Красный код. Том 4

Глава 1

Пальба оборвалась не сразу. Кто-то из погранцов выпустил ещё одну пулю, уже в пустоту, и только тогда Дейнека рявкнул своё «Отставить!», вслед за моим. Эхо покатилось над водой к румынскому берегу и там заглохло. Представляю, как сейчас на той стороне, в Варнице, продирают глаза их граничары и тянутся к биноклям.

Собака рвалась с поводка и хрипела. Проводник навалился на неё всем телом и, пятясь на локтях, оттащил за кусты, подальше от бугра. И ещё долго доносилось её рычание, переходящее в скулёж.

Коптильня молчала. У воды, где полыхнула вспышка, не шевелилось ничего. Да и не видно толком.

Дейнека подполз ко мне по мокрой траве, отдуваясь. Фуражку он где-то потерял, волосы прилипли ко лбу.

— Ну что, Коля, — прохрипел он. — Попали, нет?

— Ты мне скажи. Твои палили.

— Он по моим первый стрелял!

— С дисциплиной у тебя, Мирон… Ты уж не обижайся.

Дейнека засопел, но спорить не стал. Сам видел.

— И что будем делать?

— Сначала окружим. Потом думать.

Я перевернулся на бок и зашипел за спину, туда, где лежали мои:

— Фомин! Капустина с третьим — по камышу, левее, до самой воды. Чтобы вдоль берега вниз ни одна мышь не проскочила. Селивёрстова с первым — вправо, в обход коптильни, по бугру. Сесть сверху и держать. Никому не стрелять, ни при каких. Второе остаётся со мной. Снайперам приготовиться.

Тут конечно, плохо видно, но это лучше чем ничего…

— Есть! — Фомин отполз в темноту, и через минуту я услышал, как зашуршали, разбегаясь в стороны, две цепочки. Шуршали громче, чем мне хотелось бы. Но ползли быстро.

— А мои? — спросил Дейнека.

— Твои пусть держат вот этот склон, прямо перед нами. Если он будет уходить, пойдет на рывок, только по ногам! Предупреди своих.

— Ты мне тут не командуй, — буркнул Дейнека, но пополз к пограничникам.

В углу зрения горела красная рамка. Я скосил на неё глаза.

Время до рассвета: 0 ч 38 мин.

Тридцать восемь минут. Таймер тикал себе и тикал, равнодушный, как счётчик в такси. Сука такая. Интересно, что он считает полным рассветом? Первый луч или выход солнца целиком из-за горизонта.

Я прикинул, что будет через тридцать восемь минут. Станет светло. С того берега всё будет видно в бинокль, как на ладони: берег, коптильня и мы, лежащие в траве. И дальше одно из двух. Либо Лупу сообразит, что до света ему не дотянуть, и полезет в воду на рывке. Либо пойдет сдаваться. Ну и третий вариант — его придется брать с боем.

— Ион! — закричал я — Сдавайся. Ты окружен.

И сразу выстрел. Уже из самой коптильни. Бам, вжик… Из пролома стреляет, сука такая.

— Последний шанс даю!

Еще выстрел. Минус три патрона, отстреливаться еще может долго.

— Гнатюк, — позвал я.

Отделённый подполз, сопя.

— Здесь, товарищ командир.

— Кто у тебя самый быстрый?

— Шевчук. Бегает, як заяц.

— Шевчука в полк. Бегом. Доложить Олейникову: беглец обнаружен у старой коптильни ниже пирса, вооружён, стреляет, окружён. Просим подкрепление и врача. Всё. Пусть повторит.

Шевчук повторил, запинаясь, и ушёл в темноту, в сторону Суклеи. Я посмотрел ему вслед.

Пять километров до полка. Бегом, по огородам и балкам, это минут тридцать пять, если не подвернёт ногу в погребе, как Цыган. Пока Олейников дозвонится в дивизию доложить, пока тот отдаст приказ, пока соберут людей, пока они дойдут обратно… Час. Полтора.

А у меня тридцать восемь минут. Уже тридцать семь.

Вестовой был не за подмогой. Вестовой был для бумаги, чтобы потом, когда начнут разбираться, в рапорте стояло: командир взвода своевременно доложил и запросил подкрепление. Короче, жопу прикрыть.

Никто за меня ничего не сделает. Ни Олейников, ни Дейнека со своими нервными погранцами, ни система, которая стоит в углу и тикает.

Надо самому брать.

— Что задумал? — спросил Дейнека, подползая.

— Брать живым. Мне его живым надо, Мирон Захарович. И тебе тоже: мёртвый ничего не расскажет, а за мёртвого с тебя спросят не меньше, чем за убежавшего. Ещё не дай бог скажут, что мы так его дружков-контрабандистов прикрываем.

— Это верно. Как брать?

Я уже перевернулся на бок и шептал через плечо назад Фомину:

— Осветительные ракеты у тебя с собой?

— Да. Только три штуки.

— По команде пустишь в пролом. И сразу все бегом на коптильню. Не стрелять!

— А…

— Снайперы отработают хлеб.

Я пополз к Звонареву. Тот уже освободил прицел от защитного чехла, целился в сторону бугра. Рядом возился, раскладывался Опанас Гриценко. Два моих снайпера, две мои надежды.

— Семен, видишь его? — спросил я Звонарева

— Да, по грудь. Но плохо видно, надо ждать рассвета.

— В плечо сможешь попасть?

Семен облизал палец, поднял его вверх. Ветра не было, штиль.

— Смогу. Если посветлее станет.

— Опанас, а ты?

— Так точно, тащ командир. Дождаться бы рассвета.

— Вам солнце в глаза светить будет

— Поменяем позицию!

— Некогда. Фомин запускает ракеты и сразу стреляете. На раз, два, три. Трофим Ильич, слышишь?

— Да.

Я приподнялся на локтях, набрал в грудь воздуха.

— Лупу! Ион! Это командир Ковалёв! Брось винтовку! Слышишь? Это приказ! Мать тебя в Варнице ждёт! Никто тебя не тронет, если сам выйдешь!

От бугра ответили срывающимся визгом:

— Врёшь! Не подходи!

— Фомин, ракету готовь!

— Готово

— Раз, два, ТРИ!

Ракетница хлопнула над ухом. Белая звезда ушла к пролому, весь берег осветился мертвенным, неровным светом. БАМ, БАМ — это выстрелил Звонарев и сразу Опанас.

— Бегом! — заорал я, поднимаясь. Было страшно, но крик боли от коптильни мне сильно помог.

Взвод дружно вскочил, побежал к пролому. Кто-то даже крикнул “ура!”

Цыган почти сразу вырвался вперед, первый ворвался в пролом.

Ракета погасла, Фомин запустил вторую. Уже вверх.

— Взяли! — крикнул Цыган из темноты, — Товарищ командир, взяли!

— Живой? — спросил я, подбегая к коптильне.

— Да, глазами лупает.

Фуух… Пронесло!

***

В коптильне пахло старой рыбой и порохом. Цыган стоял на коленях над Лупу и держал его за здоровую руку, хотя держать было уже незачем. Беглец лежал на спине посреди глиняного пола, среди битых черепков и истлевших жердей, и смотрел в провалившуюся крышу, где серело небо. Глазами он и правда, моргал. Живой! Гимнастерка на правом плече почернела и намокла. Винтовка валялась в углу, отброшенная к стене.

— Его ж отшвырнуло, товарищ командир, — возбуждённо зашептал Цыган. — Я вбегаю, а он уже тут, на полу.

Я выгнал обратно прибежвший взвод, присел рядом. Лупу повёл глазами, не узнавая. Губы шевелились. Что-то по-молдавски, одно и то же слово, снова и снова. «Мама», кажется. Или я это придумал.

— Фомин! Пакет!

Старшина был уже рядом, рвал зубами обёртку индивидуального пакета. Мы распороли гимнастёрку. Пуля вошла сверху, под ключицей, ближе к плечу, и вышла сзади, через лопатку. Кровь шла ровно, не толчками. Артерия цела, жгут не нужен. Кость, похоже, тоже, а если и задета, то это уже Соломону Марковичу разбираться.

— Навылет, — сказал Фомин, накладывая подушечку на входное отверстие. — Повезло дураку.

— Это Звонарёв, — сказал сзади Гнатюк. Он стоял в проломе и тяжело дышал. — Опанас мимо стрельнул. Вон, в стенку, поглядите.

Над проломом в глиняной стене, на ладонь выше того места, где стоял бы человек, темнела свежее пулевое отверстие. Гриценко, который подошёл следом, посмотрел на неё и отвёл глаза.

— Промазал, тащ командир. Но это его дернуло от пули Звонарева. Вот и не попал.

— Звонарёв за двоих отработал, — согласился я.

В углу зрения мигнуло. Красная рамка, висевшая там всю ночь, дрогнула и погасла. На её месте проступила обычная, спокойная, золотистая.

Чрезвычайное происшествие «Опасный свидетель» снято. Объект задержан на советской территории.

Эффекты сняты. Справочное обслуживание восстановлено. Слотов квестов: 5 из 6.

Выполнено дополнительное условие: объект задержан живым.

Награда на выбор: повышение одной характеристики на 1.

— Интеллект (8) — Сила (7) — Скорость (6) — Харизма (4)

Дополнительно: особенность «Свой на границе» (отношение пограничных войск повышено; сведения погранзастав о нарушителях и контрабанде доступны участнику по личному запросу).

Начислено: 20 трудодней. Кошелёк: 349.

Я даже не стал думать. Интеллект. Восемь, ещё одна — девять. До десятки, до «Внушения», остаётся одна единица. Одна! А там Печора, Зоин отец, «тогда сделайте».

— Интеллект.

Интеллект: 8 → 9.

В голове будто открыли форточку в душной комнате. Ненадолго всё стало очень ясным и резким: запах пороха, мокрая глина, дыхание Фомина, серый свет в проломе. Я поймал себя на том, что за секунду перебрал три варианта, как оформить рапорт, и все три были лучше того, что я придумал бы вчера.

— Тим! — позвал я ИИ

— Слушаю!

Проверка сработала, нейросетка работает.

— Всё, — Фомин затянул последний узел. — Кладём.

Бойцы положили Лупу на шинель, взяли ее. Красноармеец от рывка застонал, дёрнулся и затих. Четверо взялись за полы и понесли.

— Вот, — сказал Фомин, глядя, как по сукну расползается тёмное пятно. — Хорошая была шинель. Позапрошлого года, ещё не ношенная толком. Теперь в стирку придется отдавать.

— Выпишу новую, Трофим Ильич.

— Хорошо бы еще пару биноклей, — оживился старшина. — И командирских сумок!

Вот так, да…. Дай палец — руку откусит.

Снаружи совсем посветлело. Небо над степью, за спиной, стало розоватым, а над рекой, над румынским берегом, ещё висела синяя муть и туман. Там, в тумане, кто-то стоял на валу у Варницы и смотрел на нас. Я не видел, но знал.

Дейнека ждал у бугра, отряхивая колени. Фуражку ему кто-то нашёл, и теперь она сидела на нём криво, мокрая и в глине.

— Ну, Коля, — сказал он. — Поздравляю! Чисто взяли.

— Без твоей собаки мы бы ещё до обеда по садам шарились, — поблагодарил я пограничника. — С меня причитается. Тир и стрельбище с автоматами, винтовками, могу позаниматься с твоими бойцами рукопашной борьбой…

Он хмыкнул, но видно было, что приятно.

Отношение: Дейнека Мирон Захарович — «настороженное» → «дружеское».

— Куда его теперь? — спросил он. — По-хорошему, нарушитель границы — наш.

— Он дезертир, это к особому отделу полка. Пусть Шалва Ираклиевич разбирается и с вашими связывается.

— Шалва, — Дейнека поморщился. — Ну, пусть.

— Пошли с нами, Мирон. Вестовой уже в полку, скоро машину вышлют. Отмоешься у нас, позавтракаешь по-человечески, а потом тебя на заставу отвезут. Рапорты начальству вместе напишем, чтобы в одно слово. Джульбарса вашего покормим, да и вас тоже.

— Ему можно не всякую еду. Впрочем, пошли.

Он отдал команды, и мы потопали следом за носилками, по той же тропе через огороды, где ночью Цыган проваливался в погреб. Дейнека шагал рядом, курил, первый раз за ночь.

— Ну и рисковый ты, Коля, — сказал он наконец. — Я на тебя смотрел, когда ты встал и заорал «бегом». Ты ж первый поднялся, в полный рост. А если бы твой снайпер не попал? Второй-то вон, промазал. Он бы тебя первым выстрелом сшиб.

Я не ответил сразу. Посмотрел на золотистые строчки, которые ещё висели в углу зрения. Интеллект девять. Двадцать трудодней. «Свой на границе». Пустой шестой слот. И где-то там, за всем этим, Норвегия, которая снова стала возможной.

— Победителей не судят, Мирон, — сказал я.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 4 ТОМ В БИБЛИОТЕКИ! ПРОДА УЖЕ ЗАВТРА.

Глава 2

Шли медленно. Носилки из шинели оттягивали руки, бойцы менялись каждые сто шагов, Лупу постанывал на кочках. Солнце уже выкатилось над степью, и роса на траве загорелась так, что больно было смотреть. То и дело я поглядывал на румынский берег. Вроде там было спокойно, алярма не наблюдалось.

Дейнека шёл рядом и курил вторую папиросу подряд.

— Знаешь, Коля, что я тебе скажу, — начал он, глядя на носилки. — Повезло твоему Лупу.

— Это как?

— А так. Полгода назад его бы в особом отделе так бы приняли, мама не горюй. За побег с оружием, за стрельбу по своим. Списали бы «при задержании оказал сопротивление» — и точка.

— Вообще он не мой. Из другого взвода.

— Ну кировец же…

Мне стало интересно.

— А сейчас?

— А сейчас по-другому. — Дейнека затянулся. — У нас на заставе, поверишь, особист паинькой стал. Раньше зверь был, что ни день, то рапорт пиши, объяснительную дай, на беседы тягал, грозил. Кое-кого и вербовал из пограничников. Ловил на залете и все, пиши расписку о сотрудничестве, стучи на боевых товарищей. А теперь тише воды ниже травы. Спустили бумагу: никаких выдуманных дел, никакого плана по головам. Доказательства строгие, чтоб всё по фактам. Свидетели, вещдоки. Одного признания мало. Он теперь ходит и не знает, куда себя деть. Привык, что настрочил — и человека нет, а теперь строчить просто так нельзя.

Я слушал и молчал. Потому что это были мои слова. Те самые, что я отстучал ключом в феврале. Про то, что обвинение на одном признании не принимается, что за ложный донос отвечаешь как за то, чем грозил оболганному. И вот оно вернулось ко мне “от соседей”, из уст пограничника, который знать не знает, откуда взялись эти инструкции.

— Так, может, и правильно, — сказал я осторожно.

— Конечно правильно, — согласился Дейнека. — Раньше любого, по одному доносу можно было объявить троцкистом и все, пиши пропало.

Окурок пограничник не выбросил, а затушив, убрал в специальную жестяную коробочку. Какой аккуратный и бдительный!

Я покосился на носилки. Лупу лежал с закрытыми глазами, белый, но дышал ровно. Донесут. А там советская медицина заштопает и добро пожаловать на трибунал. Сколько ему дадут? Лет десять? Все-таки стрельба по своим отягчающее обстоятельство, могут и вышку припаять.

Я поигрался с интерфейсом, пооткрывал и позакрывал окна. Мы начинаем ценить что-либо, лишь потеряв это. Разбудить Лёву? Час, наверное, шестой. Он в Москве спит еще. Днем расскажу, спокойно, про красную рамку, про таймер, про то, как игра теперь умеет не только награждать, но и загонять в угол. Это разговор явно не на бегу.

А вот одно дело откладывать нельзя.

Система вернулась, ИИ снова работает, но кто сказал, что он не отрубится снова, в следующий раз, когда прилетит новый “антиквест”? Сегодня ночью я это уже прожил: стоишь без подсказок, как слепой в незнакомой комнате. Значит, всё, что можно узнать заранее, надо узнавать сейчас, пока дают.

Норвегия! Вот что у меня горит. Туда идти морем, а значит, нужен человек, который проведёт группу к берегу и снимет обратно. Шкипер. Рыбак, зверобой, знаток Северного моря. Такого не найдёшь по объявлению, такого надо искать заранее.

Я мысленно позвал.

— Тим. Нужна справка. Норвежское побережье, район Осло-фьорда и южнее. Советские рыбаки, контрабандисты, шкиперы малых судов — те, кто ходит вдоль берега и знает фьорды. Мне нужен человек, которого можно привлечь для скрытной высадки и снятия группы с воды. Идейный или за деньги. И желательно с зубом на норвежцев. Отбери кандидатов, отфильтруй по моим параметрам.

Пауза была длиннее обычной.

— Запрос принят. Категория: подбор агентуры под задачу, с проверкой биографий и мотивов. Требуется перебор и отсев кандидатов по закрытым и полузакрытым данным. Стоимость — сорок трудодней.

Ох, как больно! Две награды за Лупу. Кусается зверски. Но я вспомнил ночь в коптильне, серую пустоту вместо ИИ, и не стал жадничать.

— Плачу.

— Списано 40 трудодней, остаток 309. Выполняется. Ожидайте.

Он и правда работал долго. Мы прошли ещё с полверсты, носилки сменили дважды, а строчки всё не появлялись. Я уж думал, завис. Потом высыпало.

Справка. Подбор исполнителя. Отобрано из 63 кандидатов, признаны пригодными трое.

1. Личутин Пров Данилович, 51 год. Помор, село Сумский Посад. Зверобойный капитан, с 1929 года — командир промысловой шхуны Севгосрыбтреста в Мурманске. До революции с отцом ходил на шняке в Вардё и Вадсё по поморской торговле, знает берег от Варангера до Тромсё. Говорит на руссенорске, по-норвежски — бытовой уровень.

Особое: участник так называемой «тюленьей войны». В апреле 1930 года при задержании норвежской зверобойной флотилии в советских водах его шхуну таранил норвежский промысловик; погиб брат, Личутин Тихон, и двое команды. Дважды награждён за задержание браконьеров, о норвежцах высказывается непечатно. Мотив: личный.

Знает весь север, а также южное побережье, район Осло-фьорда — перегонял купленные суда.

2. Эриксен Микаль Иванович, 38 лет. Житель Цыпнаволока, полуостров Рыбачий. Родился там же, отец — выходец из Вадсё. Норвежский — родной, русский — свободно. С четырнадцати лет на промысле, собственная лодка с мотором, с 1930 года в рыболовецком колхозе. Родня в Норвегии: двоюродные в Вадсё и Киркенесе, переписка прерывалась, но не прекращалась.

Особое: в 1932 году отец лишён имущества и права голоса как имевший наёмных работников. Умер в 1934 году. Брат, Эриксен Улаф, выслан на Печору сроком на три года.

Мотив: положение семьи. Ограничение: колонисты Мурманского берега состоят на особом учёте органов как имеющие родственные связи за границей; выезд затруднён. Северный берег знает досконально, южный — по рассказам.

3. Сбитнев Кирилл Егорович, 44 года. Капитан дальнего плавания, Совторгфлот, Ленинградский порт. Лесовозы на Осло, Кристиансанд, Гётеборг; двенадцать рейсов за четыре года. Знает фарватеры, лоцманские порядки и таможенные обычаи южного побережья. Партийный, взысканий не имеет, характеристики положительные.

Мотив: служебный; личной заинтересованности не выявлено. Ограничение: опыта скрытной высадки нет. Каждый его рейс — в судовых журналах, коносаментах и портовых книгах двух стран. Отклонение от маршрута фиксируется.

Я перечитал дважды. И понял, что трудодни потрачены не зря. Потому что Личутин — золото. Пятьдесят один год, полжизни на воде, злой на норвежцев так, что его и уговаривать не придётся, берег знает.

Третий раз за месяц я смотрел на живого человека и прикидывал, куда его приспособить.

Правда, до Норвегии ещё дожить надо. И «Изгнанник» пока висит на первом этапе у Лёвы. Но когда придёт время, у меня уже будет имя.

Тим за это же время, пока я думал, добавил строкой:

Примечание: данные актуальны на текущий момент. Положение кандидатов может измениться.

Спасибо, кэп. Как всегда, вовремя.

Мы поднялись из последней балки на дорогу, и тут я услышал мотор. Со стороны Тирасполя, поднимая рыжую пыль, шла полуторка, а перед ней стрекотал мотоцикл с коляской.

— Начальство, — определил Дейнека, вглядываясь. — Лично выехали.

— ЧП в полку. Тут не только выедешь, вылетишь истребителем.

Мотоцикл затормозил, не доезжая, и из люльки, кряхтя и держась за поясницу, выбрался Олейников. Следом соскочил Шалва Ираклиевич, свежий, будто и не ночь на дворе. Из кабины подъехавшей полуторки грузно вылез Соломон Маркович с фельдшерским чемоданчиком.

— Ковалёв! — Олейников доковылял до нас, оглядел носилки, меня, грязного и мокрого, Дейнеку, взвод. — Живой?

Это явно не про меня было.

— Так точно, тащ комполка. Живой, кровотечение остановили.

— Ай, молодец какой! — Шалва бросился жать руку. Небось уже мысленно с должностью прощался.

— Ну, Ковалёв. За такое — новый орден тебе.

Олейников выдержал паузу и добавил:

— Шучу. Хватит с тебя пока одного. Но честь полка ты спас, это я тебе говорю прямо. Оскандалились бы на всю дивизию.

— Служу трудовому народу.

— Грамота тебе будет, — сказал Олейников уже деловито. — От меня, за подписью. А вот догадался бы ты рацию с собой взять, чтоб с берега сразу доложить, а не вестового за пять вёрст гонять, — тогда и материально бы поощрил. Из фонда. За разумную инициативу.

Знал бы он, что я про эту рацию думаю уже вторые сутки и что она мне нужна не для доклада.

— Учту, товарищ командир полка. Как раз хотел с вами про это поговорить. Взводу в поле своя связь нужна позарез. Эта ночь всё показала. Но вынести рацию из располаги — это целая проблема.

— Как ты сказал? Располага?

Олейников и Шалва засмеялись.

— Ладно, потом поговорим. — комполка уже не слушал, он разглядывал Лупу. — Вот дурак. Молодой же совсем.

Соломон Маркович тем временем присел над носилками, откинул край шинели, размотал верхний слой повязки, глянул, пощупал пульс на здоровой руке. Работал быстро, ворчливо.

— Навылет, под ключицей, — сообщил он, ни к кому не обращаясь. — Артерия цела, кость, похоже, тоже. Кровь остановили. — Он поднял глаза на меня, потом на Фомина. — Кто перевязывал?

— Я, — сказал старшина.

— Хорошо перевязали. — Соломон Маркович сказал это с удивлением, будто не ожидал. — Чисто, туго, подушечки на оба отверстия, жгут не наложили — и правильно, что не наложили, тут его и накладывать некуда. Не зря я с вами возился, показывал. Хоть кто-то слушал старика. — Он закряхтел, поднимаясь. — Везите в город, в больницу, зашивать. И не трясите так, аккуратней на ямах.

— В полуторку его, — распорядился Олейников. — Положите на шинели. Рогов, четверых в кузов, охрана до больницы, глаз не спускать. Головой отвечаете.

Бойцы понесли носилки к машине. Олейников повернулся к погранцу, протянул руку.

— Спасибо, товарищ Дейнека. И собаке твоей спасибо, и людям. Без вас бы не управились. А вас всех милости прошу к нам, в полковой клуб. Накроем поляну. Заслужили. — он понизил голос, — Начальнику заставы я позвоню, предупрежу, что задержитесь!

***

Олейников с Шалвой и доктором укатили прочь, а мы пошли пешком дальше. Я даже разрешил сделать небольшой привал, перемотать портянки, перекурить. Заодно прочитал лекцию бойцам о вреде табака:

— Вот вы сейчас курите. Но давайте прикинем, чем это для нас кончается. Не для человека вообще — для нас всех. Для тех, кому придется ходить за передний край.

— Кашель? — предположил Цыганков.

— Кашель — это раз. Но не самое главное. Первое — запах.

— Так на то ж смесь против собачек, товарищ командир! — обиделся Цыган за своё изобретение, потряс мешочком.

— Перец на след. А от тебя самого чем пахнет? Куришь ты махорку. Она не в тебе остаётся, она в шинели, в подшлемнике, в портянках, в кисете твоём. По росе, по сырому воздуху табак слышно шагов на сто, а то и дальше. И человеком слышно, не то что собакой. Помните, как вы ночью мимо коровника шли и кто-то сказал, что тут курили? Кто сказал?

— Селивёрстов, — отозвался Гнатюк.

— А Селивёрстов у нас не курит. Он охотник, у него нос работает. Так вот с той стороны тоже сидят охотники. У них там егеря, и собаки у них не хуже Джульбарса.

Взвод помолчал.

— Второе — огонёк. Ночью спичка видна за полверсты, а в бинокль и дальше. Прикурил, прикрыл ладонями, всё равно у тебя лицо на секунду светится. И вот ты уже не человек в темноте, а мишень с подсветкой. Гриценко, тебе на четырёхстах в тёмную голову попасть трудно?

Гриценко подумал и честно сказал:

— Если прикуривает — не трудно.

— Вот. Третье — дыхалка. Вы на кроссе сами видели. Кто не курит, тот на пятой версте ещё дышит, а кто курит — тот уже хрипит и отстаёт. А нам иногда придётся уходить бегом, с грузом и с ранеными. Один отстающий — это вся группа встала. Ваш табачок убил группу.

— Так Фомин курит, а бегает як молодой, — вставил кто-то.

— Я пулемётчиком на германской был, — сказал старшина, не открывая глаз. — У меня дыхалка от природы дурная, её никакая махорка не испортит.

Взвод заржал.

— Четвёртое, и его вы не знаете, — сказал я. — Курящий хуже видит в темноте.

Тут они не поверили. Даже Фомин глаз открыл.

— Это как?

— Глазу, чтобы привыкнуть к темноте, нужно минут двадцать-тридцать. А у курящего эта привычка приходит медленнее и работает слабее, потому что дым садится в кровь и глазу не хватает того, что ему нужно. Лётчики это знают: ночному летчику курить перед полётом не дают. Не потому, что вредно вообще, а потому, что он огни хуже разберёт. Мы с вами работаем по ночам. Соображаете, к чему я?

— Снайпер! — сказал Цыган, и до него дошло первым, потому что он второй номер.

— Снайпер, наблюдатель, дозор, головной в поиске. Все, кто смотрит в темноту.

— А оно правда так? — недоверчиво спросил Гнатюк.

— Правда. Проверь сам: сутки без курева, потом ночью выйди и посмотри, за сколько глаз привыкнет. Только честно проверь.

— И пятое, — добавил я. — Самое поганое. Когда мы сядем в засаду и надо будет лежать шесть часов, десять, сутки, — курить будет нельзя. Ни разу. И вот тут курящий начинает мучиться. Сначала он просто хочет, потом злится, потом перестаёт думать про задачу и думает только про папиросу. А потом лезет за кисетом — не потому, что дурак, а потому, что не выдержал. И снова убивает всех, кто рядом.

Я натянул сапог и встал. Посмотрел на погранцов. Они тоже внимательно меня слушали, Дейнека разглядывал грустно пачку папирос.

— Приказа не будет. Я вам курить не запрещу, это ваше дело. Но правила будут. С сегодняшнего дня: на выходе не курит никто, вообще никто, с момента постановки задачи. Хочешь курить — кури в расположении. За сутки до выхода лучше не дымить совсем, чтоб выветрилось. В поле дымом пахнуть не должно ни от кого. Фомин, оформишь.

— Есть оформить, — сказал старшина и с сожалением загасил свою папиросу о каблук.

— И вот что. — Я обвёл их взглядом. — Кто бросит — тому от меня будет поблажка, денежная премия или еще что. Не буду говорить какая, придумаю. Только не бросайте все сразу, а то вы мне через три дня друг друга перегрызёте, а мне взвод нужен целый.

Тут заржали уже все.

— Взвод, подъём. В колонну по три становись!