Краткое руководство по танцам между мирами

Законы бытия и вопросы безвкусного интерьера

Сквозь грядущего прошлого мрак

Чародей разглядеть стремится

Выход единый меж двух миров.

Огонь, иди со мной!

Твин Пикс

Ли прикрыл глаза, и на мгновение ему почудилось, будто холодное осеннее море лижет ему пятки. Когда он вернулся в реальность, то моря вокруг него предсказуемо не оказалось. Он сидел на низком журнальном столике, а его босые ноги были по щиколотку погружены в воду. Справа от него нос к носу стояли военные ботинки, но Ли не мог вспомнить, когда успел их снять.

Вода была неподвижна. Полная Луна, пробиравшаяся в гостиную сквозь полупрозрачные шторы, пыталась раствориться в этом импровизированном озере, словно шипучая таблетка в стакане. Ли боролся с желанием открыть зажигалку, чтобы хоть немного осветить помещение и разглядеть силуэт, сидящий прямо напротив. Он вообще старался не шевелиться: невидимые остатки колдовства давили на барабанные перепонки, и случайное движение могло запустить цепную реакцию, которая могла превратить тебя в камень или поднять целое здание на воздух.

Воздух здесь был густым, терпким и тяжелым, от него покалывало кожу и немного свербило в носу: здесь пахло миндалём и жжёным волосом. Ли приходилось прикладывать осознанные физические усилия, чтобы моргать, дышать и оставаться в сознании. Будь он слабее – свалился бы на пол, а уровня воды как раз хватило бы, чтобы задохнуться. Вряд ли эта девчонка смогла бы его спасти… Кстати. Что за девчонка?

Сфокусировать взгляд на ней было сложно: она представала ему тонким силутом, точкой, куда постоянно возвращался его взгляд, и тут же расплывался вновь. Ли понимал, что и это явление тоже было последствием колдовства, и отчего-то рассеивающиеся чары всегда были похожи на внезапно нахлынувшее похмелье. Не удержавшись, он медленно потер переносицу, пытаясь восстановить в голове последние пять минут. Пятнадцать. Последний час. Последние сутки. Но каждая мысль сейчас давалась ему с огромным трудом, он будто бы просыпался от тяжелого дневного сна, и всё никак не мог проснуться. Разуму своему сейчас он не доверял, но что-то внутри него уверенно говорило, что скоро морок спадет, и можно будет начать разбираться. Пусть Ли и не считал себя из породы тех, кто может похвастать выдающимися особенностями интеллекта, чтобы играть в гения дедукции. Себя он искренне считал обычным парнем, неплохим воякой, и если ему и удалось схватить с неба одну звезду таланта, то это была способность мастерски стрелять. Но держать в руках оружие он и не то, чтобы и любил. Сапожник, который ненавидит сапоги, хмыкнул Ли, и пошевелил голыми пальцами на ногах.

Он попытался использовать простой трюк против морока, которым ему научили в военном лагере – глубоко вдохни, задержи дыхание, говори про себя:

“Меня зовут Захария Ли. Мне сорок три года. Полковник, от следующего звания отказался. Ушел в отставку три года назад. У меня аллергия на кроликов и орехи…”

– А кроликов тебе здесь никто и не предлагает.

Она сидела на диване, обхватив руками подобранные колени, и смотрела на него исподлобья. Худая, бледная, с россыпью пепельно-белых волос — чужая, но будто бы отдаленно знакомая.

Ли хотел что-то сказать — но слова утонули в горле, растворились в невесть откуда взявшейся воде. И правда, молчать он умел куда лучше.

– Чего уставился-то. – Голос её был хриплым, отрывистым, будто она нарушила очень долгий обет молчания. Она встала, и ее босые ноги разбудили воду, на что та ответила тихим плеском. На ней не было ничего, кроме грязно-серой мужской сорочки до самых колен. Луна делала её бледный силуэт до смешного призрачным.

Она дважды хлопнула в ладоши — и помещение залил безжалостный искусственный свет, пронзивший виски Ли острой болью.

Вместе со светом исчезли остатки морока; на мгновение все показалось свежим и чистым, как будто Ли смотрел на мир через оконные стекла после весенней уборки. И лишь потом удалось разглядеть истинное положение вещей.

– Эй. Помнишь меня? – Неожиданно строго заговорила растрепанная незнакомка, не отводя сурового взгляда (какие зеленые глаза). В этой короткой, очень простой фразе было столько несгибаемой твёрдости, будто Ли был виноват, что этот вычурный в своей простоте пентхаус кое-как выдержал жесткие последствия колдовства. Будто он накладывал защитные чары на умопомрачительно-высокие потолки, будто он заговаривал люстры и шептал кухонной утвари, чтобы она не взлетала с места, когда будут проводиться ритуалы, на которые может осмелиться только тот, кто не планирует, что проживет на этом свете хотя бы один год.

И что один только Ли виноват, что гостинная превратилась в бассейн, а белоснежный диван, стоимостью в его годовое жалование, усыпан черными перьями. Что только в силах бывшего полковника первого разведывательного отряда было сохранить жилище своего босса в относительной целостности. Босса, возомнившего себя черт-подери-кем, когда он был лишь выскочкой-самоучкой; но никто, даже Ли, не находил в себе смелости сказать: “Знаете, мистер Шольтез, мне кажется, вам пора попридержать коней. Я не буду доставлять вам пять черных куриц к утру понедельника. Вы, по-моему, потеряли всяческие берега. А еще я увольняюсь, вы меня совсем довели своими идиотскими проделками.”

Где-то он видел этот весенний взгляд. Вот только где?

— Нет, — наконец, спустя паузу, честно ответил Ли. — И я буду рад, если вы представитесь.

Вежливость была его настоящим оружием. Он изучал, как меняется выражение лица незнакомки. Как морщится её маленький носик, как она прикладывает к лицу ладони и издает протяжный, полный отчаяния, вздох.

— Зеркала. Мне нужно зеркало, — рассеянно затараторила, осматриваясь, и тут же чертыхнулась, — конечно же! Все лопнули, твою же мать!

Внезапно она рухнула на колени, и оперевшись ладонями о дно из паркета натурального дерева, принялась всматриваться в своё отражение. Ли молча наблюдал за сценой, отчего-то напомнившей ему старинную картину о рождении древней богини: та стояла, нагая, только вышедшая из пены морской; и со всех сторон к ней слетались божества и нимфы, дабы провозгласить её существование, её великую красоту, которое не сотрёт время.

Незнакомка разглядывала себя добрых пять минут, а из её груди вырывались резкие, еле слышные выдохи. Кончики ее длинных волос намокли, как и рубашка. Ли не шевелился, стремясь не вмешиваться в ход вещей, который был ему, определенно, не подвластен: что, если это часть плана? Хотя, план этот, даже если не присматриваться, был шит белыми нитками, промок, обмяк и издавал запах поздней пожухлой листвы.

Наконец, белокурая девица изволила обернуться, и лицо её было ещё более недовольным, чем раньше, а щёки пылали нездоровым румянцем. Ли засомневался, встречал ли он раньше таких искрящихся злобой девчонок.

— Бела, – процедила сквозь зубы, — Бела Шольтез. И если ты попробуешь сказать что-то вроде “мне тебя так жаль”, я скормлю тебя вестешагским свиньям. Живьём.

Всё сразу встало на свои места. Ли почти облегчённо вздохнул. Не умер, и на том спасибо.

— План такой. Как говорил мой дед — сначала выпивка, а за ней дело, — Ли споткнулся на слове выпивка — кто знает, насколько это тело Белы будет расположено к старому доброму виски. — Сейчас нам нужно прочистить мозги.

Ли мог поклясться, что он услышал скрип девичьих зубов. Видимо, Беле хотелось, чтобы Ли устроил истерику, закатил грандиозный скандал, подбросил в воздух журнальный столик, рыча: “Я же говорил! Это была безмозглая затея, достойная абсолютного идиота! Какой же ты идиот, Бела! Я работаю на имбецила, который умудрился проморгать собственное тело!”, но Ли не позволял себе подобных выходок с того самого момента, как в средней школе оставил в школьной стене след от своего кулака, когда увидел, что первая красавица класса, Мия Альвиц, робко целовалась с его другом.

Вместо этого Ли улыбнулся и протянул своему боссу руку с выжженной печатью на запястье — вечным и одновременно чрезвычайно пошлым клеймом верности до последнего вздоха:

— Давайте разделим обязанности: вы приведёте себя в порядок, а я пока придумаю, что сделать с водой.

Ли почувствовал, как его руку сжали маленькие, но цепкие девичьи пальцы, и печать на мгновение вспыхнула знакомым жаром — это, без сомнения, был Шольтез. Странное чувство, почти позабытое, колыхнулось где-то внутри Ли. Похожее на нежний осенний ветер, приносящий теплые воспоминания о временах, которых, возможно, никогда и не было. Но это наваждение прошло так же быстро, как и появилось.

* * *

За окнами выли сирены, хлестая голубыми огнями потолок. Обычный вечер в Ремьюлете, где детишки засыпают под звуки пьяных драк и вопящих сигнализаций. Лишь крохотный островок небоскребов, где Бела Шольтез и обосновал своё роскошное сердце криминальной империи, даровал иллюзию безопасности: мы выше остальных на сорок восемь этажей — а следовательно, лучше.

Ли сидел на потрясающе неудобном барном стуле в комично громадной кухне; со всех сторон в его боковое зрение впивалась щедрая позолота арт-деко. Ли почесывал порыжевшую за лето бороду и наблюдал, как Бела, утонувший в безразмерном банном халате, с опаской принюхивается к кружке с чаем.

— Мята, виски, и щепотка перца, — миролюбиво сказал Ли, щедро капая в свою кружку из маленькой бутылочки темного стекла. — Отличный рецепт, чтобы успокоиться и прогнать простуду.

По лицу Белы можно было легко догадаться, что тот не привык, что о нём заботятся; Ли чувствовал, как от него исходил этот странный внутренний протест, параноидальное ожидание обмана. За полгода работы Ли успел разобраться, что характер его босса был подобен мешку с камнями. Тяжеленный набор самых разных черт. И каждый раз, когда ты умудряешься ошибиться, то один камень из мешка летит прямиком в тебя.

— Всё должно было пройти идеально, — наконец, резко выплюнул Бела.

— Что конкретно, босс?

— Всё. Весь ритуал!

Бела с громким звоном поставил кружку на стол, расплескав чай по мраморной столешнице; и тут же спохватился, подобрав халат, сползающий с плечей. На совсем не его лице сейчас обосновалось то самое негодующее выражение, которое Ли, как выяснилось, теперь мог узнать на любом другом человеке. Даже если бы его босс превратился не в юную девицу, а в пожилую тетушку или, на худой конец, в обыкновенного кота.

— Я готовился к нему полтора года, — с занудной злобой продолжал Бела, загибая тонкие пальцы, — я провёл дни, выжимая по капле из всех известных человечеству наук… химии, зоологии, астрономии, физики, чёртового религиоведения, да я теперь могу заказать кофе со льдом на древневестешагском, будто впитал его с молоком матери. Я ждал встречи с самым важным знанием во Вселенной, а мне открылась дверь к неблагодарной богиньке среднего пошиба, которая спроецировала на меня тысячелетнюю обиду на род мужской!

На лице Белы начал расплываться румянец, плечи затряслись, а Ли заблаговременно накапал ему в кружку ещё немного виски и поправил халат.

— И где я теперь! На дне человеческом! — Бела не на шутку разгорячился, и остудить его пыл было под силу только двум вещам: если прямо сейчас произойдет апокалипсис, и вся эта кухня с неудобными стульями и пошлой золотой плиткой канет в самое пекло преисподней (это будет чуть увлекательнее, чем вызов богини знаний), или если в продажу вернутся сливочные трубочки, завод по производству которых сгорел еще пятнадцать лет назад, а вместе с ним был утерян и уникальный рецепт. — Я неделю жил с курицами на свободном выгуле, которые гадили на паркет и орали каждый день в пять утра! А они все были самками, между прочим! У меня полон холодильник яиц.

Ли поразмыслил пару мгновений, давая Беле время остыть; и внезапно решился говорить начистоту. Даже если эти его слова, теоретически, могли бы стать последними в его жизни:

— А вы сказали волшебное слово?

— Да я сказал тысячу волшебных слов! Я прочитал огромный трактат, стоя на коленях перед лужей куриной крови. Куда ещё унизительней?

— Нет, я не об этом. Вы сказали ей “пожалуйста”?

Бела умолк. Кажется, этот простой факт потряс его достаточно сильно, чтобы он ушёл в себя на все пять, а то и десять минут.

Ли чуть наклонил голову. Сложно было поверить, что эта щуплая девица прячет в себе человека, который находится в розыске в трёх странах (одна из которых за это время успела перестать существовать). Впрочем, под прицелом полиции Бела был отмечен чисто формально — как администратор ресурса TheSecretGarden с уморительным, по мнению Ли, ником ladyBeast, пока его настоящее имя было белее храмовых святош. Но Бела всё равно страшно гордился этим достижением. Как-то раз он похвастал Ли, что взялся за сайт ещё в средней школе, когда под рукой был только дышащий на ладан отцовский компьютер. Разумеется, задачка по превращению крошечной странички для торговли курительными травами за школой в главную нелегальную артерию криминального мира была не для скудных умом, но порой Ли удивялся, насколько Беле бывает сложно познать простые социальные законы. Например, что даже с могущественными богинями стоит быть вежливым для своего же блага.

Спустя пару минут белокурое тельце в халате, все-таки, начало показывать признаки жизни:

— Нет, — Бела уронил тяжелый взгляд на Ли, — ты не прав.

Ли только хмыкнул. Подумать только, еще полчаса назад его босс трагично переживал потерю идентичности, лежа на мокром полу, а теперь он снова вернулся к любимой забаве — игре в гляделки.

— Она нарушила правила, — он говорил тоном терпеливого учителя, который разжёвывает нерадивому ученику простейшую математическую формулу, — я призвал её, а это значит, я имел право требовать всё, что пожелаю. В манускрипте сказано чёрным по белому: “Есь ты пожелаешь садов и умов, великая Сарпанит даст тебе, только скажи”.

— Возможно, что имелись в виду яблоки и бараньи мозги.

— Ты доиграешься, полковник, — неожиданно мягко произнёс Бела, и Ли напрягся. Когда босс даёт слабину — жди подвоха.

Бела встал и, шаркая тапочками, которые за один вечер стали ему велики, подошёл к окну. С видимым усилием он раздвинул тяжёлые занавески. Два хлопка — и всё погрузилось во тьму, а на сцену вышла Луна, нависшая над Ремьюлетом бледным фонарём. Ли прищурился, изучая, как холодный свет обволакивал силуэт Белы, струясь между пепельных волос, очерчивая вокруг его головы что-то вроде нимба.

“Ты, Луна, совсем мне не подруга, — подумалось Ли, — всё видишь, и нет мне покоя”.

— Вот как бывает, — голос Белы зазвенел в ночной пустоте, — этой ночью мы стали равнее. Я знаю твой секрет. Теперь ты знаешь мой.

Ли молчал. Бела, разумеется, был осведомлён о его особенностях физически-оккультного толка. Его босс нашёл компромисс и обменял безукоризненную меткость и тонкую военную подготовку на всего-то парочку дней тишины по полнолуниям. У мальчиков же могут быть необычные хобби. Выть на планетарные спутники круглой формы, например.

— Я думаю, мы можем перейти на “ты”.

Зелёные глаза прожгли полковника насквозь и распалили в его груди дремлющий огонь. Каждое полнолуние он держался немного дольше, и каждый раз эмоции жали на спусковой крючок его человечности очень некстати.

— А теперь — иди. Дальше я сам.

Ли хотел спросить у него — потратить последние человечьи слова — не боится ли он оставаться один. Ведьмы и боги могут быть страшно мстительными, а Бела обращался с их законами, будто это была глупая настольная игра, в которой можно обманом и шулерством заполучить всё, что хочешь.

Но вместо этого он молча ушёл.

Однажды Ли уяснил, что в свой ежедневный распорядок Бела допускал немногих, а в собственную квартиру — лишь избранных; среди них были немолодые суетливые горничные, которые терпели невозможный хозяйский характер уж точно не из-за хорошей жизни; Ли вспомнил их ярко-голубые глаза и смуглые лица, на которых застыла боль людей, навсегда потерявших свой родной дом. Где-то внутри Ли понимал, что если эта потеря однажды постигла жителей Ольвада, то однажды она доберется и до Вестешага. Но он старался не думать об этом чаще, чем раз в месяц. Это сводило его с ума.

Интересно, в какой ближний круг попал Ли теперь. И подразумевает ли это событие расширение контракта верности до пункта, включающего пьяные откровения плаксивыми осенними вечерами.

“Не менее трёх излияний души в месяц.” Это была последняя мысль Ли перед тем, как его разум застил первозданный инстинкт.

Основы букинистики и человеческой коммуникации

Петра была совсем не в том положении, чтобы жаловаться на работу. Поэтому она подобралась, сделала глубокий успокаивающий вдох, освежила притворную улыбку и произнесла своей особой интонацией, подготовленной для того, чтобы разъяснять одни и те же вещи столько раз подряд, сколько потребуется:

— Мне очень жаль, мистер Ковач, но у нас нет пошаговых инструкций по конструированию ловушек для оборотней.

Мистер Ковач — сухонький старикашка, от которого пахло кошками и сливовой настойкой — с укоризной уставился на Петру.

— Но я же в книжной лавке, так?

— Вы абсолютно правы, мистер Ковач.

— Тогда почему у вас нет того, что мне нужно?

— Потому что, — терпеливо произнесла Петра, — инструкций по созданию ловушек для оборотней не бывает.

— Но почему не бывает-то? — не унимался мистер Ковач, недобро задвигав челюстями, а седые волоски на его затылке угрожающе встопорщились.

— Вероятно, потому что оборотней не существует. Но если окажется, что это не выдумка фантазеров-параноиков — большую часть времени они проводят в человеческом обличье, а охота на людей в нашей стране всё ещё под запретом.

— Моя дорогая, — прошамкал старичок, — ты думаешь, я тебе вру? Эти гады каждое полнолуние бегают по моему огороду! В прошлом месяце вытоптали мне грядку с земляникой, а в этом — сожрали пять курей и чуть не замучали Мари!

— Мари… Ваша жена? — осторожно спросила Петра.

— Да что ты говоришь такое! Жена моя уже лет десять как отбыла на тот свет, кошку мою мучали! Мари среди ночи прибежала под одеяло прятаться, глаза как фонари, а потом гляжу — клок шерсти с бока оттяпали! А уж как воют, всю округу будят! Вот я и взялся их отловить, — заключил мистер Ковач, для верности стукнув тросточкой, — и провести с ними воспитательную беседу.

— Понимаю, — Петра пыталась придумать, как поскорее закончить этот никуда не ведущий разговор, — я бы тоже очень расстроилась, если бы мою грядку с земляникой вытоптали оборотни. Хотя, подождите… Кажется, у меня появилась идейка.

В маленьких глазах мистера Ковача загорелся огонь возмездия, и он торжествующе потёр ладони.

— Вот так сразу и надо было, дорогуша! Тащи инструкции. Я же знал, что они у вас есть тут где-то, магазин-то большой! Аж два этажа.

— Магазин-то большой, — согласилась Петра, прислонив лестницу к одному из стеллажей под вывеской “историческая литература”, — да только я всего одна.

Петре и правда было совсем не к месту жаловаться — особенно после череды действительно кошмарных мест для работы, что приключились с ней за последние пару лет, сразу после того, как она доползла до финальной ступени своего высшего образования (и которое не пригодилось ей ни на одной из этих действительно кошмарных работ).

Итак, ей непосчастливилось побывать: няней (и откачивать малыша после того, как он проглотил монетку в пять финсов), секретаршей (и ударить начальника лампой в первый же день, как только ей на ягодицы опустилась пухлая ладонь), оператором горячей линии по ремонту бытовой техники (голоса клиентов мерещились ей в душе и в шуме листвы, а сны состояли из жалоб о неработающих стиральных машинках и протекающих чайниках), уборщицей мест преступления (и это было даже занятно, пока ей в почтовый ящик не начали подбрасывать чьи-то пальцы), и, наконец, сиделкой в доме престарелых (её совсем не напрягала старческая забывчивость и ворчание — а вот прощаться с ними было грустно. Очень грустно).

В общем, про каждую из бывших работ Петра могла спокойно рассказать десяток-другой таких историй, после которых собеседники в барах поспешно отсаживались или говорили что-то вроде: “А я-то думал, это меня жизнь помотала”.

— Держите, — Петра спустилась с лестницы и сунула в руки мистеру Ковачу ветхий томик под названием “Удивительно точные советы по борьбе с тёмными силами, ведьмами и упырями от Сивилла Подводного”.

Старичок прищурился, пытаясь разобрать буквы.

— И будьте уверены, там есть ценные советы по тому, как обезопасить ваш участок от происков оборотней.

— Ох, дорогуша, спасибо! Ну ты и услугу мне оказала, — мистер Ковач полез в карман и выудил оттуда потрёпанный тканевый кошель, — сколько я тебе должен?

— Нисколько, — заговорчески кивнула Петра, — про эту книжку давным давно все забыли.

Конечно же, Петра уже мысленно вычла пятьдесят финсов из дневного бюджета, чтобы докинуть в кассу. Подумаешь, обойдется без пачки сигарет.

Мистер Ковач проворно спрятал кошель в карман, сунул книжку в складки пальто, рассыпался в благодарностях, и быстро уковылял прочь из магазина, совершенно не догадываясь, что книжку написал ученый-религиовед позапрошлого века, который однажды ночью заплутал в лесу и сошёл с ума — с тех пор он повсюду видел следы ведьм и вампиров, а жилище его было загромождено всевозможными оберегами и защитными устройствами. Вот только действенность методов Сивилла Подводного доказать пока не удалось — поскольку ещё никто не запечатлел доподлинность существования оборотней или колдунов.

Некоторые утренние телеведущие связывали возросшие страхи перед паранормальным у граждан Вестешага с колебаниями уровня экономики и социального благополучия, который за последние пару десятков лет со свистом несся куда-то вниз, и подниматься не спешил. Отсюда и выбор рабочих мест для молодых умов обычно заканчивался между домом престарелых и уборкой кровавых следов от разборок местных банд.

Петра вышла из магазина, повесив на дверь табличку “перерыв 15 минут”, и, прислонившись к стене, закурила. Вдалеке, прямо перед её взглядом, издевательски возвышались небоскрёбы “Сердец Ремьюлета”, а их вершины терялись в низких осенних тучах. Их торжественно открыли на десятилетие Петры, и с тех пор они служили ей молчаливым напоминанием, что есть места, куда попасть невозможно. Что есть жизнь, которую она никогда не получит. И что есть работа, которую предлагают только “своим”.

Но нынешнее положение дел Петру более чем устраивало, и карабкаться выше она давно не стремилась. Продавщица в уютном двухэтажном магазинчике подержанных книг — чем не заветная детская мечта? Если не забывать держать в уме одну загвоздку: эта замечательная профессия шла вместе с пригоршей клиентов всех мастей — от заядлых любителей поторговаться до скучающих пенсионеров, которым важна не покупка, а сам процесс сведения продавца с ума тысячей вопросов.

Петра скользнула взглядом по выцветшим граффити на невысоких пыльных домах, которые когда-то олицетворяли богатство и пышность позапрошлого столетия. Мимо неё проехала машина, и, ухнув колесом в выбоину, устроила фонтан грязных брызг. В Ремьюлете наступал сезон сырости и слякоти, а славные летние деньки остались позади. По улицам гулял неприветливый ветер, и оседал на языке солёным привкусом.

“А кем я хотела быть в детстве?” — внезапно задумалась Петра, но мысль эта заплутала и растворилась вместе с выпущенным в серое небо сигаретным дымом.

— Ты всё забыла!

Cкрежечущий голос не дал Петре насладиться последними мгновениями наедине с сигаретой. Она повернулась в сторону звука и увидела крохотную сгорбленную старушку с ужасным лицом. Нет, лицо старушки не было уродливо или некрасиво, но Петру мгновенно обдало горячим приливом физического, животного страха, пока она рассматривала огромный крючковатый нос, густые брови, из-под которых не было видно глаз. Кожа старушки была такая смуглая и морщинистая, что ее лицо напоминало кору какого-нибудь древнего дерева, а огромная бородавка на её щеке выглядела, как гриб-паразит.

И старушка эта смотрела прямо на неё. Сверлила Петру маленькими чёрными бусинками из-под кустистых бровей, а та чувствовала, как по её позвоночнику начинают катиться ледяные капельки пота. Петра никогда не считала себя впечатлительной или трусливой, и пару раз выпроваживала весьма подозрительных гостей, надолго зависнувших у стеллажей, где хранились книги, в которых объяснялось, как соорудить простейшую бомбу или избавиться от трупа (вероятно, эти книги не продавались в обычных книжных по вполне понятным причинам).

Да и со стариками она привыкла иметь дело.

— Я сейчас открою магазин, вы подошли как раз вовремя, — изо всех сил выдавливая из себя дружелюбие, Петра попятилась назад, пытаясь нащупать дверную ручку. В конце-концов, может быть, старушка тоже не рада тому, что её все боятся…

— Ты ничего не помнишь! — прошипела старуха.

— Я-я не знаю, о чём вы… — собственный голос сейчас показался Петре чужим. Старуха же подковыляла ближе, подволакивая левую ногу. Петра разглядела, что та была одета в какие-то странные, рваные чёрные лохмотья, в которых она не могла рассмотреть ни пальто, ни юбки, они словно сливались на теле старухи в единую чёрную массу, живущую какой-то своей жизнью.

Старуха упёрла палец в грудь Петры и быстро зашептала:

— Твоё детство! Какая у тебя была любимая кукла? А любимая игра? Какой дорогой ходила в школу? Чего ты боялась больше всего? Говори!

Где-то вдалеке сигналили машины, и стучал колёсами товарный поезд. Тучи сгущались, обещая промозглый осенний дождь. Всё вокруг стало тонким и ненастоящим, словно плёнка, которую можно было легко проткнуть пальцем.

— Я… Я не помню. — Эти слова вырвались с трудом, словно её горло было забито пылью.

Осознание наступило будто бы сильно позже сказанных слов. Мысли о детстве всегда стирались другими, куда более важными, приземленными, которые необходимо было обдумать в этот конкретный день и час. И сейчас она пыталась вспомнить себя изо всех сил; но в голове тупо гудел белый шум, словно плёнку с воспоминаниями уничтожили. Как будто лет до восьми её просто не существовало. Но ведь так не бывает.

— Вот-вот, я же говорила, — кончики беззубого старушечьего рта поднялись наверх, но от улыбки её лицо приняло ещё более жутковатый вид, — но ничего, ничего. Твоя правда скоро тебя отыщет.

И старуха с силой вжала свой узловатый палец с длинным, как у птицы, ногтём, Петре в грудь.

— Печать почти снята! — расхохоталась старуха. — Печать снята!

Место, куда указал палец, пронзила острая, всепоглощающая боль. Петра согнулась пополам, хватая ртом воздух; а в ушах продолжали звенеть слова старухи. Весь мир померк, и будто бы сжался до одного маленького вспыхнувшего воспоминания:

Больше не было Петры Камински, которая работает в магазине подержанных книжек и комиксов; больше не было Петры Камински, которая любит кожаные куртки и ненавидит заправлять свои густые тёмные волосы в хвост; осталась только маленькая девочка по имени Петра с двумя косичками, в розовом платье, в маленьких блестящих босоножках.

Маленькая девочка по имени Петра стояла посреди кухни и держала в обеих руках большой нож, направив его прямо себе в грудь. Это было правильно и понятно, она должна была так поступить, потому что кое-кто очень важный сказал, что так нужно.

Она поднесла нож ближе, и кончик лезвия уперся в перламутровую пуговицу на платье. Детские руки изо всех сил толкали нож, но пуговица оказалась слишком крепкой и больно давила на солнечное сплетение. Где-то на границе зрения мелькало что-то чёрное, волокнистое, живое; оно злилось, что у Петры ничего не получается.

Откуда-то издалека донёсся крик. К ней побежали, выхватили нож; суетились вокруг, трогали за лицо, всё спрашивали что-то, но слов было не различить. Внезапно всё стало очень тёплым и наполнилось знакомым запахом, обещающим спокойствие, безопасность и любовь; объятия мамы, которые могли защитить от всего мира. Но чернота продолжила маячить где-то там, сбоку; пусть она сжалась и сделалась почти невидимой и неслышной, но она была здесь всегда, она ждала, когда маленькая девочка по имени Петра доведёт начатое до конца.

Петра очнулась, продолжая ощущать тепло чужих объятий.

— Мама?..

— Нет, не мама. Как вы?

Звон в ушах проходил, зрение постепенно возвращалось; Петра обнаружила себя на полу в книжном: ее взгляд упирался в деревянный резной потолок. Она с трудом подняла голову и взглянула на человека, который интересовался её здоровьем: на нее с тревогой смотрел незнакомый молодой мужчина. Белые волнистые волосы, круглые очки, пристальный серый взгляд — отлично бы смотрелся на какой-нибудь религиозной брошюре.

— Вы кто?

— Я покупатель. Вы меня тут закрыли, когда вышли покурить.

Петра усмехнулась, и почувствовала, как смех отдаётся в голове тяжелым гудением.

— Как я тут оказалась?

Последнее, что помнила Петра — сумасшедшая старуха, тыкающая в нее пальцем. Все идущие за этим воспоминания рассеивалось, как странный утренний сон, и, сколько за него цепляйся, ты ни за что его не сохранишь.

— Вы открыли дверь и упали на пол. Потеряли сознание, — мужчина говорил неторопливо, словно не был до конца уверен, что Петра правда его понимает. — А я поспешил на помощь. Вот беда, не нашёл телефон, чтобы вызвать скорую… Как вы себя чувствуете?

— Терпимо. Обойдусь без врачей. Похоже, я просто перетрудилась, вот и результат, — У Петры немного кружилась голова, но она решила подняться с пола просто из вредности; и незнакомец осторожно придержал её за плечи. — Пожилые покупатели отнимают кучу сил. Никогда не купят книжку, пока не перечислят все сорта помидоров на их фазенде.

Она деликатно умолчала о тех видах покупателей, которые пытаются тебя проклясть, даже не заходя в магазин.

— Понимаю, — мужчина покачал головой. — Сам работаю с вредными старичками — дрожат за каждый стул в завещании и норовят стянуть все бесплатные конфеты со стойки секретаря... Ох, точно, — он протянул ладонь, — Винсент Баум, был бы рад познакомиться при менее неприятных обстоятельствах.

— Петра Камински, — она крепко пожала ладонь, стремясь показать, что она полностью пришла в себя. — Ну, что тут у нас... Ага. Я могу вам чем-то помочь?

Мужчина неловко улыбнулся, подняв с пола кожаный портфель. Винсент этот выглядел совсем непохоже на ежедневных покупателей — светлое шерстяное пальто, галстук с зажимом, пухлый портфель (наверняка наполненный завещаниями) — будто его вырезали из журнала с глянцевыми страницами, которые обычно лежат в стоматологиях, и вклеили в эту совершенно неподходящую реальность, с выбоинами на дорогах, сигаретными окурками в лужах и смешным уровнем прожиточного минимума.

— Я бы очень не хотел разыгрывать роль покупателя прямо сейчас, — мягко сказал он. — Вы чуть не расшибли себе лоб, если бы я вас не поймал. Может быть, вам стоит пойти домой? Я могу вас подвезти.

— Боюсь, у меня нет выхода, — пожала плечами Петра, — у меня нет заместителя. Так что я могу позволить себе, разве что, перерыв в пятнадцать минут пару раз в день.

“Который я обычно трачу на уныние и самокопание”.

— Тогда… — осторожно произнес Винсент, а в глазах его застыло искреннее беспокойство, — я могу угостить вас чаем? Или кофе? Тут есть пара уютных местечек неподалёку, а вам как раз нужно время, чтобы восстановиться.

Петра закусила губу и почесала затылок: она не хотела думать о том, как чудовищно сейчас выглядит, и уж точно не собиралась в таком виде появляться в приличных местах. Но выпроваживать Винсента, как других навязчивых желающих познакомиться, у неё совсем не возникало желания.

— А давайте я лучше вас угощу. Отказы не принимаются — вы же буквально спасли мне жизнь, мистер Баум, — её неуместная ирония пробралась даже в благодарность. — Любите чай с малиной?

Винсент всплеснул ладонями:

— Это мой любимый чай! Ну надо же, как бывает.

— Тогда поднимайтесь за мной на второй этаж. Если вам понравится сидеть на шатком стуле среди пыльных книжек и держать кружку в руках.

— Я думаю, что справлюсь с этим, — миролюбиво сказал её новый знакомый.

Собачьи дела и безопасность окружающей среды

Последние пару недель Ли сновал по Ремьюлету со списком покупок, но вместо молока и хлеба в нём значились пункты: “Третий том “Чудесных превращений” Афанасия Ольшского”, “Пять пар сушёных кроличьих лапок” и “Желтый глаз” (с последним пунктом у Ли возникли особые трудности). Вещицы эти, подчас, нужно было раздобыть в самых неожиданных местах: к примеру, позавчера Ли пришлось совершить грандиозную поездку в глухую деревню за несколько десятков километров от Ремьюлета, чтобы найти там покосившуюся избушку, а внутри неё — нервную молодую женщину, распродающую почти задаром предметы быта её прабабушки (которая по всем признакам была весьма могущественной ведьмой). Оттуда Ли уехал с мешком вяленых лягушачьих поджелудочных, тремя томами вручную написанных заметок (как позже выяснилось, большая часть текста представляла собой стихи весьма похабного содержания), и удачно выторгованной у весьма неприятного одноглазого типа (от которого чудовищно несло мёртвыми крысами) картонной коробкой, полной магических инструментов неизвестного Ли назначения.

За этот короткий срок Ли побывал в тех уголках Ремьюлета, о существовании которых уже успел позабыть: от лодочного городка на берегу высохшего Солёного моря (где его весьма агрессивно попытались напоить настойками с резким моторным запахом и зазывали в шахты, обещая деньги, девок и попойки каждый вечер) до катакомб, где обосновались городские крысы, бездомные и беженцы, а по стенам сновали странные тени, от которых по спине бегали мурашки даже у видавшего виды полковника.

Все добытые артефакты и другие полезные находки Ли складировал возле лаборатории, которую Бела оборудовал прямо в своём пентхаусе — за тяжёлой железной дверью с электрическим замком (полковнику иногда казалось, что новые комнаты в этом доме материализовались из воздуха, и он был готов поклясться, что ещё пару недель назад на месте двери в святую святых магических исследований была глухая стена с огромной картиной абстрактного содержания, которая вызывала у Ли невыносимую тоску). О содержании этого загадочного помещения Ли мог только догадываться: Бела не пускал туда даже своего самого близкого помощника, обосновав это целым рядом причин. Во-первых, магия не любит постороннего внимания, и тонко настроенный ритуал может пойти коту под хвост, даже если Ли решит потереть глаз или чихнуть; во-вторых, в помещении поддерживается стерильная чистота, и ни один грязный сапог туда уж точно не ступит, и в-третьих, не его собачье дело, чем Бела там занимается, и каким образом добивается результатов.

Ли всё понимал, оставаясь вежливым наблюдателем, пусть любопытство и свербило в нём, словно он проглотил мотылька. Всё-таки, ситуация была не из самых обычных: его босс превратился в девицу, и теперь изо всех сил пытается подчинить реальность, чтобы вернуть всё, как было. Кто бы на его месте решил смириться с положением вещей? Полковник понимал, что на месте Белы он бы сделал то же самое. Он бы сражался со Вселенной до последнего.

И, возможно, это всё продолжалось ещё бог весть сколько: Бела бы заседал в лаборатории, стараясь найти тот самый рецепт, способный обратить вспять саму божью волю, а Ли бы так и колесил среди серых домов с осыпающейся штукатуркой в поисках очередного грааля, который продлил бы надежду босса на счастливый исход ещё на один день. Ситуация была настолько же отчаянная, насколько и бескомпромиссная: Бела был слишком упрям, чтобы даже подумать о том, что простые смертные не могут изменить тысячелетний ход вещей, а у Ли не хватало воли выволочь Белу из лаборатории за шкирку, и потребовать, чтобы он начал уже жить, а не пытался уничтожать своё и без того хрупкое тело двухчасовым сном и нерегулярным питанием (Ли сомневался, что последнее время Бела существовал на чём-то, кроме силы воли).

Но случилось то, что случилось.

Ли возвращался с одного особенно сложного дела (пришлось как следует попотеть, чтобы уговорить хозяйку продать всю коллекцию проклятых фарфоровых зайчиков, а не только одного, с отломанным ушком), когда заметил дым, тонкой чёрной струйкой уходящий в небо из окна одной из башен Сердец.

— Твою мать.

Ли вжал педаль газа, за пять минут создав, по меньшей мере, пятнадцать аварийных ситуаций, пытаясь выжать всё из своего семейного кроссовера, который он приобрёл на армейские деньги с ложной надеждой, что однажды повезёт на нём своих собственных детей в школу.

Половину пути до сорокового этажа он проехал на лифте, остальные двадцать — пешком, перескакивая через три ступеньки. Сердце ухало, в ушах стоял страшный шум, но он не замедлился ни на секунду, чувствуя, как зверь внутри него ликует, как тянутся мышцы, как адреналин бьёт в голову с каждым новым прыжком.

Добравшись до квартиры, он снял майку, перевязав лицо, и, сделав глубокий вдох, открыл дверь и нырнул в удушающуй смрад, который заключил его в объятия, словно старый друг.

“Отключил пожарную систему. Идиот.” — на ощупь нашёл ручной кран за скрытой дверцей, и дернул изо всех сил. Через пару мгновений с потолка полилась вода. Ли, ни теряя ни секунды, побежал в лабораторию.

Дверь поддалась не сразу. Он толкал и толкал, проклиная паранойю Белы, проклиная его ненависть к системам пожаротушения, потому что они портят интерьер и включаются в самый неподходящий момент — например, посреди вызова богини — чувствуя, как горло нестперпимо жгло от угарного газа, как жар за дверью обдавал его лицо тысячью поцелуев и нежно шептал: “Ну же, сдайся, здесь уже никого нет в живых. Дождись пожарных, просто подожди, пока они доберутся до сорокового этажа и найдут драгоценный крохотный скелетик”.

Наконец, поддалась. Огонь, охвативший лабораторию, освещал её лучше любых ламп; раздавался звон лопающихся стеклянных сосудов, а вещества внутри них вспыхивали яркими искрами, взвивались к потолку разноцветным пламенем, сгорали тысячью маленьких угольных демонов, вырвавшихся на свободу.

Он нашёл Белу уронившим голову на рабочий стол: похоже, он просто не смог бороться со сном, не заметил, что очередной эксперимент по созданию антидота против волшебных чар пошёл не по плану. Огонь подбирался к нему, тянул языки пламени к длинным волосам и рабочему комбинезону.

Ли схватил его, взвалив на плечо почти невесомое тельце, и рванул к выходу. Позади него раздавалась дробь капель, вступившая в борьбу с магическим огнём, и шипение, с которым таяли десятки часов напряжённой, утомительной работы.

“Я не спущусь. Я не дойду. Нужно найти другой способ”, — сознание Ли мутнело с каждым мгновением, словно он проваливался в глубокий сон, а лёгкие забивались чёрным дымом; его вела какая-то внутренняя сила, которую он последний раз ощущал в себе тогда. На войне. Лишь бы выжить, любой ценой.

Он сам не заметил, как оказался на балконе, как опустил Белу на пол, и рухнул рядом, глотая ртом свежий осенний воздух. Словно бы в насмешку, в то же мгновение небо разразилось тяжелым ливнем. Ли с трудом повернул голову, взглянув на Белу; безжизненное слабое тельце восемнадцатилетней девочки, прислонённое к стене: глаза закрыты, лицо перепачкано пеплом, рот приоткрыт. Капли дождя барабанили по его лицу, волосам, затекали в рот и крупными слезинками скатывались с ресниц.

“Я опоздал. Везде, где я, там смерть.”

Секунды тянулись беспощадно, не давая Ли провалиться в забытье, заставляя его осознавать потерю, проживать невыносимый конец, хрипеть от пепла в легких.

Бела вздрогнул: раз, другой, и разразился чудовищным кашлем; а с сердца Ли в этот же миг упал огромный камень, и его место заполонило что-то вроде давно позабытой теплоты. Но мгновение это длилось недолго; дальше всё произошло так быстро, будто кто-то нажал на кнопку скоростной перемотки: Бела рвался обратно, требовал, чтобы его драгоценные образцы зелий спасли, вопил, что есть мочи, о тысячелетних книгах, которых уничтожил огонь, об артефактах и почти-свершившихся-экспериментах, изо всех сил колотил руками и ногами, кусался и царапался, покуда Ли держал его в своих железных объятиях, не давая Беле проявить слабину и добить себя в догорающем мареве.

А потом с пышностью всемогучего божества у балкона возник пожарный на высотной платформе, и Бела мгновенно подобрался и принялся делать вид, что у него всё было под контролем до самого момента непроизвольного возгорания, позабыв, что он в теле, совершенно несоответствующему его статусу.

— Что случилось? — спросил один из пожарных, пока остальные по-хозяйски сновали в квартире, таская за собой шланги; это действовало на нервы Белы куда сильнее, чем случившйся пожар, и он огрызнулся:

— Блинчики пригорели.

На что пожарный лишь пожал плечами и подарил Ли красноречивый взгляд: “Ну вы уж за своей присматривайте получше, а то сначала блинчики, а потом весь дом”.

В конце-концов оказалось, что система пожаротушения справилась, и пентхаус не нужно было заливать пеной до самого потолка; Бела наотрез отказался спускаться вниз, к выжидающей карете скорой, и вскоре мужчины в ярко-красных комбинезонах ушли туда, откуда и прибыли: залезли на платформу, и были таковы.

— Видал, как улыбались, — слабо усмехнулся Бела, когда они снова остались вдвоем, — да у них же сегодня был праздник: денежный мешок из башни спалил всё своё добро. Теперь им будет, над чем посмеяться с дружками в баре.

Он так и сидел на балконе, поникнув головой, и всем своим видом походил на забытую куклу, которую уже давно переросла хозяйка. Ли ничего не оставалось, как сесть рядом. Он достал из кармана чудом уцелевшую пачку сигарет, и защелкал зажигалкой. Получилось не с первого раза, но это была самая желанная сигарета за многие, многие месяцы. Он облегчённо затянулся; эта сигарета пахла так же, как в день, когда на фронте объявили перемирие: пеплом, тоской, и близким, страшным дыханием смерти.

Странно, подумал Ли, сейчас в его жизни случилась такая маленькая, почти пустяковая трагедия, а по сравнению с ужасами, которые он пережил — так и подавно. А чувствовал он себя точно так же. Как тогда, когда лежал, истекая кровью, оглушённый взрывами, нажравшийся земли, и смотрел, как в небе, высоко-высоко, летят крохотные черные точки. То ли птицы, то ли самолеты, то ли наёмные волшебники. Такие же бесправные, как и он сам.

Он вернулся в реальность и перевёл взгляд на горизонт: там, далеко, на границе неба и земли, тянулась тонкая, еле различимая серая полоса. Похожая на очень далёкий пожар. Великая Пыль. Она была такая далёкая, такая нереальная, но у Ли всё-равно похолодело в груди. Он затянулся и выпустил дым, который смешался с чёрными хлопьями — всё, что осталось от древних скрижалей; их легко подхватил разыгравшийся ветер и унёс с собой.

— Мой отец был самым жалким человеком на земле, — неожиданно заговорил Бела, и Ли вспомнил, что он здесь не один. — Лучший ученик в школе, блестящий математик, гордость университета. Он заживо похоронил себя под белым воротничком, выбрав вместо карьеры учёного — стабильность. О, да, тогда было страшно всем. Тогда люди падали из окон, что листья по осени. Тогда никто не знал, будет ли наука существовать завтра, реальны ли цифры, что вообще такое — эта ваша грёбаная реальность. Это мы сейчас заново научились тупо игнорировать наше прошлое, и делаем вид, что так и должно быть. А в те годы он наблюдал зарождение Пыли, в прямом эфире следил, как она сжирает континент за континентом, и не придумал ничего лучше, чем жениться на моей мамаше-психичке, и сколотить себе гроб из бухгалтерских отчётов. А я ведь не понимал этого, когда был маленький. Я не понимал, почему он каждый вечер приходит с работы, и сидит в своей библиотеке, и не играет со мной, не разговаривает с мамой, не рассказывает новости. Я думал, что папа просто должен быть таким. Что это задача папы — приносить деньги и исчезать. А вот мама понимала, что что-то не так. И вместо того, чтобы затащить горе-папашу к психоаналитику, она не придумала ничего лучше, чем начать хлестать вино и жаловаться на жизнь бесконечным подружкам по телефону, и сводить меня с ума идиотскими попытками играть в родительницу: уберись, расчешись, сделай уроки, не приходи домой поздно, а у тебя есть девочка, а кем ты хочешь стать.

В голосе Белы звучало нарастающее отвращение, словно он по локоть перепачкался в омерзительной грязной жиже, и теперь безучастно наблюдал, как она медленно стекает с его пальцев:

— И с каждым днём это превращалось в ещё большую пытку, в отвратительную пародию на семью: мать закатывала истерики только чтобы получить от своего муженька хоть что-то в ответ, она срывалась на мне, потому что я был слишком похож на отца, а мне оставалось только считать дни до момента, когда я навсегда переступлю порог этой забытой всеми богами квартиры. Я думал только о том, что я никогда не упущу свой шанс, в отличие от моего безмозглогого папаши. Наверное, я сейчас звучу, как последний урод, который не смог проникнуться сложнейшими эмоциональными проблемами своих несчастных родителей, и даже не благодарен им за то, что они меня кормили, поили и одевали. Но, знаешь, жизнь в эмоциональной эхо-камере целых шестнадцать лет из любого сделает такое же чудовище.

Между ними повисла тяжелая тишина. Ли докурил, и щелчком отправил окурок с балкона вниз.

— Я видел много чудовищ. И, честно говоря, ты не дотягиваешь даже до самых беззубых.

Бела тихо усмехнулся.

— Может, ты и прав. Но, понимаешь, в чём дело. Я хочу, чтобы всё было по-моему. Это не фигура речи. Ты ведь уже немного понял меня, так? Увидел, кто я есть. В моём доме каждая мелочь стоит на своём месте, каждая деталь моего интерьера имеет значение. Я зануда и невротик. Я ненавижу пыль, тиканье часов, громкие крики, вареные яйца и лампы накаливания белого света, а все файлы в моём компьютере распределены и зашифрованы лучше государственных архивов, и однажды я, будучи в трезвом уме, разбил чужую машину клюшкой для гольфа, потому что она встала на место на парковке, которое я занимал семь лет подряд. Я продумываю режим питания на месяц вперёд, и никогда не отхожу от ежедневного расписания. И твои полнолуния — теперь тоже часть моей рутины. Но, кто же знал, что магию нельзя распределить по рациональным папочкам и организовать предсказуемо сработавший ритуал, где тебя в финале не обратят в слабое худосочное создание, которое скоро, глядишь, окончательно лишат всех прав. И, видишь ли, в чём загвоздка. Я не собираюсь принимать правила этой игры. Я всё равно добьюсь того, что всё будет так, как хочу я. За две недели я провёл сто пятнадцать экспериментов, и каждый из них проваливался. Значит, я проведу ещё двести. Ещё тысячу. Если нужно — я разорву реальность голыми руками и влезу на ту сторону, чтобы мне вернули то, что принадлежит мне по праву. Я предлагал ей честную сделку, ценную информацию в обмен на мою лояльность. Она не захотела. Она решила, что она может со мной поиграть, преподать мне урок; ей взбрело, что я просто её игрушка. Но я не буду ползать на коленях и вымаливать прощение. А если она откажется возвращать моё тело — я найду тот самый клинок, которым убивают богов, и я проткну её жестокое самовлюблённое сердце, чтобы она поняла, с кем имеет дело. Я слишком долго жил среди людей, что стали тенями самих себя, лишь бы не принимать ни единого решения, которое может поменять хоть что-то в их жалких жизнях.

Бела умолк. Ли достал ещё одну сигарету и щёлкнул зажигалкой.

— Говоришь, значит, хочешь на ту сторону?

Бела покосился на него — и неожиданная улыбка осветила его серое от бессонницы и пепла лицо. Он не ждал от полковника ни слов сожаления, ни трогательных объятий. Бела поставил на него клеймо потому, что почувствовал его силу и терпение с самой первой встречи.

— Крайний случай. Очень опасно. Скажем так — оттуда ещё никто не возвращался.

— И что ты собрался делать там, на той стороне?

— Найти Сарпанит. Или моё тело. Ты же знаешь, что последствия магии никогда не исчезают? Во Вселенной ничего не пропадает. Скорее всего, это тело, эта девочка, тоже кому-то принадлежала. И, возможно, сейчас она ещё больше напугана, чем я. Не говоря о том, что обзавелась щетиной и перхотью, так ещё и постарела лет на двадцать. Впрочем, будет хуже, если ей понравится моя линия челюсти, и она откажется меняться.

Ли подивился, насколько быстро вернулась к Беле трезвость ума. Тот словно забыл, что ещё минуту назад выворачивал свою душу наизнанку.

— Только вот годы моих трудов пошли прахом. Буквально, — Бела ухватил дочерна сожённый лист, и тот рассыпался в его пальцах, оставив следы сажи, — я выискивал гримуары и древние свитки у самых сильных мира сего, я охотился за ними, вынюхивал, как надрессированная гончая, и всё коту под хвост.

“Роль гончей куда подходит мне, а ты лишь тянешь меня за шипастый ошейник”, — подвёл молчаливую ремарку Ли, но вслух сказал другое:

— Хм. А ты пробовал смотреть по книжным лавкам?

— Ты шутишь?

— Ну, знаешь, книжные развалы. Их никто не воспринимает всерьёз, и потому там годами лежат всякие реликвии.

— И с чего ты сделал такой вывод?

— Бритва Оккама. Я всегда ищу самый простой путь.

Бела призадумался. Похоже, с этим аргументом он поспорить не мог, хотя очень хотел.

— Мне интересно, почему ты до сих пор мне об этом не сказал.

Ли то ли хмыкнул, то ли коротко рассмеялся, и посмотрел на серое небо, где свет пробивался сквозь редеющие тучи, направляя прямые лучи на самые захолустные кварталы Ремьюлета. Ли там родился. Ли оставил там своё сердце.

— Ну, это потому что ты не спрашивал. Ты только давал указания.

Теория вероятности и половое воспитание

В день, который Петра готовилась всецело посвятить мыслям о грядущем свидании с Винсентом, случились три странных происшествия. Возможно, будь Петра суеверной, она могла бы решить, что эти происшествия каким-то неведомым образом предупреждают её о том, что свидание лучше пропустить. Но, с другой стороны, события эти были слишком странными и безобидными, чтобы начисто испортить день; скорее, они служили мимолётным напоминанием, что с окружающим миром потихоньку становилось что-то не так. Как когда вам кажется, что сегодня четверг, а на самом деле оказывается, что ещё только вторник. Возникает такое неприятное ощущение, будто над вами поиздевалось само время.

Первое событие произошло примерно через полчаса после открытия магазина. Петра привыкла, что книжные лавки по обыкновению наполняются посетителями ближе к вечеру, а после закрытия порой приходится выпроваживать зазевавшихся любителей бесплатного чтения. Но сегодня где-то в десять тридцать утра дверной колокольчик прозвенел, и в лавку вошли двое. Один — высокий, крепко сложенный, с добрыми глазами и рыжеватой щетиной, грозившей вот-вот перерасти в окладистую бороду. Он был одет в светлые брюки и гавайскую рубашку с тиграми и лианами: в общем, от него буквально несло затяжным отпуском. Другая же — невысокая юная блондинка с очень злым взглядом — была наряжена как избалованная наследница какого-нибудь важного рода, и всем своим видом показывала, что это местечко не для неё.

Тут-то Петру в первый раз за день и посетило это странное чувство. Как будто она уже была знакома с этой белокурой девицей. Вот только мысль о моменте их знакомства постоянно ускользала, да и посетительница даже не пыталась делать вид, что знала Петру. Или, быть может, знала, но игнорировала? Нет, блондинка не удостоила её даже короткого взгляда, тут же принявшись жадно осматриваться.

— Извините, — голос посетителя вежливо, но твёрдо заставил Петру вернуться в реальность, — где тут раздел с оккультной литературой?

— Прямо за вашей спиной, — Петра вежливо улыбнулась и указала на стеллаж, который она про себя называла “Уголок хобби для впечатлительных и легко внушаемых людей”.

Мужчина кивнул в знак благодарности, и парочка на ближайший час оккупировала полки с книгами о зельях и заклинаниях, об астрологии и превращениях, о древних обрядах и полузабытых божествах. Вскоре в лавку зашли ещё посетители, и Петра отвлеклась на них, хотя её взгляд то и дело возвращался к блондинке, которая сосредоточенно изучала книгу за книгой, быстро пробегая тонкими пальчиками по страницам, словно искала внутри некий секрет, который не могли раскрыть ей буквы на обветшалых переплётах. Её компаньон молчаливой тенью возвышался рядом, заведя руки за спину, и изредка бросал короткие комментарии, которые девица попросту игнорировала.

“Странное дело, — думала Петра, — кем они приходятся друг другу?”

За время работы в лавке она встречала множество необычных парочек, но эти двое будто скрывали что-то большее за ширмой первого впечатления. Слишком холодны для любовников, слишком неравноправны для друзей. Отец и дочь? Нет, здесь было что-то… иное. Сообразить Петре мешала назойливая мысль о блондинке, к которой она возвращалась снова и снова:

“Откуда я тебя, черт возьми, знаю?”

Вскоре двое отлипли от стеллажа и водрузили на кассу внушительную стопку книг, среди которых были весьма редкие экземпляры, манившие к себе многих любителей тайных знаний, но любители эти каждый раз испарялись, стоило только Петре упомянуть, сколько им придётся выложить за один крошечный томик.

Впрочем, блондинка даже не повела бровью, когда услышала цену. Она расплатилась, полоснув Петру зелёным взором, и коротко бросила:

— Сдачи не надо. — Крупных купюр было столько, что Петра сразу поняла — на эти деньги можно было купить в пять раз больше.

Её компаньон забрал книги и попрощался, одарив продавщицу скромной улыбкой. Перед тем, как они покинули лавку, до Петры донёсся отрывок их разговора:

— Легче было выкупить весь этот несчастный магазинчик, — прошипела девица, — зуб даю, она вообще не знает, что продаёт.

Петра смотрела им вслед и размышляла: при каких условиях она могла бы просто взять и спросить эту девушку, знает ли та её? И, как не пыталась она упражняться в попытках вообразить такую ситуацию, у неё ничего не получалось. Люди из высших социальных кругов выглядели и подавали себя иначе, что было заметно с первой секунды, как они оказывались в любом помещении, одним своим взглядом низводя окружающих до жалких насекомых. И для блондинки в коротких шортах и шёлковой рубашке Петра значила не больше, чем пыль под её лакированными ботиночками.

Вот оно. Вот, что смущало Петру. Компаньон блондинки был другим. Они были разной породы. И что-то, что свело их вместе, ощущалось не то, чтобы неправильным, а странным, пугающим. Будто его приклеили к ней. Будто бы у него не оставалось выбора.

Как у Петры не оставалось выбора не думать о Винсенте как о ком-то, кто был лучше, чем она сама. Он тоже был другим. Он тоже был на ступеньку выше.

Но гнетущим мыслям не было суждено задержаться в голове Петры надолго, потому что второе происшествие не заставило себя ждать.

Любимая булочная Петры исчезла — это она выяснила, когда вышла на обеденный перерыв. Точнее, любимая булочная Петры исчезла вместе с остальным домом — трёхэтажным зданием позапрошлого века, что мирно располагалось прямо напротив книжной лавки, выходя углом на перекресток. Теперь на его месте торчало полуразрушенное строение, зиявшее чёрными проёмами, когда-то бывшими окнами.

Петра закурила и попыталась сообразить, как же так могло случиться. Её эта ситуация не то, чтобы удивила — скорее, привела в лёгкое замешательство.

На светофоре у пешеходного перехода она заметила двух мужчин неопределенного возраста из типажа тех, что вечно всклокочены, что воробьи поутру, и не озабочены рабочими буднями, но всегда находятся в приподнятом настроении и держат в карманах бутылочку-другую спиртного.

— Ты смотри! Столько лет стоит махина, и хоть бы что! И не сносят, и не ремонтируют, — трагически вскинул руки к небу один мужичок.

— И не говори. Налоги платим? Платим. А куда они идут? А туда! — палец другого мужичка указал на Сердца Ремьюлета, тонущие в осенней туманней дымке. — И чхать они на нас хотели! Чхать! Эй, мадемуазель, а у вас не найдётся сигаретки для двух джентльменов?

— Вы опоздали, господа, — Петра потрясла пустой пачкой.

— Просим пардона у прекрасной миледи!

— Надеемся, наш неказистый вид не испортил ваш прекрасный день, и не исказил печалью ваше ангельское личико!

Петра не сдержала улыбки — и почему пьяницы всегда разговаривают таким высоким стилем? — а мужички уже направились нетвердой походкой куда-то вдаль, приобняв друг дружку за плечи для стойкости.

Перед тем, как вернуться к работе с пустым желудком, Петра осмотрелась — и обнаружила булочную по правую сторону от перекрестка. Правда, она точно помнила, что последние двадцать лет её жизни в этом доме располагалось ателье по пошиву и ремонту ботинок. Но она твёрдо решила, что с неё довольно выкрутасов от реальности, и до пропажи ателье ей не будет никакого дела. По крайней мере, пока земля не провалится под её ногами.

Что до третьего происшествия, то оно случилось во время традиционного субботнего визита в родной дом.

У Петры не было от матери никаких секретов — кроме тех, что могли её расстроить. Вот и сейчас она поделилась историей о странных происшествиях, на что матушка рассудительно ответила:

— Я знала одного человека, который работал так много и усердно, что ему начали мерещиться тени в углах, которые запрещали ему выходить на службу. Когда ты последний раз брала отпуск, дорогая?

Агния Камински была очень похожа на свою дочь: редкие гости могли найти различие между фотографиями молодых женщин, любовно расставленными на камине. И на комплименты о красоте обоих та отвечала неизменным: “А разве седина не оттеняет мои голубые глаза? Не буду врать, я ощущаю себя куда лучше, чем в двадцать. По крайней мере, я наконец-то начала разбираться в мужчинах”.

Немногие знали, что на самом деле Петра и Агния были племянницей и тётушкой. Агния никогда не скрывала этого факта родословной от Петры, а Петра никогда не желала узнать больше о своей родной матери, как это обычно показывали в кино — приёмная дочь страшно злится на своих “ненастоящих” родителей, и ищет кровную мать, которой до своей дочки не было никакого дела десятки лет, но у них обязательно происходит трогательное воссоединение, полное слёз и причитаний. У Петры же не было никаких тревожных воспоминаний о детстве, и она была очень благодарна Агнии за все её усилия. Петра привыкла называть её матерью, несмотря на то, что эта роль Агнии быстро стала тесновата.

Когда Петра навещала небольшую квартирку под самой крышей, где она провела свои ранние годы, то каждый раз замечала, как постепенно меняется интерьер — а вместе с ним стираются и детские воспоминания. Агния чуть ли не каждый год перекрашивала стены, вешала новые картины и обновляла мебель. А бывшая спальня Петры превратилась в мастерскую, где матушка рисовала пышущих жизнью нагих женщин, окружённых цветами, фруктами и вином, называла их “богинями” и продавала ценителям феминной красоты за суммы, которых хватало на спокойную и счастливую старость.

— Я отдыхаю, честное слово, — пробормотала Петра, наблюдая за пылью, сиявшей в лучах клонившегося к закату солнца; пыль кружилась в замысловатом танце, покуда не оказывалась на ковре, узоры которого будто повторяли движения пыли, — красивый… Ковёр, в смысле.

— Ох, это подарок, — махнула рукой Агния, — один из моих постоянных клиентов привозит ковры на продажу из Тарагунды. Их делают вручную местные женщины по древнему методу; и вот, этот господин пытается всучить мне ковер, а я отнекиваюсь, мол, эти женщины, они так тяжело трудятся, и дай боже, получат копейки с этого произведения искусства, а я буду его ногами топтать… Так а он говорит: что для тебя — копейки, для них — сытая жизнь и для них, и их детишкам. В общем, так я обменяла картину на коврик. Очень мягкий. Босиком ходить по нему — сплошное наслаждение.

Петра со значением покивала головой, проглотив комментарий, что Великая Пыль появилась, пожалуй, не просто так — систему, в которой деньги сотнями лет распределяются так несправедливо, поменять невозможно; её следует только сожрать и уничтожить, и нам всем стоит смириться с неизбежным, рухнуть на землю и воздеть руки к небу, постаравшись как можно скорее отмолить все грехи у какого-нибудь любезного бога. Агния изящно бросила в свою чашку пару кубиков сахара, и со звоном размешала их тонкой серебряной ложкой; этот сервиз она доставала в редких случаях, и визит Петры всегда был одним из них.

— Если тебя что-то тревожит, ты всегда можешь поделиться со мной, — негромко сказала она.

Петре хотелось ответить, мол, меня тревожит, что я больше не чувствую себя здесь, как дома; я стала гостьей, которую неловко выпроводить за порог. Но вслух она сказала:

— У тебя ещё остались мои детские вещи?

— Конечно, дорогая. Они в кладовой, в коробках в дальнем углу, — взгляд матери наполнился грустью, будто бы она без слов прочитала всё, что на самом деле хотела сказать Петра. И, что было самым печальным — они обе знали, что это правда. Они стали двумя взрослыми женщинами, у которых осталось мало чего общего, а их субботние встречи оставались лишь данью семейным узам.

В кладовой было тесно и пыльно, и она была забита доверху контейнерами со старой одеждой, разобранными столиками, пустыми банками, сломанными чайниками, абажурами и прочими вещами, которые кажутся очень необходимыми в хозяйстве, но их убирают с глаз долой, чтобы никогда больше о них не вспомнить.

Наконец, Петре удалось добраться до картонной коробки с её выцветшим именем, нацарапанным второпях много лет назад. Она устроилась на полу, стараясь не задевать плечами загромождённые полки, открыла коробку и взялась за исследования.

Плюшевый зайчик с пуговицей вместо глаза. Набор детских журналов с историями о принцессах, заточенных в замках, которых непременно спасали красивые и отважные принцы. Формочки для песка. Гладкие камушки. Блестящие наклейки, гоночные машинки, детали от конструктора, планшет для рисования, высохшие краски. Петра брала каждый предмет в руки, словно ей разрешили изучить хрупкие музейные экспонаты, и рассматривала его со всех сторон.

Ни одна игрушка не пробуждала и малейшего воспоминания. Петра не знала, из-за какой весёлой и жестокой игры зайчик потерял глаз. Она не имела понятия, какие рисунки получались с помощью этих старых красок. Она трогала гладкие камни и не могла сказать, нашла ли она их сама, или ей привезли их из дальнего путешествия знакомые матери. И, что самое страшное, у неё ни разу не вспыхнуло даже подобие трогательного чувства ностальгии по беззаботным временам, пока она вертела в руках детские принадлежности. Она не чувствовала ничего.

Но ведь она была. Она жила. Она видела свои фотографии в семейных альбомах — от совсем крошки, которая ещё не умела ходить, до не в меру грубой школьницы с яркими прядками в волосах, переживающей подростковые трудности. Так что же случилось в её детстве, что заставило стереть из памяти все теплые переживания, которые люди проносят через года, и не забывают даже в глубокой старости? И почему она поняла, что это неправильно — только сейчас? Спустя столько лет?

Теперь на дне коробки осталась только парочка истрёпанных временем и детскими руками книг. Взгляд Петры зацепился за ярко-жёлтые буквы, которые складывались в заголовок: “История о девочке, которая забыла своё имя”. Петра взяла книгу в руки — плотная, шершавая, кроваво-красная обложка — странный выбор для детской литературы. На обложке была небрежными чёрными штрихами нарисована маленькая девочка с двумя косичками. Позади неё клубилось что-то тёмное, жуткое; но нарисованная девочка не видела — или даже не знала — что поджидает её, если она обернётся. Размашистый штрих на месте её рта обозначал широкую улыбку.

Петра почувствовала, как что-то ухнуло в груди — маленьким ледяным камешком — прямо в живот.

Она раскрыла книгу на случайной странице и пробежалась глазами по строчкам:

Он ждёт, пока ты ляжешь спать,

Он повернет часы все вспять,

Он видит, кем ты можешь стать,

Он открывает двери.

Он смотрит сотней мудрых глаз,

Он друг твоих дневных проказ,

Он за тобой следит сейчас,

Отсчитывает время.

Ему подвластно семя зла,

Он путеводная звезда,

Он украдёт твои года,

Не оберёшь потери.

Он уготовил тебе роль,

Он истинных земель король,

Он заберет всю твою боль,

Родишь ему ты зверя.

Он прячется в твоих слезах,

Он пожинает весь твой страх,

Он превращает время в прах,

И имя ему – Молох.

Петра прочитывала это стихотворение снова и снова, не в силах оторваться. В какой-то момент она обнаружила, что будто бы смотрит на себя со стороны: сгорбившаяся фигурка в тесной кладовке, пряди волос упали на глаза; дрожащим голосом она шепчет себе под нос строчки, пока из её глаз текут слёзы, которые она не в силах остановить или даже смахнуть. Крупные капли падают на бумагу, отсчитывая ритм — первородный и дикий, гулом отдающийся в ушах, сжимающий сердце незримой рукой.

В какой-то момент ужас, заполонивший грудь Петры, стал настолько невыносим, что она невероятным усилием воли смогла захлопнуть книгу — и отбросить в сторону. Она тут же вскочила, отчего с полок с грохотом посыпалась утварь, и через мгновение в кладовку заглянула Агния:

— Девочка моя, всё хорошо?

— Да, да, я просто, — Петра повернула к матери заплаканное лицо, — я просто нашла свои игрушки.

— Ох, моя дорогая, — Агния раскрыла объятия и прижала Петру к себе, пока та пыталась стряхнуть с себя страшное наваждение. — Если хочешь, можешь забрать что-нибудь с собой.

— Нет, всё в порядке, — вяло запротестовала Петра, — я сама не знаю, что со мной случилось.

Агния высвободила её из объятий и посмотрела ей в глаза:

— Милая моя, ты всегда была такой. Всегда жила немного… в другом мире. В своих фантазиях. И никогда со мной не делилась. Я даже не знала, какие мальчики в школе тебе нравились! И когда был твой первый поцелуй! Может, это потому, что я сама всегда была в своём мире, и не задавала правильных вопросов, когда тебе они были нужны, не слушала тебя… И поэтому всё пошло не так… Даже в этом мы похожи! Но послушай меня, дорогая, в эмоциях нет ничего стыдного. Если ты хотя бы иногда с нежностью вспоминаешь о том времени, когда ты была маленькой, это многое для меня значит. Правда.

“Я не могу вспомнить ничего, мама, — Петре хотелось закричать, — и всё вокруг меня только больше запутывает, но я знаю, что это не твоя вина. Это со мной что-то не так.”

Но вместо этого Петра шмыгнула носом и закивала. Агния ещё раз крепко сжала её в объятиях и расцеловала в обе щеки, а затем протиснулась в кладовку.

— Давай-ка мы тут всё уберём. Ты же мне поможешь? Никуда не торопишься?

— Да вот, только хотела сказать тебе, что у меня через пару часов свидание.

— О, боже. Что я слышу! — Агния картинно приложила ладони ко рту. — Тогда немедленно беги, приводи себя в порядок! Но скажи, он хороший парень? Только честно. Я не буду тебя судить, даже если он окажется отвязным байкером-демонопоклонником.

— С ним всё в порядке, мама, — Петра рассмеялась сквозь слёзы, — его зовут Винсент, и он адвокат. Он умный, очень красивый и заботливый, и каждое свидание дарит мне разные милые штуки. Но не абстрактные, знаешь, вроде цветов или украшений. Он будто подбирает шифр ко мне. Пытается меня узнать. Наблюдает за реакцией. В последний раз он подарил мне видео-коллекцию с классикой ужасов. Ты бы видела, как я визжала от восторга. Тут он угадал.

“И мне кажется, я совсем не подхожу ему, — хотела добавить Петра, — я неудачница из магазина подержанных книжек. У меня нет особого таланта, призвания, или ещё чего-то в таком роде. Я как этот камушек из коробки — гладкий булыжник, такой же, как и все. А он — огранённый алмаз.”

— Ну, тогда сегодня я помолюсь за тебя, — глаза Агнии светились нежностью и добротой. — Пусть у вас всё сложится. Я не хочу, чтобы ты заканчивала свою жизнь в одиночестве, скитаясь из одних рук в другие. Как я.

И, когда Петра уже собиралась уходить, на пороге её задержала мама и вручила ей ярко-розовую книгу с жёлтыми буквами на обложке: “История о девочке, которая забыла своё имя”. На обложке была нарисована весёлая девочка с двумя косичками. Она держала в руке охапку разноцветных воздушных шаров.

— Пожалуйста, забери это с собой. Ты очень любила её читать, — с грустной улыбкой проговорила Агния. — Одно время утыкалась в неё каждый вечер, и знала все стихи оттуда наизусть.

Петра вцепилась в шершавый переплёт похолодевшими пальцами.

— Спасибо, мам. Я обязательно позабочусь об этой книжке.

* * *

Петра решила не отменять свидание, хотя больше всего на свете ей хотелось забраться под одеяло и хорошенько поплакать часок-другой. Но стоило ей увидеть Винсента — улыбчивого, спокойного, с трогательной прядкой, выбившейся из прически — как всю боль словно рукой сняло. В буквальном смысле: Винсент взял её за руку и подмигнул:

— Вижу, сегодня ты не в настроении. Я знаю отличное местечко неподалёку, — и отвёл её в чудесный маленький бар.

Пара стаканов сливового сидра вернули Петре волю к жизни вместе с ярким румянцем на щеках. Она нежилась от тепла, разлившегося по телу, щурилась, словно домашняя кошка, и внимала каждому слову Винсента. Он толковал о чрезвычайно сложном деле, над котором трудилась большая команда, и они делали определённые успехи, но всё шло совсем не так быстро, как хотелось. А Винсент — ключевой игрок в этой заварушке — почти раскопал парочку аргументов, которые помогут его фирме выиграть дело в суде.

— А как прошёл твой день? — Винсент взял ладонь Петры в свои руки и помассировал её большими пальцами. — Если не хочешь, можешь не рассказывать. Но я буду рад помочь.

Петре очень сильно хотелось выговориться, раскрыть Винсенту всю себя, до самых костей. Но ей было так страшно показаться обычной дурочкой, у которой дела идут ни к черту, и которая видит то, чего нет, и не помнит целые годы своей жизни, что она лишь тихо вздохнула и произнесла:

— Да, на работе был ещё тот завал. Конечно, не юридические будни, но тяжеленные коробки с книгами могут тебя ещё как доканать.

“Одна такая коробка сегодня уже чуть не лишила меня рассудка”.

Винсент понимающе кивнул, а затем изменился в лице, и приблизился к Петре, да так, что она могла различить его тёплое дыхание на своей коже:

— Послушай, у меня появился план. Я говорил, что у меня дома есть коллекция редких пластинок?

Они оба понимали, чем закончится сегодняшний вечер. Когда они сели в такси, Винсент крепко сжал её ладонь, и Петра ощутила смесь радости и неизбывного страха.

Петра влюблялась нечасто. А когда это, всё-таки, происходило, то она готовилась, что её жизнь на неопределённое время будет безнадёжно испорчена. Влюблённость всегда ощущалась тяжёлым испытанием, которое, к тому же, было невозможно распознать на подступах, а когда ты уже понимала природу этого внезапного воодушевления, то деваться было некуда, потому что в этот момент её уже держали в крепких объятиях и говорили пошлые комплименты, но вместо ответной нежности она, почему-то, ощущала себя попавшей в капкан, а бабочки в животе трансформировались в камень, тянущий её на дно.

Вот и сейчас Петра сидела в такси, глядя на вечерний город, сияющий осенней моросью, и сопротивлялась неизбежно растущей нежности в груди изо всех сил. А сопротивляться, между тем, было невероятно трудно, потому как бывшие её кавалеры помогали Петре с лёгкостью расстаться с этим очень наивным чувством в первые несколько встреч. С ними всегда оказывалось что-то не то, как с румяным яблоком, начавшим гнить где-то глубоко внутри: от безжалостно устаревших взглядов на женские права до странных хобби, вроде коллекционирования засушенных голов — всё это мгновенно отключало где-то внутри неё яркую неоновую надпись “И ЖИЛИ ОНИ ДОЛГО И СЧАСТЛИВО”.

Но сейчас проблема была совершенно противоположного свойства: Петра не могла найти в Винсенте Бауме ни одного минуса. Он был хорош во всём, и это отчего-то казалось не подарком от Вселенной за годы собирания кишок в мусорное ведро, а какой-то тонкой насмешкой от тайных повелителей этого мира, которую Петра ещё не смогла распознать.

Но мысли эти не смогли дойти до логического завершения, потому что Винсент тихо окликнул Петру, а когда она повернулась, то взял её лицо в свои ладони и осторожно поцеловал.

Потом они целовались в лифте, и целовались, когда Винсент отпирал дверь, что заняло добрых пять минут, и целовались, пока лихорадочно сбрасывали с себя обувь; и коллекция редких пластинок оказалась незаслуженно забыта, потому что в ней и вправду были экземпляры, за которые ценители винила готовы были перегрызть друг дружке глотку.

Винсент сидел на кровати, и его щёки пылали румянцем, в котором смешались пылкое смущение и сидр, которого он сегодня, честно говоря, крепко перебрал. Петра подошла ближе, наклонилась и сняла с него очки. Его лицо тут же стало ужасно трогательным, и в нём не осталось ни капли адвокатской важности. Он глядел на неё осоловевшими глазами, словно влюблённый подросток.

— Ты ведь не собираешься уснуть прямо сейчас? — весело сказала она, принявшись целовать его лицо.

Винсент засмеялся и поймал её в свои объятия, уронив на кровать.

Минуты шли; где-то вдали, на границе сознания, гулко забили часы. В этот самый момент нижнюю губу Петры пронзила острая боль, а рот наполнился солью:

— Ты что, укусил меня? — на выдохе пробормотала она.

— Ой… Я не специально… — запыхтел Винсент, но Петра перебила его резким:

— Не останавливайся.

И вместе с последним ударом часов она застонала ему в плечо.

В следующий момент время остановилось — что-то сожрало все звуки, от тиканья часов до торопливого шоссе за окнами.

Перед глазами Петры встала тёмно-красная поволока. Слух заполонила тяжелая, болезненная вибрация; она превратилась в низкое гудение мириады насекомых — по её беззащитной коже ползали тысячи крошечных лапок, бились тонкие крылышки, сновали любопытные хоботки. Сквозь шум она услышала пугающе знакомый голос:

— Наконец-то. Я так по тебе соскучился.

На грудь давило — что-то тёмное, страшное, клокочущее; оно стремилось попасть в неё, ворваться в тело, сломить и подчинить себе. Петра хотела закричать, но у неё не получалось — она потеряла свой голос, и так же стремительно теряла контроль над телом; она проваливалась в бесконечный кошмар, и с каждым слабым вдохом темнота затягивала её глубже.

Вдруг незримая сила начала её отпускать, красное марево рассеивалось. Петра открыла глаза — всё ещё не могла пошевелиться — и увидела Винсента, нависающего над ней.

Точнее, она увидела то, что осталось от Винсента; прямо на её глазах нечто обволакивало его сотней чёрных нитей; нити дрожали, и тёмный силуэт подёргивался, словно небрежно нарисованный карандашами детский рисунок.

Винсент смотрел на неё — и это были не его глаза. В неё впивался голодный, жестокий взгляд, который принадлежал чему-то, что никогда не было человеком. В этом взгляде сияло извращённое восхищение. Этот взгляд желал обладать.

И Петра вспомнила этот взгляд. И она помнила его столько же, сколько знала свою мать. Сколько помнила заросшую колючим кустарником тропинку до школы. Сколько помнила все имена, которые давала своим игрушкам.

Она вспомнила маленькую девочку, за которой неотрывно следовала тьма.

Она так сильно любила её, эту крошку с большими грустными глазами, которая видела тени, которая слышала их шёпот. Которая верила каждому их слову.

Она была полна бесконечного сострадания к малышке, которую заставили взять нож и убить себя, потому что уверили, что это только игра.

“Ну уж нет, тварь. Ты не получил меня тогда, не получишь и теперь”.

Она собрала все силы, сделала последний отчаянный рывок — и с диким воплем столкнула с себя монстра; рванула в угол комнаты и сжалась там в комок, ожидая неминуемое возмездие.

Но морок исчез, тьма сгинула; запоздало запела кукушка в часах, загудели автомобили за окном.

Петру било мелкой дрожью, но она нашла в себе силы подняться, пусть каждое движение отдавалось в её сердце уколом ледяного, примордиального ужаса. То самое чувство, которое ощущали первобытные люди, когда замечали, что теней от костра, пляшущих на стенах пещеры, больше, чем членов их маленькой стаи.

Винсент лежал на кровати, завалившись на бок, глядя невидящими глазами прямо перед собой. Он не шевелился. И не дышал.

Петра подошла ближе, присела на корточки, взяла его руку в свою. Пульса не было.

“Прости. Прости меня. Прости. Ты не виноват.”

Она провела ладонью по его щеке, рассматривая испуг, отпечатавшийся на его лице. Слёзы пошли сами собой, и она безостановочно вытирала их, не в силах отнять взгляда от длинных ресниц, приоткрытых губ, на которых отпечаталась её кровь, трогательного пушка на лбу.

— Я не знаю, что произошло. Мне так жаль. Мне так жаль. Я правда полюбила тебя. Мне очень жаль. Прости.

Она кое-как натягивала одежду, продолжая повторять извинения; она выбежала из квартиры, не захлопнув дверь — а её сердце разрывалось на части. Она побежала вниз по лестнице — и тут земля ушла у неё из-под ног и она провалилась в черноту.

Трехразовое питание и человеческие ресурсы

Примечание от автора: если вы не любите, когда посреди истории вам неожиданно предлагают прочитать целую главу, посвящённую флэшбекам, то я хочу сказать вам только две вещи. Во-первых: это — единственная глава с флэшбеком. Честное слово. Мне очень жаль, если вы всё-таки скажете: “С меня довольно этих флэшбеков!” и закроете книгу. Но я не буду вас останавливать. Во-вторых: это очень важный флэшбек, который проливает свет на природу весьма непростых отношений Белы Шольтез и Захарии Ли. А больше я вам ничего не расскажу! И, к сожалению для меня, примечаний тоже больше не будет.

Когда Ли проснулся, он по привычке попытался встать в полный рост, и заскрипел зубами от боли, когда металлический ошейник впился ему в кадык. Тогда он вытянулся на полу, мысленно благодаря свою неудавшуюся мишень за то, что ему предоставили такую просторную клетку, и принялся отжиматься.

Он не знал другого расписания с младшей школы: ранний подъем, обязательные получасовые упражнения, простой завтрак. После была школа, когда он стал старше — училище, а годы спустя — армия.

Так что Ли постарался подойти к своему нынешнему затруднительному положению с философской стороны: трудности закаляют дух, а ошибки — учат мудрости.

Сегодня на завтрак была горячая овсяная каша, кофе и бутерброд с маслом. Три раза в день в ангар, где располагалась клетка с Ли, приходил молчаливый мужчина в чёрном, и водружал поднос с едой на специальную выемку. Ли уже был научен, что если он попытается помешать этому ритуалу, то по ошейнику пробежит мощный разряд тока, и ближайшие пару часов полковнику будет не до еды.

В остальное время Ли был предоставлен сам себе. И, так как развлечений кроме неожиданно вкусной еды и наблюдения за облаками в крохотные квадратные отверстия, которые у Ли язык не поворачивался назвать окнами, у него не было, поэтому ему оставалось раз за разом прокручивать в голове ту ночь, когда он допустил одну досадную ошибку. Или же, возможно, он допустил ошибку гораздо раньше — когда согласился впутаться в эту авантюру.

Ли не наблюдал признаков других пленников или пустых клеток, поэтому он воспринимал собственное заключение как великую честь. Возможно, остальным не давали даже малейшего шанса на раскаяние — или что от него, в конце концов, требовалось. Он не знал, сколько будет длиться его наказание за несовершённое, но всё же — убийство. Ли пробыл в клетке уже месяц — обострённые инстинкты позволяли ему с лёгкостью считывать фазы Луны. Он не кричал, не звал на помощь, не пытался громогласно раскаиваться и просить прощения, чтобы докричаться до незримого наблюдателя (камеры по периметру ангара не спрятались от его зорких глаз). Он начал жизнь по законам военного времени: экономить силы — и выжидать.

И его терпение окупилось.

На тридцатый день Ли проснулся от того, что каждый волосок на его теле встал дыбом — так его тело дало знать, что рядом кто-то есть.

Напротив клетки, в невесть откуда взявшемся здесь офисном кресле, сидел человек в чёрном костюме — чёрной была даже рубашка, галстук, пуговицы и запонки. Человек этот был спокоен и расслаблен — даже слишком. Он сидел нога на ногу и лениво опирался на подлокотник, будто его уже достало ожидание. Но Ли мог поспорить на что угодно, что он не просидел здесь и пары минут.

Это был Бела Шольтез. Он выглядел точно так же, как на фотографиях, приложенных к заданию: скуластое лицо, большие волоокие глаза, идеально уложенные волосы (не без помощи чудовищного количества геля). Лёгкая щетина добавляла его облику продуманной небрежности, а ядовитая усмешка лишь служила напоминанием о природе этого человека:

“Владелец крупного сайта по торговле оружием и наркотиками. Не идет на сделки, не слушает доводы. Нужно убрать.”

Ли выпрямился и сел, уперевшись спиной в металлическую решетку. Он смотрел на Белу и спокойно выжидал, копируя его расслабленный вид. Тот, в свою очередь, только улыбался и нарочито медленно моргал. Их молчаливая дуэль длилась какое-то время, пока Бела, наконец, не заговорил:

— Надеюсь, вы сможете меня простить за все меры предосторожности, которые я принял в отношении вас.

— Я понимаю. Вы совсем не горите желанием, чтобы я снова попробовал вас убить.

— Именно! Вы очень сообразительный. Этим вы мне и приглянулись.

— Настолько, что вы решили понаблюдать за тем, как я сплю?

— У каждого есть свои маленькие слабости. Я вот люблю эффектные появления. А какие слабости есть у вас?

— Не люблю сидеть в клетке в железном ошейнике. Спать холодно и шею натирает.

— Если мне не изменяет память, это не первый ваш опыт попадания в столь деликатную ситуацию. Посещают кошмары? Появилось настроение отомстить врагам?

Ли выдержал длинную паузу. Достаточную, чтобы продемонстрировать своё мнение относительно подобных вопросов, раз уж применить насилие у него всё равно не выйдет.

— Вы выбрали странное место для психотерапии.

На мгновение улыбка расцвела на лице Белы. Будто всё шло по плану, который Ли было недозволено знать. Будто все его фразы были известны заранее.

— Ну, раз так, то перейдём к делу. Взяли заказик в Таинственном Саду, верно?

Ли понял, что это был риторический вопрос. И осознание, что каждый его шаг, каждое его действие были всё это время видны кому-то, как на ладони, висело над ним бетонной плитой, готовой в любую секунду обрушиться на него неминуемой карой.

Впрочем, где-то в глубине души он знал, что вся эта затея с киллером на фрилансе должна была рано или поздно закончиться именно так. А ещё он понимал, что не смог бы свернуть с этой дорожки, даже если бы вдоль неё висели десятки красных флажков, сигнализирующих об опасности.

— Допустим. Что ещё вы обо мне знаете? Не стесняйтесь, выкладывайте карты на стол.

Улыбка Белы стала ещё шире, а в глазах загорелся огонёк азарта. Он резво встал с кресла, коротко засмеявшись — и Ли удивился, насколько его пленитель был невысоким и тщедушным. Но костюмчик на нём сидел, как влитой, этого было не отнять.

— Захария Германн Ли! — хлопнул тот в ладоши, словно сказочник, привлекавший к себе внимание детишек, — родился и всю жизнь прожил в Ремьюлете. Ах, прекрасный город, не находите? Разруха, коррупция, запредельные цифры смертей от алкоголизма и наркотиков, расцвет сект и повальное депрессивное расстройство у каждого третьего старше двенадцати лет! Что делать мальчишке в таких условиях? Спиваться или уходить отдавать долг родине. И он выбрали второе. Конечно, есть секретный третий вариант, но это на десерт. Отец — тиран. Бедняжка Захария, не смог оправдать его ожиданий, учился посредственно, был драчуном, и — что самое страшное — имел на всё своё твёрдое мнение. Отсюда — его быстренько спихнули в кадетский корпус, и даже там — с подъемом в пять утра, плёткой за недоеденный суп и марши на плацу, пока из-под ногтей на ногах не начнет литься кровь — даже там ему нравилось гора-а-аздо больше, чем дома! Ах, дом, милый дом… Папочка оставил всё наследство трём младшим дочерям — от другой матери. А его, Захарии, матушка, пропала при невыясненных обстоятельствах. Но мы-то знаем, что влиятельный папаша забил её до смерти и скрыл следы своего преступления. Пусть он и осознал чудовищность своих поступков, и на старости лет решил посещать терапевта, и теперь трижды в день пьет таблетки, чтобы контролировать приступы жестокости — я бы его не простил. Никогда. Ну, ладно, что там дальше? А дальше биография становится на время омерзительно пресной. После корпуса — армия, где каждый день похож на другой. Потом наш герой получает почётный титул и уходит в запас. Но привыкнуть к мирной жизни ему не удаётся — на сцену выходит Пыль. Она подбирается вплотную к Ольваду — счастливому и процветающему королевству. Соседние страны — и наш родимый Вестешаг — не спешат принимать миллионы ольвадских беженцев. Скоро они закрывают границы. Пуфф. Разгорается война. И нашего героя призывают, наконец-то, вернуть тот злополучный долг. По первой всё идёт складно да ладно — его отряд прорывается вперёд, оттесняя ольвадскую армию, за которой бегут беженцы, чуть ли не на пятки наступая собственным солдатам, и отходят так далеко, что попадают в пасть Тьмы целыми семьями. Там-то наш солдатик и узнаёт про новые способы ведения войны. Оружие и боевая стратегия? Я вас умоляю. Колдуны из тайных подразделений; джинны, призывающие вихри и ураганы; воскрешение мертвецов, вампиры, оборотни… О, да. Однажды отряд нашего героя попадает в ловушку — и оказывается в плену. Но плен оказывается какой-то специфический — их не держат, как валюту для обмена, над ними собираются проводить совершенно аморальные эксперименты, противоречащие логике и здравому смыслу! Тебя превратили в оборотня. Три месяца тебя держали в сырой, промозглой клетке — куда хуже нынешних условий, прошу заметить, — и кормили только водой и сырым мясом — я промолчу, чьим — вызывали в тебе зверя, натаскивали на атаку. По их замыслу, это должно было вызвать в тебе желание атаковать своих. Но, как говорится, мечтать не вредно! В ближайшее новолуние ты сломал свою клетку, как лёгкий прутик, и разорвал каждого в округе. К несчастью, под горячую руку попались и твои боевые товарищи, разделявшие с тобой плен. Бог знает, как ты сумел найти силу воли и убежать в лес — или же оттуда просто несло аппетитной косулей? Но финал этой поучительной истории был таков — в лагерь своих тебе удалось вернуться уже человеком. Тебя чествовали. Дали звание и награды. И отправили на заслуженный покой. Но ты решил воевать до конца — твое право! И каждый месяц становился кровожадным оружием в руках нашего любимого государства.

— Откуда… — к своему неудовольствию, Ли впервые за долгое время снова ощутил, как гнев застилает ему глаза. Ему хотелось впиться в горло этому человеку, и почувствовать, как из этого тщедушного тельца уходит жизнь. Даже если ему за это не дадут и копейки. Он говорил о его жизни, о его воспоминаниях, словно это был сюжет какого-то второсортного фильма на один вечер.

— Любой секретный архив рано или поздно перестаёт быть таковым, мой ласковый и нежный друг, — Бела пожал плечами, — а уж когда его переводят в электронный вид — и подавно. Так вот! На чём мы остановились? Война закончилась. Ты вернулся домой. Но мирная жизнь тебе пришлась не по вкусу. Не было в ней некоей изюминки, азарта. И ты решил вернуться к тому, что умеешь делать лучше всего. И, поверь мне — я тебя не осуждаю. В этом мире правда очень много значимых людей, которые нажили себе достаточно врагов, и те готовы выложить ни одну тысчонку монет за их голову. К несчастью, я оказался в их числе. И ты, разумеется, не первый, кому выпала честь прострелить мне череп из винтовки. Но есть маленькая загвоздка — я непобедим. Вот такая вот комичная ситуация.

Бела картинно развёл руками, будто закончил спектакль, и теперь ожидал оваций.

— И почему ты меня до сих пор не убил?

Человек в костюме скорчил недовольную физиономию.

— Я тут демонстрировал масштабы своей деятельности, хотел произвести на тебя впечатление, а ты… Почему я тебя не убил. Да потому что ты — мой идеал. Так скажем.

Правая бровь Ли поднялась на лоб как-то сама собой.

— Ты — дисциплинированный, смелый и терпеливый — и я, честно, весьма польщён, что ради меня ты провёл два с половиной часа на продуваемой всеми ветрами крыше Глобал-центра. И даже не простудился! Ну, здоровяк, говорю же! У тебя непревзойдённая физическая подготовка, ты очень выносливый и невероятно меткий — и я не сомневаюсь, что ты попал бы мне прямо в яблочко, — Бела ткнул себе промеж бровей, — если бы не моя ошеломительная способность узнавать всё самым первым. Ну, и, конечно же, у тебя есть маленький ежемесячно всплывающий недостаток, из-за которого ты не веришь, что когда-нибудь ты сможешь зажить, как обычный, нормальный человек с унылой пятидневной работой, с женушкой и парочкой спиногрызов — твоё право, если ты правда об этом мечтаешь!

— Хватит рассыпаться в комплиментах, — твёрдо сказал Ли, — ближе к делу.

— Я предлагаю тебе контракт, — в глазах Белы впервые за их встречу поселилась серьёзность. — Ты становишься моим, так скажем, персональным помощником. Всё просто: выполняешь мои мелкие поручения, а взамен получаешь деньги, славу и почёт. Ладно, последние два пункта невыполнимы по одной простой причине — никто не любит убийц, если они не делают это на благо Родины. Условия ещё проще — никаких делишек на стороне и полное подчинение. Честное слово, я отличный босс — ещё никто не жаловался. Ну что, по рукам?

Ли не спешил с ответом. Он размышлял, не сводя пристального взгляда с Белы: тот всё ещё оставался серьёзным, но полковник замечал чертинку, то и дело пробегающую в его глазах и скрывающуюся в тонкой улыбке.

— Знаете, словосочетание “полное подчинение” меня как-то совсем не воодушевляет.

— А клетка в пыльном ангаре, значит, воодушевляет? — рявкнул Бела, и тут же подобрался, вернувшись к своей вкрадчивой интонации. — Погоди. Сейчас я объясню. Понимаешь, дело в том, что я — колдун.

“Не было печали, купила баба порося”, подумалось Ли.

— Так вот, — не моргнув глазом на сомнения, отразивишеся на физиономии полковника, продолжал Бела, — если я заключаю контракт, то делаю это на крови. И нарушение контракта подразумевает вечные муки и пикничок с богами смерти. Ну, ты понимаешь. Но, с моей стороны появляются те же самые обязательства перед тобой. Я не могу тебя предать, не могу тебя убить. Не могу лгать тебе. Ты узнаешь обо мне всё. Рано или поздно. Это будет чудовищно близкая связь, при которой мы, разве что, не сможем читать мысли друг друга. Предлагаю тебе встать на моё место — глава криминальной империи, чьей головой мечтают обладать слабые и несчастные мафиози без фантазии — подумать только, они до сих пор считают, что курить толстые сигары — это знак принадлежности к высоким кругам! А про винтажный пиджак от кутюрье в стоимость вашего автопарка вы слышали? Прошу прощения, отвлекся. Смотри. Кому бы в моей ситуации ты верил настолько, что пустил бы его в свой дом, открыл бы все планы, доверил самое сокровенное? Ты не будешь моим рабом. Но я буду твоим покровителем.

— А если я не соглашусь?

— Вернёшься к своей убогой работенке, на которой тебя однажды и порешают. Киллеры не живут дольше пяти лет, как бы нас не убеждали в обратном крутые боевики. Ну ладно, в твоем случае ты проживешь все десять. Но в такой маленькой стране ты станешь добычей. Рано или поздно.

— А через десять нас, может, уже сожрёт Пыль.

— Верно подмечено, — Бела расплылся в широкой улыбке, — так к чему себя ограничивать? Почувствуй, каково это — быть правой рукой самого могущественного парня в Вестешаге. У которого есть парочка фокусов в рукаве.

Ли крепко задумался. Прошла минута, другая, полчаса.

— Докажи мне, что ты маг, — сказал он. — Тогда и поговорим.

Бела будто ждал, когда Ли произнесёт заветную фразу, и тут же достал из внутреннего кармана пиджака небольшой прозрачный бутылек. Ли сразу заметил, что на дне бутылька плескалась зеленоватая мерцающая жидкость.

— Это — зелье для контроля оборотничества, — Бела подбросил бутылек в воздух — и ловко его поймал, — я корпел над ним всё то время, что ты тут сидел. Пока что вышло не идеально, но поможет оттягивать начало превращения — у тебя будет шанс уйти в леса своими ногами. Или прыгать на стены в моём комфортабельном подвале — я и это тоже предусмотрел.

— А как я узнаю, что ты не врёшь?

— Полнолуние через восемнадцать часов. Выпей сейчас — и узнаешь.

— А вдруг ты предлагаешь мне яд?

— Тогда я бы пустил тебе пулю в лоб ещё месяц назад, — Бела картинно закатил глаза, — что я и проделывал с другими дилентантами.

Ли приблизился к решётке и протянул руку. Бела подошёл ближе и вложил ему в ладонь бутылек. Полковник подивился, что на лице этого человека не дрогнул ни один мускул, а ладонь его была тёплой и уверенной — он знал, что теперь Ли не причинит ему вред.

— Ну, за плодотворное сотрудничество, — произнёс Ли, выдохнул и залпом опустошил бутылёк, будто сидел не в клетке, а в пабе, где пришла его очередь говорить тост.

В теле полковника тут же разлилось благодатное тепло.

— Я настаивал на спирте, — Бела подбоченился, — так что возможно лёгкое опьянение. Постараюсь сделать следующую формулу менее, хмм, затуманивающей разум.

— Да ладно. Мне от одной стопки ничего не будет, — ухмыльнулся Ли. — Допустим, твоё зелье сработает. Что дальше?

— Всё просто: я ставлю на тебя печать, и мы скрепляем контракт кровью.

— Сможет ли меня избавить от контракта поцелуй истинной любви?

— Вероятно! Но имей в виду — истинная любовь встречается реже, чем цветущий папоротник или визит долгопериодической кометы в Солнечную систему. Но ты всегда можешь попытаться. Не забывай предохраняться, и не попадайся в лапы суккубам. В мои планы не входит восстановление твоей энергии после ночей истощающей тело и душу демонической любви.