«Красный огонёк: Завтра»

Глава 1. Он

Глава 1. Он

После той прогулки в парке, после первого робкого «да», сказанного ею себе, внутри Эвы поселилось новое, прежде незнакомое чувство. Она назвала его «жгучим желанием заботиться». О ней. О той самой чумазой девочке, что всё ещё сидела на земляном возвышении где-то глубоко в сердце и ждала. Ждала, когда её наконец-то услышат.

И Эва приняла решение: она больше не будет отмахиваться. Она будет слышать. Каждый внутренний позыв, каждое тихое желание — больше не отметались ею, как раньше, с привычным «ой, да ну, не сейчас, не до этого». Она теперь отвечала: «Хорошо. Ты хочешь прогуляться? Мы прогуляемся. Ты хочешь это платье? Мы его купим».

Это не было вседозволенностью. Это была гармония. Медленное, но верное налаживание связи с собственной душой. И каждый раз, когда она исполняла очередное желание — пусть даже самое крошечное, — внутри что-то теплело. Словно крохотный уголёк разгорался в груди, освещая то, что годами лежало в темноте.

Там, в зале, сотканном из света и тишины, за каждым её шагом наблюдали.

Одни Великие Души создавали условия. Их задача была — создавать пространство выбора. Посылать те испытания, в которых душа оказывается на перепутье. Где можно уйти в регресс, спрятаться от боли и замолчать. Или — услышать себя, свои истинные желания и сделать шаг вперёд.

Другие Великие Души верили в неё. Они не могли говорить с ней напрямую, но они могли вложить свою веру и любовь в её собственный внутренний голос. И теперь, после всех проработок, после встречи с чумазой девочкой внутри себя, Эва наконец-то научилась слышать этот голос ясно. И приняла решение следовать ему.

Раньше она жила иначе — сначала делала, а потом разбиралась, её это или нет. Теперь она слушала себя. И частью этого внутреннего голоса была незримая энергия тех, кто поддерживал и направлял её.

И однажды внутри неё проснулось простое, тихое желание — попробовать петь. Она не знала, куда идти, где искать учителя, как вообще это делается. Но теперь это было не «пойду попробую, а там видно», а истинное, глубинное желание, исходящее из самого центра её обновлённой души. Из того самого «я», которое она недавно спасла из землянки.

И повинуясь этому желанию, она вышла из дома и поехала в самый центр города. Туда, где сегодня было особенно шумно.

Площадь

Это был День города. Июньское солнце заливало проспекты, но не приносило радости — воздух был густым и душным, пропитанным испарениями асфальта и запахом уличной еды. Город шумел, наполненный до краёв.

Люди текли по тротуарам сплошной рекой. Целыми семьями, большими компаниями, парами и поодиночке. Одни двигались вперёд, другие — назад, и в этом хаотичном движении не было единого ритма. Скорее — множество маленьких ручейков, которые то сливались, то разбегались в разные стороны. Кто-то шёл медленно, лениво, растягивая удовольствие. Кто-то, наоборот, торопился, расталкивая прохожих. Смех, обрывки разговоров, детский плач — всё смешалось в один сплошной гул.

Эва шла одна. Это было её привычное состояние. В этом плотном, душном скоплении чужих тел и чужих жизней она чувствовала себя посторонней. И это было хорошо. Только в одиночестве не нужно было притворяться.

Она двигалась медленно, позволяя толпе обтекать её. Где-то далеко впереди, на центральной площади, грохотала музыка. Этот звук, резкий и мощный, словно прорезал духоту. И что-то внутри Эвы отозвалось. Тот самый внутренний голос, который она теперь училась слышать, вдруг толкнул её вперёд. «Иди. Посмотри».

И она пошла. Протискиваясь сквозь плотную массу людей, лавируя между семьями с колясками и шумными подростками, она пробиралась к сцене. Чем ближе она подходила, тем громче становилась музыка. И тем сильнее внутри неё самой что-то начинало резонировать с этими звуками.

И тут она увидела их. На сцену выходили музыканты — пятеро парней и три девушки. Первое, что бросилось Эве в глаза — их одежда. Парни были в джинсах, но на ногах у них красовались самые настоящие онучи и лапти. Сверху — белые, расшитые рубахи. А в руках они держали гитары. Не просто инструменты — оружие, готовое выстрелить звуком.

«Что за бред?» — мелькнуло у Эвы в голове. Но прежде чем она успела усмехнуться, к парням выбежали девушки. Они были в длинных, почти до пят, белых рубахах с разрезами по бокам, босые, с распущенными волосами. В них не было ни капли кокетства. Только лёгкость, свобода и какая-то древняя, позабытая чистота.

Грянул мощный, роковый аккорд. Гитары взревели так, что завибрировало в груди. А затем в эту роковую стену звука вплелись женские голоса. Они пели что-то аутентичное, на старом, почти забытом языке — слов было не разобрать. Но это было и не важно. Энергия, которая шла со сцены, была невероятной. Это был сплав дикой, первобытной силы и современной мощи. Лапти и рок. Фольклор и электричество.

Эва замерла. Она стояла, забыв дышать, и смотрела на сцену широко раскрытыми глазами. И в этот момент в голове, перекрывая грохот музыки, пронеслась мысль: «Я хочу быть с ними. Они какие-то волшебные». Это было не восхищение. Это было узнавание. Словно её душа, много жизней назад сражавшаяся в других битвах, вдруг узнала своих.

Концерт закончился, а Эва ещё долго стояла на площади. Весь оставшийся вечер она была наполнена этими странными звуками. Они звучали в ней, заглушая привычную тревогу. Что-то невероятное вошло в её жизнь.

Репетиция

Прошло несколько дней. Эва снова вернулась к своей рутине — работа, дом, редкие встречи. Но та картинка со сцены не отпускала. И всё бы так и осталось просто воспоминанием, если бы не случай.

Однажды знакомая девушка, с которой Эва иногда общалась, предложила встретиться. А когда они уже договорились о времени, вдруг спохватилась: «Ой, слушай, мне надо сначала на репетицию забежать. Совсем забыла. Давай со мной? Там быстро, я отрепетирую — и пойдём по делам». Эва удивилась. Какая репетиция? Где? Но девушка лишь загадочно улыбнулась: «Увидишь».

Дом культуры встретил их запахом старого дерева и пыльных кулис. Подруга провела Эву в большой актовый зал. Здесь уже кипела своя, невидимая зрителю жизнь. В полумраке угадывались ряды пустых кресел. Звукорежиссёр колдовал над пультом, выставляя уровни. Софиты на сцене горели вполсилы, выхватывая из темноты то одну, то другую фигуру.

Парни уже были на сцене. Кто-то тихо бренчал на гитаре, разминая пальцы. Скрипач, прижав инструмент плечом, извлекал из него длинные, тягучие ноты — не мелодию, а так, пробовал воздух. Все чего-то ждали.

— Сейчас девчонки соберутся, и начнут, — шепнула подруга, усаживая Эву в одно из кресел где-то в середине зала. — Сиди тихо, не светись! Я скоро.

И исчезла за кулисами.

Эва села, ещё не понимая, куда попала. Но когда на сцену вышли те самые парни с гитарами, а вслед за ними выбежали девушки в длинных белых рубахах, — сердце ёкнуло. Это были они. Те самые, с площади. Она не верила своим глазам. А когда одна из девушек запела и Эва узнала в ней свою знакомую — её челюсть буквально упала.

Всё встало на свои места. Вот почему она была здесь. Вот что это была за «репетиция». Эва сидела, вжавшись в кресло, и боялась дышать. Она снова была там — в том самом потоке чистой, неразбавленной энергии. И снова, как на площади, мир вокруг перестал существовать. Не было ни проблем, ни тревог, ни бесконечных мыслей о будущем. Только музыка, голоса и этот странный, ни на что не похожий ритм.

Когда репетиция закончилась, Эва бросилась к подруге. Слова лились из неё потоком — бессвязные, восторженные, полные изумления. «Как ты могла скрывать? Почему я не знала? Это же что-то невероятное!»

Подруга рассмеялась. «Да как-то не приходилось к слову. А ты хочешь попробовать? У нас сейчас как раз ищут вокалисток».

Эва опешила. «Я? С вами?» Мысль казалась абсурдной и прекрасной одновременно. «Но я не знаю нот. Я даже не понимаю, о чём вы поёте, — выговорила она наконец. — У меня такое ощущение, что вы просто договорились одновременно мычать: сначала „а“, потом „у“, а потом вместе. И получается красиво. Но я не знаю, как это делать».

Подруга улыбнулась. «Тексты есть. Прям со смыслом, — она сделала паузу, глядя на изумлённое лицо Эвы. — Приходи на репетицию, и всё узнаешь. Тетрадку не забудь».

И Эва, всё ещё не веря в происходящее, пошла.

Они вышли из зала и направились вглубь здания. Подруга остановилась перед неприметной дверью и, обернувшись к Эве, тихо сказала: «Только ты не пугайся. Она строгая, но справедливая. И пой, как чувствуешь». С этими словами она толкнула дверь.

Эва ожидала увидеть что угодно — может быть, кабинет с нотами и портретами композиторов на стенах. Но то, что открылось её глазам, меньше всего напоминало официальное место.

Это была комната, но комната эта была словно из другой эпохи. Вдоль стен тянулись настоящие, сложенные из бревна палати. В углу, занимая почти четверть пространства, стояла большая русская печь — не бутафорская, а самая настоящая, с чугунной заслонкой и лежанкой. На лежанке — лоскутное одеяло. На полу — домотканые половики. На стенах — расшитые рушники. Пахло деревом, сухими травами и воском. Это было не просто помещение для репетиций. Это был островок той самой старой Руси, песни которой они пели.

За старым фортепиано сидела немолодая женщина. У неё были пронзительные, очень внимательные глаза и спокойные, точёные руки. Подруга подтолкнула Эву вперёд: «Вот, это та самая девушка, о которой я говорила. Хочет попробовать петь».

Женщина подняла глаза. Несколько секунд она молча смотрела на Эву, словно что-то в ней прочитывая. А потом спокойно и без лишних церемоний сказала: «Ну, давай послушаем».

Так Эва начала ходить.

Репетиции у девушек проходили по-разному. Иногда они собирались у фортепиано, и художественный руководитель работала с кем-то одним. Она усаживала девушку перед собой и начинала её распевать. Просила вступать снова и снова, добиваясь не просто чистой ноты — нужной эмоции, нужной подачи.

— Ещё раз. Теперь глубже. Теперь светлее. Теперь так, словно ты не поёшь, а говоришь с Богом.

И девушка вступала. Снова. И снова. И снова. Порой это доходило до десятков повторений одной и той же строки. Со стороны могло показаться, что это изматывает. Но странное дело: никто не уставал. Наоборот — в этом повторении, в этом поиске идеала было что-то гипнотическое. Что-то, что заставляло всех, кто сидел рядом, затаив дыхание, ждать: вот оно, сейчас. И когда художественный руководитель наконец замолкала и кивала — «да, теперь верно», — по комнате пробегал почти осязаемый вздох облегчения и радости.

Но бывали и другие репетиции. Те самые, после которых Эва выходила, не в силах говорить. В такие вечера их усаживали в кружок. Выключали свет, оставляя лишь маленький огонёк — свечу или тусклую лампу, едва разгонявшую тени. И в этой полутьме, в тишине, где слышно было только дыхание, художественный руководитель начинала рассказывать.

Она рассказывала о песне, которую им предстояло спеть. Не о нотах и не о партиях — о сути. О чём она. Про что. Откуда взялась.

— Вот эту пели, когда молодую девушку собирали замуж, — говорила она. — А вот эту — когда военных встречали с победой. Вот эту — на покосе, когда урожай собирали. А эту — когда гостей вели в дом.

И Эва вдруг поняла: у них, у тех, кто жил до неё, на каждый случай жизни была своя песня. Не для сцены — для жизни. Не чтобы развлечь — чтобы прожить. Проводить, встретить, оплакать, отпраздновать. Всё было освящено звуком.

Однажды художественный руководитель, перед тем как начать запев, обвела девушек долгим взглядом и сказала негромко, почти буднично:

— Это старая песня. Бытовая. О том, как жили наши прабабки. Замуж выдавали не по любви — по родительскому расчёту. У него дом справный, скотина водится — значит, судьба твоя решена. А до чувств дела никому не было. Терпи. И она терпела. Муж пил, бил, обесценивал всё, что она делала. Дети, хозяйство, работа от зари до зари — всё на ней. А он приходил пьяный и снова бил. И однажды она не выдержала.

Она замолчала, глядя куда-то поверх голов, словно видела то, о чём говорила.

— Я сама записывала эту песню. Ездили в экспедиции, в такие глухие деревни, где, кажется, сама жизнь уже кончилась. Дома покосившиеся, пустые глазницы окон. Спрашивали: где у вас тут бабушка какая-нибудь, долгожительница? И находили. Еле-еле матушка ходит. Сухонькая, слабенькая, зубов нет. Мы к ней: спой нам, бабушка, какие песни пели? А она смотрит на нас и отвечает: „Да какие песни... Как жили, так и пели“.

Художественный руководитель перевела дыхание. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают лампы.

— И она начинала петь. Беззубым ртом, тихо-тихо. А я включала магнитофон и записывала. А потом, когда возвращалась из этих экспедиций, садилась за фортепиано и раскладывала каждую ноту. Каждое слово переслушивала, прописывала. Собирала по крупицам то, что они, не зная нот и грамоты, пронесли через всю жизнь.

Она кивнула девушкам, и они запели.

Солнышко низёсенько,

Да низёсенько…

Милка мой близёсенько,

Да близёсенько…

Мил не пьян идёт,

Шатается.

Мил ко стенке

Прижимается,

Да прижимается…

Мил ко стенке,

Мил ко в дом…

Жена мужа да не возлюбила,

Да не возлюбила…

Острым ножичком ударила.

На окладе сердце умерло.

Голоса стихли. Последние слова повисли в воздухе, и никто не решался их нарушить. Эва сидела, не шевелясь. Внутри у неё всё сжалось в тугой, холодный ком. Она не могла объяснить почему, но эта песня, спетая тихими, почти молитвенными голосами, вдруг встала где-то внутри, словно тень. Словно предостережение, смысл которого ей ещё предстояло понять.

Она вышла с репетиции опустошённая и наполненная одновременно.

Но были и совместные репетиции. Те, где к голосам добавлялись гитары и где рождалось то самое, неповторимое звучание, которое так поразило Эву на площади.

Парни приносили с собой не только инструменты, но и странные, ни на что не похожие сэмплы — обрывки мелодий, рифов, ритмических рисунков. Они выстраивали каркас, пробовали то мажор, то минор, спорили, бренчали что-то под нос. Это могло длиться часами. И со стороны порой казалось, что ничего не получается. Что гитары звучат сами по себе, а голоса девушек — сами по себе. Не хватало той самой искры.

Но художественный руководитель терпеливо ждала. Она знала, что симбиоз не случается по щелчку. Что нужно время, чтобы электричество гитар не перебило глубину голосов, а мощные женские распевы не заглушили тонкий гитарный нерв. Чтобы одно не спорило с другим, а дополняло. Рождало нечто третье. Нечто большее, чем просто сумма инструментов и вокала.

И вот, после долгих проб и десятков повторений, наступал момент. Тот самый. Когда всё вдруг вставало на свои места. Гитары вплетались в голоса, голоса прорастали сквозь гитарные рифы. И в комнате случалось таинство. Словно рождалось какое-то сверхсущество, сотканное из звука и смысла.

Этноночь

Коллектив набирал популярность. Их странный, аутентичный фольклор в роковой обработке пришёлся ко времени. Люди истосковались по глубине. Их приглашали на городские праздники, на частные вечеринки, на фестивали. И вот, одним августовским вечером, они выступали на Этноночи.

Это было таинство. Не на открытом воздухе — в большом, очень высоком зале на втором этаже старого здания. Сцена здесь была устроена непривычно: она поднималась выше человеческого роста, так что артисты оказывались где-то на уровне глаз стоящих зрителей, а потолки уходили вверх ещё метров на пять. От этого пространство дышало, и звук в нём рождался объёмный, свободный, словно в храме. Для зрителей это создавало эффект полного погружения, для артистов — удобство: за сценой располагались помещения, где можно было переодеться и подготовиться, не мешая публике.

Зал был полон. Собралось больше сотни человек. Многие пришли в аутентичной одежде, с бубнами и флейтами. Люди водили хороводы, пели старинные песни, и грань между артистами и зрителями стиралась. Это было не выступление — это было единение душ.

И в этот вечер ей доверили запевать.

Эва этого не ждала. Когда на одной из репетиций художественный руководитель объявила, что в новой шуточной, хороводной песне запевать будет она, внутри у неё всё оборвалось. Ей показалось, что она ослышалась.

— Я? Нет. Подождите. Я не смогу. Я не готова.

Слова вылетали раньше, чем она успевала думать. Её буквально накрыло паническим страхом. Не просто волнением — тем самым глубинным, въевшимся в позвоночник ужасом, который годами заставлял её не высовываться и не проявляться. «Я всё испорчу. Я забуду слова. Я вступлю не там. Я всем всё запорю». В голове пронеслась сотня вариантов неминуемого провала, один страшнее другого.

Это была не скромность. Это была та самая броня, которую она годами носила. Броня, говорившая: «Сиди тихо. Не светись. Будь удобной. Не смей выходить вперёд». И сейчас от неё требовалось сделать ровно обратное. Выйти. Запеть. Не ошибиться в первой же ноте.

Она сопротивлялась. Говорила, что не готова, что пусть лучше кто-то другой. Но художественный руководитель лишь покачала головой: «Попробуй. Просто попробуй».

И она попробовала. Сначала на репетициях — тихо, неуверенно. Потом всё смелее. Песня была бойкая, энергичная, и с каждым разом Эва чувствовала, как внутри что-то отпускает. Но до конца страх так и не ушёл.

На Этноночи, когда они вышли на сцену, её снова накрыло. Сердце колотилось где-то в горле. «Господи, зачем я согласилась? Я же не смогу». Но отступать было некуда. Парни взяли первые аккорды, и она, набрав в грудь воздуха, запела.

Чой ты, жинька, губы жмёшь,

И на ярмарку не йдёшь?

Одевай чоботы,

И на ярмарку иди!

И тут случилось то, чего она сама не ожидала. В какой-то момент исчез страх, исчезла сцена, исчезли мысли о том, правильно ли она стоит и туда ли смотрит. Остался только звук. Но он шёл не из горла — он шёл откуда-то изнутри, из самого центра, где ещё недавно сидела чумазая девочка и ждала.

Это пела уже не Эва. Это пела её душа — расправленная, освобождённая, наполненная искренностью и каким-то чистым, незримым светом. И этот свет заливал зал, проникал в каждого, кто стоял перед сценой. Люди ожили, задвигались, пошли в пляс. Песня подхватила всех, как волна.

Всех, кроме одного.

Он стоял в темноте, чуть поодаль от толпы, и не двигался. Не хлопал, не притопывал, не улыбался. Просто смотрел.

Но Эва этого не видела. В тот момент для неё не существовало ни зала, ни отдельных лиц, ни этого пристального взгляда из темноты. Был только абсолютный поток энергии, в котором она растворялась без остатка. Истинное наслаждение. Чистый кайф. Единение со всеми, кто пел, дышал и двигался вместе с ней.

Она была на своём месте. И она была счастлива.

Он

Этноночь осталась позади. Вспыхнувшая тогда эйфория постепенно осела, превратившись в тихую, ровную наполненность. Словно после долгого плавания наступил штиль. Вода спокойна, небо чистое. Внешне вроде бы ничего не происходит, но где-то глубоко, на самом дне, идёт своя, невидимая глазу жизнь.

Ансамбль стал для неё именно тем, чего ей не хватало всю жизнь. Пространством, где можно дышать. Где её принимали такой, какая она есть. Где не нужно было сжиматься до размера чужих ожиданий. Знакомые лица, знакомые песни, разговоры допоздна. Всё было родным, уютным, устоявшимся. Всё было хорошо.

В тот вечер она вернулась домой рано. За окнами валил снег, но в квартире было тепло. Эва переоделась, натянула толстые вязаные носки, залезла с ногами на диван. Налила чаю и просто сидела, глядя, как пар поднимается от кружки. Мягкий свет лампы, тишина, почти расстеленная постель за стеной. Ничего не болит, ничего не требует внимания. Можно просто быть.

И в этот самый момент зазвонил телефон.

Номер был незнакомый. Эва мельком взглянула на экран — кто бы это мог быть в такое время? — и, всё ещё ни о чём не подозревая, ответила.

— Алло.

В трубке зазвучал мужской голос. Низкий, бархатный, глубокий. Такой, от которого по коже побежали мурашки.

— Привет. Я сейчас подъеду к тебе. Выйди, пожалуйста. Я буду ждать внизу.

Эва замерла. «Кто это?» — спросила она, но в трубке уже были короткие гудки. Сердце забилось где-то в горле. Кто он? Откуда у него её номер? Почему она должна выходить? Разум кричал: «Не ходи. Это глупо. Это опасно». Но тот самый внутренний голос, который она теперь училась слышать, вдруг сказал: «Иди. Тебе интересно».

И она пошла. Накинула пальто, даже не застегнув его, и выбежала на морозный воздух.

У подъезда стояла большая чёрная машина. За рулём сидел бородатый мужчина. Он увидел её и помахал рукой, приглашая сесть. Эва на секунду замерла. «Господи, что я делаю? Сажусь в машину к незнакомцу ночью…» Но любопытство, как всегда, оказалось сильнее страха. Она открыла дверь и села.

В машине пахло бензином и немного маслом. Мужчина повернулся к ней. У него было открытое, располагающее к себе лицо — точёные скулы, короткая стрижка, небольшая аккуратная борода. Но главное, что поразило Эву, — это глаза. Небольшие, но очень выразительные и пронзительные. В них было столько спокойного, тихого света, столько доброты, что это окутывало, завораживало, снимало внутренние зажимы. От такого взгляда хотелось не защищаться, а наоборот — открыться.

— Привет, — сказал он и улыбнулся. — Я тебя увидел тогда, на Этноночи. И с тех пор не могу забыть. Я не мог ни на кого смотреть — только на тебя.

Эва слушала. Он говорил искренне, сбивчиво, словно слова вырывались сами. Восхищался её голосом, её энергией, тем, как она двигалась на сцене. Внутри у неё, где-то глубоко, затеплилась та самая надежда, которая бывает у всех девочек, — «а вдруг это он?». Но разум быстро взял контроль. Эва выслушала его и, выдержав паузу, задала вопрос, который вертелся на языке с самой первой минуты:

— Скажи, а тебя кто-то ждёт дома? Жена, дети?

Она надеялась на «нет». Она хотела, чтобы он рассмеялся и сказал: «Ты что, конечно нет». Но он замолчал. А потом спокойно и честно произнёс:

— Да. У меня жена и двое детей.

В машине повисла тишина. Но не спокойная, а звенящая, как натянутая до предела струна. Потому что внутри Эвы в этот момент рухнуло всё. Образ прекрасного, смелого, решительного мужчины — образ, который она, помимо воли, уже начала рисовать в своём сердце, — в одну секунду покрылся трещинами и рассыпался в прах. На его месте оказался просто человек. Жалкий. Никчёмный. Предатель.

И на смену надежде пришла ярость. Дикая, чёрная, мощная. Она вспыхнула мгновенно, как сухой порох. «Да какое ты имел право? — кричало всё внутри. — Как ты посмел?» Эва смотрела на него и чувствовала, как его лицо меняется. Те самые точёные скулы, выразительные глаза, свет и доброта — всё померкло. Он словно приуменьшался прямо у неё на глазах, становился каким-то невзрачным, потерявшим всю свою привлекательность.

— Зачем ты здесь? — спросила она, и голос её стал жёстким, как сталь. — У тебя есть те, кто ждёт тебя дома. Я услышала тебя. Спасибо за откровенность. До свидания.

Она дёрнула ручку двери.

— Подожди, — начал он. — Ты не понимаешь. Я не мог не приехать. Я пробовал. Честно. Продолжал работать, жить свою жизнь, делать всё, что должен. Но как только я закрываю глаза хотя бы на минуту — ты встаёшь передо мной. Я не могу ничего с собой поделать.

Он говорил что-то ещё, но Эва уже не слушала. Слова, которые должны были бы льстить, теперь резали по живому. Человек, который ещё минуту назад казался ей воплощением решимости и света, прямо на глазах превращался в слабака, не способного взять под контроль собственную жизнь.

Она вышла из машины, с силой захлопнула дверь и, не оборачиваясь, направилась к подъезду. Спина прямая, взгляд вперёд. Забрало опущено.

Всё должно было закончиться в тот самый момент. Но Эва ещё не знала, что он не из тех, кто сдаётся. И что их история только начинается.