскалился. Как будто плюнул в душу. Тут же отвернулся, и они ушли. А ухмылка осталась. Дикая и злая, она не на шутку озадачила Борика. Люди в жизни не корчат таких рож! Зачем он это сделал? От поганой души? А может, случайно получилось так? Диковатая гримаса просто вывалилась из их общения, обдав Борика своей ерничающей энергией. А он, подавленный и беззащитный, вдруг увидел в этом что-то обидное.

Конечно, просто показалось. Весь мир головой мается, когда твоя девушка больна, а если говорит тебе: «Нет!» – то и вовсе в петлю охота. Так или иначе, на душе гадости прибавилось…

Олеська догнала его чуть не у входа.

- Ты, что не слышишь? Я люблю тебя. Дурак! А ты бы вот так взял и ушел? Да?

- Ты ж сказала, – голос дрогнул. За все время их встреч она в первый раз сказала: «Люблю».

- Я пошутила. Никогда не верь мне, потому что я тебя люблю…

Глава 2. Пора надраться

Почему тогда она меня любила, а теперь…?

- Да прекрати! Лучше послушай.

Нужно подняться высоко-высоко, чтоб оторваться от себя. Чтоб почувствовать себя возвышенно, чтоб не маяться земным. Надо подняться высоко-высоко. Это обязательно нужно сделать. Ну на пятый этаж хотя бы… Хлебнуть там водочки, закусить, оглянуться на прожитое… и воспарить! Да нет, это не поэтическая форма суицида. Просто выпить, находясь поближе к небу, мне представляется чем-то необыкновенным. Да и водочка на высоте дойдет особенно действенно. И Борик, поверь, забудешь печаль…

Помню, в Бохане ходил на гору, сидел с друзьями на ней и немного так возливал. (Знаешь, во всем этом все-таки алкоголь не главное, хоть и неотъемлемое). И было в этом что-то. И в этой деревне гора как раз посередине. Она – центр Мира, через который проходит дерево жизни. И хотя дерева давно уже нет и как-то там грязненько и местами пошленько, изначальный замысел хорош! И он, этот замысел, все-таки перебивал все остальное, потому и сидеть на горе было удовольствие и границы Вселенной постигать там возможно… Да и дома, построенные вокруг, ехор ведут вокруг горы…

Так что, Борик, вперед! Небо уже ждет: вечное и спокойное, оно никогда не поймет мелочных отлагательств! Борик! За мной! Я даже знаю идеальное место. Балкон – это пошло, балкон – это обыватель. Дворец! Вот, что нам нужно с тобой!

Борик поднялся со скамейки и медленно двинулся к той самой маршрутке, которая могла бы отвезти его от площади Советов до площади Славы… И она отвезла. Там, на неведомых дорожках…, где сердце всех чав мира, где вселенная измеряется пацанскими понятиями, где жить просто и ясно, находится он – Дворец ЛВРЗ.

Взгляни на него снизу. Как он красив, собака. Храмом возвышается, и длинная как жизнь лестница ведет к нему. С наскоку не перемахнешь. А наверху величаво, почти под облаками важный и красивый весь из себя – сам!.. вместе с кинотеатром, пристроенным сбоку. Раньше был кинотеатром, а теперь…, в общем не кинотеатр. Так или иначе, а подъем к нему не менее длинный, чем в советское время, а ступеньки стали старыми, местами покосившимися. А уж если зимой приспичило, то скажем прямо – еще и скользко будет. Потому и идешь по ним осмысленно, духовно. Этот путь возвышает не только тело, но и душу. В такие моменты я против лифта, против цивилизации, я – за осмысленность всех подъемов, потому что лестница – это символ роста, а рослый человек – красивый человек… И пусть пигмеи пользуются лифтами, мы – настоящие двухметровые красавцы пойдем пешком!

Борик ступал по ступенькам, а в руке его был старый добрый вермут. Он шел разбитый и уставший, и подъем вовсе не был ему в радость, он не становился выше и духовней (слава богу, хоть не зима!), но все же он шел и нес наше с ним решение выпить наверху, чтоб перебить несчастье или пьяно зарыдать над городом, распахнувшимся у ног…

Забрался. Склонился над городом. Боже, что я здесь делаю? Поставил бутылку на крепостную стену, огораживающую дворец.

Никогда не пейте в одиночку! Это некрасиво. Пить вообще нехорошо, а тем более перед всеми. Ведь весь не видящий тебя город слепо наблюдает за тобой и осуждает. Этическая сторона страдает страшно. Лучше уж на кухне перед тараканами. А тут впереди – весь мир, который ты можешь охватить взглядом, верхушки сосен, а сзади – дворец… Кстати вблизи он выглядит как-то очень уж по-хрущевски – облезло и дешево.

Гм. Это немного оправдывает эту возвышенную пьянку…

Немного оправдывает.

Оправдывает.

Борик вытащил из пакета пластиковый стаканчик, банку огурцов и посмотрел зачем-то вниз…

Дохнуло. Не ветер. Дьявол. В спину пихнул подло.

Хотя конечно, ветер. Кто еще-то может быть? Не бес же в самом деле, не мандгадхай…

Порыв был неожидан и едва не выбросил его со стены. Удержавшись, Борик обернулся. Никого. Лишь старое здание кинотеатра, к которому он стоял спиной, смотрело хмуро, потрескавшейся кирпичной корой выпирая.

Корой выпирая.

Выпирая.

И вздрогнул Борик. Увидел.

Не кинотеатр это, не кинотеатр, не старое здание – Пень.

Это Пень.

Страшный, корявый омертвелый обрубок немыслимого дерева-великана как будто наблюдал за ним, выставившись темными проемами окон, и ждал чего-то.

Каким же оно огромным было, когда было…

И куда оно подевалось?

Куда, в какие дали упал ужасающий ствол?

Только этот огромный страшный Пень остался, чтобы в обиде на весь свет жестоко мстить всем за что-то. Не мог трусливый ветер толкнуть Борика, не мог, это все он – монстр, притаившийся сзади, незаметный и огромный – чуть было не бросил его вниз на еще не оттаявшую от зимней спячки землю.

Обида. К нему в гости пришли, а он…

Обида.

Борик отважно и пьяно поднял голову.

- Поговорим, урод?

Монстр молчал.

- Давай, покажи себя!

Пень как будто вздохнул.

Разозлившийся Борик готов был камнями забросать окна старого кинотеатра, чтобы досадить страшному Пню…

Сдержался. Интересно, кто срубил тебя и зачем ты был деревом, какие миры ты подпирал своей высокой башкой?

Какие миры?..

башкой…

А в это время в квартире Борика под кроватью уже несколько дней лежал молоток. Ждал своего часа, тихонько копил силы, чтоб в решающий момент не подвести… И этот решающий момент приближался.

«Что-то не так, будто встал не с той ноги. Хрень. И этот солдафон пробил-таки… Мне двадцать лет, но у меня всегда хватало куража уйти, а уходя вернуть все, что причитается моим спарринг-партнерам. Что со мной? Да и Танюха чего-то забузила. Не хочет со мной встретиться. Уехала, видите ли. Нашла себе, что ли хахаля?»

Киса хозяином стоял на остановке. На «Мебельном» людей хватало. Он вышел, думал, что за хлебом. Видимо, не только и не столько. Хлеба до сих пор не купил. Стоймя стоял и чего-то слушал и смотрел. Вечер наехал по-весеннему, но холодало быстро. Одна за одной подъезжали маршрутки. Люди обтекали Кису и садились, выходили, махали руками, хмурились, смеялись, чего-то ждали. Вдруг какой-то чувак неловко вывалился из «двадцать девятого» и зачем-то наступил Кисе на ногу. Киса поднял глаза:

- Ты чего меня потоптал?

- Да чо, брат, извини, не в падлу…

Кисе ответ не понравился, да и на прикид чувак был стремный. Но бить его не стал, даже мысли такой у него не возникло. Злой в спаррингах, в жизни Киса был терпелив, и даже по пьяни почти никогда не дрался. И парень ушел уверенный в том, что был убедителен по понятиям. Козел. То есть Киса должен был так подумать: «Козел». Но не подумал. Странно, но пацифист в Кисе жил отъявленный.

Поток людей не убывал, а даже напротив. Что тут скажешь – час-пик. Становилось суетно, и от суеты на душе мусорно. Надо было идти домой или познакомиться с девушкой. А поскольку Киса был неумел, то и познакомиться ему не светило. Чуть не единственная девушка в его жизни появилась случайно, когда какой-то стал приставать к ней, а Киса спас ее. Даже бить его не стал, как-то оттолкнул. Чувак сразу все понял и ушел. Так они с Танюхой и завелись. Киса толковал иногда ей про «глоу-гик» и свои бои, а она про подруг, которые уехали в Москву и там устроились. В общем все нормально было, пока не наступил март. Они даже жили вместе. Но в марте она собрала вещи и ушла. Мол, у нас романтики нет, и не любим мы друг друга, у Кисы какой-то секрет от нее. Мол, мается Киса, а сказать ей не хочет. Дескать, когда скажет, тогда и вернется. Словом, бабская ерунда.

Киса двинулся через дорогу.

- Опана! – на противоположной стороне стоял Сопик, весь из себя готовый на подвиги на всех фронтах жизни, специально распахнувшей для него свои вечерние объятия. Общество Сопика было навязчивым, но коротать время перед телевизором было еще скучнее. Приятель это, видимо, почувствовал, потому что сразу поинтересовался:

– Как у нас с бабками? Никак. Понял, не дурак, дурак бы не понял. Поэтому у нас два варианта. Либо мы покупаем бутылку «Вермута» и сидим вдвоем не то не се, либо мы сейчас с тобой идем и грамотно отрабатываем себе капусты на достойный человека отдых. Вот. Я тоже думаю, что второй вариант нам подходит куда больше, потому что мы – люди…

Остановить этот словесный понос было невозможно, да и послушать чушь, которую нес Сопик, было занятно. На счет «отработать» разговоры велись у них часто, но, был уверен Киса, до дела почти никогда не доходило. В лучшем случае самым бойким героям удавалось хорошо помахать кулаками. И потом они ходили гордые своей маленькой победой и чувствовали себя крутыми мачо.

- Ну, пошли, – обронил Киса и улыбнулся, по крайней мере, хоть какой-то вечер замаячил у него впереди.

- А я, прикинь, с чуваком стрелку набил. А он, гад, минуту назад подскочил: дескать, извиняюсь, сегодня не могу. А мы с ним вторую неделю все сборы да сборы, а забухать по-человечески никак. Не порядок. Да не, ты не думай, у меня интересы разнообразные. Там девочки – все правильно. Просто подвиг состояться может, если рядом плечо настоящего друга. Ты врубаешься?

- По-моему, тебе даже пить не надо, были б свободные уши…

- Будто меня не знаешь! Хобби. Люблю сказать хорошо. Это ж даже в Библии: «В начале было Слово…». О, как! Киса, ты наберешься от меня. Легко в институт поступишь на отделение философии, никак не меньше… О, а вот и наш первый спонсор.

Сопик, оказывается, был не просто болтуном. Он серьезно собрался «отработать себе на достойный отдых». Это удивило. Но трогать пацана, который не отличался ни размерами, ни комплекцией, Кисе не хотелось:

- Может, еще у детей чего отберем?

- А тебе обязательно нужен чемпион? Да? Блин. Давай этого. Уже сворачивает за угол. Я же чую – у него пара сотен точно есть. Хлопни маваши, а пока оклемается – уже свалим…

- Не хочу.

Но Сопик и в одного был не прочь. Проворно подскочил к пареньку и давай ему, что-то толковать. Тот послал разговорчивого Сопика куда подальше и не спеша двинул по своим пацанским делам. Сопик с ходу махнул подсечку. Но тот устоял и, взглянув на подходящего Кису, вдруг проворно побежал к соседнему дому. Сопик – за ним. Не догнал. Пацан скрылся в подъезде, куда забегать было не с руки.

Вернувшись, герой-разбойник бросился на Кису:

- Ты чего тормозил? Вдвоем бы мы махом сделали его – и уже сидели чинно и благородно на честно отработанные бабки.

Киса добродушно засмеялся:

- Ты о чем с ним толковал, Сократ? Надо ж сначала бить, а потом бабки и все такое… И что это ты ногой-то изобразил? Танец пьяного хохла?

- Да пошел ты. Я думал, что поможешь…

- Ладно, давай еще кого посмотрим…

Следующий чувак, которого они встретили уже на площади, Кисе опять не понравился. Сопик психанул и двинул в свое Орешково. Не зная, что делать, Киса просто шел за приятелем и молчал… Наконец он остановил его и честно признался:

- Слушай, я ни разу ни у кого не отрабатывал. Ну, робею типа… Давай еще прикинем…

Сопик понял, но подниматься в гору не перестал:

- Вон того отработаем, – он показал на устроившегося на стене возле дворца ЛВРЗ Борика.

Били страшно. Точней сказать, бил Киса. Уже давно стало ясно, что у пьяного ничего нет, но Киса озверел. Он бил Борика методично как грушу на тренировке, а Сопик стоял рядом и лишь испуганно хлопал глазами.

Дамы и господа! В левом углу уже знакомый нам сорок второй размер… Искусство, которое требует жертв, и, слава богу, они есть! Именно поэтому мы можем с вами лицезреть настоящую красоту. Недаром сказано: красота спасет мир! Пусть это произойдет именно сейчас! Как изящна, мелодична эта картина, она завораживает и заставляет испытать ужас и восхищение… Постепенно, почти незаметно, темп увеличивается, забывшейся скрипкой рвется ввысь, и вот в кульминации звучит королевский аккорд. Мелодия взлетает к небесам и пауза… Она становится продолжением искусства. Слышите? Это не скрипка и не орган, это звучит пауза, тишина, божественная и неповторимая… После такого, скажу я вам, даже сорокамиллиметровая броня гнется и ломается. Красоте нельзя противостоять!

Но что это? Неужели жертва ожила?

Борик, собрав последние силы, внезапно кинулся к уже отвернувшемуся Кисе и оттолкнул со своего пути. Киса хотя и мог среагировать, не остановил пьяненького, и тот, тяжело взгромоздившись, на стену прыгнул вниз…

На доли секунды взлететь, на доли секунды узнать, каково птице в небе, окровавленным ртом поймать счастье и навсегда оставить его в груди. Навсегда.

Борик понял. Дерево. Все дело в Дереве. Да.

И черная земля приняла Борика в свои жесткие объятия.

Сопик и Киса переглянулись. Подбежали к краю. Внизу лежит и не двигается. Лететь со стены было метров семь, так что пьяненький точно отправился в лучший из миров. Оставшимся в этом нужно было реально делать ноги. Они побежали.

Глава 3. Место, где можно найти ответы

Смерть – это экспресс, на котором можно отправиться туда, откуда пришел, главное знать остановку. Наверное, там можно встретить Гэсэра и погибшего в детстве брата… Но чаще, мы не знаем и попадаем в странное место, в которое нас выталкивает наглый проводник. Так и маемся мы в пространстве между снами жизни, пока не попробуем их вкуса, а, попробовав, злимся.

«Площадь. Но что-то странное в ней. Древний магазин «Продукты». Как же он назывался? – «Стекляшка»… Старый асфальт будто посвежел. Зайду. Девушка, ты как-то серо одета. Да и остальные… За прилавком стоит и винно-водочным торгует. А «Пилснера»-то, кажется, нет… Черт. Снится мне это что ли? Меня же били, и я же прыгнул на землю с высоты. Странно».

«Пилснера» действительно не было. Зато давно забытый «Золотой колос» шел на ура. То, что произошло в следующий момент, выбило Борика из колеи окончательно. В старенькие двери магазина вошел не кто-то, а Селезнев Мишка, который еще три года назад погиб, перевернулся на своем навороченном джипе. Он преспокойненько прошел мимо Борика к прилавку.

- Четыре самых «Золотых колоса», девушка, в ваш пакет! – картинно произнес Селезень и победно окинул взглядом окружающих. Сомнений быть не могло. Это и вправду был Мишка. Но его, Борика, он почему-то не узнал.

И Борик окликнул его:

- Слышь, Мишка!.. – и осекся: за спиной у продавщицы висел календарь с симпатичными девушками-азиатками за тысяча девятьсот девяносто второй год. Борик, похлопав глазами, подошел ближе.

- Да. А ты… Мы знакомы? – растерянно произнес Селезень. – Погоди, твой голос я слышал где-то…

- Сейчас девяносто второй год?

- Ну…

- Мишка… понимаешь я… Никогда не езди на джипе! Никогда! Ты понял?

- Ладно, – его всегда уверенный одноклассник был озадачен. – А ты кто?

- Боря я… Пойду. Мне разобраться надо. Ведь если я здесь, значит это кому-нибудь нужно?

Борик вышел на улицу. Яркая, но уже поблекшая блондинка прошла мимо, привычно оценивая всех мужчин своим очень женским взглядом. Борик время от времени встречал ее на улице, потом она куда-то исчезла. Следом шла неприятного вида бабка, однажды продавшая ему китайские тапочки. Помнится, тогда на рынке ему показалось, что она очень бедная, и он решил купить у нее этих страшных, огромного размера уродов. Кроме них у нее из товара ничего не было. Она тогда нагрубила ему, но он все-таки купил, решив, что коль задумал сделать что-то, то нужно доводить до конца. Борик улыбнулся воспоминаниям и прошел в заброшенный сквер. Сквер, выходивший своим углом на «стекляшку», отличался тем, что заходить туда страшно не хотелось. Разрушенный фонтан, о рабочих днях которого не помнят даже старожилы, покосившийся штакетник, и… здесь часто выгуливали собак. Тем не менее, иногда сюда забредали потрепанного вида дядечки и молодежь с бутылками. И те, и другие хорошо понимали антисанитарию и потому на скамейки забирались с ногами, пристраивая свои тренированные зады на спинки, а в случае отсутствия оных – сидели просто на корточках.

Но вернемся к Борику. Он стоял в сквере, и бездействие его маяло. Нужно было пойти домой и выяснить, кто там живет. Или догнать Селезня и попытаться втолковать, кто он и остановиться у него? Нет, что-то подсказывало, что Селезень не примет его всерьез.

По-хорошему-то пора возвращаться в свое время. Он же там под стеной прилег… Избитый. А может, он помер? Елки… Какая-то странная реинкарнация. Нет, все-таки это сон. Только очень и очень странный… Сон как путешествие во времени. В таком случае как вернуться назад?

Вспомнил вдруг. Он падает со стены. Ужас и восторг полета. И вдруг перед самым соприкосновением с землей увидел. Нет, кинотеатр не был громадным пнем. Над крышей дворца культуры возвышался ствол могучего дерева, огромный и величественный, уходящий в темное небо и исчезавший в его глубине. Кинотеатр был частью этого ствола, старой его корой… А у подножия корни, огромные корни, в которые он вот-вот должен был упасть.

Именно оно, это страшное дерево, перенесло его сюда. Борик это понял определенно. Нужно срочно вернуться к тому же месту и попробовать найти Древо.

И Борик уже во второй раз двинулся в гору. Вновь длинный путь наверх по ступеням. Памятник Ленину, призывно обратившийся к городу, свежевыбеленный дворец, в боковую дверь которого заходят ребята. Девочка в синей куртке стоит возле крыльца и явно кого-то ждет, время от времени с важным видом поглядывая на свои детские часики. Борик улыбнулся: малышка явно изображала из себя леди, на свидание к которой спешит кавалер. Переведя дыхание, Борик, наконец, подошел к тому месту, где он увидел сначала огромный пень, а потом огромный ствол. Но ни дерева, ни пня не было. Зато был кинотеатр. В его двери время от времени кто-то входил. Большей частью это были ребятишки. Из афиши Борик узнал, что фильм, на который пришла детвора, назывался «Вурдалаки». Билет стоил пятьсот рублей. Борик подошел к краю стены, с которой упал. Забрался. И обернулся к кинотеатру. Никакого эффекта. Никто его не толкал, да и здание кинотеатра вовсе не походило на пень.

Измученный, Борик начал спускаться. Очень хотелось есть и спать. Добравшись до уже знакомого сквера, он подошел к уже знакомой скамейке (именно из-за нее он и зашел в сквер в первый раз). Сел. Неожиданно веки отяжелели, и Борик, не смущаясь антисанитарии и обстановки, повалился на бок и быстро уснул.

Он зашевелился, и каждое движение причиняло ему боль. Казалось, болело все. Но, видимо, было отвратительно не до конца, потому что остался жив и чувствовал, что жить будет. Вот уж точно: дуракам и пьяным везет. Падая, он попал на ветки сосны. Они-то и смягчили удар о матушку-землю. И Борик не только не убился, но и не получил сколько-нибудь серьезных увечий. Однако несерьезные – досаждали сильно. Болели ребра, нога, спина и что-то еще, определить которое было сложно. Руки и шея были исцарапаны сучьями и хвоей. Поднявшись, любитель высотных попоек понял, что идти – труд необъяснимо тяжелый. Борика шатало и тошнило… И Борик лег снова и закрыл глаза.

А потом (где-то через минуту) наступила ночь такая холодная, что пришлось проснуться. Звезды зеркальными осколками впились в темное тело неба, и оно отозвалось тупой болью в Борике. Хренов параллелизм: можно было б и без аналогий. Поднялся: о, где былая свежесть и сила в конечностях? Стоять трудно! А Мересьев как-то полз ажно сорок километров и съел ежика… Надо упасть. Упал. Еда, которую съел, настоятельно просилась наружу. Стошнило. Полегчало. Пошел. Несколько раз падал, скатывался, и минут через пятнадцать сидел уже на дороге.

Еще через час – перед дверью своей квартиры. В темноте оброненный ключ… По грязному полу шарим, шарим. Ключ! Ау. Вот бычок, семечки… Наконец-то нашел. Он не помнил, как зашел, как добрался до кровати, как бросил на нее свое избитое и полупьяное тело…

А молоток под кроватью, еще несколько минут назад обеспокоенный, умиротворенно улыбнулся. Все шло по однажды спланированному сценарию.

Сон. Да нет, это не сон. Да и что такое сон – обрывки миров, в которых мы были когда-то? Реальность, которая так и не сумела состояться, потому что не нашлось того, кто будет ее хозяином?

Опять тот же посвежевший старый асфальт, древний «Продовольственный»… Он сидит на скамейке в сквере. Здесь это выглядит, будто он спал, а на самом деле, побитый и обиженный, шел домой. Сколько прошло времени с момента его первого «пришествия»? Тогда он не обратил внимания на часы. Но солнце стояло уже высоко и припекало не на шутку. Значит, сколько он отсутствует там, ровно столько же он присутствует здесь. Хотя, а вдруг здесь уже год прошел? Нет, не может быть! Год спать на скамейке подозрительно даже для девяносто второго года. Так или иначе, забавно жить двумя разными жизнями. В своем настоящем он лежит уже не под крепостной стеной дворца, а на кровати собственной квартиры. Поэтому все в порядке. Попутешествуем. Говорят, шаманы выходят из своего тела и странствуют по иным мирам. Что ж попробуем, раз такое дело.

Борик встал. Вдруг мучительно захотелось есть. Так, значит, то, что он съел там, здесь не считается. Что-то у шаманов не стояло такой проблемы. В таком разе вопросы из насущных самые насущные: где дом, в котором можно отдохнуть и поесть, где достать деньги и… А вообще-то чего «и»-то, помозгуем над двумя первыми. Ладно, сначала поедим. Борик вытащил из кармана ключи от дома из две тысячи второго года – свои и родителей – и двадцать рублей мелочью. На них отчетливо виднелась надпись: «Банк России». А в девяносто втором деньги были еще советскими.

Тем временем в парке появились парни. Обычные: двое русских, двое бурят… После дворца Борик не слишком доверял людям. Но четверо появившихся выглядели вполне миролюбиво. Расположились недалеко, вытащили пиво. Друзья, видимо, давно не виделись. Говорили много и оживленно. С оптимизмом. С молодым эгоизмом, когда каждый слышит себя, и не очень-то слышит других. Из таких странных полудетских зацикленных на себе «я» обычно и вырастает глупая молодая дружба, которая окрепнет и будет настоящим оплотом позже. А пока важен ритм, длительность фраз, период слова и период молчания, чтобы энергетика каждого совпадала с общей. Кто-то говорит больше, кто-то меньше. Кто-то агрессивней, кто-то флегматичней. Иногда противоположности, иногда близнецы. Но общий темперамент должен подходить каждому. В этом комфорт. Борик смотрел на них и вдруг поймал себя на мысли, что ему с ними было б интересно и хорошо, как с друзьями. Несмотря на то, что говорить с ними ему не о чем. И вспомнил: здесь он был на редкость одинок. Отвернулся, но через минуту опять стал украдкой разглядывать.

- Да не, там же даже компьютер при желании можно найти и по сходной цене, – маленький бурят жестикулировал слегка косолапо, но достаточно проворно.

- На фига он тебе? А вот бабки там заколотить можно, – протянул тот, что повыше. – Десять штук вкладываешь – пятнарик возвращается.

Разговор шел явно о Китае, который уже пришел на рынки Улан-Удэ и заявил свои ширпотребовские права на кошельки местного населения.

- Ну, что, открывать-то будем? А то, что-то вытащили и забыли, так что давай, парни…

От этого голоса Борик вздрогнул. Голос принадлежал ему самому, Борику… То есть, в сквере, на скамейке сидел сам он и беседовал с кем-то, и в то же время смотрел на самого себя… Правда внешность у этого нового Борика была совсем другой: он был в очках и выше ростом, но все-таки Борик был уверен, что встретил своего двойника. Любопытно… Этот сон имеет какую-то странную интригу. Интересно, чем ты, местный я, отличаешься от меня? Только ли внешностью?

Он завороженно смотрел на себя, и странное ощущение подступило, мягкой ватой обхватило сознание… Через некоторое время зрение вдруг перестало принадлежать ему, оно расслоилось, и вот уже отстранение стало фактом бытия, он смотрел на двойника, подобно тому, как душа, взлетев над человеком, смотрит на тело, которое собралось покинуть. Тряхнул головой, наваждение слетело…

Все это жутко интересно, но нужно было все-таки поесть. Что делать? Борик двинулся к парням. Раз уж один из них он сам, то и выход искать нужно где-то у них.

- Извините, что прерываю, но вы мне денег не дадите на хлеб? Есть до смерти хочется…

- Ты, иди отсюда, – недружелюбно отозвался бурят. Это же Хома! Борик ошалело смотрел на своего друга, который был совсем не похож на толстяка, с которым дружил он в своей иной жизни. Значит рядом где-то – Ростик… Украдкой взглянул. Точно. Интересно, что это у него оттопыривается в кармане? Складная макивара или нунчаки? Боец, блин… Чуть поодаль стоял еще один его приятель – Гриха. Молчаливый и незаметный, он увлекался фотографией. Во времени Борика он уже стал первым профи в городе, брал какие-то премии, делал выставки, ездил в Канаду и Америку.

Тем временем отреагировал двойник:

- Погоди, – Борик пристально посмотрел на Борика. – Сколько надо?

- На булку… – голодный Борик сглотнул слюну.

- Возьми…

В руках у Борика появились двадцать рублей. Он торопливо залез в карман и протянул двойнику десять российских – пятаками. Пусть подивиться… Бартер, е-мое… Парень машинально принял деньги, не особо разглядывая их. А Борик двинулся к магазину. Вот она, солидарность двойников, хочешь – не хочешь, а поможешь! Кровь-то куда денешь!

И вдруг он сообразил.

Ключи… Точней, замки, которые стояли у родителей, были те же, что и в его две тысячи втором. Они тогда еще работали, не вышли на пенсию, а это значит, сейчас на квартире никого не было… Он может пойти туда и хотя бы поесть… Ведь не хлебом же единым жив человек, но и колбаской, яйцами и многими другими вкусными вещами! А позже он вернет, ну, деньгами хотя бы…

И Борик кинулся к родителям. Он чуть не бегом пересек площадь, влетел на четвертый этаж и встал. А вдруг отец пришел пораньше с завода? Или мама не пошла на работу? Борик прислушался… В квартире играло радио. Борик осторожно вставил ключ в замочную скважину. Двери открылись легко. Борик шагнул и торопливо закрыл за собой. Кинулся к холодильнику. Колбасой не пахло. Зато была деревенская сметана и творог. Видать, дедушка с бабушкой отправили. Хорошо. Творог был сметен за считанные минуты. Наевшийся Борик обнаглел. Уже не слишком хотелось уходить. Зашел в свою комнату. На столе стоял телевизор с видеомагнитофоном – точь-в-точь как у него, только новенькие… Борик взял кассету и улыбнулся – «Крепкий орешек»… Когда-то казался верхом совершенства. Поставил, включил. Кровать стояла напротив, чтоб можно было смотреть лежа. Ну коли так, приляжем. И прилегший Борик не заметил, как уснул…

Глава 4. Непрошенный гость

Два часа ночи. В подъезде Борика стоит зачем-то парень. Не курит, просто стоит. Лица его не видно. Руки в карманах черной короткой куртки. Зачем он здесь? Мало ли странного народа на ЛВРЗ! Однажды в шесть часов свежего июньского утра окрестные дома огласил полузвериный рев. Проснувшиеся жильцы прилипли к окнам, и их взору предстала красочная картина: голый мужик лет сорока пяти стоял во дворе, на который своими лицами-окнами выходило четыре дома. По-видимому, сначала он был в простыне, потому что она лежала тут же рядом на земле. Человек явно был нетрезв. Прорычав что-то второй раз, но уже менее продолжительно, но не менее дико, он поднял глаза и вдруг побежал к пустынной дороге. Так, что праздно шатающийся парень, пусть и в два часа ночи, здесь никого не мог удивить.

Но в это время и у Борика в квартире тишиной не пахло, потому что к нему наведался незваный гость:

- Але, хозяин! Борик! Чего нараспашку-то все? – мужик заглянул в квартиру. Нерешительно переступил порог. Закрыл за собой. Парень в подъезде повернулся на звук закрывшейся двери и тут же отвернулся, разглядывая что-то из окна…

Вошедший – крупный малый с прозрачными глазами – был соседом. И хотя Борику он еще ничего плохого не сделал, Борик не любил его: этот коварный взгляд всегда как бы гладил тебя по лицу, по телу, по руке, которой здороваешься с ним. Вместе с тем он все время шарил глазами у тебя за спиной, он крал твое личное пространство, твой дом, заглядывал тебе под одеяло, когда ты спишь и гладил, гладил… И походка у него была такая же – вкрадчивая и мягкая, шаг с носка на пятку тихий и страшно аккуратный, как у балерона. Борика считал он едва ли не другом: предлагал выпить пивка, а однажды даже пригласил на квартиру, где собирались любители побренчать на гитаре. Борик не пошел. Такие, как ни странно, умеют прокрасться в душу, стоит только забыть про бдительность. Они гипнотизируют своим вниманием – вот уже забываешь первое свое впечатление и расслабляешься, отворачиваешься на секунду завязать шнурок, а он… Только что на его лице сияла улыбка, и он готов был умереть за своего лучшего друга, но, увидев спину, он обнажает клычки (у таких клыков не бывает) – и уже клятвы забыты, обеты потоптаны – он вонзает в тебя резцы больно и подло. Борик это чувствовал и держался от него подальше…

Такой непрошенный гость заглянул на огонек в квартиру и стоял в прихожей, прислушиваясь, дома ли хозяин, забывший перед сном повернуть ключом по часовой стрелке. Было тихо, тапки хозяина аккуратно сложены у двери, и сосед решил, что ему несказанно повезло. Вот она обнаженная спина. Пора воткнуть в нее свои сладострастные клычки. Он сделал шаг и щелкнул выключателем… И обомлел. Хозяин собственной персоной лежал на кровати в комнате, и свет, зажженный в зале опрометчивой Саниной рукой, падал как раз на лицо Борика. И через секунду:

- Борик! – громко позвал вошедший, но хозяин даже не шелохнулся. – Что спишь? Ну, спи, спи, – слишком уж умиротворенно сказал Саша и огляделся.

Ничего так, можно кое-что взять… Денег в таких непостижимых условиях не найдешь, а вот вещички подобрать можно. Видеомагнитофончик, телевизор… Нет, телевизор брать не будем. Тяжелый. Ой! На шкафу-то, какая прекрасная большая сумка! В нее много чего может войти. Саша осторожно подошел к шкафу и снял ее оттуда. Поставил на середину комнаты. Объемным коробом возвысилась она посреди зала, распахнув свою жадную пасть. Видеомагнитофон влез в нее безболезненно. Туда же отправилась кожаная куртка и электрочайник. Саша совсем успокоился и «работал» поэтому практически бесшумно. Сумка наполнялась, а квартира пустела. Действие набирало темп.

Дико…

Вот если б она стояла не посередине, хотя бы чуть правей или левей, то, может, было б не так дико. Может, и Санька как-то очнулся бы и не стал бы так глупо и зло складывать в нее тепло и жизнь этой маленькой вселенной Борика. Но сумка ровно посередине и продолжает сосать соки… И глупый Санька продолжает потакать сумчатому демону…

Хозяин спит, видать, после водочки. Спи, спи, чего-то снится тебе, наверное… Хороший парень все-таки этот Борик, надо его пивом угостить. А пока извини, нужно собрать кое-что…

Черт! Совсем нет! Он не спит, он сидит на кровати и ироничненько разглядывает, как он, Саша, собирает вещи. Вор испуганно замер:

- Борик, я сейчас уйду, и мы не будем с тобой ссориться. Хорошо?

- Быстро же ты нашелся, что сказать… Но «заяву» я на тебя накатаю. А менты приедут очень скоро, потому что я практически уже позвонил…

- Чего? – после слова «менты» у соседа сразу исчезло вкрадчивое миролюбие в облике, глаза перестали бегать, и злобный прищур с белесой поволокой уперся в Борика уничтожающе.

- Ну-ка, ну-ка, – сделал шаг навстречу, и сразу стало ясно, что размер его ноги и руки имеет значение, к тому же в одном из пудовых кулаков блеснул нож. Может быть, этот нож и был всего лишь перочинным, но чтоб сделать дырку в Борике, его бы хватило. Поэтому имело смысл испугаться. Испугался. Да что же за день сегодня такой! Девушка бросила, избили на улице, а теперь еще и соседушка с ножичком.

Борик неотрывно смотрел на Сашу и нервно возил босой ногой по полу: искал зачем-то тапок, но тот, видимо, глубоко запрыгнул под кровать и не обнаруживался… Сосед подошел ближе, слегка замешкался (не каждый день приходится кого-то мочить)… Наконец решился, но опоздал на доли секунды, потому что страшный удар оборвал начатое движение…

Вот он мой час! Теперь я не просто молоток, я – отбойный молоток. У всех бандитов я отбиваю желание двигаться и жить. Я готов бить не только шляпки гвоздей, но и шляпы некоторых не слишком миролюбивых граждан! А если головных уборов у них нет, то я проделаю это и с голым черепом, как, например, сейчас! Раскольников! Где твой топор? Он мне в подметки не годится, потому что я – это я! Удобен, красив и обаятелен!

Из-под молотка брызнула кровь. Саша качнулся, сделал шаг назад и упал… Под его головой быстро натекала темная лужа. Борик недоуменно смотрел на тело, переводя дыхание, и через минуту вдруг понял, что сосед умер. Борик отбросил молоток, который был все еще в его руке, и закричал…

Криком на ЛВРЗ особо никого не удивишь… Даже в пять утра. Тем более что крик не был продолжительным. Борик выдохнул остатки звука и замолчал…

«Как это? Я его убил… Это я его убил… Конечно, если б не я, то он… Но это я его убил, а не он… Молоток. Откуда под кроватью молоток? Он же всю жизнь в «темнушке». Откуда под кроватью молоток? Откуда?»

Борик сидел на кровати так и не найдя тапок, которые все так же мирно лежали в прихожей, и безумным неваляшкой раскачивался… Когда первый шок прошел, вернулась боль в голове. Няньча ее, Борик опять лег.

А из железнодорожного отдела милиции, вызванный чьим-то добропорядочным голосом, уже выехал милицейский «УАЗик», который направлялся по адресу неосторожно уснувшего Борика.

И потом будет первый допрос, и невнятные ответы, и неизвестно откуда взявшийся Киса, который покажет, что Борик угрожал потерпевшему, и тесная вонючая камера, и равнодушный адвокат, и многое, многое, что отправит еще вчера благополучную жизнь под откос…

Кто-то заглядывает в окно, и тень тянется рукой… Легла на шкаф, по лакированной дверце быстро скользнула, рябью в полутьме пошли в разные стороны шторы; нож под подушкой, но что он может, когда уже нависло над тобой вечно ускользающее ОНО… Желтые шторы, черная перчатка…

А ты спишь… Дрожишь мелко-мелко, но не открываешь глаза, а спишь и все тут!

Поднять свои свинцовые веки не можешь, силишься, дыхание сперто, в безумстве собственной слабости кричишь, но голос не звучит… Он как будто умер на подступах. Набираешь воздуха и снова беззвучно, но яростно, чтобы хотя бы проснуться от собственного воя, который в душе через края…

А-а…

Слабый звук все-таки прорывается из недр наружу.

Проснулся Борик… На чужой кровати перед чужим телевизором… Прошла уже почти половина фильма, и действие набирало ход: с экрана доносились выстрелы и первые победы непотопляемого полицейского… Дистанционником щелкнул. Тишина. Пора было уходить. Ну, и сон. Ладно, забыли.

Найти денег и жилье.

В принципе ничего так, в прошлом можно жить, только надо осмотреться…

Вот если б можно было там, в две тыщи втором, узнать номера выигрышных лотерейных билетов, а потом здесь разбогатеть! Так…

О чем он думает!

Туша полного покоя, только что заполнявшая его до краев, лопнула. Он вспомнил.

Там, в квартире у него Санька с проломленным черепом, а он, понимаешь, в это время спит! Нужно хоть что-то сделать… Что?

Уснуть, поскорей уснуть! Борик снова лег на кровать… Закрыл глаза. Уснуть в чужой квартире, чтоб попасть в свою… Ну и положеньице!

Старайся Борик, старайся. Раз – слоник, два – слоник…

Сон не шел. А время возвращения хозяев приближалось. А тот, местный Борик в это время пивко глотает в сквере. Место нашел. Нет, все-таки они с двойником разные. Он-то сам в свое время почти никогда в этом сквере не присаживался. Слишком уж грязно. Правда, один раз было. В тот самый день…

Стой. Это девяносто второй год… А какой день? Борик, давай к календарю! На отрывном красовалась цифра «десять», а ниже месяц – «июнь»… Тельцам в этот день не рекомендовалось отдыхать с друзьями, потому что это могло плохо кончиться. Календарь, оказывается, был еще и с гороскопом… Борик, надо читать гороскопы.

Наконец стало доходить… Здесь он очутился именно в этот злополучный день. А там, в будущем, он на кровати спит в ожидании краха. И крах этот неизбежно наступит. А если он что-нибудь сделает здесь? Нужно, что-то сделать, чтоб он в тот день не напился и не встретился с этими отморозками, или хотя бы закрыл дверь… Иначе, там в две тысячи втором ему не светит. Нужно дожить до две тысячи второго, а потом помешать собственной пьянке! Десять лет ждать? За это время в тюрьме сгнить недолго… Что же делать? Для начала надо помешать тому, что должно произойти сегодня… Конечно! Все дело именно в этом! А сколько сейчас время? Ровно пять. Осталось где-то минут пятнадцать. Беги, Борик, беги!

Кинулся…

Бежал, что есть сил и задыхаться стал быстро – давно не бегал…

А они все еще сидели в сквере. В шесть утра мента Ростика отправляли в командировку ловить наркош, поэтому и выдали оружие накануне вечером. Кобуры с собой у него не было, а домой он еще не забегал, и поэтому сунул оружие просто в карман. Но тяжелый и неудобный, пистолет все время просился в руки. В конце концов Ростик открыл им бутылки и иногда играл, поэтому местная шпана быстро приметила игрушку…

И трое самых отчаянных решились. Заводилой был Киса. Он не так часто влезал во что-то, но если уж влезал, то все у него получалось от и до. Злой и спокойный, он решил просто. Пацаны должны начать драку друг с другом, а он, Киса, утащит пистолет, который, не помещаясь в кармане, лежал рядом с длинным…

- Ты короче еще раз его тронешь…

- Ой, и чо будет?

- Получишь…

- От тебя что ли, чухан?

- Кто чухан?

Серега быстро и взаправду сунул фашку Сопику… Тот не ожидал и неумело кинулся на Серегу, который «отступил», едва не перевернув бутылки пива восседающей на лавочках компании…

Бежал, сердце стучало уже где-то в горле, да и сам бег походил уже на ходьбу, но Борик все равно старался, старался и не успевал…

- Эй, пацаны, а ну валите-ка отсюда! – Хома готов был зарядить пинка обнаглевшей шпане, учинившей свои мелкие разборки прямо на их «Золотом колосе»…

- О-пана! Держи, мужики, этого! Он пушку у меня спер!

Борик сориентировался быстро. Он тут же отрезал пути отхода Кисе, и тот заметался в углу, поэтому рано или поздно должен был попасться…

Неожиданно остановился. Загнал патрон в патронник (грамотный оказался!), и направил пистолет на друзей.

- Думаешь, не смогу?

- Нет, ты же уже обделался…

Сил бежать не было, Борик встал и смотрел на уже показавшийся перед ним сквер и переводил дыхание. В душе злобной волной просыпалось отчаяние.

Пацан стоял перед парнями, натянуто перебирая воздух пальцами левой руки и облизывая губы…

Почему-то с воришкой разговаривал Борик, хотя Ростик всегда был решительней и сильней. Парни чувствовали, что друг нервничал, и сами они тоже готовы были дернуться.

- Ты сейчас мне просто отдаешь эту штуку, и мы остаемся при своих… Ну, что делать, не удалось тебе, парень, увести пушку…

Пацан молчал и перевел взгляд с Борика куда-то ниже, в душе он уже почти отдал пистолет, но нервный Хома все испортил. Он вдруг как-то озлобленно взвизгнул:

- Ты че, с…ка! Давай пушку, а то…

Договорить он не успел. Грохнуло настолько реально, что сразу стало ясно: кто-то обязательно попал под эту испуганную пулю. В следующий момент Ростик, который все это время тихой сапой подбирался к пацану сбоку, выхватил у него пистолет и обернулся к друзьям… Киса вывернулся и, проскочив мимо всех, бросился бежать. Но его никто и не думал догонять. На земле рядом с тремя друзьями лежал какой-то мужик.

- Ты – кто? – растерялся Борик. Потом вдруг сообразил и закричал:

- «Скорую»!

…Борик добежал до друзей в самый последний момент, когда сорвавшийся Хома уже набирал воздуха, чтоб рявкнуть на Кису. Уже наверняка зная, что будет, он бросился к двойнику и прикрыл его собой.

Знакомо. Все очень знакомо. Боль, нестерпимая, смертельная боль (это сразу явственно ощутил Борик) обхватила его. Тяжесть была страшная, но волновало его другое. Еще по дороге к скверу он вдруг понял, откуда у него это все. Каждый раз, когда с ним приключалось что-то мерзкое, рядом был он. Здесь он маленький и как будто безобидный, но позже он вырастет и станет его настоящим проклятием, черным человеком… Здесь он стреляет в него с испугу, случайно, но вместе с тем забирает его жизнь, судьбу, все хорошее, что должно было произойти с ним. Здесь создается задел для страшной и бессовестной кражи его судьбы и счастья. Позже тогда, когда он разговаривал с Олесей, когда он ей впервые надоел, там, в парке, этот черный был. Он по своим каким-то сереньким делам с шалавой пэвэзэвской разбирался. Он видел их. И тогда его поразило, что параллельно краху его любви происходило что-то и у них. Не просто происходило, а решалось. Это было видно: она для него была тем же, что и Олеська для Борика… А потом они ушли, и только после этого Олеся догнала его, и он узнал, что у них серьезно… Так, может быть, когда и сосед, теперь уже покойный, зашел к Борику, черный был рядом?

И Борик потерял сознание. «Скорая» подъехала быстро. Двойник сел в машину, он чувствовал ответственность перед этим странным мужиком…

Кажется, на этот раз Борик знал, куда ему. Падая в бездну небытия, он изо всех сил желал. Ему важно было вынырнуть до того момента, как он встретился с Черным у дворца. Позже он не мог себе этого объяснить. Но странная уверенность, что из тысяча девятьсот девяносто второго года, в который он каждый раз попадал, когда засыпал, можно попасть в любой момент своей жизни, в нем появилась после этого выстрела.

И он использовал свой шанс. Он попал туда, куда ему хотелось.

На встречу со своим прошлым. При этом «встреча с прошлым» – не метафора. Забавное ощущение. Там, наверху, на крепостной стене встретится мне Он, и мы с ним поговорим. По душам… Тот второй не в счет, у него нет духа, и потом он обязательно где-нибудь потеряется, потому что он – лишний, а с Черным мы поговорим… Если получится, то должно все наладиться… И Олеська вернется, и соседушка глупый останется жить. Пить, наверное, не надо. Иначе трудно придется с этими костоломами.

Борик поднимался к дворцу.

Ну, вот и наверху. Забрался. Склонился над городом. Поставил бутылку на крепостную стену, огораживающую дворец. Никогда не пейте в одиночку! Это некрасиво. Ну и так далее… Хотя вообще на этот раз Борик и не собирался. Посмотрел вниз. И вдруг опять. Какое-то ватное состояние, в котором перестаешь быть собой, вываливаешься в некое чистое бытие, вечно прячущееся за оформленным эго. В другой раз было бы даже интересно, но сейчас оно мешало. Рука машинально потянулась к «Вермуту». Пластиковый стаканчик и банка огурцов. Однажды уже это проходили. Колея появилась, и катиться по ней было легко… Борик наблюдал за собой и с ужасом понимал, что напьется… После второго стакана вдруг резко встал и бросил бутылку со стены… Колею нужно было разрушать. Ждать оставалось минут сорок… Борик закрыл глаза.

Наконец они появились. Однако вместо того, чтоб затеять разговор, Черный вдруг сразу принял боевую стойку. Следом за ним вылупился и второй. Они отрезали ему пути отхода, прижали к стене. Они тоже жили во второй раз. Борик отходил.

- Ты зачем пришел? – наконец произнес Черный. – Ты думаешь, сможешь что-то сделать?

- Да нет, вы чего, ребята, просто ноги сами принесли… Судьба, видать.

Киса резко сократил дистанцию. Борик испуганно шарахнулся назад, запрыгнул на стену. Но Черный с товарищем уже совсем не боялись падения Борика и приближались.

- Я сигану…

- Давай… Жив-то ты точно останешься…

Они стояли друг напротив друга, и страшный Черный уже примеривался, как он собьет с ног Борика. Тут, решив, что он тоже должен поучаствовать, слегка потеснив Кису, выставился Сопик. «Любопытный!» – ругнул его про себя Киса, но посторонился. И этой заминки оказалось достаточно.

Борик вдруг как-то снизу сильно всем корпусом толкнул Сопика и, не останавливаясь, побежал, что есть силы, размахивая руками. От неожиданности недотепа-рукопашник среагировал не сразу и махнул свою подсечку поздно.

- Чо, Сопик, опять хохла вспомнил? – зло рыкнул на него Киса и бросился за Бориком. Сопик, было, побежал следом, но вдруг остановился. Обиженно буркнул вслед убегавшим: «Сам ты – хохол!». Постоял, посмотрел, как исчезла под горой подвижная спина Кисы, и двинул в свое Орешково.

Он бегает лучше. Он прибьет меня. Беги, Борик, беги. Отчаяние придавало сил, и расстояние между Кисой и Бориком практически не уменьшалось. Площадь промелькнула хаотично: испуганный водила ошарашено смотрел вслед бегущим. Эти двое чуть не залезли под колеса, особенно второй – отчаянный! Дурачье! Молодежь! Темно ведь уже, а если он не среагировал бы?

За площадью силы у Борика стали кончаться. Киса догонял. Его прерывистое дыхание было уже совсем близко. Нужно было куда-то забежать, в какой-нибудь подъезд. Там, конечно, ему достанется, но не так, люди же кругом! Борик бросился к дому, но внезапно понял, что не добежит, Черный догонит его раньше. И от какой-то безысходности нырнул в подвернувшийся угольно черный подвал… Проворно перебрал ногами ступеньки, машинально наклонился и ткнулся в закрытую дверь. Затравленно обернулся.

Одиссей! Верный друг! Никогда не подводит эллин тех, кого считает своими… Борик однажды уже был здесь, и пика пощадила благородного союзника Одиссея. И случилось это потому, что бывший циклоп понял дух и красоту Эллады. Они смотрели в глаза друг другу и видели, что их союз будет вечным, как слава олимпийских богов.

Разгоряченный погоней Киса с ходу прыгнул вслед за Бориком и наткнулся на черную доску. Удар был сильным. Он пришелся в лоб Черному, и тот, потеряв сознание, скатился по ступенькам к ногам ошарашенного беглеца…

Борик стоял оторопело минуты две. Потом поспешно выбрался наверх. Осмотрелся. Второго не было. И тогда Борик снова обернулся к Черному.

- Что догнал? Давай вставай, урод! Вставай! Потолкуем! Понимаешь, ты просто никто! Ты – ноль, ты появился на свет только потому, что у меня сил хватило тащить на себе и тебя, и меня! – воздуху не хватало, но при этом он драл разгоряченное бегом горло, и голос сорвался на хрип. – А теперь все… Я вернул свое себе. Ты больше не стоишь у меня на дороге. Вор, я справился с тобой…