Красный код. Том 5

Глава 1

Урицкого возили на «бьюике». Чёрный, длинный, с никелированной мордой и запасным колесом в нише крыла. Шофёр в кожаной куртке открыл нам заднюю дверь, Урицкий сел впереди, рядом с водителем, и всю дорогу говорил, не оборачиваясь. Его бледное лицо отражалось в лобовом стекле, а голос был жёсткий, с хрипотцой.

— Слушайте внимательно, повторять не буду, — сказал он, едва мы выехали со Знаменки. — Я и сам там был всего два раза. Но порядок там заведённый.

Мы с Левой переглянулись. Пошел инструктаж.

— Не курить за столом. Там курит только он. Остальные ждут перерыва.

— Что же, и пепельниц нет? — удивился я.

— За столом нет. Только для Хозяина.

Машина выкатилась на Арбат, потом на Смоленскую, за Бородинским мостом пошла Дорогомиловка, деревянная, с заборами и сиренью, и фонари стали реже.

— Второе. Надо пить. Нальют — пьёте. Тост — пьёте. Отказываться нельзя, он этого не любит, он считает, что непьющий что-то скрывает. Но пить медленно. Глоток, пауза. Пустую рюмку на стол не ставить, нальют сразу. Держите в руках, как бы рассматриваете.

— Ясно, — сказал Лёва и тихо вздохнул.

— Третье. Говорить, когда спросят. Отвечать коротко и по делу. Если не знаете — говорите: не знаю, товарищ Сталин. Он это любит больше, чем когда врут. Обращаться только «товарищ Сталин». Никаких «Иосиф Виссарионович», это для своих.

— А кто там свои? — спросил Лёва.

— Кто сегодня будет, не знаю. Обычно Молотов, Ворошилов, Калинин, Каганович, Микоян бывает. Жданов, когда в Москве. Теперь вот Ежов. — Урицкий помолчал. — Ежов будет точно. Он теперь везде. Стали звать нового московского секретаря, Хрущёва. Гопак танцует, когда выпьет. Это развлекает Хозяина. Хрущёв дурачка из себя строит, но он хитрый, осторожнее с ним. Лишнего не болтайте.

Шофёр притопил, мы поехали быстрее и совсем скоро оказались в Кунцево. Через пару минут свернули налево, на асфальтовую ленту, узкую, гладкую, совсем новую, и вокруг встал лес. Берёзы, сосны, кусты сирени у обочины, будто их здесь специально насажали.

Лёва сидел рядом прямо, руки на коленях. Я видел, как у него ходит кадык. Чата не было, переглядываться в темноте было бессмысленно, и я просто толкнул его локтем. Он толкнул в ответ. Это всё, что мы друг другу сказали.

Первый забор вырос из леса неожиданно. Высокий, глухой, тёсовый, окрашенный в зелёный, в тон соснам. Ворота. Будка. Фонари. Шестеро в форме НКВД: четверо с винтовками, двое с автоматами. Надо же, ППД. У охраны есть, а у армии нет. Все сплошь десятого-двенадцатого уровня, оружие на изготовку. Из будки вышел ещё один, в штатском, с папкой, и раскрыл её.

Штатский открыл заднюю дверь, посветил фонариком нам в лица, потом в бумаги, потом снова в лица. Сверил по списку, проверил удостоверения личности. На моей фамилии фонарик задержался.

— Ковалёв Николай Петрович. Командир взвода.

— Так точно.

Он посмотрел на мой орден, на петлицы, на кобуру. Протянул руку.

— Пожалуйста, сдайте оружие. Это ко всем относится.

Я выталищ наган из кобуры, отдал. Лёва отдал свой браунинг, маленький, никелированный, будто дамский. Урицкий отдал ТТ. Штатский записал номера, выдал нам деревянные жетоны с цифрой. Прямо как в гардеробе театра.

— Получите на выезде. Проезжайте.

Второй забор начался через двести метров. Ещё выше первого. За ним уже виднелся дом. Низкий, длинный, приземистый, весь крашеный той же зелёной краской, с верандами, с большими окнами, где горел свет. Дом прятался среди сосен, как будто стеснялся того, кто в нём живёт.

У вторых ворот машину остановили снова, и тут уже нас попросили выйти. Высокий, широкоплечий, с крупной головой и толстыми губами человек в гимнастёрке без знаков различия стоял у калитки и смотрел на нас так, как, наверное, смотрит на коров ветеринар.

Власик Николай Сидорович. Начальник охраны. Уровень 27. Отношение: подозрение.

Я его узнал. Он стоял в кабинете Сталина в первом моём сне, когда секретаря трясли из-за конверта.

— Прошу на досмотр, — проскрипел он. К нам подошли два румяных нквдэшника.

Я развёл руки. Один прошёлся ладонями по бокам, груди, карманам галифе, голенищам сапог.

Точно так же обыскали Урицкого с Левой.

Нас провели по дорожке, посыпанной песком. Вдоль дорожки горели фонари на низких столбиках, под ногами хрустело. Пахло сосной и жареным мясом. Где-то за домом лаяла собака, лениво, для порядка.

Внутри было тепло, даже душно. Прихожая с вешалкой, где висели плащи, одна кожанка, фуражки. Мы свои определили туда же. Дальше был коридор с ковровой дорожкой, и из-за двустворчатой двери шёл гул голосов и звяканье посуды.

Я ожидал дворца. Дворца не было.

Стены обиты светлым деревом, гладким, без резьбы. Мебели мало: диван в чехле, два кресла, круглый столик с пепельницей и графином. Видимо, сюда выходят на перекур. На стене Репин, «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Явно копия, не оригинал. Хотя я бы не удивился и настоящему Репину.

Зал был большой, с высоким потолком, камином, в котором горели дрова. Вдоль зала длинный стол, накрытый белой скатертью. Вдоль стены ещё один, отдельный, на котором под металлическими колпаками стояли блюда. Между блюдами бутылки, много, без этикеток и с этикетками, грузинские вина, водка в графинах, коньяк. У каждой винной бутылки стоял боржоми.

А над столом висели табачный дым и голоса.

Плашки вспыхивали одна за другой, и я едва успевал их читать.

Молотов Вячеслав Михайлович. Председатель Совета народных комиссаров СССР. Уровень 46. Отношение: нет данных.

Каганович Лазарь Моисеевич. Народный комиссар путей сообщения. Уровень 42. Отношение: нет данных.

Ворошилов Климент Ефремович. Народный комиссар обороны СССР. Уровень 43. Отношение: покровительство.

Ежов Николай Иванович. Народный комиссар внутренних дел СССР. Уровень 41. Отношение: ненависть.

О как! И чем же я так прогневал карлика? Орденом?

Ворошилов увидел меня первым. Он сидел у камина с бокалом, в белой гимнастёрке, увидев нас, поднял бокал и громко сказал на весь зал:

— А вот и мои соколы!

Все повернулись. Я вытянулся. Урицкий рядом со мной начал краснеть снова.

И тут я увидел его.

Он стоял у радиолы в углу, спиной к залу, невысокий, в сером кителе без петлиц, в мягких сапогах. Перебирал пластинки. Доставал из конверта, смотрел на этикетку, на свет, ставил обратно. Плашка над ним проступила серым пустым прямоугольником и погасла. Как и в прошлые разы.

Он нашёл, что искал. Поставил пластинку, опустил иглу. Зашипело, потом пошла музыка, грузинская, мужской хор, протяжно, в несколько голосов, полифония. Он постоял, послушал первые такты, наклонив голову, и только тогда повернулся.

— Пришли, — сказал Сталин. — Харашо.

Подошёл к Урицкому, пожал ему руку. Потом был Лёва, его он разглядывал чуть дольше, будто сверяя с чем-то. Подошёл ко мне.

Рука у него оказалась маленькая, сухая и тёплая. Левую он держал согнутой, прижатой к боку. Глаза были жёлтые, рябое лицо, рябины, которых не было ни на одном портрете, мелкие, частые, по щекам и по носу. Усы с проседью. Ростом он был ниже меня на полголовы.

— Ковалёв, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Так точно, товарищ Сталин.

— Какой малодой. И уже с орденом… Помню, помню, румынская граница. Сколько тебе?

— Двадцать пять.

Он кивнул и пошёл обратно к столу. Ничего больше не сказал.

А у меня в углу зрения развернулось:

Получен эффект «Ближний круг». Источник: не определён.

Харизма +2. Трезвый ум +2. Действие: до конца визита.

Внимание: эффект усиливает восприятие участника окружающими. Ошибки участника также воспринимаются острее.

Ага… Бафы все-таки работают. Значит, и дебафы тоже.

Я покосился на Лёву. Тот стоял и смотрел в пустоту перед собой. Зрачки у него расширились, он сглотнул, медленно моргнул и чуть заметно, одними губами, сказал: «Опа». Он тоже получил баф. Может, тот же. Может, другой. Спросить было нельзя.

— Садитесь, где хотите, — сказал Сталин, не оборачиваясь. — Еда там. Сами берите. Тут официантов нет, тут все сами.

— Ковалёв! — Ворошилов хлопнул ладонью по стулу рядом с собой. Он уже успел пересесть от камина к столу. — Сюда, ко мне. Садись, не стесняйся. Семён Петрович, а вы с Юницким вон туда, к Вячеславу Михайловичу, там свободно.

Молотов, сидевший в торце, посмотрел на наркома поверх пенсне так, что было понятно: командирский тон наркома ему не по душе. Но кивнул.

Я пошёл к отдельному столу. Поднял один колпак. Под ним лежали куски холодной отварной осетрины, белые, жирные. Под другим сациви, курица в ореховом соусе, густо-кремовом, с зёрнами граната поверх. Под третьим горячие пельмени в масле. Под четвёртым шашлык на шампурах, ещё шипел. Отдельно на блюдах зелень, редиска, сулугуни, лобио в глиняных горшочках, селёдка с луком, солёные огурцы, моченые яблоки, белый хлеб, чёрный хлеб, лаваш.

Положил себе кусок осетрины, ложку сациви и два огурца. Желудок взвыл. Я добавил кусок хлеба. Подумал и добавил ещё кусок хлеба и шашлык. Вернулся к Ворошилову.

Нарком посмотрел в мою тарелку и захохотал.

— Ковалёв! Что это за эклектика? И рыба и шашлык…

— Пусть ест что хочет, — сказал Сталин из своего угла. Он сел не во главе стола, а сбоку, ближе к середине, и все места вокруг него сразу стали главными — Нэ трогайте его, дайте поесть. Он же с дороги?

— Так точно, товарищ Сталин — я не послушал приказ Урицкого, принялся есть и говорить. — Девять часов летели, в ТБ-3 сильно трясло, без нормального обеда.

Семён Петрович через стол посмотрел на меня так, что я поперхнулся.

— Тагда не стесняйся, бери еще, налейте там ему.

Ворошилов налил мне в рюмку водки. Сам нарком обслуживает.

— Кто тамада? — спросил Каганович.

— Вячеслав, — сказал Сталин. — Он самый трезвый. Пусть смотрит, чтобы никто не жульничал.

Молотов встал. Поправил пенсне. Посмотрел в рюмку.

— Товарищи. Первый тост, как полагается, за хозяина этого дома…

— Нэ надо, — сказал Сталин. — За хозяина в конце. Начни с дэла.

Молотов кашлянул. Сбился на секунду, потом выровнялся, как поезд на стыке.

— Тогда за Лазаря Моисеевича. За метрополитен. Вчера, товарищи, в Москве открыли первую линию. От Сокольников до Парка культуры. Тринадцать станций. Мрамор, свет, эскалаторы. Буржуи в своём Лондоне сто лет строили, а мы за три года. За метрополитен имени товарища Кагановича!

— Ура, — сказал Ворошилов басом, мы чокнулись, выпили. Я забыл, что нужно по половинке и махнул всю. И сразу заметил внимательный взгляд Сталина, который даже не прикоснулся еще к бокалу с вином.

Водка прошла горячей дорожкой до желудка, и там, где по дороге должна была сделаться мягкой голова, ничего не случилось. Голова оставалась ясной, как утром после хорошего сна. «Трезвый ум», сколько бы там ни было сейчас, работал, дебафа не было.

Каганович встал, покраснел, развёл руками.

— Не моё это, товарищи. Это рабочих. Это все метростроевцы. Я только, так сказать, руководил.

И сел, довольный.

— Руководил, — повторил Сталин, глядя в свою тарелку. — Скромный. Лазарь у нас скромный. Его именем метро назвали, а он говорит «не моё». А кто говорил, что под Арбатом рыть нельзя, дома упадут? Ты говорил. А я сказал: рой. И вот, дома стоят.

— Стоят, товарищ Сталин, — подтвердил Каганович.

— Стоят. — Сталин отрезал кусок шашлыка. — Значит, ты был нэ прав.

Каганович вымученно засмеялся, я видел, что уши у него стали пунцовыми.

Пластинка кончилась, игла зашипела на последней дорожке. Сталин не встал. Власик, который сидел у самой двери, неслышно поднялся, подошёл к радиоле, перевернул пластинку и снова сел. Как будто его и не было.

Так прошли первые полчаса. Тосты, разговоры, недолгие перекуры. Сталин сам почти не пил, зато очень ловко дирижировал столом. Сталкивал людей лбами, подзуживал, осаживал. Все быстро поднабрались, перешли на повышенный тон. Больше всего цеплялся к другим Ежов. То к Ворошилову, то к Урицкому. Тут шло даже не ведомственное противостояние, а было что-то личное. Сталин этим всем ловко управлял, не допускал разрастания конфликта, но и не мешал выяснять отношения. Наблюдал и делал выводы.

После шести рюмок Ворошилов раскраснелся до свекольного. Он обнял меня за плечи, дохнул в ухо водкой и чесноком и громко, на весь стол, сказал:

— Товарищи! Кировцы не только борьбу японскую освоили, сделали новые маскхалаты и эти… разгрузки… но и стреляют как боги! Я сам видел. На четыреста шагов по ветру! А этот, — он тряхнул меня так, что звякнула рюмка, — этот у них лучший!

— Ты его нашёл? — спросил Сталин.

Ворошилов на секунду запнулся. Видно, вспомнил, что нашёл его не он, а ехать в Тирасполь его заставили.

— Мы, — сказал он. — Наркомат.

— Наркомат, — повторил Сталин. Отложил вилку, вытер пальцы салфеткой. — Лучший, говоришь. Пусть покажет.

Каганович перестал жевать. Молотов снял пенсне и стал протирать его краем скатерти.

— Товарищ Сталин. Не положено. Ночь, территория, посторонний с оружием. Я за это отвечаю.

Сталин даже не повернул головы.

— Николай, — сказал он, глядя в бокал. — Тут я все решаю.

Власик постоял. Лицо у него стало тёмное, губы сжались в одну толстую складку. Потом он отступил на шаг и сказал своему румяному у двери что-то короткое, одним словом.

А стол уже вставал. С грохотом стульев, с прибаутками, с шутками. Ворошилов первым, за ним Каганович, утирая усы, Молотов, аккуратно сложив салфетку. Вставали охотно, как школьники, которым отменили урок. Сидеть и пить они уже устали, а тут обещали развлечение.

Двор за домом оказался больше, чем я думал. Лужайка, подстриженная, мокрая от росы, уходила к соснам. Справа, на краю, стояла беседка, белая, деревянная, с островерхой крышей, вся в кустах сирени, и сирень в свете прожекторов казалась серой. Прожекторов было два, на крыше веранды. Они били в лужайку так, что каждая травинка отбрасывала тень, а за кругом света лес стоял чёрной стеной. Над лесом висело небо, тёмно-синее, с редкими звёздами. Пахло сиренью, сыростью и папиросным дымом. Где-то за забором опять лениво гавкнула собака.

Гости рассыпались по краю лужайки, кто с бокалом, кто с папиросой. Сталин во двор не спустился. Остался на крыльце, сел в плетёное кресло, которое кто-то вынес ему из дома, раскурил трубку и вытянул ноги.

Урицкий оказался рядом со мной. Взял меня за локоть, сжал пальцы и сказал, почти не разжимая губ:

— Справишься?

— Конечно, товарищ начальник управления.

— Можешь вне строя по имени-отчеству.

— Спасибо.

Я поискал глазами Лёву. Он стоял у крыльца, бледный, как бумага, и держался за перила, будто палуба под ним качалась. Я подмигнул. Лёва тяжело вздохнул. Как же не хватает чата!

— Товарищ Сталин, — сказал я громко. — Разрешите мой наган. Он у меня пристрелян. С чужим не ручаюсь.

Сталин кивнул, не вынимая трубки. Власик, не глядя на меня, махнул рукой, и румяный побежал к воротам по песчаной дорожке. Второй румяный отправился передвигать посты, чтобы случайно никого не зацепить.

А сам Власик расстегнул кобуру, вынул ТТ, оттянул затвор, дослал патрон. Встал у меня за спиной, шагах в трёх, чуть левее, держа пистолет стволом в землю.

— Если что, — прошептал он мне в затылок, ровно, без угрозы, будто сообщал погоду, — я сзади. Даже не думай наводить оружие в сторону крыльца.

— Понял, Николай Сидорович.

Всё это мне не нравилось. Вообще. Ни крыльцо за спиной, откуда на меня смотрел Сталин, ни Власик, ни Ежов, который стоял поодаль у беседки один, маленький, с рюмкой, и разглядывал меня, будто покупал. Но больше всего мне не нравилось, что стрелять по бутылкам на заборе в этот вечер выйдет просто цирк. Посмотрят, похлопают, Ворошилов будет орать «Мой!», а завтра никто не вспомнит. Каждый из сидевших за этим столом в своей жизни видел, как стреляют по бутылкам.

Значит, надо было показать то, чего они не видели.

— Товарищи, — сказал я, повышая голос, чтобы слышали и у беседки. — Стрельбу по стоящим бутылкам вы видели. Это любой ворошиловский стрелок на стрельбище покажет. Давайте по летящим.

Ворошилов захохотал и хлопнул себя по колену.

— Во! Слыхали?

Каганович крякнул. Молотов надел пенсне и посмотрел на меня впервые за вечер с интересом. Сталин вынул трубку изо рта, но ничего не сказал.

— Одновременно, — сказал Ежов возвращаясь от беседки.

Он подошёл ближе, в свет прожектора, и улыбнулся. Улыбка у него была мелкая, тонкая, уголками губ, и глаза в ней не участвовали.

— По летящим, товарищ Ковалёв, это, конечно, интересно. Но если по одной, так это у вас и в цирке шапито покажут. А вот если все разом… Вот это была бы стрельба!

Вот же гад…

Я посмотрел на Лёву. Лёва открыл рот, чтобы что-то сказать, и не сказал. Я кивнул ему: нормально, мол.

— Одновременно, — повторил я. — Хорошо. По шести бутылкам.

Румяный вернулся бегом. Протянул мне наган, рукояткой вперёд, и горсть патронов в бумажке. Я выдвинул барабан, проверил. Пусто. Зарядил семь патронов. Защёлкнул.

Румяный тем временем принёс бутылки. Шесть, пустых, тёмного стекла, винных. Так даже лучше, будут видны в свете прожектора. Поставил их на траву у крыльца.

— Разбирайте, товарищи, — сказал я.

Ворошилов взял первым, последнюю подхватил Ежов. Подкинул её на ладони, будто прикидывая вес.

— Встаньте в линию, — сказал я. — Вот здесь, вдоль дорожки. Лицом к беседке. По моему сигналу кидайте вверх, в сторону беседки. Вверх и немного вперёд, не выше крыши. Сильно не надо.

Они встали. Ворошилов с краю, ближе всех к беседке. Потом Каганович, Молотов, Урицкий, Лёва. Ежов последним, ближе всех ко мне.

Шестеро наркомов и начальников с пустыми бутылками в руках стояли вдоль дорожки, освещённые прожекторами, и ждали моей команды. Я подумал, что если бы мне в той, прошлой жизни кто-то показал эту картинку, я бы решил, что это мем, нарисованный в нейросети. И нарисованный криво.

Я встал боком к беседке. Ноги на ширину плеч, левая рука под правой, буду корпусом помогать. Власик сзади сделал шаг за мной, я слышал, как хрустнул песок.

Шесть бутылок. Семь патронов.

Я закрыл глаза на секунду. Открыл.

Активирован навык «Стрелковая подготовка» (уровень 5).

Режим: скоростная стрельба по движущимся целям. Условия: искусственное освещение, ночь, ветер слабый, справа налево.

Внимание: стрельба по нескольким целям одновременно повышает нагрузку. Риск ошибки возрастает с каждым выстрелом.

Мир сделался резче, такое ощущение, что Скайнет добавила мощностей на локацию в Кунцево. Края у всего проступили, как на хорошей фотографии. Я видел каждую бутылку в каждой руке. Видел, как у Молотова поблёскивает пенсне. Видел, что у Кагановича дрожит бутылка в руке, мелко, от выпитого. Видел, что Лёва держит свою слишком низко, а Ворошилов уже отвёл руку назад, как гранатомётчик на учениях.

Видел Ежова. Он стоял прямо, бутылка у бедра, и смотрел не на беседку, а на меня. С подляной в глазах.

Я поднял наган.

— Внимание, на три, — сказал я. — Раз. Два. Три!

Пять бутылок взлетели вверх. Разной высоты, разной силы, кривыми дугами, тёмные на тёмно-синем, вспыхивая стеклом в лучах прожекторов.

А Ежов бросил не вверх.

Он бросил вперёд. Сильно, от плеча, с разворотом, низко, по прямой, как бросают камень по воде. Мимо беседки, над самой травой, туда, где кончался свет прожекторов и начиналась чёрная стена сосен.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 5 ТОМ В БИБЛИОТЕКИ! ПРОДА УЖЕ ЗАВТРА.