Край Галактики. Реверс III

Глава 1

Я продолжил подходить к кораблю на сверхнизкой скорости. Сложнее всего было удержать модуль на оси, а маркер — в центре визора, как мишень. Инертная масса капсулы то и дело норовила отклониться. Перед самым кораблем связка, казалось, налилась свинцом, стала невыносимо тяжелой.

Вывел себя и модуль на финишную прямую, на линию входа, готовясь к последнему финальному торможению. И уже на этой линии, в эти последние мгновения, я увидел, как дальний блеск становится чуть ярче, злее. Как будто там, во мраке, действительно есть кто-то, кто услышал отчаянный вопль спасательного модуля в пустоте, и решил заглянуть на огонек, проверить, чем можно поживиться.

— Капитан, — доложил я, стараясь не выдать страха, — подхожу к створу. Груз идет ровно.

— Принято. Вижу.

Харк помолчала. В наушнике я услышал, как она переключила что-то на пульте — сухой, механический щелчок тумблера, прозвучавший как выстрел. Потом добавила, уже тише:

— Заводи его внутрь. Не спеши… Всё нормально.

Створы грузового отсека были распахнуты, и проём, подсвеченный бегущими жёлтыми габаритными огнями, выглядел как пасть зверя, приглашающего войти добровольно. По краям виднелись направляющие магнитные рельсы с гнёздами фиксаторов — штатная система для приёма грузов. Я подвёл модуль к оси проёма, удерживая его строго по центру. Последние метры дались тяжело, но это уже было нервное, а совсем не физическое напряжение. Зазоры между обшивкой модуля и кромками створа составляли по полтора метра с каждой стороны, места хватало с запасом, но разум, измотанный работой в открытом космосе, воспринимал любое сближение с твёрдой поверхностью как угрозу. Нервы сдавали. Рефлексы пилота кричали, что мне необходимо отдалиться, дать себе коридор, оставить пространство для манёвра. Оставалось только задавить этот крик привычным усилием воли и продолжить выполнять текущую задачу, а именно, вести модуль внутрь.

Подошвы ботинок коснулись палубного настила. Магниты сработали, мягко прихватив металл к металлу, и после невесомости это ощущение — твёрдый пол под ногами — пробило тело от стоп до затылка. Колени чуть подогнулись. Я переставил ноги шире, выравнивая центр тяжести, и позволил себе секунду просто стоять, ощущая опору. За спиной продолжала мерцать полоска космоса в незакрытых створках. Впереди, в глубине отсека, тускло горели аварийные плафоны, отбрасывая длинные тени от балок и переборок. Неудивительно. Открытый грузовой отсек, это не посадочная палуба и не док, а просто открытый трюм в космосе. Нарушение всех мыслимых протоколов безопасности. Потому «Тэбити» и зажгла аварийные люстры.

Я подтянул модуль на тросе, заводя его на рельсы. Это потребовало точности — капсула весила немного по меркам грузовых операций, но её габариты не оставляли права на небрежность. Рама модуля легла на направляющие с первой попытки, и капсула скользнула по рельсам, как санки по укатанному снегу. Я вручную довёл её до гнезда крепления. Фиксаторы захватили раму с характерным тройным щелчком — нижний, средний, верхний. Звука я не слышал, шлем и вакуум глушили всё, но вибрация прошла через трос в перчатку, в пальцы, в предплечье. Я потянул трос на себя, проверяя надёжность захвата. Модуль встал намертво, без люфта. Можно было спокойно выдохнуть.

Створы грузового отсека пошли навстречу друг другу. Я обернулся вовремя, чтобы увидеть, как две массивные плиты сходились медленно, отсекая чёрный провал космоса от внутренностей корабля. Полоска между ними сужалась, и в эту сужающуюся щель я увидел то, чего боялся. Там, где раньше мерцал одинокий блик, теперь горели три огня. Три отчётливых пятна, выстроенных треугольником, и каждое двигалось к нам, набирая скорость. Уже не блики на камнях. Корабли. Створки сомкнулись, проглотив эту картину, и вместе с лязгом замков по отсеку прокатился тяжёлый звук.

Потом стало тихо. Тишина вакуума и тишина закрытого отсека — это разные вещи. В первой ты слышишь только собственное дыхание и работу систем скафандра. Во второй через подошвы начинает пробиваться низкий, глубокий гул корабельных механизмов. Реактор, насосы, генераторы искусственной гравитации — весь этот сложный механизм, который делает «Тэбити» пригодной для жизни. Я стоял в полумраке грузового отсека, держась рукой за поручень, и ждал пока внешнее давление сравняется с тем, что внутри скафандра.

Шипение началось откуда-то сверху. Воздух врывался через клапаны с нарастающим свистом, и по мере того как давление росло, шлем начинал проводить звуки снаружи, впуская их внутрь тонкими, размытыми обрывками. На восьмидесяти процентах наддува я уже различал шум вентиляции — ровный, низкий поток, который гнал тёплый воздух из коридора.

В наушнике щёлкнуло — Харк вышла на связь. Голос был жёстким, собранным, без единой лишней ноты.

— Ар, доложи статус.

— Модуль на фиксаторах, капитан. Закрепил штатно. Жду приемлемого атмосферного давления.

— Принято. Хорошо сработано, пилот.

В мире Харк результат был формой уважения. Ждать от неё чего-то иного было бы странно.

Пауза длилась секунды две. За эти две секунды я услышал в наушнике фоновый шум мостика — писк датчиков, чьё-то бормотание, щелчки переключателей. Потом Харк заговорила снова, и голос её стал другим. Жёстче. Суше.

— Не успели. Они быстрее добрались. Я фиксирую три отметки, сектор три-семь, дистанция сокращается. Гости у нас, Ар.

Под ногами прошла вибрация — глубокая, тяжёлая. Маршевые двигатели. «Тэбити» набирала ход.

— Слушай внимательно, — продолжила Харк. — Планы меняются. Никакого отдыха. Снимай модуль с фиксаторов, переводи на подушки и вези в медотсек. Прямо сейчас, в скафандре, как есть. Там тебя ждёт меддроид, он в курсе. Запускай протокол реанимации и буди пассажира.

— Понял, капитан.

— Мне нужно, чтобы когда она придёт в себя, ей кто-то быстро объяснил обстановку. Без лишних подробностей. Скажи ей только одно: на корабль идут пираты. Этого достаточно. И пригляди за медицинским дроидом.

Я хотел спросить — зачем будить человека из гибернации в разгар атаки, какой от неё прок, почему нельзя подождать, но слова замерли на языке. Харк знала, что делает. Если ей нужна эта женщина в сознании прямо сейчас, значит, у неё что-то есть. Какой-то навык или информация, которые нужны экипажу и кораблю. Естественно, мне пока не сообщили, что это.

— Принял, капитан. Выполняю.

— Мы попытаемся уйти от гостей. Я маневрирую. Держи модуль, может быть тряска. Связь на третьем канале, если понадоблюсь...

Харк переключилась, и в наушнике зазвучали обрывки её команд экипажу — другой канал, другой тон, другой темп. Я разобрал отдельные слова: «разгон», «вектор», «щиты», «Олик, поднять щиты». Потом голос капитана пропал, она ушла на закрытый канал мостика.

Я остался один в полумраке грузового отсека. Один, не считая женщины в капсуле, но хоть она и была формально жива, в компании с ней было примерно также уютно, как в компании с мебелью. Отстегнул буксировочный трос от поясного узла, смотал его и повесил на штатный крюк у переборки. Руки в перчатках двигались медленно, мелкая моторика после выхода в открытый космос всегда страдает. Пальцы слушались, но с задержкой, будто между мозгом и кистями стоял переводчик, который не торопился.

Индикатор давления на экране дополненной реальности добрался до девяноста пяти процентов и мигнул зелёным. Атмосфера пригодна. Я расстегнул горловой замок шлема. Фиксаторы разошлись с глухим хлопком, шлем отделился от нашейного кольца с лёгким вздохом. Я стянул его обеими руками и зажал под мышкой.

Первый вдох корабельного воздуха ударил в нос резкой смесью запахов, которые я не замечал до этого, но после химически чистой, стерильной, безвкусной смеси из скафандра это было очевидно. Только сейчас заметил, что я взмок. Пот стекал по переносице и вискам, щекотал скулы.

Времени приводить себя в порядок не было. Я кинул шлем на полку у переборки и подошёл к модулю. Иней на корпусе уже подтаивал, по матовым панелям ползли тонкие дорожки влаги. Красный индикатор маяка по-прежнему мигал, но здесь, за обшивкой «Тэбити», его сигнал уже никуда не уходил. Автоматика капсулы этого не знала и продолжала исполнять протокол. Слишком поздно, подумал я. Маяк уже сделал свою работу, позвал гостей. Теперь спасательный модуль будет звать на помощь, пока «пассажир» не придёт в себя.

Я быстро проверил электронику модуля на запястном экране скафандра. Всё было в норме, кроме биомониторинга: один объект, жизненные функции подавлены, статус гибернации стабилен. Ресурсов для системы жизнеобеспечения всего одиннадцать процентов. Это мало. Хватит на несколько дней автономной работы, может, на неделю, если повезёт. Харк права. Тянуть с реанимационными процедурами было нельзя.

Я отжал фиксаторы. Каждый отходил с сухим металлическим щелчком, и модуль после третьего замка чуть просел, а потом приподнялся над рельсами, подхваченный магнитными подушками транспортной платформы. Зазор между днищем капсулы и палубой составлял сантиметров пять — тонкая полоска пустоты, в которой гудело невидимое поле. Грузовой отсек «Тэбити» был оборудован системой внутренней транспортировки. Утопленные в палубу магнитные направляющие тянулись от створок до грузового лифта, разветвляясь к стеллажам и нишам. По ним модуль мог скользить без трения, повинуясь лёгкому толчку.

Я упёрся ладонями в торец капсулы и толкнул. Модуль двинулся вперёд плавно, беззвучно, будто весил несколько килограммов. Иллюзия лёгкости была обманчива. Инерция четырёхсот с лишним килограммов никуда не делась, и когда палубу тряхнуло — коротко, сильно, — я навалился на модуль всем корпусом, удерживая его от бокового смещения. Маневровые двигатели «Тэбити» рявкнули где-то в глубине корпуса, разворачивая корабль. Открытыми участками кожи я ощутил холод металла, обшивка капсулы ещё хранила температуру космоса. Потом вибрация стихла, корабль выровнялся, и модуль снова пошёл ровно.

Я доставил спасмодуль к грузовому лифту, толкая перед собой, как санитары везут каталку по больничному коридору. Только здесь коридор был металлическим, низким, с трубами и кабельными лотками под потолком, а каталка весила как небольшой легковой автомобиль. Ноги в тяжёлых ботинках скафандра гудели от усталости, искусственная гравитация давила на плечи. Мышцы бёдер подрагивали мелкой, противной дрожью — новое тело искусственника было выносливее и сильнее человеческого, но и оно уже требовало отдыха после работы в невесомости, а вместо этого получало новую нагрузку. Хотелось пить. Во время выхода я забыл о питьевом клапане скафандра, и теперь жажда стягивала горло шершавой плёнкой. Я сглотнул, но легче не стало.

На полпути створки лифта открылись, мне навстречу вышел Кито. При виде меня, толкающего здоровенную капсулу в полном скафандре, поднял брови.

— Живой? — поинтересовался он коротко.

— Не дождёшься... — ответил я.

Лубасири хмыкнул и кивнул, оценил модуль цепким взглядом инженера и помог с транспортировкой. Но в лифт со мной не вошёл, а вернулся к своим обязанносям. Ни лишних слов, ни лишних вопросов. Он знал своё место в цепочке, как каждый на этом корабле.

Лифт принял модуль с тихим гулом магнитных захватов. Капсула вплыла в кабину, и я зашёл следом, задев плечом дверной косяк. Скафандр сидел на мне громоздко, нательный комбинезон под ним прилип к коже, и когда прохладный воздух лифтовой шахты добрался до влажной ткани через незастёгнутый ворот, по спине пробежал озноб. Двери сошлись, кабина дрогнула и поползла вверх на палубу медотсека. Я стоял рядом с капсулой, привалившись плечом к стенке лифта, и чувствовал, как кабина мелко подрагивает, пробираясь мимо переборок между палубами. Снизу, из машинного отделения, доносился едва слышный нарастающий гул маршевых — «Тэбити» разгонялась всерьёз, выжимая из каскадных двигателей всё, что они могли выдать. Вопросы, которые я давил в себе весь последний час, полезли наружу с новой силой. Кто эта женщина. Почему Харк отправила меня в астероидное поле, рискуя кораблём и экипажем, ради одной спасательной капсулы, прикрученной к камню бурами, рассчитанными на десятилетия. Почему у меня приказ — будить её прямо сейчас, в разгар погони, а не после, когда опасность минует. И главное, что эта спящая красавица умеет такого, что нужно Харк посреди боя.

Через иллюминатор модуля, очистившийся от инея, я снова увидел лицо пассажира. В тёплом свете лифтовой кабины её черты проступили яснее, чем когда-либо. Ровная, безупречная кожа, тёмные ресницы, губы без единого следа обветривания или усталости. Лицо, на котором жизнь не оставила ни одной отметины. Земное лицо — человеческое, узнаваемое, с правильными пропорциями, которые в прошлом мире назвали бы модельными. Но здесь у этой правильности могли быть совсем другие объяснения. Она выглядела как человек. Как землянка. Кожа обычного, тёплого тона, без синевы, без пигментации, характерной для рас Империи. И всё же, что-то в этом лице не давало мне покоя. Что-то неуловимое, лежащее за пределами красоты и симметрии.

Я отвёл взгляд. Будить её — мне. Объяснять, что на корабль идут пираты — тоже мне. Как объясняют такое человеку, который только что очнулся от гибернации? «Здравствуйте, вы спали неизвестно сколько, вас нашли в астероидном поле, а теперь на нас нападают.» Формулировка нуждалась в доработке.

Лифт остановился. Двери раскрылись, и в кабину хлынул холодный, стерильный воздух медицинской палубы. Здесь пахло иначе — антисептиком, полимерами, тем особым, безличным запахом, который бывает в операционных и лабораториях. Освещение было ярче, белее, безжалостнее. После тусклого жёлтого света грузового отсека глаза заболели, и я прищурился, выталкивая модуль из кабины.

Коридор медотсека был коротким — метров пятнадцать, прямой, с гладкими стенами и утопленными в потолок панелями освещения. Магнитные направляющие продолжались здесь, вделанные в палубу. Модуль скользил по ним послушно, покачиваясь на подушках с каждым шагом «Тэбити». Корабль маневрировал — я чувствовал это телом, лёгкими кренами и вибрацией палубы. Где-то за переборками, в пространстве за бортом, три корабля шли к нам, и Харк пыталась от них оторваться.

В конце коридора была открытая дверь. За ней горел мертвенно-белый свет операционных ламп, и оттуда доносился тихий, мерный гул работающего медицинского оборудования. Я толкнул модуль к этому проёму, и когда капсула вплыла в медотсек, я увидел его.

Меддроид стоял у операционного стола, повернувшись к двери. Высокий — выше меня на голову. Выглядел он странно. Белый мундир, стоячий воротник, широкие плечи. Лицо — маска из полированного металла с двумя прорезями для оптических датчиков, горящих холодным голубым светом. На голове, венчая всю эту конструкцию, — белый цилиндр, будто кто-то решил нарядить хирургического робота в костюм имперского аристократа. Вся его поза, от наклона головы до расположения рук вдоль корпуса, излучала спокойное, надменное ожидание. Он ждал. И, судя по наклону подбородка, ждал с нетерпением, но демонстрировал терпение — как вельможа, которого заставили принять посетителя ниже рангом.

Я остановил модуль у порога. Меддроид перевёл взгляд оптических датчиков с капсулы на меня. Голубое свечение в прорезях маски чуть сузилось.

— Наконец-то, — произнёс он.

Голос был поставленным, с отчётливой, чеканной артикуляцией. Голос существа, которое привыкло, что его слушают.

Глава 2

Я вкатил модуль в медотсек молча. Капсула плыла на магнитной подушке, чуть покачиваясь от неверной гравитации корабля, и дроид, стоявший у входа, отступил на шаг — ровно настолько, чтобы пропустить её к операционному столу. Движение его было просчитано до миллиметра, и в нём угадывалась особая, заученная грация, с какой потомственные аристократы уступают дорогу прислуге. Вроде бы и вежливость, а вроде бы и напоминание о дистанции, которую не сократить никаким этикетом.

— Наконец-то, — повторил меддроид, и в его голосе прозвучала интонация, который ждал курьера с важной посылкой и дождался на полчаса позже обещанного. — Капитан сообщила о доставке семнадцать минут назад. Я полагал, что даже при вашем уровне подготовки вы справитесь быстрее. Я ошибался. Что ж, для существа вашего типа это, вероятно, рекорд.

— Существа моего типа? — переспросил я, закрепляя раму модуля в палубных захватах. Руки делали своё автоматически дело, и это помогало не думать о том, что сейчас начнётся.

Дроид повернул ко мне свою полированную маску. Голубые огни оптических датчиков остановились на моём лице, скользнули по синей коже, задержались у шеи, где под ухом был вживлён штрих-код идентификатора. Я про него почти забыл, а он, выходит, всегда со мной, всегда готовый напомнить, кто я есть по табели о рангах. Он считал его мгновенно, я видел по лёгкому мерцанию оптики.

— Серия «Универсал», партия колониального назначения, — произнёс он тоном ревизора, сверяющего груз с описью. — Искусственник. Синтезированный генофонд расы лубасири. Гражданин с ограниченными правами. По имперскому статусу вы не имеете права обращаться ко мне напрямую. Вам полагается делать это через посредника. Но поскольку посредника здесь нет, а капитан Харк, очевидно, не считает нужным соблюдать протокол, я вынужден мириться с этим. Временно.

Он говорил буднично, без тени злобы. И от этого спокойствия становилось как-то особенно неуютно.

— Меня зовут Ар, — сказал я. — Капитан приказала запустить реанимацию.

— Ваше имя мне безразлично. Я запомню его, потому что моя память совершенна, но использовать буду исключительно в служебных целях. Что касается реанимации, я в курсе. Я был в курсе с того момента, когда капитан взяла курс на этот астероид. Моё имя — Риваш Тан-Ораби. Полное титулование занимает четырнадцать слов, я избавлю вас от необходимости их запоминать. Обращение на «вы» — обязательно. Шёпотом — желательно, хотя в боевых условиях это, допускаю, затруднительно. Достаточно будет уважительного тона. Вы способны на уважительный тон?

Я посмотрел на него. Полированная маска, голубые огни, белый мундир, цилиндр на голове. И ведь по имперской табели о рангах оно, скорее всего, право. Аристократ — пусть даже в корпусе дроида, пусть даже пересаженный в механическое тело неизвестно когда, и искусственник серии «Универсал» стояли по разные стороны пропасти, которую не перешагнуть никакой вежливостью.

— Вполне, — сказал я. — Не скажу, что знакомство с вами оказалось приятным, Риваш Тан-Ораби, но... Давайте начнём?

— «Давайте начнём», — воспроизвёл он мою интонацию с хирургической точностью. — Какой очаровательный напор. Хорошо. Начнём. Но прежде я проведу диагностику, потому что, в отличие от некоторых, я не прыгаю в процедуру, не убедившись, что пациент жив. Хотя вам, вероятно, такие тонкости кажутся излишними.

Медотсек «Тэбити» оказался тесноватым, загруженным, но при этом каждая деталь здесь стояла на своём месте, и в этом чувствовался порядок, установленный раз и навсегда. Стены обшиты серым керамопластом — лёгким, легко моющимся, устойчивым к кислотам и радиации. Потолок низкий, почти весь занят оборудованием: роботизированные консоли на шарнирных штангах, сегментированные манипуляторы, сложенные к потолку, как лапы уснувшего насекомого, автоматическая диагностическая рамка, сдвинутая к стене. В дальнем углу тихо гудел капсульный сканер, звук низкий, ровный, от него слегка вибрировали подошвы. Ни одной мягкой детали, ни одного декоративного элемента. Всё модульное, всё можно разобрать, перенести, собрать заново в другом отсеке, на другом корабле. Пахло антисептиком.

Посередине стоял операционный стол с откидными фиксаторами для конечностей — массивная конструкция из полированной стали, покрытая тонким слоем противоскользящего покрытия. Над ним нависала главная потолочная консоль: десяток сегментированных манипуляторов с инструментальными головками — скальпели, инъекторы, зажимы, датчики, лазерные эмиттеры. Сейчас она была сложена, прижата к потолку, и ждала.

Риваш подошёл к модулю, остановился и замер. Огни его оптики сменили оттенок — из голубого в зеленоватый. Он сканировал капсулу без единого касания, без штекеров и разъёмов. Нейроинтерфейс. Дроид подключился к сервисной сети модуля напрямую, через встроенный канал, и вся диагностика шла теперь у него внутри. Я видел, как пульсируют огни — ритмично, сосредоточенно. В эти секунды он даже не замечал меня, полностью уйдя в потоки данных.

Палубу тряхнуло — коротко, жёстко, будто корабль перешагнул через невидимый порог. «Тэбити» маневрировала, уклоняясь от мелких обломков. Из коридора донёсся приглушённый, низкий вой маршевых двигателей. Инструменты в шкафах звякнули, удерживаемые магнитными защёлками.

— Варвары... — заметил Риваш скучающим тоном.

И замолчал. Пауза длилась секунд пять, не больше. Для существа, которое не затыкалось с момента моего появления, это было необычно. Огни его оптики мигнули — быстро, дважды, будто он моргнул от неожиданности.

— Проблема... — заключил он. Голос изменился.

Сарказм остался, но под ним проступила профессиональная собранность, та холодная сосредоточенность, с какой хороший хирург берётся за сложный случай.

— Четвёртая панель корпуса деформирована. Фиксирую механическое повреждение управляющего контура системы реанимации. Автоматика капсулы не способна вывести пациентку из стазиса в автоматическом режиме. Поддерживать гибернацию она может — ещё часов шесть при текущем энергоресурсе, — но протокол пробуждения заблокирован. Микроконтроллер температурного режима уничтожен. Если попытаться запустить прогрев штатными средствами, система выдаст неконтролируемый скачок, и мы получим термический шок тканей. Некроз. И смерть.

Он повернулся ко мне. Голубые огни уставились в моё лицо, и я вдруг остро ощутил, как сканируют меня — не враждебно, просто фиксируют реакцию, как дополнительный источник данных.

— Это последствие вашей некомпетентности, Ар Сен. Камень, который вы допустили до корпуса, повредил плату стоимостью четыреста имперских кредитов. Четыреста кредитов — и жизнь офицера. Теперь понимаете, почему имперская администрация к ответственным операциям ваш тип не допускает?

Я промолчал. Камень летел сам по себе, и я сделал всё, что мог, выбрал траекторию, ушёл от прямого удара, смягчил столкновение. Риваш это знал. Язвил по привычке, потому что для него это похоже было естественно, как дышать.

— Что нужно делать? — спросил я.

— Мне — работать. Вам — стоять и молчать. Ручная реанимация. Принимаю командование на себя. Вся машинерия этого медотсека пойдёт через мой нейроинтерфейс. Я стану её контроллером, дозатором и нервной системой. Процедура займёт сорок-пятьдесят минут. Она будет неприятной для вас. Для пациентки — очень неприятной. Для меня — нет, потому что я профессионал.

Он развернулся к операционному столу, и в этом движении вдруг проступило что-то почти человеческое — усталая решимость человека, который берётся за грязную работу, потому что больше некому.

Потолочные консоли ожили. Манипуляторы разложились, расправили сегменты, заняли позиции с мягким, шипящим звуком сервоприводов. Диагностическая рамка выехала из стены и повисла в воздухе, светясь мягким синим контуром. Капсульный сканер загудел громче, переходя на рабочий режим. Вся машинерия пришла в движение, подчиняясь нейрокомандам Риваша, а сам он стоял неподвижно, только огни оптики пульсировали часто-часто, в такт командам, уходящим в невидимые сети.

— Вскрываю капсулу. Отойдите к двери.

Я отступил к назад, и прижался спиной к керамопласту. Замки капсулы разошлись с тяжёлым шипением, звук вышел такой, будто открывали консервную банку гигантских размеров. Крышка поднялась плавно, и из-под неё вырвалось облако холодного пара, густого, молочного и остро пахнущего незнакомой мне химией. Пар расползся по полу, обтекая мои тяжёлые ботинки.

Внутри лежала женщина.

Без стекла, без барьера — тело на ложе, опутанное трубками и датчиками, завёрнутое в тонкий, полупрозрачный кокон гибернации. Кожа её была серовато-бледной, с восковым оттенком, какой бывает у давно умерших, если не знать, что стазис останавливает субъективное время. Грудь не двигалась. Дыхания не было. Стазис подавлял всё — каждый вздох, каждое биение сердца, заменяя жизнь медленным, экономным течением криоконсерванта по сосудам.

Манипуляторы опустились к капсуле. Два сегментированных захвата подцепили тело под плечи и под колени с особой бережностью, с какой обычно обращаются с хрупкими, бесценными вещами. Третий зафиксировал голову, удерживая шейный отдел в строго горизонтальном положении. Движения были плавными, продуманными до миллиметра — Риваш управлял ими так, как дирижёр управляет оркестром.

Тело женщины поднялось из капсулы, повисло в воздухе на мгновение, и манипуляторы мягко переложили его на операционный стол. А я смотрел на неё и не мог отвести взгляда. Вблизи, без искажающего стекла, она оказалась ещё красивее и ещё страннее. Идеальная кожа, идеальные черты — и эта неестественная, восковая бледность, от которой по спине пробегал холодок. Губы, даже в стазисе, сохранили мягкость, и я поймал себя на том, что смотрю на них слишком долго. Мысль обожгла, как током. Она живая. Эта женщина просто спит жутким, глубоким сном, из которого её нужно вернуть.

И в то же время внутри поднялось глупое, животное, которое я уже придавливал сегодня. Оно поднялось снова — наглое, неуместное, и снова его задавил, почти с ненавистью к себе. В вакууме такие мысли делают руки глупыми. Здесь, в медотсеке, они делают тебя просто слабым.

Риваш, не оборачиваясь, проговорил:

— Если вы закончили пялиться, может быть, приступим? У нас сорок минут до того, как её клетки начнут умирать от перепада температур.

Я кивнул, хотя он и не видел.

— Готов всячески содействовать, доктор. Скажите чем могу...

— Вы тут вообще ни при чём, — отрезал он. — Вы просто мебель, которая умеет кивать. Стойте и молчите.

Он шагнул к столу, и огни его оптики вновь сменили цвет на глубокий красный, как угли в угасающем костре. Режим высокой концентрации. Потолочные манипуляторы замерли над телом, готовые начать.

— Фиксация, — сказал Риваш, и голос его прозвучал буднично, как у человека, который даёт команду включить свет.

Зажимы стола обхватили запястья и лодыжки мягко, но надёжно, с тем расчётом, чтобы тело не дёрнулось в самый ответственный момент. Диагностическая рамка медленно проплыла над неподвижной фигурой, заливая кожу синим, пронзительным светом. На экранах, вмонтированных в стену, побежали колонки цифр, графиков, показателей. Кардиограмма выдавала почти прямую линию, только редкие, едва заметные всплески напоминали, что сердце ещё не остановилось окончательно. Энцефалограмма показывала низкую, базальную активность, мозг теплился, как уголёк под слоем пепла. Газообмен был нулевым. Она не дышала уже бог знает сколько времени.

— Температура ядра — минус сто десять, — проговорил Риваш вслух, и я понял, это привычка врача, озвучивать всё для протокола, для записи, для истории болезни, которая, может быть, никогда никому не понадобится. — Перфузия штатная. Клеточная целостность в норме. Нейроактивность подавлена до базального уровня. В стазисе такой глубины пациент видит сны — медленные, фрагментарные, лишённые сюжета. Мозг работает на минимуме, но работает. Она жива. Приступаю к первой фазе. Прогрев.

Из-под стола бесшумно выехали нагревательные панели — плоские, матовые, похожие на те, что ставят в потолок, когда хотят обогреть комнату, только здесь они были нацелены на тело. Они заняли позиции вдоль женщины, не касаясь кожи, и воздух вокруг стола начал густеть, становиться плотным, тяжёлым. На поверхности панелей заиграло лёгкое инфракрасное свечение. Цифра на экране поползла вверх. Минус сто десять. Минус сто девять. Минус сто восемь.

— Быстрее её отогреть нельзя? — вырвалось у меня.

— Быстрее нельзя, — сказал Риваш, хотя я не спрашивал. Должно быть, привык объяснять, даже когда его не просят. — Если прогреть ткани резко, кристаллы льда в межклеточном пространстве порвут мембраны. Вместо живого человека получится биологическая каша, пригодная разве что для удобрений. Стойте, молчите, наблюдайте. Если вам станет дурно — отвернитесь к стене. Если упадёте в обморок — приводить вас в чувство не стану, у меня приоритет.

Минуты тянулись, как резина. Я стоял у стены, прислонившись спиной к керамопласту, и чувствовал, как скафандр и реактивный ранец давят на плечи. Ноги затекли, рот пересох, язык скрёб по нёбу, как наждак. Сглотнул, но легче не стало. Палуба под ногами вибрировала, «Тэбити» отчаянно маневрировала, уклонялась от обломков, прокладывала путь сквозь астероидное крошево. Дважды корабль тряхнуло ощутимо, так что манипуляторы над столом дрогнули, но Риваш мгновенно компенсировал колебания, огни его оптики пульсировали чаще, он успевал просчитывать каждое движение, каждую коррекцию.

Он стоял у стола, оптические прорези прикрыты, глаза ему были не нужны, он видел пациентку через датчики, через сканер, через всю сеть медотсека, которая подчинялась его нейроинтерфейсу, как пальцы подчиняются руке. Руки его висели вдоль корпуса неподвижно. Вся реанимационная процедура шла через нейроподключение.

Через двадцать минут температура добралась до минус шестидесяти. Кожа женщины начала меняться — восковой, мертвенный оттенок медленно отступал, уступая место живому, тёплому тону. Человеческому. Земному. Без синевы, без характерной для рас Империи пигментации. Под тонкой кожей на шее я заметил, как запульсировала жилка — едва заметно, но это была жизнь. Она постепенно возвращалась.

— Вторая фаза, — объявил Риваш, и в голосе его прорезалось что-то похожее на удовлетворение мастера, который приступает к самой тонкой части работы. — Разблокировка метаболизма. Сейчас начнётся самое интересное. Электростимуляция сердечной мышцы. Внимание на кардиомонитор. Если линия уйдёт в фибрилляцию — скажете мне. Одним словом. Справитесь?

— Справлюсь...

— Похвально. Значит, день не совсем пропал.

Из-под стола выехали электроды на гибких, сегментированных штангах — тонкие, как змеи, с блестящими наконечниками. Манипулятор установил их на грудную клетку: два над сердцем, чуть выше левого соска, два на рёбрах, сбоку. Риваш помолчал секунду, словно собираясь с мыслями.

— Первый разряд...

Тело дёрнулось. Спина выгнулась, грудь подалась вверх, руки рванулись в зажимах, голова откинулась назад, обнажив горло. Кардиомонитор вспыхнул — плоская линия подпрыгнула, выбросила острый пик и рухнула обратно в тишину.

— Нестабильно. Повторяю.

Второй разряд. Тело снова дёрнулось, зажимы скрипнули, удерживая конечности. На экране линия пошла рваными зубцами — сердце билось, но хаотично, беспорядочно, не находя ритма, как мотор, который завели на лютом морозе, и он захлёбывается, чихает, не может выйти на нужные обороты.

— Фибрилляция, — сказал я, глядя на мечущиеся пики.

— Вижу, — отрезал Риваш.

Сарказм из его голоса испарился, осталась только холодная, расчётливая собранность.

Глава 3

— Корректирую дозировку кардиостимулятора. Третий разряд, пониженная мощность с фармподдержкой.

Манипулятор подвёл к шее тонкий инъектор. Щелчок — содержимое ампулы вошло в кожу. Одновременно с этим — третий разряд, мягче, глубже первых двух. На экране ритм начал выравниваться. Зубцы стали ровнее, паузы между ними — короче. Сорок ударов в минуту. Сорок пять. Пятьдесят.

— Есть захват, — сказал Риваш, и в голосе его мелькнуло нечто вроде торжества. — Ритм синусоидный. Метаболизм запущен. Она везучая. Ещё пара часов в повреждённой капсуле, и реанимация была бы бессмысленна.

Третья фаза — кислород. Манипулятор поднёс к лицу прозрачную маску, прилегающую мягким контуром, и я увидел, как тёплый, влажный поток воздуха шевельнул тонкие волоски у виска. Грудная клетка поднялась — медленно, с натугой, будто лёгкие разучились расправляться, будто каждый сантиметр движения давался с трудом. Первый вдох. Судорожный, поверхностный. Второй — чуть глубже. Третий. Тело вспоминало, как это делается, как жить.

— Температура ядра — минус двадцать. Мышечная ткань начинает отвечать. Нейроактивность растёт. Через десять минут пойдёт рвотный рефлекс — штатная реакция, семьдесят один процент случаев. Организм избавляется от остатков криоконсерванта. Если вас это смущает — отвернитесь.

Я не отвернулся. Стоял и смотрел, как тело оживает — медленно, мучительно, по частям. Пальцы правой руки дрогнули, пошевелились, словно перебирали невидимые струны. Левая кисть сжалась в кулак и тут же разжалась. Мышцы ног прошила судорога, зажимы на лодыжках натянулись, удерживая конечности. Веки подрагивали, глазные яблоки двигались под ними быстро, беспокойно, она видела сны, пыталась проснуться, но стазис не отпускал, держал мёртвой хваткой.

Палубу тряхнуло. Тяжёлый, глухой удар, от которого зазвенело в ушах. Инструменты в запертых шкафах звякнули, качнулась лампа под потолком. Попадание. Что-то крупное ударило в корпус «Тэбити». Я инстинктивно схватился за край стола, чтобы удержать равновесие.

— Полагаю, это не метеорит, — заметил Риваш, не оборачиваясь. — Продолжаем. Мне безразлично, что происходит за бортом. Моя зона ответственности — этот стол. Если корабль развалится, я закончу процедуру в обломках. У меня приоритет.

Температура наконец перевалила в плюс. Кожа женщины порозовела, приобрела нормальный человеческий оттенок — тёплый, живой. Черты лица стали мягче, подвижнее, утратили ту застывшую, музейную правильность, которая так резанула меня в первый момент. Тёмные, влажные волосы прилипли к высокому лбу, и на левой щеке, возле скулы, проступил тонкий, едва заметный шрам. Я не видел его раньше через иней на стекле иллюминатора, сквозь налёт замерзающей влаги. Маленькая отметина, может быть, давнишняя, может быть, из детства. Первый изъян на этом лице, и от него мне вдруг стало легче. Живых людей украшают шрамы. Они несовершенны.

Рвотный рефлекс пришёл на двенадцатой минуте, почти по графику. Тело выгнулось, горло сжалось судорогой. Манипулятор мгновенно повернул голову набок, второй подставил под подбородок пластиковый приёмник. Несколько секунд конвульсий, хриплый, рвущий горло кашель. Риваш с помощью третьего манипулятора протёр лицо пациентки мягкой салфеткой — аккуратно, бережно, c профессиональной заботой, которая не имеет ничего общего с чувствами, но выглядит почти человеческой.

— Штатная реакция, — сказал он. — Ещё пять минут, и она откроет глаза. Зрение вернётся не сразу, первые тридцать секунд она будет видеть только размытые пятна, тени, очертания. Слизистые пересохли, голосовые связки восстановятся через две-три минуты. Рекомендую не пугать её. Хотя, глядя на вас...

Он не закончил фразу. Развёл руками, жест уставшего вельможи, который отказывается от безнадёжного, заранее проигранного дела.

Потом она открыла глаза.

Радужка оказалась тёмно-карей, почти чёрной в тусклом свете медотсека, и в первые секунды зрачки блуждали бесцельнo по потолку, по слепящей лампе, по размытым, расплывчатым силуэтам. Моргнула. Медленно, тяжело, будто веки весили тонну. Ещё раз. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Звука не было. Взгляд плыл, искал точку опоры, за которую можно зацепиться, чтобы вынырнуть из этого липкого, вязкого забытья.

Я стоял над ней, всё ещё в расстёгнутом скафандре, с мокрым от пота и напряжения лицом. Видел, как зрачки медленно, с усилием сжимаются, фокусируются на мне. Как в глубине глаз вспыхивает осознание — сначала испуг, потом удивление, потом вопрос. Рот открылся, из горла вырвался сухой, сиплый хрип, связки отказывались подчиняться.

Риваш протянул мне инъектор — небольшой, похожий на авторучку цилиндр.

— Увлажнитель и мягкий седатив. К шее, в яремную вену. Она вам руку не откусит. Если откусит, считайте это производственной травмой.

Я взял инъектор, прижал его к её шее, туда, где под тонкой, ещё холодноватой кожей угадывалось биение пульса. Щелчок. Она вздрогнула, сглотнула с трудом, и я увидел, как по горлу прошла волна. Глаза её нашли моё лицо — тёмно-карие, с расширенными зрачками, в которых плескался целый океан вопросов. Где я? Кто ты? Что случилось? Сколько прошло времени?

Палубу качнуло сильнее прежнего. Нарастающий, низкий гул из глубины корабля, «Тэбити» разгонялась, уходила от погони или от опасности, включив маршевые в режим форсажа. Потом вибрация резко оборвалась, палуба дрогнула, и наступила особая, ватная тишина. Маршевые смолкли. Стихла дрожь корпуса. Освещение на секунду мигнуло и выровнялось. «Тэбити» летела по инерции.

Риваш наклонил голову, прислушиваясь к чему-то, доступному только ему.

— Капитан Харк в очередной раз продемонстрировала склонность к драматическим жестам. По крайней мере, нас перестало трясти. Моё оборудование скажет ей спасибо.

Женщина на столе закрыла глаза. На одну короткую секунду, словно собираясь с силами. Потом веки поднялись, и взгляд стал другим — жёстче, собраннее, осмысленнее. Она посмотрела на потолок, утыканный манипуляторами. На меня. На Риваша, застывшего в своём белом мундире с красными крестами.

Губы шевельнулись. Голос, когда он прозвучал, оказался тихим, хриплым, каждое слово давалось с трудом, продираясь сквозь пересохшее горло.

— Риваш... Сколько я спала?

Она знала его. Она назвала его по имени, хотя не могла видеть, ведь только что открыла глаза. Но в этом вопросе, в этой интонации было что-то такое, отчего у меня внутри ёкнуло. Не испуг или удивление, скорее понимание, что я здесь лишний. Что между этим дроидом-аристократом и женщиной на столе есть связь, в которую меня не посвящали.

Риваш помедлил с ответом. Огни его оптики мигнули всего раз, но я успел заметить.

Она знала его имя. Слово прозвучало естественно, будто она только вчера с ним разговаривала, а не провалялась в ледяном сне неизвестно сколько времени. Знала этот корабль, этот медотсек, этого дроида и его язвительность. Она была здесь своей, не так, как я, не временно, не по контракту, а по праву, которое не нужно доказывать.

— Девять суток, — ответил Риваш, и я уловил в его тоне перемену.

Сарказм никуда не делся, он сидел в каждой интонации, но под ним проступило что-то другое, похожее на заботу — сухую, профессиональную, но странный дроид проявлял заботу.

— Вы лежали в астероидном поле, пока капитан ходила по имперским станциям. Стандартная процедура для таких, как вы. Модуль получил удар камнем. Контур реанимации повреждён. Автоматика не справилась, работал я. Вы должны быть благодарны. Впрочем, благодарность от пациентов, довольно редкий случай, я давно не питаю никаких иллюзий.

Она сглотнула с видимым усилием, и я видел, как по горлу прошла судорога. Взгляд её, всё ещё мутный после пробуждения, медленно обвёл медотсек — манипуляторы, замершие в ожидании, диагностическую рамку, прижавшуюся к стене, шкафы с инструментами. И остановился на мне. На моей синей коже, на грубом скафандре, который я так и не снял, на лице, которое, должно быть, казалось ей чужим и странным. Она меня не знала.

— Кто... — выдохнула она, и в этом коротком слове поместилось всё: и удивление, и настороженность, и потребность понять, с кем она имеет теперь дело в одном пространстве.

— Это новый член экипажа Ар Сен, — сообщил Риваш, и я даже рта не успел раскрыть.

Он говорил за меня, как за вещь, как за предмет обстановки, и в этом было столько привычного высокомерия, что я даже не обиделся, только отметил про себя, что здесь это норма.

— Искусственник. Серия «Универсал». Капитан выкупила его контракт на станции. Он доставил ваш модуль. Попутно активировал аварийный маяк, чем привлёк три пиратских корабля. Мы совершили экстренный прыжок. Вот краткое изложение. Подробности — у капитана, когда дойдёте до мостика. Что произойдёт не раньше чем через час.

Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Маяк активировался автоматически, когда камень ударил в модуль, это была штатная реакция системы, и я тут был ни при чём. Но Ривашу, видимо, доставляло удовольствие ввернуть шпильку, даже если для этого приходилось чуть-чуть искажать реальность. Я промолчал. Спорить с ним сейчас, после всего, было глупо и бессмысленно.

Она закрыла глаза. На лице её мелькнула тень — усталость, досада, принятие. Женщина приняла информацию, обработала её с той быстротой, какая бывает только у людей, привыкших к перегрузкам, и убрала куда-то вглубь, чтобы вернуться позже. Пилотская дисциплина, подумал я. Или военная. Или что-то ещё, чему я пока не знал названия.

Потом веки поднялись, и она снова посмотрела на меня. Долго, не отводя взгляда. Тёмно-карие глаза прошлись по моему лицу, по синей коже, которая для неё, может быть, впервые была не просто картинкой, а живым человеком, по штрих-коду под ухом, который Риваш считал с порога, по усталым складкам у рта. Она изучала меня так, как изучают незнакомый инструмент перед тем, как пустить в дело.

Я смотрел на неё в ответ. На тонкий шрам на левой щеке, который проступил, когда кровь прилила к коже. На тёмные, влажные волосы, прилипшие ко лбу. На человеческую внешность без синевы, без пигментации, без тех меток, какие носят расы Империи. Чистая земная порода, какой я не видел уже давно. И вопрос, который мучил меня с того момента, как я разглядел её через замёрзший иллюминатор, поднялся сам собой, вырвался наружу, не спрашивая разрешения.

— Ты с Земли? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо, будто не моим горлом.

Она смотрела на меня ещё секунду. Две. В глубине её зрачков мелькнуло что-то, может быть, удивление, может быть, понимание, отчего я спрашиваю.

— Нет... — ответила она тихо.

И отвернулась к Ривашу, давая понять, что разговор окончен. А я остался стоять у стены, чувствуя, как тяжесть скафандра давит на плечи, и как внутри, где-то под рёбрами, шевелится странное, сосущее чувство то ли разочарование, то ли облегчение. Не с Земли. Значит, я ошибся. А может быть, она и сама не знает, откуда родом.

Риваш склонился над ней, проверяя показатели. Манипуляторы бесшумно убирали использованные инструменты, готовя стол к следующей фазе — отдыху, наблюдению, восстановлению. Я стоял и смотрел, как она дышит — медленно, глубоко, возвращаясь к жизни. И думал о том, что на этом корабле у каждого есть своя история, свои секреты, своё место.

Пациентка попыталась сесть резко, будто её подбросила пружина, забывшая, что тело ещё не готово. Движение вышло рваным, не скоординированным, руки в зажимах дёрнулись, натянув фиксаторы, и я увидел, как лицо её исказилось от боли. Мышцы, пролежавшие девять суток в ледяном сне, отзывались на каждое усилие тупой, жгучей ломотой, от которой, вероятно, хотелось взвыть в голос. Но женщина только закусила губу.

— Лежать, — сказал Риваш, и голос его прозвучал так, как, наверное, звучал когда-то, когда он был живым врачом, а не дроидом в белом мундире. Жёстко, без тени сарказма, одна чистая команда. — Вы двадцать минут назад были клинически мертвы. Ваши мышцы работают на тридцать процентов от нормы. Вестибулярный аппарат перекалиброван. Если вы встанете, вы упадёте, ударитесь головой о стол, и мне придётся лечить ещё и сотрясение. А я не намерен тратить ресурсы на последствия вашего упрямства.

Она посмотрела на него. Взгляд был мутным, плывущим, но во взгляде тлело нечто упрямое и злое, привыкшее к приказам и привыкшее их нарушать. Такое выражение я видел у людей, которые прошли через такое, после чего уже ничего не боятся.

— Риваш, — произнесла она хрипло, с усилием проталкивая слова сквозь пересохшее горло. — Сними зажимы.

— Нет.

— Сними. Зажимы.

— Нет. И повторять бессмысленно. Мой протокол запрещает освобождение пациента до стабилизации вестибулярных функций. Это правило действует для всех, включая тех, кто полагает себя исключением.

Она откинулась на стол, тяжело дыша. Закрыла глаза на секунду, собиралась с силами, с мыслями, с тем остатком воли, который ещё теплился в обессилевшем теле. Потом повернула голову ко мне. Тёмно-карие глаза нашли моё лицо — мокрое от пота, усталое, с запавшими от обезвоживания скулами, с синей кожей, которая в здешнем освещении казалась почти чёрной. Она смотрела на меня оценивающе, прикидывала, на что я гожусь в этой ситуации, можно ли на меня положиться или лучше не рисковать.

— Ар Сен, — произнесла она, и моё имя в её хриплом, ещё не окрепшем голосе прозвучало странно, будто она примеривала его на вкус, пробовала, как оно ложится на язык. — Ты так и будешь стоять и пялиться на мою грудь? Или поможешь мне встать?

Я перевёл взгляд на Риваша. Его оптика мигнула — коротко, предупреждающе, как жёлтый сигнал светофора перед тем, как зажечься красному.

— Не вздумайте, — сказал дроид. — Я запрещаю. Категорически. Это будет нарушением всех протоколов.

— Этот парень мне не подчиняется, — сказала она Ривашу, и в голосе её прорезалась та интонация, с какой спорят с упрямым ребёнком. — Он в прямом подчинении капитана. А капитану нужно, чтобы я была на ногах. Так, Ар Сен? Так тебе сказала Харк?

Она была права. Харк приказала мне разбудить её, привести в чувство, ввести в курс дела. Никаких указаний насчёт того, чтобы держать её привязанной к столу, она не давала. Я это понимал, и Риваш это понимал, но ему, видимо, было важнее настоять на своём, чем признать очевидное.

— Капитан приказала привести вас в чувство, как можно скорее, — ответил я осторожно, стараясь не ввязываться в конфликт, но и не врать. — И сообщить, что на нас напали.

— Вот видишь, — она снова посмотрела на Риваша, и на лице её мелькнуло нечто вроде удовлетворения. — Привести в себя, а не мариновать в лазарете до полного выздоровления. Снимай фиксаторы.

Риваш помолчал. Огни его оптики переливались — голубой, зелёный, снова голубой. Он просчитывал варианты, сверялся с показателями, взвешивал риски, спорил сам с собой на том внутреннем языке, который был доступен только ему. Потом зажимы на запястьях и лодыжках щёлкнули почти одновременно и разошлись, освобождая руки и ноги.

— Фиксирую: пациентка освобождена по собственному требованию, против рекомендаций лечащего врача, — произнёс он тоном судебного секретаря, зачитывающего приговор. — Ответственность за последствия лежит на пациентке и на этом... — он указал на меня сегментированным манипулятором, — ...ассистенте. Протокол записан, данные внесены в бортовой журнал. Если вы упадёте и сломаете себе шею — это будет ваш выбор, а не моя некомпетентность.

Она села. Медленно, с усилием, которое было видно по побелевшим костяшкам пальцев, вцепившихся в край стола. Тело качнулось, повело в сторону, и я сделал шаг вперёд, не думая, инстинктивно, как делают шаг к падающему, чтобы успеть подхватить. Она подняла руку, останавливая меня на полпути.

— Подожди, — выдохнула она. — Секунду. Дай мне самой...

Я замер в полушаге, готовый в любой момент броситься на помощь, но стараясь не давить. Она сидела на столе, босая, в тонком комбинезоне гибернационного кокона, который облегал тело, как вторая кожа, подчёркивая каждую линию, каждую впадину. Волосы, тёмные и влажные, падали на лицо, и она откинула их решительным движением головы. Дыхание было частым, поверхностным, со свистом, организм перестраивался, привыкал к вертикальному положению после девяти дней горизонтального покоя.

Я видел, как дрожат её руки на краю стола, как мышцы предплечий подрагивают мелкой, противной дрожью, которую не скрыть никакой волей. Она стискивала зубы и терпела, пережидая головокружение, тошноту и слабость.

— Сколько кораблей, ты сказал? — спросила она, не открывая глаз.