Красота по договору с демоном. Когда диета не работает

Глава 1

Вероника

— Ты замечательная, Ника. Правда. Ты невероятно душевная, — проникновенно произнёс Вадим, глядя на меня тем самым взглядом, которым обычно смотрят на подобранных у подъезда мокрых котят: с искренним сочувствием и твёрдым намерением ни в коем случае не пускать их в свою чистую квартиру.

Я сидела за столиком летней веранды кафе — точнее, уже осенней, потому что середина сентября не оставляла иллюзий насчёт климата — и чувствовала, как сквозь тонкую ткань брюк холод медленно, но неотвратимо пробирается к костям. На мне было шерстяное пальто, в которое я последние три недели старательно и с перебоями дыхания втягивала живот. Три недели на огуречной воде, паровой брокколи и надежде, что мир наконец-то оценит мои нечеловеческие страдания.

Не оценил.

— Душевная, — повторила я вслух.

Слово вышло сухим, деревянным и на вкус отдавало сырым сельдереем.

— Именно! — Вадим просиял так, будто только что вручил мне Нобелевскую премию мира, а не плюнул в лицо. Он красиво, выверенным жестом поправил свой шёлковый шарф и бросил короткий, контрольный взгляд в тёмное стекло витрины за моей спиной. Проверил, насколько безупречно лежит чёлка. Чёлка лежала идеально. — Ты очень глубокий человек. С тобой всегда есть о чём поговорить. Но пойми меня правильно… Мой текущий статус, проект, выходы в свет — всё это требует определённого визуального соответствия. Это не про чувства, Ника. Это про энергетику успеха и личный бренд. А у Стеллы… ну, ты же видела её профиль? Восемьдесят тысяч подписчиков, коллаборации с премиальными брендами купальников, сухое тело, над которым она пашет в зале по четыре часа ежедневно. Рядом с ней мужчина выглядит победителем.

— А рядом со мной ты выглядел как человек, который просто вкусно поел, — тихо заметила я.

Вадим слегка поморщился, словно я только что прилюдно высморкалась в салфетку.

— Вот видишь? В тебе снова говорит скрытая язвительность. А Стелла — она лёгкая. Воздушная. Мы летим на ретрит на Бали в следующую среду, будем прокачивать чакру изобилия. Прости, Ника. Надеюсь, мы останемся добрыми друзьями. Ты ведь и сама всё понимаешь.

Он положил на стол сторублёвую купюру — даже на половину моего остывшего эспрессо не хватило бы, — одарил меня белозубой улыбкой из рекламы отбеливающих полосок и легко зашагал к новенькому кроссоверу.

На переднем пассажирском сиденье уже маячил силуэт «лёгкой бабочки» Стеллы. Через тонированное стекло смутно угадывались чётко очерченные скулы, пухлые губы за бешеные тысячи рублей и выверенный наклон головы для идеального селфи.

Машина мягко тронулась с места, обдав меня лёгким облаком выхлопных газов, и растворилась в бесконечном потоке вечерних пробок.

Я осталась одна. Сидела, тупо уставившись на помятую сотку на столе, и думала о том, что этот четверг определённо войдёт в анналы моей личной истории как день, когда всё полетело коту под хвост.

Потому что разговор с Вадимом был всего лишь вторым актом сегодняшнего спектакля.

Первый разыгрался четырьмя часами ранее в залитом неоном и пафосом опенспейсе креативного агентства «Апекс», где я честно отпахала три года ведущим стратегом и копирайтером. Без больничных, с ночными переработками, литрами растворимой бурды из кулера и искренней верой в то, что профессионализм важнее правильного прикуса.

«Ника, птичка моя, — пела наша генеральная директриса Марго, покачивая туфелькой на двенадцатисантиметровой шпильке и даже не отрываясь от экрана смартфона, — твой концепт для ювелирного дома "Энигма" — это просто космос. Совет директоров в восторге. Мы забираем его в работу без единой правки».

«Спасибо, Маргарита Павловна, — выдохнула я тогда, наивно полагая, что сейчас последует разговор о премии или хотя бы о долгожданном повышении. — Я две недели не спала, прописывала тональность и философию бренда…»

«Да-да, умница. Но защищать стратегию на совете директоров и вести проект дальше будет Анжелика».

Я тогда даже не сразу поняла смысл фразы. Замерла посреди кабинета, как идиотка.

«Анжелика? Но она же пришла к нам три недели назад помощником младшего менеджера. Она даже бриф заполнить без ошибок не может…»

Марго тогда наконец соизволила оторвать взгляд от экрана, смерила меня долгим, снисходительным взглядом с головы до ног — задержавшись на моих стоптанных лоферах и мешковатом кардигане, скрывающем лишние килограммы, — и тяжело вздохнула.

«Ника, детка. Сними розовые очки. Клиенты "Энигмы" — взрослые, статусные, очень богатые мужчины. Им на презентации не нужна лекция по нарратологии. Им нужна картинка. Подача. Эстетика европейского люкса. У Анжелики рост метр восемьдесят, ноги от ушей и декольте, на которое они будут смотреть открыв рот, соглашаясь на любой наш бюджет. А ты… ты у нас мозг. Но сейчас бизнесу нужно продающее лицо, а не мозг. Сама понимаешь, кризис, мы оптимизируем штат. Твою ставку мы временно сокращаем. Две недели компенсации бухгалтерия капнет на карту до конца дня. Ты ведь умная девочка, без обид?»

Умная.

Душевная.

Универсальное утешительное клеймо для тех, кого можно без зазрения совести пустить в расход, пока на сцену выходят ходячие фильтры из социальных сетей.

Я встала из-за столика, оставив на нём недостающую сумму. Каблук тут же застрял между плитками брусчатки, и я неловко взмахнула руками, едва не улетев носом в мокрый асфальт. Какая-то проходившая мимо парочка — тонкая, как тростинка, девица в бежевом тренче и парень с бородой из барбершопа — синхронно прыснули со смеху и обошли меня по дуге, словно я была не человеком, а грязным мусорным баком.

Я выдернула застрявший каблук, мысленно пожелав этой парочке скорейшего распада союза и всего наихудшего, и побрела по улице.

Ветер швырял в лицо колючие капли дождя вперемешку с пылью. Нос заложило, тушь под глазами наверняка поплыла тёмными разводами, превращая меня в грустную панду с экзистенциальным кризисом.

В кармане завибрировал телефон. Сначала дёрнулась глупая надежда — вдруг Вадим одумался? Или Марго перезвонила сказать, что это была дурацкая шутка?

Экран высветил пуш-уведомление от банка: «Напоминаем о платеже по кредиту. Сумма к списанию: 28 400 руб. Дата: 20 сентября».

Я зажмурилась, глубоко вдохнула ледяной воздух и тихо, грязно выругалась сквозь зубы.

Казалось, весь город сегодня состоял исключительно из победителей генетической лотереи. Они смотрели на меня с гигантских рекламных экранов, улыбались ровными винирами, грациозно садились в такси бизнес-класса. Они не страдали от вечерних срывов на углеводы, у них не отекали лодыжки после десяти часов за ноутбуком, им не говорили: «Ты такая душевная, давай останемся друзьями». Им просто открывали двери. Их слушали, даже когда они несли откровенную чушь. Их любили просто за то, что они есть.

Ноги, повинуясь какому-то древнему, зашитому на подкорке инстинкту выживания, сами свернули с широкого проспекта в тихие, полутёмные переулки старого района.

Здесь пахло прелыми кленовыми листьями, мокрым кирпичом и… настоящей жизнью. А на углу двухэтажного купеческого особняка горела тёплым, янтарным, спасительным светом круглая вывеска с нарисованным кренделем: «Пекарня у Макса».

Колокольчик над дверью звякнул, обрушив на меня целое цунами из запахов корицы, растопленного сливочного масла, ванили, тёмного шоколада и свежезаваренного кофе с кардамоном. Тепло помещения ударило в онемевшее лицо, и я едва не расплакалась прямо на коврике у входа.

За высокой дубовой стойкой, возле сверкающей хромом профессиональной кофемашины, стоял Макс.

Широкоплечий, в тёмно-сером поварском кителе с закатанными по локоть рукавами и длинном фартуке, густо перепачканном мукой. На его прямом, чуть широковатом носу белело аккуратное пятно от сахарной пудры, а густые каштановые волосы, как обычно, торчали в творческом хаосе, несмотря на все попытки зачесать их назад.

Максим знал меня с семилетнего возраста. Он жил в соседнем подъезде, перевязывал мне разбитые коленки подорожником, терпел мои истерики в девятом классе, когда я неудачно покрасила чёлку в цвет бешеного баклажана, и таскал мне тайком бутерброды с бужениной, когда моя мама сажала всю семью на недельную диету из варёной свёклы.

Макс был поваром от бога. После кулинарной академии он мог бы уехать в Европу или устроиться шефом в любой пафосный ресторан столицы, но вместо этого взял дикий кредит, выкупил это полуподвальное помещение и открыл пекарню, в которую люди ехали с другого конца города просто ради его круассанов.

Стоило мне шагнуть внутрь и шумно втянуть носом воздух, как Макс поднял голову от противня с эклерами.

Его тёмные, внимательные глаза скользнули по моему лицу, мгновенно зафиксировали размазанную тушь, красные белки глаз, насквозь промокшие плечи пальто и ту самую скорбную складку возле губ, которую он знал наизусть.

Он не стал задавать идиотских вопросов вроде: «Как дела?» или «Что стряслось?».

Он молча отложил кондитерский мешок, вытер руки полотенцем, подошёл к мойке, вымыл руки и повернулся к закрытой тепловой витрине, где стояли десерты «для своих».

— Так, — произнёс он низким, густым голосом, в котором безошибочно угадывалась угроза всему внешнему миру. — Кто конкретно сдох или кому сломать обе ноги на выбор?

Я рухнула на высокий деревянный стул у края стойки, уронила мокрую сумку на пол и спрятала лицо в ладонях.

— Всем, Макс. Всем сразу, оптом.

— Подробности, Полинская. Я пока достаю тяжёлую артиллерию.

Он выдвинул из-под стойки большую керамическую тарелку с ручной росписью и выложил на неё два огромных, пухлых, лоснящихся от золотистой карамельной глазури пончика, щедро присыпанных лепестками поджаренного миндаля. От них шёл такой одуряющий, сладкий пар, что у меня желудок сжался в спазме, мгновенно перечеркнув все три недели голодовки. Да и, собственно, был ли в этой голодовке хоть какой-то смысл?

— Это берлинские, — ровным тоном прокомментировал Макс, ставя передо мной тарелку и придвигая огромную кружку с густым какао, поверх которого таяли миниатюрные маршмеллоу. — Внутри двойной заварной крем на настоящей бурбонской ванили. Ещё горячие. Я их спрятал, когда шестая партия ушла за полчаса. Ешь.

— Макс, я на диете, — всхлипнула я в ладони, чувствуя, как предательская слюна уже заливает рот. — Вадим сказал, что моё тело не соответствует его энергетике успеха. Он ушёл к Стелле. На Бали. Чакра изобилия, мать её…

Макс замер с кувшином молока в руках. Его брови медленно поползли к переносице, а челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Я знала этот взгляд — так он смотрел, когда поставщики привозили прогорклое масло вместо высшего сорта.

— Вадим — самовлюблённый глист с повадками нарцисса, — предельно спокойно и веско отчеканил Макс. — Я тебе это говорил полгода назад, говорю сейчас и готов повторить под присягой. Дальше. Что на работе?

— Марго отдала мой стратегический проект Анжелике. Потому что Анжелика красивая, длинноногая и у неё глубокое декольте для богатых клиентов. А меня… сократили. Две недели компенсации и пинок под зад. Сказали, что я «мозг, а бизнесу сейчас нужно лицо».

На кухне пекарни повисла звенящая, тяжёлая тишина. Было слышно только, как мерно гудит холодильная камера в подсобке да за окном шумит дождь.

Макс обошёл стойку. Неторопливо подошёл ко мне, стянул с моих плеч мокрое, тяжёлое пальто, аккуратно повесил его на вешалку у батареи и придвинул стул вплотную. Опёрся локтями о столешницу прямо напротив меня, заглядывая в глаза.

— Слушай меня сюда, Ника, — его голос стал тихим, бархатным и очень тёплым. — Марго — старая завистливая дура, которая через полгода приползёт к тебе на коленях, когда её длинноногая пустышка завалит первую же отчётную сессию перед ювелирами. А Вадим… если этот придурок променял тебя на силиконовый манекен, то он заслуживает всю ту унылую, пластмассовую жизнь, которая его ждёт. Ты меня слышишь?

— Слышу, — шмыгнула я носом.

— А теперь бери пончик и ешь.

— Макс, там миллион калорий. Я и так жирная корова…

— Ника, — он нахмурился, и в его взгляде мелькнула непривычная, острая строгость, от которой мне стало не по себе. — Ещё раз назовёшь себя так в моём присутствии — я вылью это какао тебе за шиворот. Ты красивая. Настоящая. У тебя потрясающие ямочки на щеках, когда ты улыбаешься, и нормальная, живая женская фигура, а не анатомический атлас для студентов-медиков. Бери. Пончик.

Я посмотрела на выпечку. На карамельные подтёки. На Макса, в чьих глазах читалась такая железная, несокрушимая уверенность в моей нормальности, что сопротивляться дальше не было никаких сил.

Я схватила пончик обеими руками. Зубы пробили хрустящую корочку, утопая в нежнейшем, воздушном тесте, и рот мгновенно заполнил горячий, сливочно-ванильный крем.

Я закрыла глаза и застонала. Это было не просто вкусно — это было почти неприлично. Эндорфины ударили в мозг с мощью товарного поезда, смывая накопившуюся за день грязь, унижение и обиду.

— Боже, Макс… — пробормотала я с набитым ртом. — Ты продал душу кулинарному дьяволу, признайся. Нельзя же просто творить что-то настолько вкусное.

Макс чуть заметно улыбнулся — той самой мягкой, едва уловимой полуулыбкой, которая предназначалась исключительно мне. Он достал из кармана фартука бумажную салфетку и осторожно, почти невесомо стёр пятнышко крема с моего подбородка. Его пальцы были горячими, с лёгким запахом муки и ванили, и на секунду у меня внутри что-то странно ёкнуло. Но я тут же списала это на сахарный шок.

— Никому я ничего не продавал, — тихо ответил он, убирая руку. — Просто надо готовить для тех, кого любишь… то есть, для тех, кто понимает толк в еде.

— Я понимаю, — заверила я, доедая первый пончик с пугающей скоростью и тут же придвигая к себе второй. — Я великий ценитель твоего таланта. Но понимаешь, в чём проблема, Макс? В этом мире твой талант и мой ум никого не волнуют. Всем плевать, какая у тебя начинка, если обёртка не блестит. Я устала. Устала быть фоном. Устала быть «хорошим другом», «надёжным сотрудником» и «душевной девочкой». Я хочу, чтобы они смотрели на меня. Хочу, чтобы Вадим подавился своей чакрой, когда увидит меня на улице, а Марго лопнула от зависти!

Макс помрачнел. Он отвёл взгляд, уставившись на свои ладони, перепачканные мукой.

— Внимание толпы — дерьмовый ориентир, Ника. Оно дешёвое, липкое и ничего не стоит. Люди смотрят на картинку, потому что они ленивы и слепы. Но картинка не согреет тебя ночью, не принесёт лекарства, когда ты заболеешь, и не останется рядом, когда всё рухнет. Да и потом, картинка — это ведь временное. Мы все когда-то заболеем и состаримся, и что тогда?

— Картинка позволяет выжить в этом чёртовом городе! — с горечью бросила я, запивая второй пончик сладким какао. — Картинка получает рекламные бюджеты и мужиков, которые не сбегают к тренерам по пилатесу!

Макс в ответ только цокнул языком, выражая несогласие, но продолжать дебаты не стал.

Глава 2

Вероника

Мы просидели в пекарне почти до полуночи. Макс методично драил металлические столы, гремел противнями и раскладывал инвентарь с той хирургической педантичностью, которая бывает только у шефов, искренне влюблённых в своё ремесло. Я сидела на высоком табурете в углу, натянув рукава свитера на пальцы, и тупо смотрела в тёмное окно. За стеклом шумел злой, косой дождь, а внутри было так тепло и безопасно, что одна мысль о выходе на улицу вызывала озноб. Боль от предательства Вадима и увольнения из агентства никуда не делась — она просто на время захлебнулась в сладком какао и жирном ванильном креме, затаившись на дне желудка тяжёлым осадком.

В половине двенадцатого Макс щёлкнул выключателем в подсобке и подошёл ко мне, держа в руках объёмистый крафтовый пакет.

— Держи, Полинская, — безапелляционно произнёс он, вкладывая ручки пакета мне в ладонь. — Там три с тёмным шоколадом и фундуком, два круассана на утро и пачка чая с чабрецом. Дома заваришь, выпьешь и сразу спать. Без телефона и без дурацких попыток написать бывшему о том, какую прекрасную женщину он потерял. Поняла?

— Поняла, — тихо ответила я, глядя снизу вверх на его широкие плечи. В полумраке кухни Макс казался огромным и надёжным, как скала.

— Я завтра сделаю пару звонков, — продолжил он, аккуратно поправляя воротник моего пальто. — У меня есть постоянный гость, креативный директор крупного холдинга. Он давно искал толкового стратега. Так что выспись, а в два часа дня я жду тебя здесь. Испеку пирог с мясом, сядем и нормально перепишем твоё резюме. Ты меня слышишь?

— Слышу, Макс. Спасибо. Правда.

Я поднялась на цыпочки и легонько ткнулась носом в его щёку, пахнущую мукой и ванилью. Макс на секунду замер, его рука на моём плече чуть сжалась, но он тут же сдержанно хмыкнул и распахнул передо мной дверь.

— Всё, марш домой. Дойдёшь — напиши. И перестань жрать себя изнутри. Ты стоишь больше, чем этот чёртов глянец.

Колокольчик над дверью звякнул, отрезая меня от тепла, и сырой ночной город принял меня в свои объятия.

До моей квартиры было всего четыре квартала. Это жильё досталось мне три года назад от двоюродной бабушки Изольды — маленькая однушка в дореволюционном трёхэтажном доме с толстыми кирпичными стенами и лепными потолками. Мысль о собственном угле обычно согревала меня: как бы низко ни рушилась карьера, платить за аренду мне не приходилось, оставались только коммуналка да потребительский кредит, который я, кстати, взяла для того, чтобы соответствовать Вадиму.

Я шла по узкому переулку, прижимая к груди пакет с выпечкой, к счастью, дождь уже утих. Фонари горели через один, отбрасывая на мокрый асфальт длинные тени голых ветвей. В воздухе стояла та особая тишина, от которой внутри начинает щемить тревога. Казалось, будто пространство вокруг незаметно уплотнилось, утратив привычные очертания.

На углу я вдруг замерла.

Справа, прямо в глухом кирпичном брандмауэре старинного дома, где ещё вчера тянулась сплошная замшелая стена, мягко светилась стеклянная витрина. Над массивной дубовой дверью с кованой ручкой в виде свернувшейся змеи горел винтажный бронзовый фонарь, а под ним висела аккуратная вывеска: «Книги, рукописи и редкие издания. Открыто».

Я нахмурилась и поморгала. Я ходила этой дорогой три года. Здесь никогда не было магазина — за стеной находился закрытый двор заброшенного склада. И тем не менее дверь была реальной. Из-под неё на мокрый тротуар падал тёплый свет, пахнущий старой бумагой, сухими травами и воском.

— Бред какой-то, — пробормотала я, чувствуя, как по затылку бегут мурашки.

Здравый смысл подсказывал бежать к подъезду. Но уязвлённое эго и внезапное любопытство толкнули вперёд. Вдруг там найдётся что-то полезное: бестселлер по самооценке, сборник экспресс-диет или руководство, как перестать чувствовать себя пустым местом на фоне моделей?

Я взялась за холодную ручку-змею и толкнула дверь.

Колокольчик над головой издал глухой металлический звук, похожий на сдавленный смешок.

Внутри лавка оказалась неожиданно просторной. Пахло сушёной полынью, кожей переплётов и тонким ароматом озона, как перед грозой. Вдоль стен до самого теряющегося во мраке потолка тянулись массивные стеллажи из тёмного дерева, забитые книгами.

За прилавком из цельного куска дуба сидела девушка.

Ей можно было дать и двадцать лет, и все триста. Неестественно бледное, фарфоровое лицо с тонкими чертами, прямые смоляно-чёрные волосы в идеальном каре, платье из тёмно-зелёного бархата с кружевным воротником. Она просто сидела, сложив руки на столешнице, и смотрела прямо на меня прозрачно-серыми глазами с вертикально вытянутыми зрачками.

— Доброй ночи, — выдавила я, чувствуя, как сипнет голос.

Уголок её губ едва заметно дрогнул.

— Доброй ночи. Ищете что-то конкретное? — её голос прозвучал шипяще, словно шелест сухих листьев.

— Я… просто посмотреть, — пробормотала я. — Может, есть что-то по психологии? Популярные издания по саморазвитию? Или современные эффективные диеты?

Продавщица тихо хмыкнула, обнажив мелкие белые зубы.

— Полки слева. Человеческая глупость о бренности плоти всегда соседствует с трактатами о самообмане. Проходите.

Я поспешила скрыться в узком проходе между шкафами. На корешках действительно мелькали знакомые названия: «Тонкое искусство пофигизма», «Пять шагов к безупречному телу». Я протянула руку к глянцевой обложке, обещающей сбросить десять килограммов без усилий, но пальцы замерли. Внутри поднялась волна тошнотворной жалости к себе. Какая диета? Я знаю эти техники наизусть. Они не работают, когда мир требует от тебя идеальной картинки.

И в тот момент, когда я уже собиралась уйти, на самой верхней полке раздался сухой треск.

Словно невидимая рука с силой толкнула стоящий на краю том.

Тяжёлая книга соскользнула с высоты четырёх метров и с глухим грохотом рухнула прямо к моим ногам, подняв облачко вековой пыли.

Я испуганно отшатнулась, а затем опустилась на корточки.

Это был огромный талмуд, обтянутый старой, почти чёрной кожей. Серебряные уголки напоминали павлиньи перья с раскрытыми глазами в центре узора. На обложке золотым тиснением было выведено: «Трактат о Личинах и Искусстве Морока. Врата Самаэль. Тёмный Путь Абсолютного Совершенства».

Я коснулась кожи — она оказалась странно тёплой, словно живой, и по пальцам пробежал слабый ток. Пересилив страх, я открыла крышку переплёта.

Первая страница встретила плотным пергаментом и гравюрой: в зеркальном коридоре стояла мужская фигура в сапфировых одеждах с павлиньей маской в руке. Под рисунком изящным шрифтом значилось: «Устал ли ты быть невидимым в толпе слепцов? Смертный, ищущий признания: красота не рождается в муках плоти. Красота есть чистейший морок, наброшенный на разум смотрящего. Позволь Владыкам Иллюзий сплести для тебя покров, перед коим падут царства, но помни…»

Я нервно хмыкнула. Текст звучал театрально и пугающе точно бил в самое больное место.

— И сколько стоит эта инструкция по захвату мира? — спросила я, подходя с тяжёлым фолиантом к прилавку. Книга весила килограмма три и грела ладони.

Девушка медленно перевела змеиный взгляд на меня. В глубине её зрачков блеснуло золото.

— Сто рублей, — сухо произнесла она.

Я замерла.

— Сколько? Это же старинная книга, ручной переплёт…

— Сто рублей, — повторила она. — Если не хотите брать, можете оставить её мне, но я думаю, что это подходящая цена для вашего положения. Разве не столько вам сегодня оставили?

Внутри всё похолодело. На негнущихся пальцах я достала из кармана ту самую помятую купюру, брошенную Вадимом, и положила на стойку. Продавщица накрыла её ладонью, и бумажка словно испарилась.

— Книга ваша, — произнесла она. — Предупреждение на двадцать третьей странице обязательно к прочтению. И помните: иллюзия даёт всё, о чём вы просите, но зеркала Адрамелеха всегда бьются стёклами внутрь.

Не успела я ответить, как в лавке мигнул свет. Раздался резкий щелчок, колокольчик взвизгнул, и порыв холодного ветра швырнул мне в лицо капли дождя.

Я моргнула… и обнаружила, что стою на тротуаре посреди переулка.

Передо мной была глухая, мокрая кирпичная стена. Ни витрины, ни двери. Лишь в левой руке висел пакет с пончиками от Макса, а в правой я судорожно сжимала массивный том в тиснёной чёрной коже.

— Твою налево… — выдохнула я в пустоту.

Ноги сами понесли меня вперёд. Я почти бежала, спотыкаясь на брусчатке и поминутно оглядываясь. Казалось, будто из каждой подворотни за мной следят невидимые золотистые глаза.

До дома я долетела за пару минут. Взлетела на третий этаж, дрожащими руками провернула ключ в замке и ввалилась в прихожую, заперев дверь на все обороты и цепочку.

В квартире было темно и прохладно. Пахло старыми книгами и сушёными травами.

Я прошла на кухню, зажгла маленькое бра над столом и положила чёрный талмуд в центр скатерти. Затем пошла в ванную и включила свет над раковиной.

Из заляпанного зеркала на меня смотрела жалкая, раздавленная жизнью девица. Распухший от слёз нос, щёки, округлившиеся после пончиков, тёмные круги под глазами и поплывшая тушь.

«Душевная. Умная. Картинка не согреет».

Слова Макса всплыли в памяти, но сейчас казались сказкой для наивных. Макс жил в своём уютном мире теста и сахара. Кроме того, у него не было лишнего веса, и он был мужчиной, к ним общество всегда относилось намного снисходительнее. А мне завтра нужно было выходить в реальность, где тебя оценивают за секунду по длине ног и изгибу бровей, и если ты не вписываешься — тебя просто вычёркивают.

— Хватит, — прохрипела я своему отражению. — С меня хватит этой душевности.

Я вернулась на кухню, села за стол и решительно раскрыла книгу на двадцать третьей странице.

Текст был выведен кроваво-красной тушью, слабо пахнущей серой:

«Сфера Самаэль. Клипот. Владыка Личины — Адрамелех. Канцлер Павлиньего Престола и Повелитель Ложного Блеска.

Смертная душа, алчущая преклонения: сей ритуал не требует крови и не забирает жизнь немедля. Адрамелех дарует Морок — абсолютную иллюзию совершенства, сотканную из тайных вожделений всякого, кто взглянет на тебя. Но ведай завет: морок ненасытен. Он живёт чужим вожделением и завистью. И когда разобьются зеркала его власти, осколки войдут глубоко внутрь твоего естества…»

Я нервно усмехнулась в тишину квартиры.

— Стёклами внутрь? Да пусть хоть насквозь. Мне уже плевать.

Глава 3

Макс

Когда за Никой закрылась дверь и звякнул колокольчик, тишина в пекарне стала не просто пустой — она стала тяжёлой, как сырое дрожжевое тесто, которому не дали подняться.

Я постоял у порога секунд десять, глядя через стекло витрины, как её невысокая фигурка в мокром пальто торопливо скрывается за углом переулка. Дождь почти стих, но в воздухе висела противная, липкая сырость. Пакет с пончиками она прижимала к груди обеими руками, точно ребёнок — любимую плюшевую игрушку, которую боится уронить в лужу.

— Дура, — негромко сказал я в пустоту тёмного зала. — Какая же ты дура, Полинская.

И злость во мне кипела вовсе не на неё.

Злость поднималась из самой глубины желудка, обжигая пищевод почище неразбавленного желудочного сока. На этого лощёного ублюдка Вадима с его шарфиками, на эту старую стерву Марго из агентства, на весь этот грёбаный город, в котором люди разучились чувствовать вкус настоящей еды и настоящей жизни. Всё им глянец подавай, всё фильтры, сухие плоские животы и надутые силиконом губы, которыми даже улыбнуться по-человечески нельзя — только хищно оскалиться на камеру.

Я вернулся за стойку, с силой сорвал с себя рабочий фартук и швырнул его в корзину для стирки.

Остался в одном сером кителе с закатанными рукавами. На пальцах всё ещё оставалось ощущение тепла её кожи, когда я стирал салфеткой ванильный крем с её подбородка. И тот мимолётный, лёгкий чмок в щёку перед уходом. Она сделала это по-дружески, по привычке, как делала сотни раз с первого класса, а у меня под рёбрами до сих пор всё сжималось так, будто мне туда загнали раскалённый нож.

Восемнадцать лет. Восемнадцать долгих, идиотских лет я знал эту девчонку.

Я помнил её с брекетами, из-за которых она шепелявила и страшно стеснялась отвечать у доски. Помнил с ободранными коленями, когда учил её кататься на велике по старому гравийному карьеру. Помнил, как она рыдала на скамейке в парке после выпускного, потому что какой-то прыщавый одиннадцатиклассник предпочёл пригласить на медляк местную школьную королеву. Уже тогда этот вирус идеальности жрал людям мозги.

А Ника всегда пыталась стать «подходящей». Ломала себя об колено, выискивала у себя несуществующие изъяны, садилась на дурацкие диеты из гнилого сельдерея и кефира, от которых у неё кружилась голова и тускнели глаза.

Она даже не понимала, насколько была красивой. Настоящей. С этими её тёплыми ямочками на щеках, когда она искренне хохотала над моими кулинарными байками, с мягкими ключицами, с живой, аппетитной фигурой, к которой хотелось прикоснуться и больше никогда не отпускать.

Но я молчал. Держал дистанцию. Был «надёжным Максом», «лучшим другом», поваром, к которому можно прийти поплакаться в жилетку и заесть горе свежей сдобой. Потому что боялся: скажи я хоть слово о том, что снится мне по ночам, — и этот хрупкий мостик между нами рухнет. Она испугается. Закроется. Перестанет приходить.

А потерять её окончательно для меня было страшнее, чем сжечь к чертям всю пекарню вместе со всем оборудованием, за которое я ещё три года должен был выплачивать грабительский кредит банку.

Я подошёл к разделочному столу, натянул тонкие перчатки и достал из холодильной камеры заготовку под завтрашнее слоёное тесто. Физическая работа всегда помогала мне выгнать дурь из головы. Когда руки заняты делом — раскатать, прослоить ледяным сливочным маслом, сложить втрое, убрать на холод, снова раскатать, — мысли перестают метаться по кругу.

Но сегодня тесто не слушалось. Пальцы сжимали скалку с такой силой, что деревянные ручки скрипели.

«Картинка позволяет выжить в этом чёртовом городе!» — снова зазвенел в ушах её отчаянный, надтреснутый голос.

— Картинка, — скрипнул я зубами, с размаху опуская скалку на пласт теста. — Тьфу.

Я достал из кармана телефон, взглянул на экран. Полночь.

Сообщения от Ники так и не было. Хотя дойти до дома от пекарни — максимум десять минут медленным шагом. Дождь прекратился, улицы пустые, но внутри заворочалось дурное, липкое предчувствие. Она обещала написать, как только переступит порог. Полинская могла забыть ключи, могла забыть зонт, но такие обещания держала всегда, зная, как я начинаю беситься и накручивать себя.

Я открыл чат. Последнее сообщение висело со вчерашнего вечера — глупая гифка с танцующим толстым котом, которую она прислала мне во время перерыва.

Палец завис над кнопкой вызова.

«Не навязывайся, Макс, — одёрнул я сам себя. — Она разбита. Пришла домой, свалилась на кровать и уснула. Или заварила чай и сидит с книгой».

Но интуиция — та самая, которая безошибочно подсказывала мне, когда тесто подошло ровно на миллиметр или когда крем на огне готов свернуться, — буквально орала: что-то не так.

Я подошёл к мойке, стянул перчатки и плеснул в лицо ледяной водой из-под крана. Капли стекали по подбородку, падали на серый воротник кителя. В полумраке кухни отражение в металлической вытяжке выглядело напряжённым и хмурым.

«В два часа дня я жду тебя здесь», — вспомнил я свои слова.

Завтра. Я завтра поговорю с ней нормально. Вытащу из этой ямы, найду ей нормальную работу, переломаю хребет любому, кто посмеет косо на неё посмотреть. А Вадим… если я ещё хоть раз увижу этого урода в радиусе километра от её дома, его кроссовер внезапно покроется ровным слоем карамельной глазури, которая намертво въестся в лак. А сам он получит пару уроков анатомии без анестезии.

Я набрал короткое сообщение:

«Полинская, ты дошла? Маякни, я волнуюсь».

Нажал «отправить». Одинокая серая галочка замерла рядом с текстом. Сообщение даже не было доставлено.

Я выждал ещё пять минут. Телефон молчал. Тишина пекарни больше не успокаивала — она давила на виски, наливаясь непонятной, тревожной тяжестью, точно перед грозой, когда воздух на улице становится неестественно плотным и начинает пахнуть палёным железом.

Я выключил свет в цехе, запер дверь на засов и пошёл одеваться. Плевать, если покажусь навязчивым придурком. Дойду до её дома, посмотрю на окна третьего этажа. Если горит свет — значит, всё в порядке, просто забыла про телефон.

Я накинул куртку, шагнул на улицу и запер входную дверь пекарни.

Осенний воздух ударил в лицо странным, едва уловимым запахом: дождь смыл пыль, но сквозь привычную сырость переулка вдруг отчётливо потянуло чем-то чужим.

Дорогим, приторным восточным парфюмом, раскалённым шёлком… и лёгкой ноткой серы.

Я нахмурился, передёрнул плечами и ускорил шаг, направляясь в сторону дома Ники.

Вероника

Я сидела на деревянном кухонном табурете, не в силах оторвать взгляд от тяжёлого фолианта, лежавшего в самом центре скатерти. Маленькое бра над столом отбрасывало тусклый желтоватый свет, в котором позолота на чёрной коже переливающегося переплёта казалась почти жидкой.

Руки всё ещё мелко дрожали после бега по переулку. Но страх уже прошёл, уступив место выжженному, холодному спокойствию человека, которому больше абсолютно нечего терять.

«Сфера Самаэль. Клипот. Владыка — Адрамелех. Славный царь. Король Великолепия, Бог Солнца и Огня».

Я пробежала глазами строки, выведенные золотой тушью. Никаких сложных алтарей. Никакой жертвенной крови, кабалистических козлов или жутких анатомических подробностей. Адрамелех, судя по тексту гримуара, был эстетом. Его призывали не страхом, а чистейшим, концентрированным тщеславием, уязвлённым эго и тотальной жаждой быть увиденной.

Я читала быстро, буквально проглатывая слова, ощущая с каждым новым странное волнение. Это было именно то, что мне надо.

— Ну что, Владыка и Славный царь, давай проверим, насколько правдивы слова о тебе, — прошептала я в звенящую тишину кухни.

Я действовала автоматически, будто выполняла рутинную работу над очередным маркетинговым брифом. Откопала где-то кусок жёлтой ткани, расставила по четырём углам кухонного стола ароматические свечи в стеклянных стаканчиках — те самые, с запахом ванили, которые полгода назад покупала для «романтических вечеров» с Вадимом. В центр, прямо перед развернутой двадцать третьей страницей книги, поставила маленькое круглое зеркальце в металлической оправе. Откопала павлиньи перья, которые рука не поднималась выкинуть, нарезала апельсины, воткнула в них ароматические палочки, а затем и вовсе, скрепя сердце, открыла пакет, который дал мне Макс, и добавила к этим «дарам» пару булочек. Всё же вроде как к демону и какому-то там божеству собралась, надо проявить уважение.

Попыталась сосредоточиться, но перед глазами тут же встал снисходительный взгляд Вадима. Вспомнила туфли Марго и её надменное «бизнесу нужно лицо, а не мозг». Вспомнила свой смешной красный диплом, ночные переработки и отвратительное чувство, когда тебя перешагивают, как грязную ветошь.

Обида вспыхнула с новой силой, превращаясь в раскалённое ядро прямо за грудиной, а во рту образовалась ядовитая горечь.

Я чиркнула спичкой. Один за другим вспыхнули фитили свечей.

На мгновение меня обуял страх, но его быстро заменили горечь и разочарование, а ещё жгучее желание стать наконец заметной. Что бы там Макс ни говорил, отступать мне было некуда и терять мне было нечего.

Взяла в руки нож для бумаги и, сверившись с текстом, вслух зачитала слова воззвания:

— Барух ха-ашем Адрамелех! Кадош ха-ашем Адрамелех! О, солнечный царь, я взываю к тебе! Тот, кто видит тысячами глаз, я взываю к тебе! О, Владыка садов, богатств и славы, я взываю к тебе!

В ту же секунду всё изменилось.

Звуки ночи за окном — мерный шум редких машин, капли, стекающие по карнизу, — оборвались, словно кто-то нажал на тумблер глушителя. Старые настенные часы-ходики на стене захлебнулись на полуударе и замерли. Воздух в маленькой шестиметровой кухне мгновенно стал густым, вязким и неподвижным, как застывающее стекло.

Пламя четырёх свечей синхронно вытянулось вверх на тридцать сантиметров, изменило цвет из тёплого оранжевого в пронзительный, ядовито-бирюзовый огонь и заплясало так, что стало страшно. Дым же от романтических палочек начал закручиваться, вырисовывая странные узоры.

По комнате пронёсся лёгкий, сухой сквозняк. В нос ударил концентрированный, невыносимо дорогой аромат: раскалённый шёлк, восточный сандал, сушёные абрикосы и сад.

— Свечи с запахом ванили? Серьёзно? — раздался за моей спиной ленивый, бархатный, невероятно порочный мужской голос. — Милочка, я всё же ханаанский бог, а не кондитерская лавка вашего талантливого друга.

Я отскочила от стола так резко, что табурет с грохотом повалился на паркет. Прижалась спиной к дверце холодильника, отчаянно глотая воздух.

На моём стареньком кухонном диванчике, обитом потёртым дерматином, закинув ногу на ногу, восседал мужчина.

Он смотрелся в моей скромной обстановке до того сюрреалистично, будто бы в декорации деревенского клуба ввалился британский пэр в парадном облачении. На нём был идеально скроенный смокинг сапфирового цвета с лацканами из тёмного шёлка, переливающегося при малейшем движении, словно оперение павлина. Чернильно-чёрные волосы были уложены с безупречной, слегка небрежной элегантностью. Черты лица обладали той резкой, математически точной скульптурной красотой, от которой у любого художника перехватило бы дыхание.

Но самым жутким были его глаза. В них не было белков и зрачков — только глубокие, переливающиеся золотом и лазурью зеркальные сферы, в которых с бесконечной частотой отражалось бирюзовое пламя свечей.

— Ты… ты… — заикаясь, выговорила я, судорожно сжимая в кулаке латунный нож для бумаги, словно это могло меня хоть как-то защитить.

— Адрамелех. Для поклонников и верующих слуг — Славный Царь. Для тебя — единственный шанс перестать выглядеть как жертва социального естественного отбора, — небрежно представился демон.

Он соткал из воздуха изящную пилочку для ногтей и начал с видимым скучающим видом полировать свой безупречный маникюр.

— Я думала… будет ритуал. Продажа души, кровь на полу… — пролепетала я, чувствуя, как реальность стремительно уходит из-под ног.

Демон медленно оторвал взгляд от своих пальцев и посмотрел на меня. В его зеркальных глазах вспыхнули насмешливые искры.

— Душа? — Адрамелех издал тихий, вибрирующий смешок. — Скажи мне, Вероника, за каким лядом мне твоя душа? Что я с ней делать буду? Поставлю на полку в Гардеробе Забытых Вещей рядом с душами средневековых монахов? Души смертных ужасно скучны. Они насквозь пропитаны ипотеками, детскими обидами и нереализованными амбициями. Мне не нужна твоя душа, милая. Я питаюсь куда более изысканным нектаром.

— Каким? — тихо спросила я, всё ещё не отходя от холодильника.

— Чужим тщеславием и эмоциями, — пропел он, поднимаясь с диванчика.

Движение было абсолютно бесшумным, грациозным и текучим, как движение ядовитой змеи. В одно мгновение он оказался прямо передо мной. От него веяло давящим, ледяным величием, от которого подкашивались колени. Адрамелех протянул длинный, изящный палец и кончиком ногтя приподнял мой подбородок.

— Если я правильно понял, ты хочешь казаться лучше, чем ты есть на самом деле, — прошептал он мне прямо в губы. Воздух вокруг него вибрировал. — Я дарую тебе не новую плоть. Я дарую тебе новую личину. Настоящую иллюзию: всякий, кто посмотрит на тебя — твой бывший глупый мальчик, твоя начальница-выдра, прохожие на улице, — увидит в тебе свой абсолютный, недостижимый идеал. Они будут сворачивать головы. Они будут жаждать твоего взгляда, как пустыня мечтает о дожде. Ты получишь то, ради чего готова была сдохнуть от голода на своей огуречной диете.

Сердце в груди заколотилось как сумасшедшее. Это звучало как яд, но этот яд пах победой, которую я так желала.

— А в чём подвох? — хрипло спросила я, хотя, если честно, мне было совершенно всё равно, был ли подвох — я была уже заранее на него согласна.

Адрамелех задорно улыбнулся, обнажив ровный ряд ослепительно белых зубов.

— Подвох в том, что морок ненасытен. Он живёт чужим вожделением и завистью. Чем больше людей поклоняются твоей иллюзии, тем ярче сияет маска. Но если поток преклонения иссякнет… морок начнёт пожирать твою собственную суть. И когда маска расколется, и последствия тебе придётся разгребать самостоятельно. Ты уверена, что готова сыграть в эту игру?

Я вспомнила сегодняшнее унижение. Помятую сотку на столе. Презрительный уход Вадима. Смех парочки на улице.

— Однозначно, — отрезала я.

Демон щёлкнул пальцами. В воздухе перед нами мгновенно соткался свиток из тончайшей золотистой кожи, исписанный сияющими символами, и длинное павлинье перо с чёрным металлическим наконечником.

— Уколи пальчик, крошка, и поставь автограф, — пропел Адрамелех.

Я, не колеблясь ни секунды, уколола подушечку указательного пальца ножом. Алая капля выступила на коже. Я перехватила перо, обмакнула его в собственную кровь и вывела размашистую подпись внизу пергамента.

Свиток тут же вспыхнул ядовито-бирюзовым огнём и осыпался прямо в карманное зеркальце на столе.

Зеркальная поверхность на секунду подёрнулась синеватой плёнкой, а затем снова стала обычной.

— Договор скреплен, — прозвучал голос Адрамелеха, который стал отдаляться, растворяясь в воздухе, как дым. — Наслаждайся триумфом, Вероника. Завтра утром ты проснёшься богиней… И да, передай своему другу-повару, что его пончики с шоколадом просто божественны, пусть заносит ещё. Всё же настоящих мастеров во всех мирах не так уж и много, а я люблю сладенькое.

Свет свечей мгновенно погас. Часы на стене снова оглушительно затикали: тик-так, тик-так.

Глава 4

Вероника

Я проснулась оттого, что затёкшая шея отозвалась дикой, тупой болью при первой же попытке повернуть голову.

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, пылал прямо на моей щеке. Я замурованным сусликом лежала на жёстком кухонном диванчике, уткнувшись носом в спинку. Во рту стоял стойкий привкус подгоревших ароматических палочек, сушёной полыни и ванили.

Я села, ошалело озираясь по сторонам.

На столе царил абсолютный хаос. Застывшие парафиновые лужицы вокруг стеклянных стаканчиков, засохшие кружки апельсинов, сиротливо валяющееся карманное зеркальце, разорванный крафтовый пакет из-под выпечки и гигантский, обтянутый чёрной кожей талмуд, лежащий ровно по центру.

— Вот дурдом… — прошипела я, массируя виски.

Память возвращалась кусками, словно кадры из дешёвого хоррора. Ночной переулок, странная лавка с бледной девицей, сотня рублей Вадима, ритуал и заклинания… мужчина в сапфировом смокинге с глазами-зеркалами, полирующий ногти на моём диване.

Я нервно хихикнула, спустив ноги на холодный паркет.

Ну разумеется. Нервный срыв, умноженный на две недели жесточайшего недосыпа, огуречную диету и два жирных пончика на ночь. Мозг просто выдал защитную реакцию, нарисовав мне яркий, сюрреалистичный психоз с участием ханаанского бога. А я, как последняя дура, изрезала себе палец и измазала кровью какую-то бутафорскую книгу из сувенирной лавки.

Я встала, наступая на липкие крошки, и побрела в ванную. Включила холодную воду, сгребла в горсть ледяную струю и с силой плеснула себе в лицо. Посмотрела в зеркало, готовясь посмеяться над собственной ночной наивностью.

Из заляпанного стекла на меня смотрела абсолютно привычная, уставшая Вероника Полинская.

Те же слегка припухшие после сна веки, те же округлые щёки, осыпавшаяся под глаза тушь и унылый «растрёпанный пучок» из волос на макушке. Никакой фарфоровой кожи, никаких выточенных скул или вздёрнутого голливудского носа. Всё то же лицо двадцать пяти лет с мягким подбородком и следами вчерашнего горя.

— Богиня, говоришь? — хмыкнула я своему отражению, вытирая лицо полотенцем. — Завтра проснёшься красавицей, ага. Как была душевной толстушкой, так и осталась. Демоны-маркетологи, блин. Даже в галлюцинациях надули.

Я вздохнула, чувство горького разочарования снова шевельнулось где-то под рёбрами, но жизнь быстро вернула в реальность. Батареи в квартире были прохладными, банку надо было выплачивать кредит, а на карту так и не пришло уведомление от бухгалтерии. Надеяться на сказки было глупо. Нужно было собирать себя по кускам и хотя бы сходить за анальгином от головной боли да зайти в ближайший сетевой за минералкой, пока голова окончательно не раскололась.

Я натянула первые попавшиеся спортивные штаны, мешковатое серое худи мужского кроя, под которым легко можно было спрятать небольшое семейство енотов, и старые кроссовки. Завязывать волосы не стала — просто натянула капюшон повыше, намереваясь проскользнуть по улице невидимкой, как делала всегда.

Выйдя из подъезда, я привычно уткнулась взглядом в мокрый асфальт, огибая свежие лужи.

У мусорных контейнеров во дворе орудовал дядя Коля — наш бессменный, вечно угрюмый дворник, который обычно одаривал всех жильцов таким взглядом, словно мы лично приносили мусор из соседних районов и сыпали ему под ноги. Он как раз с грохотом двигал тяжёлый бак, отчаянно ругаясь себе под нос.

Я постаралась бочком оббежать его по дуге, чтобы не попасть под горячую руку.

— Эй, дочка! — вдруг громко окликнул он.

Я вздрогнула, замерла и осторожно выпростала нос из-под капюшона.

Дядя Коля бросил железную лопату, которая с грохотом упала на асфальт. Он судорожно вытер свои огромные, измазанные сажей ладони о засаленную фуфайку, выпрямил обычно сгорбленную спину и… смущённо улыбнулся. Улыбка у него выкатилась странная, почти детская, а взгляд упёрся в меня с таким ошеломлённым трепетом, словно из подъезда вышагивала не Ника в растянутом худи, а королева Великобритании.

— Ты это… осторожнее там на ступенях, дочка, — неловко пробормотал он, неожиданно поправив свой мятый берет. — Скользко нынче. Не дай бог ножку оступишь. Ты ж у нас… ну прямо как солнышко светишься. Красота-то какая с утра…

Я ошалело уставилась на него. Дядя Коля? Сказать «красота»? Человек, который вчера обматерил трёхэтажным матом студентку из шестой квартиры за то, что она немного промахнулась с салфеткой и не подняла её?

— Э-э… спасибо, дядь Коль, — заикаясь, выдавила я и прибавила шаг.

«Точно опохмелился с утра, — решила я, заворачивая за угол дома. — Бывает. Не стоит обращать на такое внимание».

Утренний переулок уже жил своей привычной суетливой жизнью. В небольшую кофейню на углу тянулась небольшая очередь из офисных работников, спешащих на службу. Я встала в хвост, доставая из кармана телефон, чтобы посмотреть баланс карты. Голова всё ещё гудела, и доза горячего кофеина казалась единственным спасением.

Впереди меня стоял мужчина — высокий, лет тридцати пяти, в безупречном тёмно-синем пальто, с дорогой кожаной сумкой и часами, поблёскивающими из-под манжеты. Типичный представитель местной бизнес-элиты, которые обычно смотрят сквозь таких, как я, словно мы сделаны из чистого воздуха.

Он случайно обернулся, чтобы глянуть на табло с меню.

И замер.

Его взгляд скользнул по моему растянутому капюшону, задержался на лице… и глаза мужчины медленно расширились. Он моргнул, слегка перевёл дыхание, а потом решительно развернулся ко мне всем корпусом, совершенно забыв про двигающуюся очередь.

— Доброе утро, — прозвучал его низкий, поставленный баритон, в котором неожиданно промелькнула лёгкая, почти юношеская нервозность. — Извините за бестактность, но я просто не могу не спросить… Вы тоже за флэт-уайтом?

— Я… за эспрессо, — пробормотала я, отступая на шаг назад и рефлекторно натягивая капюшон ещё ниже.

— Отличный выбор, — просиял он такой искренней, ослепительной улыбкой, будто я только что цитировала ему Петрарку в оригинале. — Девушка! — он повернулся к бариста, напрочь игнорируя недовольный ропот стоящей перед ним женщины. — Посчитайте двойной эспрессо и вон тот миндальный круассан для этой прекрасной леди на мой счёт.

— Не нужно! — пискнула я, лезя в карман за картой. — Я сама заплачу, правда…

— Ни в коем случае, — категорично, но невероятно мягко произнёс мужчина, прижимая свой телефон к терминалу. — Считайте это эгоистичным способом продлить наше знакомство хотя бы на пару минут. Я Вадим… то есть простите, меня зовут Виктор. А вас?

Я стояла, тупо хлопая ресницами. Виктор. В дорогом пальто. Смотрел на меня — растрёпанную, невыспавшуюся, без капли косметики — с таким восхищением, жаждой и трепетом, с каким Вадим не смотрел на меня даже в самые лучшие дни наших отношений.

Я машинально коснулась своей щеки. Обычная кожа. Тот же прыщик возле виска, тот же мягкий подбородок. В зеркале витрины кофейни отражалась ВСЁ ТА ЖЕ Я.

Но этот человек видел не меня. Он смотрел на меня так, словно перед ним стояла богиня, сошедшая с Олимпа.

— Вероника, — тихо ответила я, чувствуя, как по спине пробегает волна странного, горячего, почти пугающего электричества.

— Вероника… безумно красивое имя, — прошептал он, подавая мне бумажный стаканчик с горячим кофе, который ему передал бариста. — Вероника, скажите, что у вас есть хотя бы минута? Или позвольте записать ваш номер? Я мог бы заехать за вами вечером, мы бы поужинали…

В его глазах стояла такая отчаянная, молящая надежда, что мне на секунду стало даже страшно.

— Извините, Виктор. Я спешу, — быстро пробормотала я, выхватила стаканчик и буквально выскочила из кофейни на свежий воздух.

— Вероника, подождите! — донеслось мне вослед, но я уже зашагала по тротуару, сжимая в руках обжигающий стакан.

Сердце колотилось в рёбра, как бешеное. Внутри всё клокотало от дикой, невероятной смеси страха и закипающего, сладкого восторга.

Это не был сон.

Книга была настоящей. Ритуал сработал. Адрамелех не соврал — он действительно даровал мне Морок. Я осталась прежней для самой себя, но для всего остального мира я только что стала воплощением их самых сокровенных фантазий.

Я добежала до своего подъезда, взлетела на третий этаж, дрожащими руками отомкнула замок и заскочила в квартиру, прижавшись спиной к закрытой двери.

Голова больше не болела. На смену усталости пришёл мощный, нереальный прилив адреналина.

Я прошла на кухню, поставила стаканчик с кофе на стол рядом с чёрным талмудом и включила ноутбук.

Хватит ныть. Хватит жаловаться на жизнь и лежать на диване. Если этот мир реагирует на обёртку — я дам ему эту обёртку по полной программе.

Я открыла текстовый редактор и принялась с остервенением переписывать своё резюме, вбивая туда самые дерзкие, самые амбициозные проекты, которые раньше стеснялась указывать. Сделала свежий отклик на вакансии ведущих стратегов в самые топовые, пафосные агентства города — те самые, куда раньше даже не надеялась подать заявку.

Пальцы летали по клавишам. Обида на Марго, на Вадима, на всех, кто считал меня «просто мозгом» и «душевной подружкой», превратилась в чистую, концентрированную энергию.

— Вы хотели картинку? — прошептала я, нажимая кнопку «Отправить резюме» на пятом крупном портале. — Вы её получите. Да такую, что захлебнётесь.

В кармане джинсов вибрировал телефон, принимая уведомление за уведомлением, а на кухонном столе, в полной тишине, на чёрной кожаной обложке древнего гримуара едва заметно поблекли и засияли вновь золотые буквы имени Адрамелеха.

Глава 5

Макс

Окна третьего этажа на углу многоэтажки выглядели тёмными и слепыми, и лишь в её спальне бледным янтарным пятном светился ночник.

Я простоял у подъезда минут десять, увязая подошвами в мокрой осенней каше и тщетно пытаясь решить, что делать дальше. Ветер швырял в лицо крупную морось. Ника не отвечала на звонки, но этот слабый свет в окне немного успокаивал: дошла, свалилась от усталости прямо в одежде и заснула без задних ног, забыв поставить телефон на зарядку. С неё станется.

— Ладно, Полинская, — пробормотал я, разглядывая мокрый асфальт и прикидывая, сколько часов мне удастся поспать. — Отсыпайся. Утром разберёмся.

Ночь прошла в странном состоянии. Мне снился какой-то бред: раскалённая печь, запахи ванили, перемешанные со свежей гарью и озоном, и огромный павлиний глаз, смотревший на меня прямо из раскалённой глазури. Одним словом, встал я разбитым и ругаясь про себя, что ложиться вообще не стоило.

Но в шесть утра я уже крутился в цехе, а ближе к восьми вытащил из печи свежую партию пышных краффинов с малиновым соусом, упаковал их в плотный крафтовый пакет, налил в два больших термостакана плотный, горячий капучино с корицей и пошагал в сторону её дома. Погода смилостивилась: дождь стих, сквозь серое туманное марево даже пробивались слабые лучи утреннего солнца.

Я поднялся на третий этаж, привычно звякнул ключами — дубликат от её квартиры висел на моей связке ещё со времён её первого курса — и аккуратно толкнул тяжёлую деревянную дверь.

— Полинская? Ты жива? — громко спросил я, разуваясь в коридоре и ставя пакет с кофе на тумбочку.

Я ожидал увидеть всё что угодно: опухшую от слёз девчонку, замотанную в плед, гору грязной посуды или, на худой конец, спящую прямо на полу Нику.

Вместо этого из кухни доносилась дробная, яростная чечётка пальцев по клавиатуре ноутбука.

Я заглянул внутрь и замер на пороге.

Ника сидела за кухонным столом, подогнув под себя одну ногу. На ней было растянутое до колен серое худи с полинявшим принтом и домашние шорты. Волосы скручены на затылке в небрежный, растрёпанный узел, на носу — очки в тонкой металлической оправе, которые она обычно надевала, только когда глаза уставали от экрана. Прямо рядом с ней стоял стаканчик из-под кофе из соседней кафешки — одним словом, всё говорило о том, что Ника уже какое-то время назад проснулась и вовсю занималась делами.

В груди тут же вспыхнуло что-то уязвлённое, оно зло шептало о том, что проснуться-то она проснулась, а мне написать не потрудилась, но я тут же поспешил подавить в себе это глупое и явно неуместное чувство, вспомнив, какой раздавленной она была вчера.

Сейчас от раздавленной, рыдающей девушки не осталось и следа. Она букву за буквой вбивала в экран свою злость, и, несмотря на обиду, мне это нравилось гораздо больше.

— О, Макс, — она даже не повернула головы, продолжая строчить. — Ты вовремя. Я тут переписываю портфолио. Марго решила, что я «не лицо бизнеса»? Отлично. Я отправлю свои стратегии во все топовые агентства города прямо сейчас. Посмотрим, как они запоют, когда я заберу у них ключевых клиентов.

Я тихо ухмыльнулся, чувствуя, как от сердца отлегают тяжёлые, липкие тиски тревоги. Живая. Моя Ника вернулась.

— Вижу, боевой настрой в норме, — я прошёл к столу и поставил перед ней стакан с капучино. — Держи кофе и краффины. Ещё горячие.

Ника наконец оторвалась от экрана, взяла стакан, шумно втянула аромат и вдруг… замерла. Она посмотрела на меня странным, дотошным взглядом. Словно ждала чего-то. Осмотрела свои руки, поправила прядь у виска, слегка подалась вперёд и выпрямила спину, очертив плечи.

— Макс… — нерешительно начала она, и в её голосе скользнула непонятная, почти детская растерянность. — А… как я выгляжу?

Я мигнул, искренне не понимая подоплёки вопроса. Перевёл взгляд с её взъерошенной чёлки на синячки под глазами от недосыпа, на искусанные губы, на эту привычную, до боли родную физиономию в очках.

— Э-э… Нормально, — пожал я плечами. — Как всегда. Прекрасно выглядишь.

И тут случилось странное. Вместо того чтобы улыбнуться или хотя бы буркнуть обычное «спасибо», Ника вдруг нахмурилась. На её лице отразилась такая глубокая, искренняя досада, будто я только что обозвал её табуреткой.

— В смысле «как всегда»? — переспросила она, поднимаясь со стула. — Ты… ты точно внимательно смотришь?

Она сделала шаг ко мне. Поправила худи, неожиданно плавно провела рукой по бедру, повела плечом и посмотрела на меня снизу вверх — с эдаким томным, испытывающим прищуром, от которого у меня внутри всё перевернулось.

Ника искала комплиментов? Хотела услышать, что она красивее всех фитоняшек Вадима, вместе взятых? Да господи, я готов был повторять ей это каждые пять минут!

— Полинская, ты издеваешься? — мой голос сам собой стал глуше и ниже. Я шагнул ближе, вынуждая её чуть запрокинуть голову. — Ты восхитительная. Ты сидишь тут в этом дурацком огромном худи, с растрёпанной гулькой, строчишь тексты как подорванная, и ты… невероятная. У тебя глаза горят так, что в этой кухне свет можно не включать. Ты настоящая, Ника. Любой идиот, который этого не видит, — просто слепой от рождения.

Пока я говорил, я видел, как меняется её лицо. В ней вспыхивал тот самый восторг — пленительный, яркий, абсолютно чистый. Она прямо на глазах расправляла плечи, впитывая каждое моё слово, как сухая земля — воду. Её щёки вспыхнули нежным румянцем, а в глубине карих глаз заплясали бесенята.

Она буквально светилась от моего признания. И этот её свет действовал на меня лучше любого алкоголя или кофе. Вся ночная хмарь, которая всё ещё висела во мне, тут же выветрилась, а сердце зашлось в оглушающем ритме. Момент был настолько правильным, настолько тёплым и интимным — без всяких Вадимов, Марго и её дурацких комплексов, — что я понял: если не сделаю шаг сейчас, буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Ника… — я кашлянул, прогоняя внезапную сухость в горле, и засунул руки в карманы джинсов, чтобы не дай бог не сгрести её в охапку раньше времени. — Слушай. У нас сегодня вечер свободный. Давай… давай в кино сходим? На поздний сеанс. Купим попкорн, посмотрим какую-нибудь глупую комедию. Просто посидим вместе.

Ника моргнула. На секунду в её глазах проскочило какое-то далёкое, странное эхо мыслей, будто она параллельно прислушивалась к чему-то в своей голове, но тут же быстро, почти невпопад кивнула:

— А? Да, кино! Отличная идея, Макс. Давай в кино. Обязательно сходим!

Она произнесла это так быстро и рассеянно, что у меня внутри сладко и одновременно больно сжалось. Поняла ли она, что это не просто «дружеский попкорн»? Поняла ли, что я зову её на самое настоящее свидание?

Я уже набрал воздуха в грудь, чтобы переспросить, уточнить, расставить все точки над «i», но в этот момент тишину кухни разрезал оглушительный, пронзительный звонок её телефона.

Ника вздрогнула, бросила взгляд на экран, и её бровки взлетели вверх.

— Это… Это «Арт-Медиа», — шёпотом выдохнула она, глядя на меня круглыми от изумления глазами. — Самое крупное брендинговое агентство в столице. Я им резюме отправила полчаса назад.

Она дрожащим пальцем провела по экрану и приложила трубку к уху:

— Алло? Да, Вероника Полинская. Да, слушаю вас… Что?.. На должность креативного директора?! Конечно, интересно!

Я же молча смотрел на телефон в её руках и старался не задаваться вопросом, почему она мне вчера так и не отписалась.

Адрамелех

Прохладный вечерний бриз доносил из бескрайних садов сладкий, пьянящий аромат распустившихся ночных роз. Владыка Адрамелех восседал на резном ложе из слоновой кости, покрытом бесчисленными подушками с золотым шитьём и драгоценными камнями. Внизу журчали мраморные фонтаны с чистейшей водой, а павлины с драгоценным оперением плавно прохаживались по мозаичным плитам. В бронзовых курильницах медленно тлел сандал, наполняя воздух густым, убаюкивающим дымом. Владыка сотен коммод и процветающих миров, Повелитель Солнца и Зеркальных Иллюзий, лениво перебирал пальцами крупные сапфировые бусины, глядя в чашу с прозрачной водой, где отражался далёкий, серый и до смешного суетливый мир смертных.

— О Величайший из Бессмертных, Солнцеподобный Владыка, — из-за тяжёлой бархатной портьеры показался его верный жрец. Он преклонил колени, а затем медленно и с достоинством опустил лоб на прохладный мрамор.

Руки жреца бережно держали перед собой изящный золотой поднос, над которым поднимался пленительный, невероятный аромат свежей выпечки.

— Твоё повеление исполнено. Я лично посетил указанную тобой пекарню в том холодном мире и принёс всё, что успел выпечь этот смертный.

— Встал-таки с колен, Ашшур, и покажи, что ты принёс, — небрежно повелел Адрамелех, многозначительно поведя носом. Одурманивающий запах ванили, корицы и сахара был настолько сильным, что перебивал даже благовония, а это было совсем не просто.

Жрец благоговейно поднялся и поднёс поднос. Вместо привычных амброзий, вина, фиг и фруктов на чистом золоте покоилась простая крафтовая коробка, которая и была источником дурманящего аромата. Адрамелех изящно подхватил двумя пальцами пышный, ещё тёплый пончик, покрытый невесомой пудрой, и отправил его в рот. Глаза Владыки на секунду прикрылись в истинном экстазе, а на лице расцвела улыбка удовольствия.

— Божественно, — тихо прошептал Адрамелех, смакуя каждый кусочек и вытирая пальцы шёлковым платком. — Этот смертный — настоящий гений. Его руки поцелованы древнейшими музами вкуса.

— О Владыка, — осторожно начал Ашшур, опустив глаза. — Мой ум слишком ничтожен, чтобы постичь твою мудрость… Но позволь спросить. Ты щедро одарил обычную смертную девушку Мороком Абсолютного Совершенства — магией, за которую царства отдают свои казны. И всё это… только ради того, чтобы покровительствовать этому повару? Или из-за этих подношений?

— Ты мыслишь слишком мелко, Ашшур, — Адрамелех ухмыльнулся, и в его глазах блеснули искры древней силы. — Вечность ужасно скучна. Когда перед тобой склоняются тысячи миров, искреннее человеческое глупое тщеславие становится лучшим развлечением. Девчонка хотела, чтобы её замечали? Она получила морок, от которого у смертных отнимается речь. Вся её жизнь теперь превратится в цирк, а я буду сидеть в первом ряду и наслаждаться представлением.

— А повар? — подал голос жрец. — Я наблюдал за ним через зеркало, пока покупал выпечку. Он смотрит на эту девчонку так, будто знает её тысячу лет, и твой Морок на него совершенно не действует. Магия просто соскальзывает с него, как капли росы с листьев лотоса! Это же дерзость!

Адрамелех подался вперёд, и его лицо на миг стало серьёзным. С одной стороны, этот упрямый, пахнущий корицей и мукой мальчишка его страшно раздражал. Как смеет какой-то смертный игнорировать магию, созданную самим Повелителем Иллюзий? Морок Адрамелеха был безупречен — он заставлял королей терять короны, а этот повар лишь хмурился и предлагал девчонке выпить кофе! Это была почти личная обида. Но с другой стороны… Адрамелех бросил взгляд на оставшуюся в коробке выпечку. Творение этого парня было слишком прекрасно, а сам он смотрел на девчонку с такой чистой, неискажённой честностью, что это даже вызывало у демона невольное уважение. Настоящая любовь всегда была единственным ядом против иллюзий, и наблюдать за этой борьбой было одно удовольствие.

— Он раздражает меня своей слепотой к моему великому искусству, — протянул Адрамелех, снова расслабленно откидываясь на подушки. — И в то же время его выпечка — лучшее, что я пробовал за последние несколько веков. Я пока не решил, хочу я наградить его или превратить его пекарню в горстку пепла.

— И что же мы сделаем, Владыка? — спросил жрец.

— Мы будем наблюдать, — Адрамелех щёлкнул пальцами, и в прозрачной воде чаши снова заиграли кадры из далёкого города.

Глава 6

Вероника

Я опустила телефон, всё ещё не веря в происходящее. Пришлось даже ущипнуть себя для того, чтобы убедиться, что я не сплю. Сердце колотилось где-то в районе горла, отбивая чечётку. Встречу назначили на сегодня, через три часа! В три часа дня я должна была стоять в главном офисе «Арт-Медиа»!

— Ну? — Макс нахмурился, вглядываясь в моё лицо. Его тёмные глаза блестели от искреннего, нескрываемого волнения. — Что там? Это они насчёт вакансии?

— Они… они зовут меня сегодня на очное собеседование! — выдохнула я, чувствуя, как внутри разгорается такой сладкий азарт, которого я не испытывала ранее. — Представляешь? Прямо сегодня, в три часа! То есть через три часа! На должность ведущего креативного директора! Ты представляешь? Меня?

Макс замер на секунду, а потом его губы тронула широкая, тёплая улыбка. Он сделал шаг ко мне, положил тяжёлые, тёплые ладони мне на плечи и слегка сжал их:

— А я тебе что говорил, Полинская? Ты лучшая. Они там в своём «Апексе» скоро локти себе обгрызут по самые плечи. Ты им покажешь, как надо работать.

Я посмотрела на его пальцы у себя на плечах. Он смотрел на меня с честной, нескрываемой нежностью, от которой мне внезапно стало не по себе. На мгновение мне почудилось, что за этим скрывается что-то большее, чем просто дружба, но я тут же поспешила выкинуть подобные глупости подальше из головы. Сейчас точно не место и не время думать о подобной чуши: меня ждёт интервью, о котором я всего пару дней назад боялась и мечтать.

— Да… покажу, — тихо пробормотала я, чуть отстраняясь.

Ладони Макса соскользнули с моих плеч. В его взгляде мелькнула лёгкая тень, но он тут же взял себя в руки, сдержанно хмыкнул и засунул руки в карманы джинсов.

— Так, ладно, не буду тебе мешать, тебе же собираться надо. Наведи там шороху. А про кино не забудь — в семь вечера жду тебя в пекарне. Куплю тот самый попкорн с карамелью. По рукам?

— Да, Макс, конечно. Спасибо тебе, — произнесла я быстро, думая уже только о том, что мне надеть и как всё успеть.

Он ещё раз коротко взглянул на меня, будто пытался прочитать в моих глазах что-то важное, кивнул сам себе и вышел в прихожую. За ним хлопнула входная дверь, и я осталась в квартире одна.

Время пошло на минуты. Внутри закручивался бешеный вихрь. Я скинула домашнее худи и понеслась к шкафу, мысленно перебирая его содержимое. После недолгих размышлений вытащила свой самый обычный брючный костюм бежевого цвета — скромный, слегка мешковатый, проверенный временем, — и простые лоферы. Пока грелся утюг, чтобы быстро освежить блузку, я отправилась в ванную: надо было принять душ и вымыть голову.

Стоило только выйти из ванной, как я посмотрела на себя в зеркало.

С запотевшей поверхности на меня всё так же смотрела Вероника Полинская: слегка припухшие после вчерашних слёз веки, мягкий овал лица, пара мелких прыщиков на подбородке и каштановые волосы. Никаких выточенных скул, фарфоровой кожи или золотистых искр в глазах. Для самой себя я оставалась ровно той же девчонкой. Но после истории в кофейне и реакции дворника дяди Коли я знала: Морок Адрамелеха работал без промаха. Для всех остальных я теперь была абсолютным идеалом.

И тем не менее привычки брали своё: я судорожно приводила себя в порядок, стараясь выглядеть как можно лучше. Всё же никто не уточнял, сколько именно по времени работает эта магия и каковы остальные условия, а рисковать мне отчаянно не хотелось.

Пока я судорожно натягивала брюки и застёгивала пуговицы блузки, мой взгляд упал на кухонный стол, где рядом с ноутбуком всё так же тяжело и мрачно лежал чёрный талмуд Адрамелеха.

Слова Макса про кино и попкорн в семь вечера звучали мило, но… боже, насколько же всё это казалось мелководным! Макс каким-то чудом видел во мне обычную Нику — с ямочками на щёчках, в огромном растянутом худи, заварным кремом на подбородке и проблемами с кредитом. Он звал меня на «дружеский попкорн», пока на другом конце города мне предлагали рулить миллионными бюджетами и становиться лицом элитного агентства.

Я задумчиво пожевала губы, а затем разблокировала телефон. Пальцы сами потянулись и вбили в поиск название самого пафосного, закрытого приложения для знакомств, где регистрировались исключительно топ-менеджеры, бизнесмены и владельцы компаний. Скачала его за пару секунд, загрузила туда своё самое обычное фото из галереи — сделанное пару месяцев назад, без всякого макияжа и фильтров — и заполнила анкету.

Если Морок Адрамелеха заставит этих боссов в «Арт-Медиа» заглядывать мне в рот, пора проверить его истинную силу на всех фронтах. Я хочу видеть, какие мужчины будут ползать у моих ног, когда я поманю их пальцем. А с Максом… с Максом я всегда успею попить чаю. В конце концов, мы же просто старые друзья.

Первый эксперимент на пути к великому триумфу начался у самого подъезда. Я вызвала такси через приложение — самый обычный комфорт-класс. Приехала новенькая серебристая иномарка. За рулём сидел молодой парень с наушником в ухе, который судорожно дожёвывал свой перекус.

Стоило мне открыть дверь и опуститься на заднее сиденье, как он бросил короткий, контрольный взгляд в зеркало заднего вида — и буквально поперхнулся воздухом. Водитель судорожно выпрямил спину, выдернул наушник и поспешил как можно быстрее закруглиться с перекусом.

— Д-добрый день… — заикаясь, выговорил он, смотря на меня через зеркало с таким священным трепетом, словно в его скромный салон опустилась как минимум голливудская дива первого эшелона. — В «Гранд Тауэр», верно? Кондиционер не дует? Музыку сделать потише? Или, может, наоборот, включить классику?

— Всё прекрасно, спасибо, — ровным, чуть прохладным тоном ответила я, глядя в окно.

Весь путь до делового центра он вёл машину с такой виртуозной плавностью, будто от этого зависела его жизнь. Он не перестраивался резко, не тормозил на светофорах, а на каждом перекрёстке я ловила в зеркале его заворожённый, совершенно пьяный взгляд. Когда мы подкатили к стеклянному монстру «Гранд Тауэр», парень выскочил из машины, подбежал, распахнул передо мной дверь и, густо краснея, отказался брать деньги:

— Что вы, какая оплата! Для меня честь просто довезти такую… такую невероятную женщину! Хорошего вам дня!

Я лишь мягко улыбнулась ему, спрятала купюры обратно в сумочку и побрела к огромному стеклянному зданию. Зеркальная стена холла отражала всё ту же обычную Нику в бежевом костюме, но реакция окружающих заставляла кровь бурлить от дикого, сладкого предвкушения.

Холл «Гранд Тауэр» встретил меня прохладой кондиционеров, блеском полированного гранита и стройными рядами турникетов. Охранник на входе, обычно проверяющий пропуски с лицом сурового инквизитора, при виде меня мгновенно подтянулся, расправил плечи, судорожно поправил галстук и лично приложил свою мастер-карту к турникету, пытаясь выдавить из себя максимально обаятельную улыбку:

— Проходите, пожалуйста! На сорок второй этаж? Лифт прямо по коридору и налево!

Я поднялась на сорок второй этаж, где располагался главный офис «Арт-Медиа». Просторный ресепшн из белого мрамора, панорамные окна с видом на весь город и атмосфера безумных денег, которые крутились в этих стенах.

В переговорной меня ждали двое: HR-директор Кристина — сухая, подтянутая женщина с ледяным взглядом, о жёсткости которой в индустрии ходили легенды, и креативный директор Артур, обладатель безупречно уложенной бороды, идеального винирового прикуса и запредельного снобизма.

Когда я вошла и спокойно присела на кожаный стул, положив руки на столешницу, оба на секунду замерли. В воздухе физически ощутилось, как мгновенно спала их привычная корпоративная спесь. Кристина, обычно начинающая собеседования с прохладного «Расскажите о своих неудачах», вдруг засуетилась, нервно поправила идеальное каре и лично предложила мне свежесваренный кофе, а затем и вовсе отправилась сама его варить. Артур, открыв моё распечатанное портфолио, даже не стал его читать. Он смотрел на меня так, будто перед ним сидела не просто соискательница, а живое воплощение концепта идеального бренда, о котором он мечтал всю свою жизнь.

— Вероника… — начал Артур, и его обычно поставленный голос неожиданно дал трещину. Он прокашлялся и продолжил чуть более собранно: — Ваши стратегии, которые вы прислали… это просто невероятный уровень глубины. Но главное — ваша энергетика. Вы именно тот человек, которого мы искали на должность ведущего креативного директора. Нам нужен стратег с европейским лоском, способный вести самых капризных премиальных клиентов.

Я едва удерживала бесстрастное выражение лица. Мои стратегии были ровно теми же самыми, которые раньше называли «слишком сложными для восприятия» и забирали в пользу длинноногой Анжелики. Вот только сейчас Морок Адрамелеха превращал каждое моё слово в истину в последней инстанции.

— Я готова рассмотреть ваше предложение, — ровным, бархатным тоном произнесла я, слегка заложив ногу за ногу. — Но мои условия — триста тысяч оклада на руки, отдельный кабинет с видом на сити и абсолютная свобода в выборе команды.

Кристина даже не моргнула. Она мгновенно вытащила из папки готовый бланковый оффер:

— Мы согласны. Подпишите прямо сейчас, и мы запустим оформление. Вы нам очень нужны, и мы будем рады, если вы сможете выйти как можно быстрее.

Я только улыбнулась и подписала бумаги, попрощалась с сияющими от восторга топ-менеджерами и вышла из переговорной. Обращение к демону, или как его там, определённо было лучшим решением в моей жизни.

Глава 7

Вероника

Я выпорхнула из стеклянных дверей «Гранд Тауэр» в осенний прохладный воздух, чувствуя себя не просто победительницей, а истинной хозяйкой этого города. Оффер на триста тысяч оклада лежал в моей сумочке, приятно утяжеляя её. Словно это была и не бумажка вовсе, а клад с золотом. Всё казалось каким-то волшебным сном, вот только сон этот был абсолютной, осязаемой реальностью. Я остановилась на ступенях бизнес-центра, глубоко вдохнула ледяной воздух и улыбнулась. Люди, проходившие мимо — подтянутые мужчины в дорогих пальто, девушки в брендовых тренчах, — замедляли шаг, поворачивая головы в мою сторону. Морок Адрамелеха работал как безупречный транслятор, превращая каждое моё движение в чистый лоск и вызывая у окружающих восторг.

У подножия лестницы плавно припарковалась шикарная чёрная машина. Из неё вышел высокий, безупречно одетый мужчина лет тридцати пяти. На нём был тёмно-серый кашемировый пиджак, а на запястье блеснули массивные часы, стоимость которых явно превышала размер моей бывшей годовой зарплаты. Он на секунду бросил взгляд на двери центра, но, встретившись со мной глазами, буквально замер на месте. В его тёмных, уверенных глазах вспыхнул искренний, нескрываемый восторг, перемешанный с лёгким замешательством. Он быстро восстановил самообладание, но я успела заметить этот жест: мужчина привык, что перед ним открываются любые двери, но сейчас он смотрел на меня так, будто увидел редчайшее сокровище.

— Простите за прямоту, — произнёс он, поднимаясь ко мне на пару ступеней. Его голос был низким, глубоким и безупречно поставленным. — Я бы никогда не позволил себе подобной импровизации, но если я сейчас уеду и не узнаю ваше имя, то буду жалеть об этом до конца дней. Я Глеб. Глеб Воронцов, владелец инвестиционной группы «Вектор».

Он протянул мне руку, и я мягко вложила свои пальцы в его ладонь. Его рукопожатие было сухим и уверенным, но я почувствовала, как едва ощутимо дёрнулся пульс на его запястье.

— Вероника, — ровно ответила я, слегка приподняв подбородок и даря ему самую лёгкую из своих новых улыбок. — Вероника Полинская. Новый креативный директор «Арт-Медиа».

— Звучит гордо, — Глеб искренне улыбнулся, не спеша отпускать мою руку. — Вероника, это может показаться слишком стремительным, но у меня через час запланирован ужин в «Панораме» с партнёрами из Дубая. Я бы посчитал за высшую честь, если бы вы составили мне компанию. После этого мы могли бы перебраться в закрытый клуб на крыше или просто покататься по вечернему городу. Никакого бизнеса, обещаю. Только хорошее вино, потрясающий вид и ваше общество.

Я посмотрела на его машину, на его идеальные лацканы пиджака, на ту непринуждённую уверенность, с которой он распоряжался всем. Это был совершенно иной мир. Мир, о котором я раньше читала только в глянцевых журналах, вздыхая над очередным отчётом в своём мешковатом кардигане. И теперь этот мир сам стоял передо мной, слегка нервничая и ожидая моего согласия.

— В «Панораме»? — переспросила я, приподняв бровь. — Что ж… Глеб, предложение заманчивое. Но мне нужно буквально пару минут, чтобы решить несколько вопросов.

— Я подожду у машины столько, сколько потребуется, — мгновенно отозвался он, отступая на шаг и смотря на меня с абсолютной готовностью выполнять любой каприз.

Я отошла чуть в сторону к панорамным окнам холла и достала из сумочки телефон. Экран буквально разрывался от уведомлений. Приложение для знакомств, которое я скачала перед выходом, превратилось в настоящий гейзер. Цифра «99+» в разделе лайков горела алой меткой, а счётчик личных сообщений стремительно приближался к сотне.

Я быстро пролистала первые несколько анкет: владельцы ресторанных сетей, основатели IT-стартапов, архитекторы, спортивные агенты. Качественные студийные фото, яхты, горные вершины, закрытые презентации. И каждый из них писал мне первыми фразами: «Вы невероятны», «Где вы были всю мою жизнь?», «Позвольте пригласить вас на ужин сегодня вечером». Я ощутила, как по венам разливается сладкое, пьянящее чувство собственной всемогущности. Я могла выбрать любого. Я могла менять этих мужчин как перчатки, просто нажимая на экран.

И тут среди этого вала блестящих уведомлений всплыло короткое сообщение в мессенджере от Макса:

«Полинская, привет! Я закончил с первой партией, через пару часов жду тебя в пекарне. Билеты в кино у меня, карамельный попкорн тоже. Ты как там, навоевалась в своём Арт-Медиа?»

Я уставилась на текст. И впервые за день внутри меня вместо привычной теплоты поднялась волна лёгкого, досадного раздражения.

Макс. Хороший, добрый, надёжный Макс со своей мукой на фартуке, запахом свежей корицы и билетами на задний ряд в обычный районный кинотеатр. Он звал меня «Полинской», он помнил меня заплаканной, в растянутой домашней одежде, с неуплаченным кредитом и комплексами из-за фигуры. Для него я оставалась всё той же обычной Никой, которой можно было похлопать по плечу и предложить попкорн после тяжёлого дня.

Но я больше не была той Никой!

Я посмотрела на Глеба, который терпеливо стоял у своего шикарного авто, поглядывая на часы и очевидно волнуясь, что я могу отказаться. Посмотрела на сотни сообщений в приложении от мужчин, о внимании которых я раньше могла лишь мечтать. А потом снова на чат с Максом.

Куда я пойду? В маленькую пекарню жевать карамельный попкорн и слушать дружеские байки про тесто и новые рецепты пончиков? Или я поеду в лучший ресторан города на сорок пятом этаже, где официанты накрахмаленными салфетками будут наливать мне коллекционное винтажное вино, а взрослый, богатый мужчина будет ловить каждое моё слово как откровение?

Выбор казался настолько очевидным, что мне стало даже немного смешно от собственных прежних колебаний. Прости, Макс, но мы сейчас в разных весовых категориях. Ты застрял в своей уютной пекарне, а я только что взлетела на самую вершину.

Пальцы быстро набрали ответ:

«Макс, привет! Слушай, сегодня никак не получится. На собеседовании всё прошло более чем успешно, мне сразу же предложили должность и сейчас срочно нужно ехать на незапланированный ужин с важнейшими инвесторами проекта. Это вопрос работы и больших денег. Так что кино отменяется. Давай как-нибудь в другой раз, хорошо?»

Отправив текст, я не стала ждать ответа и сразу перевела режим чата в «без звука». Мне не хотелось читать его понимающие или разочарованные ответы, а ещё меньше мне хотелось думать о том, что я только что соврала тому, кому никогда не врала. Я не хотела опускаться обратно на землю, когда мне только что дали крылья.

Я спрятала телефон в сумочку, поправила плечи и лёгкой, отточенной походкой направилась вниз по ступеням прямо к ждущему меня мужчине.

Глеб, увидев, что я иду к нему, мгновенно расплылся в счастливой улыбке и выскочил, чтобы распахнуть передо мной пассажирскую дверь.

— Всё в порядке? — заботливо спросил он, когда я опустилась на мягкое кожаное сиденье, пахнущее дорогой отделкой и парфюмом.

— Более чем, — откинулась я на подголовник, даря ему свой самый обворожительный взгляд. — Все рабочие вопросы улажены. Теперь я полностью в вашем распоряжении, Глеб. Поехали в вашу «Панораму».

Двигатель тихо и мощно зарычал, и машина плавно сорвалась с места, унося меня прочь от старых кварталов, мелких проблем и прошлых связей — прямо в новую, ослепительную жизнь.

Макс

Когда за последним посетителем закрылась дверь и звякнул колокольчик, я опустил жалюзи и выключил основной свет в зале. Пекарня погрузилась в тёплые, янтарные сумерки, пахнущие какао с ванилью, корицей и растопленной карамелью.

На столе возле кассы стоял плотный картонный бокс, который я только что доверху наполнил горячим попкорном. Рядом лежали два билета на самый последний сеанс в кинотеатр за углом — на задний ряд, как она любила. Я поправил их пальцем, выравнивая по краю дубовой стойки, и невольно хмыкнул. Руки до сих пор помнили, как утром я сжимал её плечи, а перед глазами всё ещё стоял тот яркий, дикий огонь в карих глазах, с которым Ника рассказывала про звонок из «Арт-Медиа». Я был искренне, до дурноты рад за неё. Словно её победа была моей собственной. И сегодня, впервые за много лет, я собирался переступить эту невидимую, дурацкую черту «просто друга детства». Я хотел посмотреть с ней фильм, отвести её домой по ночному переулку и, чёрт возьми, сказать ей всё, о чём молчал последние несколько лет. Может быть, даже поцеловать…

Нет, это точно будет перебором.

Я взглянул на настенные часы. Без пятнадцати семь.

Полинская должна была вот-вот появиться на пороге. Я достал из кармана фартука телефон, чтобы набрать её, но экран неожиданно зажёгся сам — пришло короткое уведомление из мессенджера.

Я открыл чат и быстро пробежал глазами по строчкам:

«Макс, привет! Слушай, сегодня никак не получится. На собеседовании всё прошло более чем успешно, мне сразу же предложили должность и сейчас срочно нужно ехать на незапланированный ужин с важнейшими инвесторами проекта. Это вопрос работы и больших денег. Так что кино отменяется. Давай как-нибудь в другой раз, хорошо?»

Я замер посреди кухни с телефоном в руке.

Слова казались правильными. Логичными. «Арт-Медиа» — гигантское брендинговое агентство с сумасшедшими ритмами и миллионными бюджетами. Если ей дали должность и сразу бросили в бой, то срочный ужин с инвесторами в первый же день выглядел вполне естественно. Ей дали шанс, о котором она мечтала последние три года. Это же работа. Это большие деньги. Это её карьера.

Но почему тогда внутри всё сжалось в тяжёлый, ледяной ком?

Я перечитал текст ещё раз. Ника никогда так не писала. Ни разу за все двадцать лет нашего знакомства. В её сообщениях всегда было полно восклицательных знаков, смайликов, голосовых на три минуты и кучи эмоций. А тут — сухой, отточенный отчёт, словно составленный чужой рукой или пропущенный через официальный фильтр. От него за километр несло фальшью.

— Полинская… — вслух произнёс я, нажимая на иконку вызова.

Трубка отзывалась лишь тоскливыми, затяжными гудками. Раз, два, три, четыре… А затем включился автоответчик: «Абонент находится вне зоны доступа или перевёл вызов на автоответчик…»

Я медленно опустил руку с телефоном.

Самым паршивым в этой ситуации было то, что я не знал наверняка. Я не был уверен, что она мне соврала. Вдруг там действительно были важнейшие инвесторы? Вдруг она прямо сейчас сидит в каком-нибудь пафосном ресторане и отчаянно пытается соответствовать этим акулам бизнеса? Но от этой мысли не становилось легче. Скорее наоборот — стало до тошноты паршиво. Потому что если это была правда, то получалось, что этот глянцевый, искусственный мир с его «большими деньгами» задвинул меня на задний план мгновенно, без единого колебания, стоило ему поманить её пальцем. А если она всё-таки соврала… Если она просто придумала этих инвесторов, чтобы не идти со мной в обычный кинотеатр и не жевать этот карамельный попкорн… Значит, я потерял её ещё раньше, чем успел сделать хоть один шаг.

Я обошёл стойку, подошёл к дверям и с тихим щелчком повернул ключ в замке.

Вернулся к столу, взял два бумажных билета и медленно сжал их в кулаке. Плотная бумага с хрустом помялась. Завтра она придёт в пекарню, или перезвонит утром, или пришлёт сообщение с кучей извинений. Она будет сиять от своего нового успеха, рассказывать про реакцию боссов и дорогие рестораны. А я буду слушать, кивать и улыбаться, как и делал все эти годы.

Глава 8

Вероника

Ресторан «Панорама» располагался на сорок пятом этаже башни «Империя». Здесь не было громкой музыки — только едва слышный шелест джазового квартета где-то в глубине зала, тихий звон хрусталя и глухой стук шагов по мягким коврам с глубоким ворсом. За гигантскими панорамными окнами от пола до потолка раскинулся вечерний город: миллионы огней, закрученные в бесконечные золотые и красные нити автомобильных пробок, казались отсюда мишурой на праздничной ёлке.

Когда швейцар в ливрее распахнул перед нами массивные двери, я на секунду затаила дыхание от восторга. Я всегда мечтала попасть в это заведение, но, как и многое другое, это было мне недоступно. До сегодняшнего дня.

Ещё вчера в это время я мокла под колючим октябрьским дождём, с трудом выдёргивала застрявший между плитками брусчатки каблук и глотала обиду от слов Вадима. Ещё вчера я судорожно высчитывала в уме, хватит ли мне остатка на карте на платёж по кредиту, если я куплю томатную пасту и пачку макарон.

А сегодня к нам подскочил администратор с ослепительной улыбкой, наклонил голову в глубоком, почтительном поклоне и бархатным голосом произнёс:

— Добрый вечер, господин Воронцов. Ваша дама невероятна… Ваш столик у окна готов, гости уже ждут.

Глеб слегка повёл плечом, принимая комплимент на свой счёт. Его лицо сияло от откровенного, нескрываемого торжества. Мужское эго Глеба буквально мурлыкало от удовольствия, и не надо было быть провидцем для того, чтобы понять: причиной для этого была я. Он подставил мне согнутую в локте руку, и я, плавно положив на его кашемир свои пальцы с неидеальным, сделанным недели три назад маникюром, пошла за ним, отмечая реакцию людей вокруг.

Ритуал работал. Боже, как же он работал!

Когда мы проходили мимо круглых столиков, покрытых белоснежными скатертями, в зале становилось тихо. Мужчины в идеально скроенных костюмах — суровые, привыкшие править большими деньгами и судьбами людей — на полуслове обрывали разговор. Они отвлекались от своих спутниц с надутыми губами и провожали меня взглядами голодных хищников. В этих взглядах не было пошлости. Там застыло изумление, смешанное с диким, отчаянным восторгом, словно в этот пафосный забор из бетона и стекла случайно залетела птица из чистейшего золота.

Я смотрела прямо перед собой, чуть приподняв подбородок, но внутри всё ходило ходуном. Я же знала! Знала, что под бежевым костюмом из масс-маркета, который я утром судорожно отпаривала самостоятельно, скрывается всё та же Вероника. С теми же мягкими бёдрами, с тем же прыщиком у виска, который я пыталась замазать дешёвым консилером. Но демон не соврал: для этих людей я была идеалом, они видели во мне всё самое прекрасное и относились соответственно.

За самым дальним столиком у панорамного стекла нас ждали двое. Крупный мужчина в тёмно-синем пиджаке с застёгнутыми на все пуговицы манжетами и пожилой араб с проницательными, внимательными глазами сокола.

Когда мы подошли, оба мужчины синхронно поднялись из-за стола. Это было настолько неожиданно и нетипично для восточных бизнесменов, которые были известны весьма спорным отношением к женщинам, что даже Глеб на секунду растерялся, но тут же взял себя в руки, засияв как свежеотполированный пятак.

— Глеб, друг мой, — пробасил незнакомец, но его взгляд был прикован не к партнёру, а к моим карим глазам. — Ты не предупреждал, что с тобой будет столь прекрасная спутница.

— Простите за спонтанность, джентльмены, — очаровательно улыбнулась я, аккуратно присаживаясь на подставленный официантом стул. — Вероника.

— Вероника… — напевным тоном повторил второй, склонив голову и приложив ладонь к груди. — Имя, достойное оазиса в пустыне.

Следующие два часа превратились в какой-то сюрреалистичный балет. Разговор должен был идти об инвестициях в новый логистический терминал — скучные цифры, риски, проценты и гарантии. Но стоило мне вставить хотя бы пару фраз — простых, но выверенных, из тех, что я годами писала в рекламных концептах для «Апекса», — как инвесторы замирали. В их глазах мои слова звучали как откровение высшего разума.

Я слегка наклоняла голову, потягивала из хрустального бокала тёмно-рубиновое вино — один бокал которого стоил больше, чем вся моя бывшая месячная зарплата, — и чувствовала себя богиней, сошедшей на землю.

— Ваша спутница обладает не просто редкой эстетикой, Глеб, — тихо проговорил араб ближе к концу ужина, подписывая предварительный протокол намерений прямо на салфетке. — В ней есть глубина и энергетика истинной власти. С такими женщинами заключают только великие сделки. Завтра утром мои юристы переведут первый транш.

Глеб не выдержал и поперхнулся водой, и я его прекрасно понимала. Насколько мне было понятно с его слов, эту сделку он готовил более четырёх месяцев и ожидал, что закроет её не раньше чем через полгода, а тут…

И всё потому, что рядом с ним сидела я. И это не было моими собственными фантазиями о собственном величии — так сказали его партнёры. Впрочем, и возражать мне не хотелось.

В его глазах, когда он сейчас смотрел на меня, горячее вожделение смешивалось с откровенным поклонением. Я стала для него не просто красивой куклой — я стала его главным артефактом, его защитой и талисманом.

«А ведь ещё вчера… — на секунду пронеслась в голове мысль, от которой во рту стало горько. — Ещё вчера я судорожно ловила каждый взгляд Вадима, пыталась соответствовать его "энергетике успеха" и пила растворимую бурду из кулера».

«Я не вернусь туда, — жёстко прошептала я про себя, выключая звук на телефоне и убирая его глубоко в сумку. — С меня хватит маленьких радостей для маленьких людей».

Ужин подходил к концу. Гости попрощались, осыпав меня напоследок тонной изысканных комплиментов и приглашений, которые были весьма и весьма интересными. На мгновение я даже задумалась о переезде в более жаркие страны, но тут же поспешила себя отдёрнуть. Мне и тут хорошо, хотя, учитывая произошедшее, мне теперь, наверное, везде будет хорошо.

Тем временем мы с Глебом вышли на прохладный воздух к парадному входу «Империи».

Свежий октябрьский ветер ударил в лицо, немного трезвя от дорогого вина. Возле тротуара нас уже ждал чёрный, отполированный до зеркального блеска «Майбах» Глеба. Личный водитель мгновенно выскочил из салона, распахнув заднюю дверцу.

Глеб повернулся ко мне. Его глаза горели лихорадочным, опасным огнём. Он взял мою руку, прижал её к своим губам и слегка задержал дыхание:

— Вероника… Вы совершили сегодня настоящее чудо. Я не знаю, откуда вы появились в моей жизни, но я не хочу вас отпускать. Давайте поедем ко мне? У меня отличная коллекция вин в загородном доме, шикарный вид на реку… Я хочу показать вам свой мир.

Он наступал. Уверенно, по-мужски — как тот, кто привык брать от жизни всё, что захочет.

И вот тут у меня внутри громко взвыла сирена тревоги.

«Домой?! К его дому?!»

Нет, к такому я точно не была готова. И, видимо, что-то такое настолько ярко отразилось на моём лице, что Глеб тут же переобулся и предложил для начала хотя бы подвезти меня.

Вот только мне и от этого предложения поплохело.

Перед глазами мгновенно всплыла моя съёмная хрущёвка на рабочей окраине. Обшарпанный подъезд с запахом жареной рыбы и сырости, протекающий потолок в прихожей, старенький диван и дворник дядя Коля с лопатой у мусорных баков.

Если он увидит, ГДЕ живёт его «богиня с европейским лоском», вся хрупкая, идеальная иллюзия рухнет в ту же секунду. Никакой Морок не скроет облупленную краску на стенах моего подъезда. Нельзя показывать корону там, где воняет помойкой.

Я мягко, но решительно выдернула свою ладонь из его пальцев.

— Глеб… — я чуть накренила голову и подарила ему такую загадочную, едва уловимую полуулыбку, от которой он буквально подскочил на месте. — Вы слишком торопите события. Настоящие драгоценности не отдают свои тайны на первом же ужине.

— Но Вероника… — настойчиво шагнул он ближе, пытаясь обнять меня за талию. — Я просто хочу убедиться в вашей безопасности!

Ага, а ещё узнать адрес, по которому меня можно подкараулить. К такому я явно не была готова. Нет, Глеб мне нравился, даже очень — точнее, его внимание мне льстило, но…

— Нет, — мягко, но так твёрдо отрезала я, что он невольно замер. — Моё такси уже подъезжает. И я предпочитаю возвращаться одна. Уверена, что если судьба к нам благосклонна, то она обязательно сведёт нас вновь.

Это было многозначительно и загадочно, и, видимо, настолько глупо, что мужчина даже не решился возразить.

Я развернулась, на ходу вызывая через приложение премиум-такси до соседнего, пафосного жилого комплекса — чтобы он, не дай бог, не проследил за моей настоящей машиной, — и быстрыми, грациозными шагами пошла к подъезжающему беглому седану.

Глеб остался стоять у своего «Майбаха» — растерянный, абсолютно сокрушённый, но с такой дикой, нечеловеческой жаждой в глазах, что мне стало почти жутко. Я оставила его голодным. Я заставила его мечтать обо мне ещё сильнее.

Опустившись на кожаное сиденье такси, я назвала водителю адрес соседней улицы, чтобы пройти остаток пути пешком по темноте, и откинулась на подголовник.

Дверь закрылась, отсекая шум улицы. Я закрыла глаза.

Сердце колотилось в рёбра, как пойманная птица. Внутри всё горело от дикого, ненасытного восторга. Я сбежала, выкрутилась, сохранила маску и одержала абсолютную победу на всех фронтах.

«Договор скреплён, Вероника… Завтра ты проснёшься богиней», — прозвучал в голове далёкий, бархатный голос Адрамелеха.

Я достала из сумки маленькое карманное зеркальце, повернула его к свету уличных фонарей и посмотрела на своё отражение.

Из стекла на меня смотрела Вероника Полинская. Слегка уставшая, с размазавшейся в уголках глаз тушью и искусанными губами. Я сама видела себя всё такой же, вот только мир вокруг кардинально поменялся.

Глава 9

Адрамелех

Ночь над миром смертных дышала сыростью и холодным, липким унынием, но в чертогах Самаэль время и погода текли по иным законам. Зеркальные воды священной чаши колыхались, отражая в своих глубинах очертания сияющего, но насквозь фальшивого мегаполиса. Забавное место со странными законами: чем больше блеска, тем меньше за ним скрывается смысла и чего-то действительно ценного. Владыка Адрамелех лениво перебирал струи астрального огня, заставляя их вспыхивать лазурными и золотистыми искрами, и созерцал свою новую подопечную. Вероника ехала на заднем сиденье такси, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Её сердце колотилось, как у пойманной в силки птицы, а по венам бурлил густой, сладкий, смертоносный яд — Гордыня. Адрамелех видел её насквозь. Видел, как распускался за её спиной пышный, сияющий астральный хвост из тысячи голодных павлиньих глаз. Каждый восхищённый взгляд в «Панораме», каждое преклонение Глеба, каждая строчка от ослеплённых мужчин в её телефоне — всё это подпитывало гордость и самоуверенность Вероники. Она искренне верила, что одержала победу. Верила, что перехитрила весь мир, сбежав от Глеба у дверей ресторана и оставив его с диким, нечеловеческим голодом. Она мнила себя королевой, взлетевшей на самую вершину. Как же это было предсказуемо. И как же это было прекрасно в своей жуткой, древней эстетике. Сфера Самаэль всегда была зеркалом. Тёмным, безупречным кристаллом, очищающим дух от иллюзий мещанского смирения. Но смертные… о, смертные всегда совершали одну и ту же ошибку. Раз за разом они путали раскрытие силы с элементарным тщеславием, которым упивались, словно животные. Вероника думала, что маска — это и есть она сама. Она пила чужое подхалимство крупными, жадными глотками, не замечая, как с каждым таким глотком её собственное, истинное «я» становится всё более хрупким, тонким и уязвимым. Она презирала свой прошлый мир, стыдилась своей обшарпанной хрущёвки, выбросила из головы того единственного человека, который видел её настоящую, и строила свой новый замок из чистого хрусталя прямо над бездной. И древнее божество, как Владыка этой Клипы, не могло не испытывать мрачного удовлетворения. Ведь закон Самаэль незыблем: чем выше смертный взлетает на заёмных крыльях, тем сокрушительнее, страшнее и невыносимее будет падение, когда иллюзия достигнет своего пика и неизбежно расколется. Осколки зеркал всегда бьются внутрь. Они изрежут её душу в кровавые лоскуты, когда она с высоты рухнет обратно на холодный асфальт своей реальной жизни. Это будет жестоко. Это будет поучительно. Но где-то там, в самых глубоких, древнейших пластах бессмертной сути Адрамелеха, шевельнулась странная, почти забытая тень. За тысячи веков Он видел миллионы таких глупцов. Они ползали у Его ног, молили о блеске, получали его, ослепляли самих себя и в итоге разбивались вдребезги, оставляя лишь унылую гарь на алтарях. Всё это было до скуки однообразно. Но в этой девочке с карими глазами и запахом ванили на подбородке изначально было кое-что ещё. Была искра. Живой, чистый разум, способный создавать тонкие образы, искренняя способность любить и быть преданной. И какому-то уголку Его бессмертной души — той части тёмного учителя, что искала в смертных не просто материал для питательного бульона, а нечто большее, — совсем не хотелось смотреть на то, как она ломает себе хребет. Ему хотелось… да, как ни странно это звучало для Бога, для того, кого необразованные прозвали демоном, Ему хотелось, чтобы Вероника оказалась мудрее. Адрамелех хотел бы, чтобы она остановилась на самом краю. Чтобы она посмотрела в своё карманное зеркальце и увидела не только отблеск Его силы, но и собственную, настоящую власть. Чтобы она поняла: ей не нужна Его маска, чтобы заставить мир уважать себя. Ей нужно было просто перестать предавать саму себя и обесценивать тех, кто стоял за неё стеной. Он хотел бы, чтобы она прозрела без этой адской, разрывающей грудь боли и неизбежного падения в Бездну. Но Он не мог пройти этот путь за неё. Он лишь дал ей инструмент и начертал условия договора. Законы Вселенной нерушимы, и закон свободной воли не имеют права нарушать даже боги. Владыка перевёл взгляд на другой уголок зеркальной чаши. Там, в полумраке запертой пекарни, сидел упрямый, широкоплечий парень. Он сжимал в кулаке помятые билеты в кино, а в его груди горел тот самый свет — чистый, неискажённый, неприкосновенный. Он был единственным якорем, удерживающим Веронику над пропастью, хотя она сама только что с лёгкостью попыталась перерезать и этот канат. — Что ж, Вероника… — тихо прошептал Адрамелех в тишину своего чертога, лаская пальцами перья астрального павлина. — Завтра солнце взойдёт снова. Ты войдёшь в свой новый хрустальный замок «Арт-Медиа». Ты наденешь корону и заставишь своих обидчиков глотать пыль у твоих ног. Игра началась. Но помни: маска сияет только тогда, когда под ней ещё есть кому дышать. Не дай этому сожрать тебя раньше, чем ты поймёшь, кто ты есть на самом деле.

Вероника

Утро понедельника началось с тишины. С той особой, вышколенной, невероятно дорогой тишины, которая царит только на верхних этажах дорогих офисов. Здание «Арт-Медиа» встретило меня не шумом привычного опенспейса, а лёгким ароматом свежесрезанных лилий, полированного мрамора и бурчанием дорогой кофейной машины.

Охранник у турникетов выпрямился, словно на параде, и склонил голову, едва я шагнула в холл. Девушка на ресепшен с идеальным каре и белоснежной улыбкой вспыхнула лёгким румянцем, мгновенно выскочив из-за стойки, чтобы лично вызвать для меня VIP-лифт. Морок Адрамелеха не просто работал — он правил этим местом. Мой новый кабинет на сорок втором этаже оказался пространством из стекла и металла с панорамным видом на весь Сити. На полированном дубовом столе уже стоял новейший ноутбук, тончайшая папка с моим новым контрактом на триста тысяч оклада и пузатая чашка с горячим кофе с молоком, доставленным моей персональной ассистенткой, юной девчонкой по имени Катя, которая смотрела на меня с таким священным трепетом, словно я была древнегреческой музой, спустившейся в её отдел.

В десять утра в дверь постучали. На пороге появились Артур и Кристина. Они выглядели так, будто всю ночь готовились к этой встрече: выглаженные костюмы, идеальные укладки и абсолютная, почти собачья готовность угадывать любое моё желание.

— Вероника, доброе утро, — сладко пропела Кристина, аккуратно присаживаясь на край кожаного кресла напротив. — Мы не смеем отнимать у вас много времени, но генеральный директор просил передать вам наш самый приоритетный, самый скандально-бюджетный проект. У нас сегодня заходит весьма важный, но сложный и капризный клиент.

— Что за проект? — ровно спросила я, потягивая кофе и откидываясь на спинку кресла.

— Запуск сети премиальных ретрит-центров и линейки закрытых спортивных клубов, — подал голос Артур, и в его глазах блеснула заискивающая суета. — Они искали креативного директора, который сможет выстроить правильную философию бренда. Не просто «продать тренировки», а подать это как «эстетику европейского люкса, статус и энергетику успеха». Их прошлый исполнитель полностью провалил концепт. Клиенты безумно капризные, пафосные, но денег там достаточно. Да и генерального с ними что-то связывает.

«Эстетика европейского люкса… Энергетика успеха…» Внутри меня что-то тихо, мелко звякнуло. Знакомые формулировки прокатились по затылку холодной волной. Я слегка приподняла бровь, но лицо моё осталось безупречной, прохладной маской.

— Что ж, давайте посмотрим, что мы можем сделать, — произнесла я, вставая из-за стола и поправляя бежевый пиджак. — Не будем заставлять клиентов ждать.

Мы прошли по длинному стеклянному коридору. Катя распахнула перед нами массивную матовую дверь VIP-переговорной. В центре помещения за огромным столом из белого мрамора уже сидели двое.

Я шагнула через порог, на ходу доставая из сумочки тонкую ручку, и подняла взгляд. Воздух в груди на секунду застрял. За столом восседал Вадим. Всё в том же безупречно отутюженном шёлковом шарфе, с идеально уложенной чёлкой, набриолиненной до зеркального блеска, и с той самой заносчивой, вальяжной позой успешного мужчины, которую он отрабатывал перед зеркалом годами. А рядом с ним, кокетливо закинув ногу на ногу и демонстрируя высушенные в залах лодыжки, сидела та самая Стелла. Восемьдесят тысяч подписчиков, губы за бешеные тысячи рублей, надутые так, что она едва могла сомкнуть их, и взгляд лисицы, привыкшей получать всё за чужой счёт. Вадим выглядел слегка нервным. Он судорожно поправлял манжеты своего дорогого пиджака — того самого, на который я полгода назад добавляла ему со своих отложенных на ремонт денег, — и перебирал распечатанные брифы. При нашем появлении оба синхронно поднялись из-за стола.

— Добрый день, — Вадим обернулся, натягивая свою самую белозубую, профессиональную улыбку из рекламы отбеливающих полосок, готовясь качать права и объяснять очередному «наёмному персоналу», как именно нужно продавать его бесценную «энергетику». Он поднял глаза. Его взгляд скользнул по моей фигуре в бежевом брючном костюме, поднялся выше, зацепился за моё лицо… И Вадим замер. Его белозубая улыбка споткнулась и буквально съехала набок. Глаза медленно, неумолимо расширились. Он моргнул раз, другой, судорожно сглотнул подступивший к горлу комок и так и остался стоять с полуоткрытым ртом, забуксовав на полуслове. По его лбу, прямо у идеально уложенной чёлки, выступила мелкая испарина. Он смотрел на меня так, словно перед ним открылись врата небесные, а из них вышагнуло чистое, ослепительное, недостижимое божество.

В его глазах не было ни капли узнавания. Ни единого грамма! Он не видел перед собой ту самую Нику, с которой встречался полгода. Не видел девчонку, которой ещё четыре дня назад сунул помятую сотку на столик в кафе, читая лекции про «огуречную воду», «лишний вес» и «душевную подружку».

Для него я была абсолютной, недосягаемой Вероникой Полинской — Креативным Директором миллионного холдинга, женщиной из высшей лиги, перед которой он мгновенно почувствовал себя ничтожной, жалкой малявкой. Стелла рядом с ним, ощутив, как резко изменился воздух в комнате, попыталась подать голос, привычно надув губы и поправив волосы, но Вадим даже не повернул головы в её сторону. Он буквально затаил дыхание, смотря на меня с таким диким, рабским, пресмыкающимся восторгом, от которого во рту становилось сладко и тошнотворно одновременно.

Они меня не узнали. Они были в моей власти.