Красный код. Том 3

Глава 1

— Товарищ Ковалёв!

Звуки доходили как сквозь вату. Перед глазами горело красным.

Внимание! Риск: 5 из 5. Личина под угрозой!

— Товарищ краском!

Я моргнул. Плашка не исчезла, но отодвинулась куда-то на край зрения, где ей и место.

Напротив сидел Колыванов, держал перо на отлёте, будто оно кусалось, и смотрел на меня с надеждой.

— Что?

— Так а писать-то шо? — Он покосился на чистый лист. — Я ж не знаю, як воно положено. Я в жизни рапортов не писал, я путевые заполняю, и то мне писарь помогает.

— Тебе же Шота все объяснил. Пиши, что было.

— Так с чего начинать?

— С шапки. — Я отложил своё перо. — Справа вверху: начальнику особого отдела Кировского стрелкового полка Гогоберидзе Ш. И. Ниже: от красноармейца автороты Колыванова Петра. Написал?

Колыванов тяжело вздохнул, начал выводить буквы.

— Пишу...

— Посередине — «Рапорт». Потом с новой строки: «По обстоятельствам дела могу сообщить следующее». И дальше по порядку. Двадцать восьмого марта в столько-то часов выехал из Одессы, из расположения штаба дивизии, имея на борту такой-то груз согласно накладной и пассажира — командира взвода Ковалёва. В таком-то часу на таком-то километре был остановлен пограничным нарядом.

— Погодьте, погодьте, — взмолился Петро. — Я не поспеваю.

Он писал медленно, крупно, высунув кончик языка и наваливаясь на перо всем весом. Буквы у него выходили корявые, разного роста, и уже на третьей строке он посадил кляксу.

— От же ж холера.

— Возьми новый лист.

Он взял новый.

— Товарищ командир, а нас правда наградят?

— Правда.

— Не, ну а точно? — Он поднял голову. — Мы же машину казённую бросили... С грузом...

— Ты слышал, что комполка сказал?

— Чув.

— Ну вот и пиши.

Он засопел и снова уткнулся в лист.

А я взял своё перо, обмакнул и стал выводить шапку — и одновременно думал совсем о другом.

Из Разведупра едет проверка.

Ладно. Давай спокойно, по порядку, как учили. Разложим на варианты, от плохого к самому плохому. Хорошего тут нет вообще.

Плохой вариант первый: приезжает человек, который настоящего Ковалёва в глаза не видел. Такое вполне возможно, и даже вероятно. Управление большое, краскомов вроде него там прошли десятки — курсы, спецподготовка, распределение по округам. Кто там кого помнит в лицо? Для начальства отдела мы все — строчки в списке. Приедет, посмотрит взвод, поговорит про автоматы и снайперов, напишет бумагу и уедет. И это, будем честны, самый вероятный исход, беспокоиться не о чем, разве что может меня поймать на незнании реалий биографии Ковалева. Надо избегать посиделок, совместных пьянок. “Так точно, никак нет”…

Плохой вариант второй: приезжает тот, кто Ковалёва видел мельком. На базе, в коридоре, на инструктаже. Тут всё зависит от памяти на лица — у одних она есть, у других нет. Такой посмотрит и скажет себе: странно, я его как-то иначе помню. И, скорее всего, не скажет вслух — люди редко доверяют собственной памяти на два месяца назад. Списывает на форму, на худобу, на то, что человек изменился.

Плохой вариант третий, тот самый: приезжает человек, который его знал. Который его отбирал, готовил, подписывал ему направление, может даже протежировал. Который помнит цвет глаз, походку, тембр голоса.

Тогда всё кончится в первую же минуту. Он посмотрит и скажет: это не Ковалёв, вы кого мне подсовываете?!

И вот тут я честно попытался придумать, что можно сделать.

Заболеть? Приедут именно ко мне, будут ждать, а больного обязательно осмотрит Соломон Маркович и напишет, что тот здоров. И выйдет хуже.

Выяснить заранее, кто едет? Через Гуляева, а Гуляев в Одессе, и бумага у него будет только с фамилией и должностью — я по фамилии всё равно ничего не пойму, я и своей-то биографии не помню дальше выученной анкеты.

Сбежать? Куда, интересно. И, главное, зачем — чтобы объявили в розыск второй раз, теперь уже как дезертира?

Оставалось четвёртое.

Ничего не делать.

Просто работать дальше: гонять взвод, заниматься прыжковой подготовкой, писать рапорты, встретить проверку в чистой гимнастёрке и с образцовым личным составом. Легенда у меня плотная, документы настоящие, послужной список я вызубрил до запятой.

Делай что должно и пусть будет, как будет.

От этой мысли, как ни странно, стало легче. Не спокойнее — именно легче: когда решение принято, даже такое, голова освобождается для работы.

И я стал писать.

Рапорт вышел на две страницы. Я писал так, как просил Шалва. Выехал. Был остановлен. Получил предупреждение от помощника начальника заставы Дейнеки о прорыве шести нарушителей. Принял решение следовать дальше. На таком-то километре обнаружил на проезжей части человека, подающего сигнал к остановке. Оценив обстановку как угрозу нападения, приказал водителю не останавливаться. При попытке водителя объехать препятствие лично удержал руль. Совершил наезд.

Дальше — стрельба, подножка, обрез, двенадцать выстрелов, по журналу оружейки.

Я подумал секунду и написал: израсходовано двенадцать патронов.

Пусть будет как в журнале. Расхождения в мелочах — это как раз то, за что цепляются следователи.

Потом отход, наблюдение, возвращение, осмотр следа до ручья, обнаружение двух тел, прибытие пограничного наряда под командованием тов. Дейнеки М. З.

Подписался. Поставил дату.

Колыванов всё ещё мучился со второй страницей. Он уже испортил три листа, дважды просил новый, вздыхал так, что колебалось пламя лампы, и время от времени шевелил губами, проговаривая то, что писал.

Времени у меня было ещё много.

И я взял новый лист.

Потому что мне вдруг пришло в голову, что момент — идеальный.

Полк на ушах. По берегу ходят наряды, посты стоят на дорогах, взвод мой прочёсывает плавни. Завтра будет разбор, послезавтра следователь, а потом всё уляжется, и начальство неделю будет ходить довольное собой.

А у меня, послезавтра последняя пятница марта, радио окно со Сталиным.

Рапорт.

Прошу согласовать проведение ночных тактических занятий с личным составом вверенного мне взвода в ночь с 29 на 30 марта сего года.

Я писал, и всё складывалось одно к одному, само собой, как будто кто-то заранее подобрал ключи ко всем замкам.

Содержание занятий.

Первое: марш-бросок на двадцать пять километров с полной выкладкой в тёмное время суток, без дорог, с соблюдением скрытности. Оценка марша по пятибальной шкале, список нарушений для исправления.

Второе: скрытный выход к условно охраняемому объекту. В качестве объекта прошу использовать недостроенное сооружение номер такой-то на дальнем фланге укрепрайона, ранее предоставленное для занятий комбатом Зотовым. Гарнизон не выставлять; обозначить часовых деревянными ростовыми мишенями. Снайперской паре — поражение мишеней в условиях ограниченной видимости.

Третье.

Тут я на секунду остановился, потому что дальше надо было написать то самое.

И написал — ровно, тем же почерком, без нажима, третьим пунктом из четырёх, между снайперами и разбором занятий.

Третье: развёртывание радиостанции ПР-2 в полевых условиях и проведение учебного радиообмена. Личный состав взвода не имеет опыта работы со средствами связи в отрыве от расположения. Прошу разрешить получение радиостанции из узла связи полка на время занятий с закреплением за красноармейцем Звонарёвым в качестве обучаемого радиста.

Четвёртое: разбор занятий на месте, возвращение в расположение к утреннему построению.

Я перечитал.

Всё было чисто. Ни одного лишнего слова, ни одной причины отказать. Занятия по плану, который сам же особый отдел и одобрил, на объекте, который мне и так отдали, с рацией, которая за мной числится и на которой я обязан уметь работать, — а взвод обязан уметь её разворачивать.

И ночь с двадцать девятого на тридцатое.

Я подписал рапорт, положил его поверх первого и посмотрел на Колыванова.

Тот как раз посадил четвёртую кляксу и застонал.

— Петро.

— Га?

— Давай еще раз. Продиктую с начала, а ты пиши помедленнее.

***

Взвод вернулся заполночь. Я не спал, как только услышал топот дневального, тут же подорвался.

На КПП мы с Олейниковым оказались одновременно.

Они шли по двое, растянувшись, — сорок человек, мокрые до нитки, облепленные глиной по грудь, с винтовками стволами вниз. Все на месте, все живые! У четверых я увидел автоматы, снайперы несли обмотанные мешковиной Мосинки с прицелами. Пар шёл от них, как от лошадей.

Фомин выступил вперёд, попытался вытянуться и не смог — качнулся.

— Товарищ командир полка, взвод с прочёсывания...

И тут увидел меня.

И, ей-богу, я в жизни не думал, что этот каменный человек умеет так меняться в лице.

— Товарищ командир! Живой!

— Потом доложишь — махнул Олейников осознав момент.

Строй сломался мгновенно. Ко мне полезли — Ткач, Гнатюк, Цыганков, все заглядывали в лицо, будто проверял, я это или не я.

— Нам сказали, машину расстреляли...

— Кто?

— Встречная попутка с молокозавода шла.

— А Петро? Петро живой?

— Живой ваш Петро, — сказал я. — Отставить базар, взвод! Стройся.

Построились.

— Докладывай, — сказал Олейников Фомину.

И Фомин доложил — а потом строй начал добавлять, перебивая друг друга, и в итоге картина сложилась такая.

Взвод подняли по тревоге около семи. Фомин вывел людей за двенадцать минут и повёл вдоль Днестра вниз по течению, навстречу пограничникам, — как приказано, прочёсывать полосу.

К девяти вышли туда, где в реку впадает тот самый ручей. Там и встретились с помкомвзода Соловьевым.

— Они сначала на нас винтовки навёли, — сказал Фомин. — Темно, кто идёт, не разобрать. Хорошо Гнатюк заорал.

А дальше их пёс взял след.

Собака, как выяснилось, нашла место, где нарушители вышли из воды — метрах в трёхстах ниже устья ручья, где берег каменистый. Оттуда пошли уже вместе, вперемешку. Овчарка рвалась с поводка так, что проводник еле держал.

И вывела к затону.

— Мы туда, товарищ командир, — рассказывал Ткач, — а собака аж хрипит. И на воду. И на воду. Тут и понятно стало.

На берегу нашли примятый камыш, следы, брошенный пустой мешок из-под пшена и вмятину от киля.

— У них лодка была — резюмировал Фомин — Успели отчалить.

— Далеко?

— Так минут пять как! — Цыганков аж подпрыгнул. — Слышно ж было, как вёсла плещут!

И тогда помкомвзода пустил осветительную ракету.

Она поднялась над плавнями, повисла, качаясь, и залила всё этим мертвенным белым светом, от которого камыш стал серым, а вода чёрной. Это так цветисто Фомин рассказывал. Я аж заслушался.

И в этом свете они увидели лодку.

Метрах в двухстах от берега, уже почти у румынского берега. Четверо: один на корме у руля, двое на вёслах, четвёртый на носу.

Тот, что на носу, увидев ракеты и пограничников выстрелил первым — в сторону берега.

— И вот тут, товарищ командир полка, — сказал Фомин, — я скомандовал снайперам.

Гриценко и Звонарёв легли на берегу.

Двести метров при осветительной ракете — не то расстояние, где начинающему снайперу легко работать. Свет качается, тени пляшут, оптика бликует. Но лодка на воде — цель, которая не может ни залечь, ни спрятаться. Берешь просто беглым огнем.

Вторым выстрелом Гриценко снял рулевого.

Тот, по словам Селивёрстова, просто сложился и упал на борт, и лодку сразу повело боком.

Гребцы бросили вёсла и начали стрелять в ответ. Им бы в воду прыгнуть, но нет, ступили. Отвечали густо, но вслепую: они били на вспышки, а вспышки были на берегу, где лежало полсотни человек, и попасть в кого-то могли разве что случайно.

А по ним работали двое, с оптикой, лёжа, с упора.

Второго сняли на пятой ракете. Третьего — почти сразу за ним.

Тот, что на носу, схватил мешок, собрался уже прыгнуть с ним в реку, и тут его добил в голову Гриценко. Он упал в воду. Я присмотрелся к снайперам, оба взяли по уровню. Красавчики!

— И ракета уже последняя была, — сказал Фомин. — Больше не было.

Олейников слушал молча, сложив руки за спиной.

А потом спросил — резко, так, что весь строй вздрогнул:

— Где трупы?

Пауза.

— Так это... — Фомин помялся. — Лодку течением снесло, товарищ командир полка. К тому берегу. Трупы в ней или в воде.

Комполка поднял руку и провёл ладонью по лицу — сверху вниз, будто снимал паутину.

— Ну всё. Теперь отписываться год.

— Так а чего ж... — начал Фомин.

— А того же. — Олейников уронил руку. — Ты понимаешь, что там сейчас будет? Утром румынские погранцы найдут лодку с тремя телами. Еще один труп небось, всплывет. И если хоть один из них окажется румынским подданным — это уже совсем не контрабанда. Это нота. Это обстрел территории сопредельного государства, инцидент на границе, и будут разбираться в Москве и в Бухаресте.

— Так они ж в нас стреляли! — искренне возмутился Фомин. — Они первые начали!

— Я то это понимаю…

— Товарищ комполка — вмешался я в спор — По-хорошему надо в дивизию звонить, а лучше сразу в округ.

— Ладно. — Олейников махнул рукой. — Это уже не наша печаль, это пограничников печаль и дальше дипломатов. Наше дело — бумаги оформить.

Он оглядел строй.

— Молодцы, — сказал он совсем другим голосом. — Все молодцы. Первый раз на моей памяти в полку так быстро сработали. Взвод — в расположение, мыться, ужинать, спать. Утреннее построение отменяю, подъём в десять. Обещаю увольнительные в Тирасполь. По отделениям.

По строю прошёл тихий вздох счастья. Я кивнул, взвод дружно произнес:

— Служу трудовому народу!

— Фомин — Олейников подошел к старшине

— Я!

— Тебе писанина. Пойдёшь к особисту, будешь рапорт писать: как шли, где встретились, кто скомандовал, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Всё подробно и точно, это пойдет в дивизию и округ. Взводный тебе объяснит, он уже написал, у него получилось складно.

— Есть.

Олейников был в шаге от меня, надо подать план учений на пятницу.

Идеальный момент.

Я смотрел на спины уходящих. На то, как Ткач волочит ноги. Как Вербицкий держится за плечо соседа, потому что сам уже не очень идёт. Как Цыганков, самый живчик, и тот перестал болтать.

— Что-то ещё, Ковалёв? — спросил Олейников.

Бумага в кармане была сложена вчетверо, и я нащупал сгиб пальцами.

— Никак нет, товарищ командир полка.

— Ну и иди спать. На тебе тоже лица нет.

Он ушёл.

Глава 2

В семь утра сработал будильник, взятый взаймы у Фомина и я подорвался на кровати. Сна ни в одном глазу, бодр и свеж. Даже не скажешь, что вчера ползал по грязи, перестреливался с бандитами… Я прокричал тихо сам себе «Рота подъем», надел шаровары, навернул портянки, натянул сапоги, побежал на физзарядку. Статы сами себя не прокачают, пусть взвод отдыхает, а я потренируюсь. Ну и заодно мысли в порядок приведу.

Городок спал. Только дневальный у казармы вытянулся при виде меня и посмотрел с искренним недоумением: чего это командир поднялся один, без взвода.

Я посмотрел в небо. Сегодня будет тепло, из-за горизонта выкатывало ярко-красное солнце, пели птички. От вчерашних облаков ни следа, земля тоже подсохла.

Я побежал по все той же грунтовке вдоль заборов, мимо мазанок, где над трубами уже вставали дымы. Крестьяне выгоняли коров в стадо, слышалось бесконечно му-му и щелчки хлыста пастуха.

Дышалось хорошо и почти сразу у меня появились правильные мысли. Я понял, что ступил. Ведь про разведупровских можно запросить ИИ! Тут же позвал Тима.

— Слушаю!

— Из Разведупра в Кировский полк едет проверка саперно-маскировочного взвода. Мне нужно знать, кто именно. Фамилии, должности, биографии. И главное — кто из них мог знать Ковалёва лично во время его учебы на базе управления.

Пауза.

— Запрос относится к категории «сведения о неопределившихся событиях». Точность ответа ограничена: решение не принято, окончательный состав не утверждён. Возможен перечень вероятных кандидатов с оценкой вероятности. Стоимость — двадцать пять трудодней. Подтвердите.

Двадцать пять за «может быть»?! Да они охренели вкрай. Я чуть не развернул форму письма для жалобы, но потом вспомнил свою ситуацию, приуныл. Это все-равно, что писать «на деревню дедушке».

Я бежал и думал ровно две секунды.

— Подтверждаю.

Списано: 25 трудодней. Остаток: 34.

Справка. Инспекционная поездка комиссии Разведывательного управления РККА.

Общие сведения. Решением руководства управления назначена комплексная проверка сапёрно-маскировочных подразделений (взводов двойного назначения) в приграничных военных округах. Проверке подлежат подразделения Ленинградского, Белорусского, Киевского и Украинского направлений, а также Дальневосточной армии. Цель: обобщение опыта подготовки, оценка состояния, выработка единых требований.

Персональный состав комиссии по округам не утверждён, кандидаты будут уведомлены в последний момент перед отъездом.

Вероятные кандидаты для направления в украинский округ:

Ковригин Дмитрий Павлович, командир батальона, начальник отделения управления. Тридцать девять лет, из служащих. Начальник отделения 1-го (войскового) отдела Разведупра РККА, категория К-8 (категория командира батальона). С 1930 года курирует вопросы боевой подготовки и материально-технического обеспечения разведчастей и спецподразделений РККА. Пересечения с Ковалёвым Н. П.: принимал участие в работе отборочной комиссии в декабре 1934 года. Личное знакомство: вероятно.

Ставицкий Ефим Борисович, тридцать семь лет, помощник начальника курса по технической части (категория К-7), инструктор специальной подготовки Разведывательных курсов Разведупра РККА. Ведёт предметы: "Подрывное дело", "Средства специальной маскировки и минирования". Пересечения с Ковалёвым: проводил занятия в группе, где обучался Ковалёв, в течение шести недель. Личное знакомство: близкое.

Мазуров Аркадий Ильич, командир батальона, помощник начальника 2-го (Восточного) отделения 2-го отдела Разведупра РККА. Принимал участие в военном конфликте на КВЖД (1929 г.). Сорок лет. Переведён в управление в феврале 1935 года из Особой Краснознамённой Дальневосточной армии. В Москве с Ковалёвым не пересекался. Личное знакомство: исключено.

Юницкий Лев Романович, руководитель Западного отделения 2-го (Агентурного) отдела Разведупра РККА. Сорок два года. Разведчик категории К-9, состоял в аппарате военного атташе (Австрия, Франция), ведал агентурной сетью в Центральной Европе под дипломатическим прикрытием. Отозван в Москву в феврале 1935 года Пересечения с Ковалёвым: отсутствуют. Личное знакомство: исключено.

Я добежал до мостика через ручей и там остановился, упершись руками в колени.

Двое из четырёх.

Ставицкий — шесть недель занятий в одной группе. Это не «видел в коридоре», это человек, который полтора месяца каждый день смотрел на Ковалёва, спрашивал, поправлял, оценивал. Такой опознает с двух шагов и без всяких сомнений.

Ковригин — отборочная комиссия. Сидел за столом, читал дело, задавал вопросы. Один раз, в декабре. Может, вспомнит, может, нет.

А двое других — чистые. Дальневосточник, который в Москве Ковалёва не застал. И этот, с фамилией Юницкий, — вообще семь лет за границей, только что вернулся, в лицо никого не знает.

Пятьдесят на пятьдесят. Нормальная такая лотерея!

Я посмотрел на шкалу риска: 5 из 5. Ничего не поменялось.

— Спасибо, Тим. Утешил.

— Всегда рад помочь, обращайтесь — ИИ не воткнул в мою иронию, ответил серьезно.

Я постоял ещё немного, глядя на воду в ручье, и пошёл обратно бегом, наращивая темп.

Потому что делать с этим было решительно нечего. Я не мог повлиять на решение, которое примут в Москве, не мог узнать его заранее. И не хотел сбегать.

Что остается? Правильно, отжиматься и подтягиваться.

Физкультурный городок встретил меня мокрыми от росы турниками и, к моему удивлению, Цыганковым.

Тот висел на перекладине и делал выход силой. И это после ночного выхода!

— Ты чего тут? — спросил я. — Отбой до десяти.

Он спрыгнул, вытянулся.

— Здравия желаю, тащ командир. Так это... — Он мотнул головой. — Не спится.

— Врёшь.

— Ну... — Цыган помялся и вдруг выдал: — Я хочу быть таким же, як вы. Сильным и умелым.

Я даже растерялся.

— В смысле?

Себя сильным и умелым я не считал.

— Ну а что? — Он пожал плечами. — Вы вон вчера двоих сделали, один, с наганом, против шестерых з винтовками. И живой, даже никто не ранен! В части говорят, что вам теперь орден полагается. Звезда или Знамя.

— Ну ты хватанул со Знаменем… Еще скажи орден Ленина. Это только штабные получают, что поближе к центральному аппарату.

— Так вы же из столицы! У нас в взводе, знаете, как гордятся, что нам такого прислали? Настоящего москвича-спеца!

Вот тут я не удержался и засмеялся.

— Цыганков, ты когда-нибудь слышал, чтоб в армии радовались москвичам?

— Не-е, — честно признался он. — Обычно наоборот. У нас в первой роте одного москвича так гоняли, шо вин перевёлся.

Именно.

Интересно, слово «чмо» уже появилось? Расшифровывалось оно весело: человек московской области. Это вежливый вариант. А еще «человек морально опущенный». Спрашивать я об этом, разумеется, не стал.

— Ладно. Раз не спится — вставай в пару. Разомнёмся.

Мы занимались минут сорок.

Сначала прогнали перекаты — Цыган падал уже почти прилично, без того грохота, что был в феврале. Потом я показал ему две новые вещи: как срывать захват за горло сзади и как работать локтем в тесноте, когда развернуться негде.

— Это зачем? — спросил он, потирая рёбра.

— Это, Цыганков, для окопа. Или для кузова машины. Можно и для коридора здания, где не размахнёшься. Теперь давай тренировать броски.

Заодно я и сам разогрелся как следует, прямо чувствовал, как мышцы наливаются силой. Правда стату повысить не удалось, видимо действовал какой-то фриз-заморозка после недавних геройств и аппа уровня.

А между делом расспрашивал Цыгана о контрабандистах. Он признался, что они были какие-то странные.

— Почему?

— Так вооружены дуже добре. — Он загнул палец. — Винтовки у всех четверых, я сам бачив. У тех, шо у вас стреляли, тоже, вы ж казали. Плюс обрез. Це шо ж, вся шестёрка при оружии? Контрабас так не ходит, товарищ командир. Контрабасу оружие только лишний вес и лишняя статья, вин же товар несёт. Обычно один при револьвере, ну два максимум, и то для страху.

— Дальше.

— Дальше — шли грамотно. — Он загнул второй палец. — По ручью пошли, собаку сбили. Це ж не просто так, це надо знать, шо собака воду не берёт. И вышли, где камни, а не где глина. И лодку заранее припрятали в затоне, до неё ще идти надо было верст пять. То есть у них всё было расписано. Кто-то им это расписал?

— Еще что заметил?

— А последнее вы и сами знаете. — Цыган вытер пот со лба. — Если бы не Опанас со Звонарёвым — ушли бы. Спокойненько ушли бы, товарищ командир, и никто б их не догнал. Мы ж на берегу стояли, а они на воде были.

Я стоял и думал.

Шестеро при оружии. Знание, как уходить от собаки. Заранее подготовленная лодка в пяти верстах от точки выхода. И засада на дороге — не бегство, а именно засада, с человеком-приманкой посередине и стрелками на флангах.

Контрабандисты так не работают.

А эти — боевые такие... Как бы это не наши «коллеги» с того берега. И тогда понятно, почему они не сыпались в воду до последнего, гребли и отстреливались. Тащили что-то ценное на себе. Небось в том мешке, с которым был последний на носу.

— Надо свечку в церкви поставить! — резюмировал Цыган свой рассказ

— Так ты что, верующий?

— Как можно! Комсомолец!

— А что про церковь речь завел?

— Дык одно другому разве мешает? Бог вин на небе, Ленин на земле нам рай завещав коммунистический строить!

Мнда… Забавная психология и философия. Но я ее еще в Мавзолее прочувствовал, когда в очереди стоял и баф потом получал.

— Пошли умываться, — сказал я. — Мне в штаб.

— Товарищ командир! Покажите еще разок бросок через бедро!

— Давай, только быстро…

***

В штабе творилось что-то невообразимое.

Я понял это ещё от плаца: у крыльца стояли четыре легковые машины, одна полуторка дивизионная, и возле них курили красноармейцы — целая делегация водителей, что само по себе показатель.

Внутри было не протолкнуться.

Приехал комдив Григоренко со свитой — я мельком увидел в коридоре знакомого политотдельца-грека. Примчали прокурорские: двое в форме, с портфелями, и вид у них был тот особый, отстраненный, какой бывает у людей, приезжающих разбираться в чужих проблемах.

А вместе с комдивом приехал ещё один — плотный, в габардиновой гимнастёрке с краповыми петлицами, и вокруг него держались двое в таких же. Уши торчат, лицо круглое, чернявый… Глаза такие же ласковые, как у Шоты! Который кстати, маячил рядом. И поглядывал на меня непонятно.

Это были чекисты из Одессы. Три ромба это получается кто? Майор?

Понятно, что дело о четверых убитых на воде, которых снесло к румынскому берегу, за ночь доросло до самого верха.

— Ковалёв!

Из-за двери штаба вылетел Плахов — начштаба, обычно невозмутимый, а сейчас с расстёгнутым воротом и с двумя папками под мышкой.

— Иван Григорьевич, здравия желаю.

— За тобой уже посылали! — Он схватил меня за рукав. — А тебя нет нигде! Где ты был?

— На физподготовке. А что происходит?

Плахов посмотрел на меня так, будто я сказал, что ходил собирать фиалки.

— Начальник областного управления НКВД приехал — перешел на шепот начтштаба — Розанов. Абрам Борисович. Тьфу ты… Он же Александр Борисович.

Абрам родил Исаака, Исаак родил Иова…

— Он что, скрывает еврейское происхождение?

— Да ты что! Даже не думай об этом. Был Розенбардт стал Розанов. Не нашего ума дело почему.

Это было странно, я присмотрелся к плашке. 30 уровень, мощно так…

— Пошли вестового за Фоминым — продолжал инструктаж Плахов — Розанов лично вас допрашивать будет. Прокурорские тоже примчались. Этих хлебом не корми, а дай кость с мясом.

Мясом, надо понимать, станем мы со старшиной.

Глава 3

Допрашивали меня в кабинете Олейникова. Ему самому предложили подождать снаружи — прорваться внутрь смог только комдив. Прежде чем самому зайти в кабинет, я быстро прогнал в голове то, что помнил.

Те самые наставления Ольги, тот февральский разговор в московской квартире, когда я объяснял, как себя вести себя со следователями: отвечать только на заданный вопрос, ничего не добавлять, не строить версий, не гадать вслух, не пытаться помочь следствию — и никогда не менять показания, потому что первое, что они делают, это ловят на расхождениях. Ну и вся психология и язык тела. Не ерзать, быть медленным, все обдумывать по пять раз. Если надо, брать паузу на “вспомнить”.

Сейчас самому пригодится.

Правда, была одна существенная разница: тогда речь шла о том, что делать, если ты виноват или тебя хотят сделать виноватым. А сейчас мне вменять было решительно нечего. Я не нарушил ни одного пункта устава, ни одной инструкции. Меня даже не собирались крутить — я это чувствовал.

Хотя чувствовать в этом мире и знать — вещи разные.

— Ковалёв, — дверь кабинета открылась, один из прокурорских кивнул. — Заходите.

За столом комполка расположился Розанов. По бокам сидели комдив и два следователя. Один из них вел протокол.

Григоренко поймал мой взгляд и подмигнул.

Не сдадим, мол. Не волнуйся.

Спасибо, товарищ комдив, подумал я про себя. А прежний начальник разведотдела вашей дивизии сейчас, между прочим, где-то на Лубянке, и его тоже, наверное, не собирались сдавать….

— Садитесь, — сказал Розанов.

Я сел. И следующие несколько минут в кабинете говорили без меня — так, будто меня тут не было вовсе.

Чекист начал с того, что вопрос на контроле у Москвы. Что имел место инцидент на государственной границе. Что производилась стрельба в сторону сопредельного государства, что тела унесло на румынскую сторону и что уже сегодня утром это станет предметом дипломатического представления.

Григоренко не остался в долгу, ответил, что взвод действовал по уставу, что огонь был открыт в ответ, а не первым, и что задача прочёсывания была поставлена в соответствии с планом взаимодействия. Который кстати, утвержден и НКВД тоже.

— План взаимодействия не предусматривает уничтожение четверых человек! — Розанов нахмурился — Да еще на пограничной реке!

Комдив и чекист начали вяло переругиваться. У каждого были свои аргументы, кто прав, кто виноват, было трудно понять. Явно привычные ко всему прокурорские переглянувшись, спокойно ждали.

Наконец, Григоренко пошел ва-банк. Заявил, что командир взвода Ковалёв действовал геройски, в одиночку положив двух бандитов при нападении на военный транспорт, и что он так и доложит наркому обороны лично.

Фамилию «Ворошилов» комдив произнёс отдельно и с нажимом.

Розанова это не впечатлило, он пожал плечами, повернулся ко мне.

Дальше был допрос.

Он занял, наверное, минут тридцать, был он дотошный и совершенно безжалостный.

Розанов спрашивал коротко и по каждому пункту. Во сколько выехали. Кто сидел за рулём. Какой груз. Кто остановил на дороге. Что именно сказал Дейнека — дословно. Почему принял решение ехать дальше, а не ждать колонны. Кто предложил ехать — я или водитель. На каком километре увидел человека. Как он выглядел. Что было в руках. Почему решил, что это засада, а не голосующий гражданин. Сколько прошло секунд от решения до наезда. Кто держал руль в момент наезда. Куда пришёлся удар.

Потом про стрельбу. Откуда били. Сколько было вспышек. Как выглядел тот, кто прыгнул на подножку. Что было у него в руках. С какого расстояния я стрелял. Сколько раз.

Наконец, про отход. Почему бросил машину. Почему не занял оборону. Почему вернулся к машине потом. Зачем пошёл по следу до ручья….

Прокурорские вклинились дважды.

Первый спросил, сознавал ли я, что наезд на человека может повлечь его смерть. Я сказал, что сознавал.

Второй спросил, была ли возможность объехать. Я сказал, что не была, и объяснил про канавы с обеих сторон и про то, что гружёная полуторка села бы на брюхо. Добавил про секретную документацию, которая могла быть в мешке с почтой. И что бы мне и водителю было за ее потерю… Это если бы мы вообще остались в живых.

Все было зафиксировано, протокол мне дали на подпись. Я его внимательно прочитал, черканул “с моих слов записано верно”, поставил автограф и число.

Скрывать мне действительно было нечего, и в этом состояла вся моя защита: я рассказывал, все как было.

Розанов забрал протокол, посмотрел на меня внимательно:

— Вы, товарищ Ковалёв, довольно складно излагаете.

— Стараюсь, товарищ начальник управления.

— Кто вас учил?

— В Разведупре учили. Отчёт — половина дела. Сила разведчика — это его память.

С этими “танцами” надо было заканчивать, я задал свой вопрос чекисту:

— Товарищ Розанов, разрешите? Вы бы на моём месте как поступили?

В кабинете стало тихо.

— Я бы не поехал в полк, — сказал он ровно. — Я бы дождался колонны, как вам и советовал пограничник. И у меня не было бы двух трупов, расстрелянной машины с казённым имуществом, убитых на пограничной реке.

— И были бы шесть нарушителей, которые спокойно ушли бы за реку той же ночью!

— Это не ваша забота, товарищ Ковалёв!

— Александр Борисович, — вмешался Григоренко. — Ну не делай ты из нас дураков.

— Что?

— Не делай, говорю, дураков. Мы что, первый год служим? Шестеро при винтовках. Все шестеро при оружии, понимаешь? Не один, не два — все. Знают, как уйти от собаки, — по воде, где камни, а не по глине. Лодка спрятана заранее в пяти верстах от точки выхода. Засада на дороге, грамотная, с приманкой посередине и стрелками по флангам. Это, по-твоему, контрабандисты?

Розанов молчал.

— Это боевая группа, — сказал Григоренко. — Подготовленная, вооружённая и с задачей. И мы тебе вчера ночью оказали услугу: положили её вместо тебя, своими силами, никого не потеряв из взвода. А ты сидишь и меня же носом тычешь.

— Я исполняю свои обязанности.

— Ты знаешь больше, чем говоришь. — Комдив ткнул пальцем в стол, на котором лежал протокол. — Я в этом уверен. И знаешь, почему я уверен? Потому что если бы это были контрабандисты, ты бы сюда не приехал. Ты бы прислал сотрудника, и всё. Пограничников так и вовсе бы вызвал в управление к себе.

Пауза.

— Я не имею права ничего разглашать, — сказал Розанов.

— Да я и не прошу… Я просто прошу не делать вид, что мои люди виноваты в том, что сработали быстрее чекистов. И еще, не для протокола. С самого утра по румынскому берегу работают водолазы!

— Откуда вы знаете? — удивился один из прокурорских

— Пограничному комиссару звонил. Начальник заставы с утра сообщил

Розанов снова неопределенно покачал головой, повернулся ко мне.

— Свободны.

— Не свободен, — Григоренко встал.

Я тоже.

— Краском. — Комдив стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня без всякой улыбки. — За решительные и грамотные действия при отражении вооружённого нападения объявляю вам благодарность. Личному составу взвода за успешные действия по прочёсыванию и задержанию нарушителей выпишем денежную премию.

— Служу трудовому народу! Фомина бы еще наградить — встрял я — Действовал решительно, не побоялся взять на себя ответственность со снайперами

— Обязательно. Свободны!

Внимание: публичное признание заслуг перед вышестоящим командованием при участии представителя органов государственной безопасности.

Харизма: 1 → 2.

Репутация: командование дивизии — «благосклонное» → «покровительство».

Внимание! Рост известности повышает риск раскрытия личины.

Ну да. Куда же без последней строчки…

В коридоре меня ждал Фомин.

Он стоял у стены — при полной форме, свежий подворотничок, сапоги надраены, — и был бледен настолько, что казался серым.

— Товарищ командир...

— Не дрожи. — Я взял его за пуговицу и притянул к себе. — Слушай сюда. Комдив на нашей стороне, будет ходатайствовать о нашем награждении. И он там уже полчаса за нас грызётся с чекистами. Заходишь, докладываешь спокойно.

— Так а что говорить-то?

— Первое, что скажешь, как только откроешь рот: огонь был открыт нами в ответ. Они выстрелили первыми, с лодки, в сторону берега, возникла угроза для личного состава. Понял? Это самое главное, и это правда, и это подтвердят полсотни человек, включая пограничников.

— Понял.

— Дальше по порядку: как шли, во сколько встретились с погранцами, кто дал команду, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Если чего не помнишь — так и говори, не помню. Не выдумывай. Понял?

— Понял. — Он сглотнул. — Товарищ командир, а этот... дипломатический кризис? Ходят слухи, что скандал будет международный.

Вот черт, этого еще не хватало!

— Не будет ничего, — сказал я. — Обменяются нотами и спустят на тормозах.

— Точно?

Точно я, разумеется, не знал. Но я знал другое: что в тридцать пятом году ни СССР, ни Румыния не готовы ссориться всерьёз из-за четверых неопознанных вооружённых людей в лодке, и что обеим сторонам гораздо удобнее сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

— Точно. Иди.

Фомин выдохнул, одёрнул гимнастёрку и постучал в дверь.

А меня тут же подхватил под локоть Олейников.

— Пойдём-ка, — сказал он. — Расскажешь мне, как оно там все было. Чтобы не из вторых рук.

Мы прошли в кабинет Плахова.

Комполка сел рядом с начтшабом, оба вопросительно на меня уставились.

Там я всё пересказал ещё раз, под крепкий чаек, который заварил в процессе Плахов.

Затем начали обсуждать случившееся по второму кругу. Выяснилось, что Олейников успел поспрашивать Розанова, когда чекисты курили на крыльце штаба по приезду. Опознание тел ничего не дало. Оба без документов, оба в гражданском, одежда без меток, обувь обычная. У сбитого нашли восемнадцать рублей и подсолнечные семечки в кармане. У второго — ничего. Примет — татуировок и прочего — тоже нет.

— Я утром звонил начальнику заставы, — покивал Плахов. — Он говорит: своих контрабандистов они знают наперечёт. По обе стороны реки. Это, говорит, ремесло семейное, там все друг другу кумовья, и мы их всех в лицо помним. А эти, говорит, залётные. Никто их не знает.

Олейников поднялся, потянулся, хрустнул спиной.

— Ладно, Ковалев. На сегодня все. Забирай Фомина, как выйдет, и оба идите в расположение. Отдыхайте. Разрешаю сегодня вечером употребить — я в столовую скажу, выдадут по норме. Взводу тоже, только чтоб без свинства.

— Спасибо.

И тут я полез в карман.

— Товарищ командир полка, разрешите обратиться. Прошу утвердить план ночных занятий взвода.

Я положил рапорт на стол.

Плахов взял его первым, прочёл, поднял на меня глаза и молча покрутил пальцем у виска. Олейников тоже смотрел на меня, как на идиота.

— Ковалёв. Ты в своём уме? У нас тут содом и гоморра! — Он потряс бумагой. — Чекисты в полку, прокурорские в полку, комдив в полку, граница на замке, посты на всех дорогах! А ты что предлагаешь? Ночью вывести сорок человек с оружием в поле и ещё стрельбу устроить?

Олейников забрал у него рапорт и стал читать сам.

— Марш-бросок двадцать пять километров... снайперы по мишеням... радиостанция...

Он поднял голову.

— Ковалёв, ты вчера видел свой взвод? Пришли — на ногах еле стояли.

— Видел, товарищ командир полка.

— И?

— И именно поэтому надо сейчас.

Олейников положил рапорт.

— Объясни.

— Объясняю. — Я говорил спокойно, потому что думал об этом всю ночь. — Мой взвод предназначен для действий в отрыве от своих, за передним краем. Там нет распорядка дня. Там противник не станет ждать, пока мы отдохнём после предыдущего марша. Там будет так: сутки шли, сутки лежали, а на третьи — работать. И работать надо будет как следует, потому что второй попытки не дадут.

Я показал на рапорт.

— Сейчас у меня взвод, который умеет работать отдохнувшим. Но я не знаю, что он умеет, когда уставший. И никто не знает. И я хочу узнать это сейчас, с деревянными мишенями, а не в ту ночь, когда будет по-настоящему.

Плахов открыл было рот, закрыл.

— И ещё одно, — сказал я. — Через усталость человек проходит один раз. Первый раз — самый страшный: ему кажется, что всё, больше не может. А потом выясняется, что может, и ещё сколько может. Второе дыхание и все такое прочее. И вот после этого он уже другой, и всю жизнь знает про себя, где у него настоящее дно, а где просто не хочется. Этого нельзя объяснить на словах. Это можно только пройти.

В кабинете стало тихо.

— Я им ещё камней в мешки положу, — добавил я. — Как Цыганкову.

Олейников с Плаховым переглянулись.

— Ладно — комполка тяжело вздохнул — Утверждаю. Только для стрельб подбери другое место, не у реки. Идите в сторону Владимировки, вглубь территории.

— Есть идти в сторону Владимировки! — обрадовался я. Репа с комполка начинает приносить свои плоды.

Глава 4

Вышли в шесть вечера. Сначала общее построение, мы с Фоминым обходим строй, разглядываем красноармейцев.

Медленно, по одному, начиная с правого фланга.

— Сапоги снять. Портянку показать.

Взвод застонал. Но снимали и показывали.

Портянка — вещь, от которой тут зависело всё. Намотал неровно — через пять километров складка. Через десять — мозоль. Через пятнадцать — кровь и человек, который не может идти.

Двое намотали плохо. Один — молодой, срочник. С ними вообще проблема. Половина взвода призывники. Осенью они просто уйдут на дембель и пришлют новых. Давай, Ковалев, учи заново.

— Перематывай.

Старшина по сотому разу начал показывать: разложил, поставил ногу, обернул наискось, натянул без единой морщины, обернул второй конец, заправил.

— Ещё раз. Сам.

Пока тот мучился, я говорил остальным:

— Слушать сюда. Кто собьёт ноги на марше — получает наряд вне очереди. И не потому, что я злой. А потому, что человек с разбитыми ногами не идёт, а ковыляет, и весь отряд ковыляет вместе с ним. На учениях это позор. На войне это смерть: ты сбил ноги, отряд из-за тебя опоздал, преследователи догнали — и положили не только тебя, дурака, а всех твоих товарищей. Понятно?

— Так точно, — отозвался строй нестройно.

Лица у них были осунувшиеся. Никакого счастья на физиономиях не наблюдалось совершенно. Вторая ночь — марш-бросок. Ну ничего… Тяжело в учении, легко в бою.

Я их отлично понимал. Помимо личной снаряги взвод тащил на себе два ящика патронов, учебные гранаты, шесть автоматов и два ручных пулемёта с дисками — а сверху я ещё положил каждому по камню.

— Снайперы!

Гриценко и Звонарёв шагнули вперёд.

— Прицелы?

— Обёрнули ветошью, товарищ командир, — доложил Гриценко.

Вот и проверим, что с ними будет после марша, потребуется ли пристреливать Мосинки еще раз.

— Товарищ командир в дивизии есть специальные кожаные колпачки-насадки, надеваемые на бленды и тканевый чехол на прицел — сообщил снайпер — Можно нам такие заказать?

— Хорошо, пущу запрос через канцелярию полка. Сапёры!

Вышел Гнатюк со своими.

— Муляжи?

— В мешковине и в клеёнке, товарищ командир.

— Проверь при мне.

Он проверил. Учебные шашки — деревянные бруски по размеру настоящих — были упакованы как надо. Огнепроводный шнур тоже.

Я оглядел строй ещё раз.

— Теперь план. Слушать всем, чтобы каждый знал задачу, а не только командиры отделений. Выход в район Владимировки. Марш-бросок, два с половиной часа, с соблюдением скрытности. Передовое охранение из первого отделения, арьергард — из второго. Обходим хутора, на дорогу не выходим.

На месте — стрельба по мишеням. За них отвечает третье отделение. Сначала работают снайперские пары, остальные отрабатывают окапывание.

Дальше — развёртывание лагеря: охранение, костры в укрытии. Я в это время развёртываю радиостанцию и выхожу в эфир, связь со штабом полка.

Утром — новый марш-бросок, в район Ермишково. Оттуда я выхожу на связь второй раз днем. И возвращение в расположение.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Взвод, напра-во! Шагом марш.

Фомин пристроился рядом со мной и, когда колонна вытянулась и я надел на себя гробину радиостанции — буду прокачивать силу дальше. Сказал негромко, почти на ухо:

— Товарищ командир. Нам радист штатный нужен.

— Два, — ответил я.

Он покосился.

— Почему два?

— Потому что одного убьют или ранят.

Фомин помолчал, переваривая.

— А если убьют обоих?

— Тогда тащить гробину эту, — я постучал по ПР2 — Придется снова мне.

— Я выделю пару красноармейцев, — сказал старшина. — Звонарёв сам просится, он в радио понимает. И этого... Тюрина. Тюрин соображает, только тихий очень.

— Тихий — это хорошо. Зови командиров отделений, пусть при мне ориентируются по карте по компасу.

Вот заодно может получится получить у системы Картографию. Полезный навык в будущем.

***

Пошли на север, в сторону Владимировки, — как приказал Олейников: подальше от реки, вглубь территории.

Первые пять километров дались легко. Потом начались проблемы.

Полная снаряга, да с припасами и патронами в вещмешке — это уже под двадцать килограммов, а с камнем и того больше. По пахоте, вечером, без дорог, обходя хутора... Через час дыхание у красноармейцев стало другим, тяжелым. Через два начали растягиваться.

Я гнал темп по себе, а Фомин замыкал и подбирал отстающих. Периодически останавливались перевести дух, построить маршрут и взять азимут по компасу.

К середине пути Вербицкий шёл на одном упрямстве, хватаясь за лямку идущего впереди, и я уже думал дать команду забрать у него вещмешок — но не дал. И он дотянул.

Двадцать пять километров мы прошли за три часа, вдалеке показались хаты деревни. Мы повернули влево, к рощице и я поинтересовался у Фомина, спускали ли какие нормативы взводу из дивизии. Нет, не спускали.

Плечи под лямками горели, я поймал себя на том, что гробину эту тащу третий час и не зря.

Прогресс: Сила 6 → 7.

***

Я поставил нам четверку — чувствовал, что можно и быстрее пройти по маршруту. Он же не сложный. Гор нет, реки и ручьи форсировать не пришлось. Знай себе топай, периодически переходя на бег трусцой…

Потом я велел выложить камни в кучу у опушки рощи — и тридцать восемь человек выкладывали их с таким выражением лиц, будто хоронили личных врагов. В это время снайперы расставляли мишени возле покосившегося, заброшенного овина, разжигали костры.

Гриценко и Звонарёв работали на пятьсот шагов. Сначала с кострами, потом их потушили и при слабой луне. Результаты оказались так себе. Каждый второй выстрел в молоко. Остальные в это время окапывались. Тут как раз нормативы были. Стрелковая ячейка для стрельбы с колена — двадцать минут. Я засекал. Все уложились, даже Вербицкий

Лагерь ставили уже в одиннадцатом часу.

Место выбрали в балке, за рощей: с дороги не видно, от ветра закрыто, вода в ста шагах — родник, который Селивёрстов нашёл по одному ему понятным приметам.

Ночь обещала быть тёплой, так что спать легли в шинелях у костров.

А их развели три. Один сигнальный, для порядка, и два — рабочих, для приготовления пищи.

У последнего суетился Приходько — наш взводный повар. Двадцати лет, из-под Умани. Невысокий, кривоногий, с круглым щекастым лицом, вечно немного сонный. В строю — никакой. Стреляет посредственно, бегает медленно, на рукопашке падает как мешок. Я его держал во втором отделении на подхвате и, честно говоря, прикидывал, кем бы заменить. И тут выяснилось, что Гриць — красноармеец больших талантов.

Когда сорок вымотанных людей свалились в балке, единственным, кто не свалился, был Приходько.

Он уже сидел у огня и делал то, ради чего, видимо, и был рождён.

Две треноги, два больших котла, три ошкуренных дрючка с зарубками, чтобы вешать котлы на разной высоте. Огонь он развёл маленький и злой, из сухой акации, потом разгрёб и оставил только угли, а пламя вывел в сторону.

— Гриць, а чего не на пламени?

— На сильном огне, товарищ командир, тильки воду грить, — объяснил он, не оборачиваясь. — А кашу треба на жару. На огне вона знизу пригорит, а зверху сырая буде. У людей терпения нема, ото и получается бурда.

И началось.

Сначала он покрошил в котелки сало и вытопил на углях до шкварок. Шкварки выложил на крышку. В горячий жир бросил лук, целых три головки, накрошенных крупно.

Запах пошёл такой, что взвод зашевелился.

Пока лук доходил, Гриць засыпал в пшено — промытое, он его промывал ещё у родника, — залил водой ровно на два пальца выше крупы и повесил котлы на нижнюю зарубку, поближе к жару.

Помешивал он редко, длинной ложкой, и всё время что-то поправлял: то угли подгребёт, то котёл на зарубку выше подвинет, то отодвинет от жара.

Когда пшено разошлось, он вскрыл банки с тушёнкой и вывалил внутрь вместе с жиром. Потом туда же пережарку с луком. И вот только тут посолил, не реньше. Я удивился:

— А чего сейчас солишь?

— Бо якщо посолить зразу, пшено не разварится. Мени бабка так казала, а вона на всё село варила.

И под конец, когда каша уже загустела так, что ложка стояла, он достал из-за пазухи узелок.

В узелке была зелень: дикий часник, которую он нарвал по дороге в лесополосе, и молодая крапива.

— Крапива? — не поверил я.

— А шо? — искренне удивился Приходько. — Крапива весной — перше дило. Кровь чистит, силу дае. Тильки её кидать треба в самом конце, чтоб не сварилась.

Он покрошил всё это в котлы, перемешал, снял с огня и накрыл крышкой.

— Хай постоит десять минут. Кулеш, товарищ командир, должен дойти.

Взвод к этому моменту сидел вокруг молча, как в театре. Прямо пьеса, можно снимать для телеканала Кухня ТВ.

А потом Гриць взял буханки черного хлеба, порезал на куски и обжарил их на крышке котлов. Тоже с остатками сала. И присыпал каждый ломоть теми самыми шкварками, растёртыми с солью.

И только после этого сказал:

— Ну, налетай.

Такого кулеша я не ел никогда.

И это, надо понимать, не только от голода, хотя голод после двадцати пяти километров с камнем — приправа отменная. Каша была густая, жирная, дымная, с хрусткими шкварками, с горечью черемши и с чем-то ещё, чего я опознать не смог. Крапива? Ложка стояла.

Сорок человек ели молча, серьёзно, сосредоточенно, и в балке слышался только стук ложек о котелки.

Ткач добавки просил дважды.

Вербицкий, который час назад еле шёл, съел свою порцию и вдруг сказал очень отчётливо:

— Товарищ командир, я готов ещё двадцать пять.

— Врёшь.

— Вру, — согласился он и заснул прямо сидя.

А чай Гриць заварил с чабрецом.

Где он взял его в конце марта, я спрашивать не стал. Подозреваю, у него в вещмешке был отдельный узелок на все случаи жизни, и в этом узелке лежало полстепи.

Я сидел у костра с кружкой, смотрел на своих людей и думал одну простую вещь. Месяц вбивал в них рукопашку, стрельбу, подрывное дело, маскировку. Сам учился, их учил. Я гонял их до одури и таскал по грязи. И это всё правильно и всё нужно.

Но взвод, который прошёл двадцать пять километров с камнями и лёг спать сытым и довольным, — это совсем не тот взвод, который прошёл бы то же самое и лёг спать голодным.

Одна тарелка горячего кулеша стоила недели строевой.

***

Взвод начал укладываться спать, караульные секреты заняли лежки с трех сторон лагеря. По двое.

Часы показывали половину двенадцатого, когда лагерь наконец затих.

Сорок человек, утомленные марш-броском, вырубились почти мгновенно.

Мне же спать было нельзя.

Я встал и пошёл к дальнему краю балки — туда, где ещё засветло присмотрел место: небольшая ложбина, прикрытая кустами.

Рация уже лежала там, накрытая плащ-палаткой.

Я сел на корточки и начал разворачиваться.

Первым делом — антенна.

Наклонный луч: один конец на молодую акацию, повыше, вторым концом вниз, к аппарату. Провод в тряпичной изоляции, лёгкий, но цепляется за всё подряд. Я лез на дерево в темноте, ощупью, и трижды помянул про себя того, кто придумал делать антенну именно такой длины.

Закрепил. Спустился. Растянул.

Противовес — второй провод по земле, в сторону от антенны, как учил наставление.

Заземление — колышек, вбитый в сырую землю у родника, и провод к нему.

Теперь самое геморройное. Шифрограммы. Сначала в штаб — тут все просто, дошли до Владимировки, учебные задания выполнены, конец связи. Вторая Сталину. При свете фонарика пришлось долго возиться, ругаясь про себя.

Питание, ключ, наушники.

Я подключил всё, проверил каждое соединение на ощупь дважды, и только потом включил.

Эфир зашуршал.

Настройка по волномеру — стрелка пошла, дрогнула, легла. Быстро передал радиограмму в штаб. Тут же пришел ответ — получили.

Я посмотрел на часы. Без пяти минут час по московскому времени.

Оглянулся на лагерь. Костры еле горят, караульных не видно и это правильно. Они должны быть замаскированы. Тихо. Один раз кто-то закашлялся, и снова тишина. Взглянул в небо. Сколько же звезд! Весь Млечный путь раскинулся над головой…

Пора.

Глава 5

Час ноль-ноль.

Я взялся за ключ.

Позывной. Пауза. Позывной.

Точка-тире, тире-точка. Рука сама, я только вёл пальцем по строчке.

Передавал я не быстро — торопиться в морзянке нельзя. Через каждые двадцать групп короткая пауза.

Начал с ответов Сталину, то есть с французов и чехословаков.

Договор Советского Союза с Францией о взаимной помощи будет подписан второго мая в Париже. Договор с Чехословакией — шестнадцатого мая. В чехословацком договоре по настоянию Праги будет оговорка: обязательства сторон вступают в силу лишь в том случае, если помощь жертве нападения окажет также Франция.

Главное же не в этом.

К франко-советскому договору не будет приложена военная конвенция. Планы генеральных штабов согласованы тоже не будут, сроки развёртывания не определены, порядок взаимодействия и объёмы поставок не оговорены. Лаваль от переговоров по военной линии уклонится, ратификацию затянут почти на год.

Что это означает по существу, я изложил в трёх строках: договоры создают не систему безопасности, а её видимость, политически удобную Парижу и Лондону, поскольку позволяют сдерживать Берлин угрозой восточного союза, не принимая на себя обязательства воевать на востоке.

И никаких рекомендаций. Никаких «поэтому вам следует». Расклад — и всё.

Потому что советовать вождю, с кем ему дружить в Европе, я не собирался. Не моё это дело, и последствий таких советов я себе не представляю. А вот сказать, чего эти бумаги стоят на деле, — обязан. Пусть дальше Сталин сам решает, по мне так друзей в Европе нет вообще. От слова совсем.

Вторым пунктом пошел пенициллин. И вот тут я развернулся. Места не экономил, передавал все подробно, потому что это было единственное во всей радиограмме, что могло начать работать прямо завтра.

“...Обращаем внимание на направление, которому в ближайшие годы предстоит стать одним из важнейших в военной медицине.

В тысяча девятьсот двадцать девятом году английский бактериолог Александр Флеминг опубликовал наблюдение: плесневый гриб рода Penicillium выделяет вещество, подавляющее рост стафилококка и ряда других гноеродных микробов. Публикация на Западе не привлекла внимания, работы в этом направлении не финансируются, практического применения открытие до сих пор не получило.

Между тем военное значение вещества трудно переоценить. На одного убитого в бою приходится трое-четверо раненых. Большая часть умирающих от ран погибает не от самой раны, а от нагноения, сепсиса, газовой гангрены — то есть от того, против чего это вещество и действует. Средство, останавливающее раневую инфекцию, сохранит жизнь и вернёт в строй сотни тысяч красноармейцев….”

Практический путь работы Первое: сбор и высев большого числа образцов плесневых культур из различных источников — хлеб, фрукты, сыр, стены сырых помещений, почва. Из десятков образцов лишь единицы дают заметное подавление роста микробов, и лишь один-два — результат, пригодный для дальнейшей работы. Отбор ведётся по величине зоны подавления на питательной среде.

Второе: выделение отобранной культуры в чистом виде и пересев с сохранением активности. Штамм следует хранить и размножать особо, поскольку активность легко утрачивается.

Третье, и здесь главное препятствие: выделение действующего вещества из культуральной жидкости. Вещество нестойко. При концентрировании нагреванием активность утрачивается полностью. Фильтрат сохраняет действие не более трёх-четырёх суток даже на холоде. Следовательно, обычные методы выпаривания непригодны, и работа должна вестись при низкой температуре, идеально в вакууме — вымораживание, выпаривание в разрежении, извлечение растворителями.

Четвёртое: очистка полученного вещества до чистоты, допускающей введение в организм, и проверка на животных.

Пятое: отбор наиболее продуктивного штамма для промышленного получения и разработка способа выращивания культуры в больших объёмах.

Рекомендуем выделить эту тему в самостоятельное направление на уровне научной группы при микробиологическом институте, с закреплением помещения, штата и средств. Затраты несопоставимо малы в сравнении с результатом…”

Про Ольгу — ни слова.

Ни имени, ни города, ни намёка на то, что кто-то конкретный уже сидит по вечерам над своими чашками Петри…. Потому что на неё заведён формуляр, её письма читают, и стоит мне указать пальцем — и завтра к ней придут выяснять, откуда о её работе знают неизвестные из-за границы.

Пусть выделяют направление. Пусть ищут, кто в стране этим занимается. Найдут Ольгу.

И последнее.

Я отбил три группы паузы, размял пальцы и передал то, ради чего, если честно, всё остальное и писалось.

“...Как Вы могли убедиться, шестнадцатого марта Германия ввела всеобщую воинскую повинность и приступила к созданию массовой армии, открыто нарушив Версальский договор. Это не последнее и не самое серьёзное из того, что будет сделано. Германия встала на рельсы большой войны в Европе, уклониться СССР от участия не получится, какой бы договор о взаимопомощи не был бы подписан с соседями.

Ещё раз обращаем ваше внимание: война приближается.

По нашим оценкам, она будет иметь беспрецедентный в истории масштаб. Она будет вестись на уничтожение, всеми средствами, против армии и против населения. Потери будут исчисляться не сотнями тысяч, как в минувшую войну, а миллионами.

Каждый упущенный сегодня день — это тысячи и десятки тысяч погибших завтра.

Чайкин…”

Я отбил конец передачи.

Снял наушники и несколько секунд сидел неподвижно, слушая, как в ушах звенит тишина после часа непрерывного стука.

Поздравляем! Задание «Голос из тени». Второй этап пройден: связь установлена, передача принята адресатом. Начислено: 40 трудодней.

Навык «Шифровальщик»: 1 → 2.

Открыто: беглое шифрование по таблице без сверки с ключом на каждом знаке; контроль расхода гаммы; распознавание собственных ошибок при передаче.

Ну хоть навык прокачал… И трудодней заработал. Причем, столько же, сколько и в первый раз. Могли бы и прибавить….

Над балкой стояло чёрное небо, пахло дымом от костра, мокрой глиной и почему-то чабрецом.

Я свернул антенну, смотал провод, вытащил колышек заземления. Уложил рацию в укладку, застегнул ремни. Лист с цифрами сжёг — на углях сигнального костра, рассыпав пепел ногой. Обошел посты, проверил, как бдят, вооруженные автоматами, красноармейцы. Пароль-отзыв, все четко. Никто не спал, все были настороже.

Потом дошёл до палатки, лёг на плащ-палатку и накрылся шинелью. Сон не шел, меня продолжало слегка потряхивать. В ушах звучал стук ключа, в голове вертелись мысли, что дальше? Авиация? Танки? Собственно, а чего я мучаюсь? Можно же спросить ИИ!

— Тим.

— Слушаю.

— Нужна справка. Что в оборонной промышленности и в вооружении Советского Союза требует решения именно сейчас, весной тридцать пятого года. Не «важно вообще», а такое, где промедление на год уже необратимо. С объяснением, почему именно сейчас.

Пауза чуть дольше обычного.

— Запрос относится к категории аналитических. Требуется сопоставление сроков технологических циклов с датой начала войны. Стоимость — двадцать трудодней. Подтвердите.

Двадцать из семидесяти четырёх. Ладно, я сегодня богатый.

— Подтверждаю.

Списано: 20 трудодней. Остаток: 54.

Справка. Направления, требующие решения в 1935 году.

Критерий отбора: длительность цикла от принятия решения до получения результата в войсках превышает время, оставшееся до начала войны.

Первое. Моторное топливо.

Существующее положение: авиационный бензин низкого качества, высокооктановые сорта в необходимых количествах не производятся. Технология каталитического крекинга в СССР не освоена. Производство антидетонатора (тетраэтилсвинца) отсутствует.

Почему сейчас: постройка нефтеперерабатывающего завода с установками крекинга — от четырёх до шести лет от решения до выпуска продукции. Освоение производства антидетонатора — не менее трёх лет.

Последствие бездействия: моторы высокой мощности, спроектированные под высокооктановое топливо, не смогут работать на имеющемся бензине. Расчётная мощность не будет достигнута, боевые характеристики самолётов окажутся ниже проектных.

Второе. Топливная база.

Существующее положение: добыча сосредоточена в Бакинском и Грозненском районах, то есть на юге, в пределах досягаемости противника и в стороне от промышленных центров.

Почему сейчас: от начала разведочного бурения до промышленной добычи — от пяти до восьми лет. Волго-Уральский нефтеносный район (Татария, Башкирия, район Альметьевска), а также месторождения Коми требуют разведки и обустройства.

Последствие бездействия: при нарушении сообщения с Кавказом страна остаётся без горючего.

Третье. Авиационные моторы.

Существующее положение: производство основано на лицензионных образцах; собственная конструкторская и производственная база недостаточна; отсутствуют моторы требуемой мощности при малом весе.

Почему сейчас: цикл от начала проектирования мотора до устойчивого серийного выпуска — от пяти до семи лет. Мотор определяет самолёт, а не наоборот: конструкция планера подгоняется под имеющийся двигатель.

Четвёртое. Средства связи.

Существующее положение: войска обеспечены радиосредствами недостаточно; связь в танковых и авиационных частях отсутствует либо ненадёжна; личный состав работе на радиостанциях не обучен; шифровальная служба в звене полк — батальон не развёрнута.

Почему сейчас: строительство новых заводов не требуется, но требуется время на выпуск, распределение и, главное, на обучение. Подготовка одного радиста — от шести месяцев; подготовка командного состава к использованию радиосвязи в бою — годы.

Особенность: из всех перечисленных направлений это единственное, где затраты малы, а эффект наступает быстро. По соотношению стоимости и результата — наиболее выгодное.

Пятое. Противотанковые средства.

Существующее положение: основное средство — 45-мм пушка; пехотное противотанковое оружие отсутствует; бронебойные снаряды имеют дефекты изготовления.

Почему сейчас: разработка, испытания и постановка в серию противотанкового ружья калибра 14,5 мм — три-четыре года. К моменту войны требуется массовое насыщение войск.

Шестое. Лёгкие сплавы и качественные стали.

Существующее положение: производство алюминия недостаточно для планируемого выпуска самолётов; специальные стали (броневые, инструментальные, пружинные) закупаются или производятся малыми партиями.

Почему сейчас: постройка алюминиевого завода с энергетической базой — от пяти лет. Ограничение по алюминию делает невозможным переход к цельнометаллическим конструкциям в авиации.

Отдельно. Важные календарные события.

1. Июль 1936 года — военный мятеж в Испании, начало гражданской войны. Первое применение современных видов вооружения в боевых условиях; возможность проверки собственных образцов и изучения германских и итальянских.

Потребуются командиры, инженеры, лётчики, танкисты, связисты — люди, способные не только воевать, но и грамотно наблюдать и описывать увиденное. Отбор и подготовка такой группы требует не менее года.

Языковая подготовка. Испанский в стране практически не преподаётся. Потребуются переводчики — сотни человек, их подготовка — от полутора лет. Отсутствие переводчиков резко снижает ценность любой посылаемой помощи.

Важное предостережение! Опыт этой войны будет частично ошибочным и способен привести к неверным выводам. В условиях Испании — горная местность, малочисленные армии, отсутствие сплошного фронта — крупные механизированные соединения применить невозможно. Из этого может быть сделан вывод, что такие соединения не нужны вообще и что танки следует придавать пехоте мелкими группами. Вывод этот неверен и в большой войне обойдётся дорого.

2. Март 1936 года — ввод германских войск в Рейнскую демилитаризованную зону при отсутствии противодействия Франции и Великобритании.

Возможна дипломатическая подготовка к событию. Руководство СССР может предъявить жесткое требование Парижу: СССР начнет публичную и силовую поддержку Франции в Совете Лиги Наций только в том случае, если Франция одновременно с ратификацией пакта подпишет с СССР прямое военное соглашение (со штабными переговорами и конкретными обязательствами).

Сталин мог бы поставить премьер-министра Альбера Сарро перед выбором: либо Франция дает отпор Вермахту при гарантии советской помощи, либо СССР публично денонсирует пакт из-за невыполнения Францией функций гаранта европейской безопасности.

Оценка. Наибольшая срочность: пункты первый и второй (топливо и топливная база). Наибольшая эффективность на вложенный рубль: пункт четвёртый (связь).

Я дочитал и некоторое время лежал, глядя в небо.

Топливо.

Смешно, если подумать. Я весь месяц ходил вокруг оружия — пулемёты, патроны, автоматы, прицелы. А самое горящее оказалось вообще не про оружие.

Можно сделать прекрасный мотор. Можно построить под него прекрасный самолёт. А потом выяснится, что заливать в него нечего, потому что бензина нужного качества в стране просто нет, и не будет, потому что завод строится шесть лет, а решение никто не принял.

И вся авиация — коту под хвост. А без нее начало войны будет ровно такое же, как в реальной истории. Скоростные Мессеры будут как в тире расстреливать медленные Ишаки.

Значит, следующая радиограмма — про бензин. Про крекинг, про антидетонатор, про Второе Баку.

А связь — вторым пунктом, коротко. Потому что она дешёвая и потому что я в ней теперь кое-что понимаю на собственной шкуре: сегодня час просидел с ключом в балке и точно знаю, чего стоит один обученный радист.

Испания подождёт до лета. Рейнская область тоже.

Я закрыл глаза.

И последнее, что успел подумать, было почему-то про то, что надо не забыть про занавески.

И провалился в сон.

Глава 6

Я прямо-таки ждал кат-сцены во сне.

И дождался.

Кабинет проступил сразу, будто мне снова переключили канал: длинный стол под зелёным сукном, тёмные панели, лампы, тяжёлые портьеры. За окнами — ночь.

Только теперь всё было иначе, чем в прошлые разы.

Сталин сидел не во главе стола, а сбоку, у приставного столика, и занимался делом, от которого меня аж подбросило.

Он расшифровывал.

Перед ним лежала стопка бланков с колонками цифр — моих цифр, тех самых, которые я отбивал ключом полтора часа назад в балке под Владимировкой. Рядом — раскрытая тетрадь с пятёрками чисел.

Он работал сам. Не секретарь, не шифровальщик — сам. Медленно, с карандашом, водя пальцем по строчке гаммы, выписывая буквы на отдельный лист.

И ни разу не поднял головы, хотя за столом разговаривали на повышенных тонах.

Кричали двое.

Ягода Генрих Григорьевич. Уровень 40.

Ворошилов Климент Ефремович. Уровень 44.

А в дальнем торце стола, отдельно от всех, молча сидел Ежов. Папка перед ним была закрыта, руки сложены. Тридцать пятый уровень горел над ним ровно, как лампочка.

— …ваши кировцы! — Ягода хлопнул ладонью по сукну. — Сорвали нам операцию, которая готовилась восемь месяцев!

— Мои кировцы, — сказал Ворошилов, — выполняли поставленную задачу.

— Кто её поставил?

— Обстановка её поставила. Прорыв на участке, шестеро вооружённых нарушителей, стрельба по машине с военным грузом. Полк действовал по плану взаимодействия, между прочим, согласованному с вашим ведомством.

— План взаимодействия не предусматривает стрельбу на середине пограничной реки!

— А что он предусматривает? — Ворошилов подался вперёд. — Проводить их до лодки и помахать платочком?

— Именно! — Ягода вскинулся. — Именно так! Их надо было отпустить!

В кабинете стало очень тихо.

Карандаш Сталина остановился.

— Отпустить, — повторил Ворошилов медленно. — Шестерых вооружённых людей, которые устроили засаду на дороге и стреляли в наших командиров. Отпустить.

— Да.

— А откуда, позвольте узнать, мои люди должны были об этом знать? Им кто-нибудь сказал? Хоть кто-нибудь во всём округе?

Ягода промолчал.

— Не сказал никто, — продолжал нарком обороны. — Ни командиру полка, ни командиру дивизии, ни начальнику заставы. Пограничники, между прочим, тоже ничего не знали, они двое суток по плавням ползали. И вот идёт полуторка с почтой и продовольствием, на неё нападают шестеро с винтовками, а водитель и командир взвода, оказывается, должны были догадаться, что это ваша операция, и вежливо посторониться.

— Я не говорю, что...

— Мои кировцы действовали отлично, — отрезал Ворошилов. — Двое суток без сна, ноль потерь, шестеро нарушителей ликвидированы. Я уже подписал представление на орден Красного Знамени их командиру взвода.

Я во сне вздрогнул.

То есть — что?

Знамя. Не благодарность, не грамота наркомата, а орден…

— Так, — сказал Сталин.

Он отложил карандаш, встал и подошёл к столу — не спеша, с трубкой в руке. Оба сразу замолчали.

— В чём там дело?

Ягода помедлил.

— Иосиф Виссарионович, это... это секретная операция. Может лично?

— Говорите при всех.

Пауза.

— Мы изготовили архив, — сказал Ягода. — Якобы тайный архив московского охранного отделения. Списки агентов, секретных сотрудников, донесения, расписки в получении денег. Всё оформлено по подлинным образцам, бумага того времени, почерки, бланки.

— Дальше.

— Через двойного агента архив был продан румынской Сигуранце. Продан, а не передан — за деньги, чтобы не вызвать подозрений. Сигуранца имеет тесные связи с французской и британской разведками, и по нашим расчётам материалы должны были уйти к ним в течение двух-трёх месяцев.

— И зачем вам это?

— В архив включены несколько видных деятелей Русского общевоинского союза. — Ягода чуть оживился, попав в свою стихию. — По документам выходит, что они с дореволюционных лет состояли осведомителями охранки. Это уничтожает их репутацию полностью и навсегда.

— С какой целью?

— Дискредитация, Иосиф Виссарионович. Западные покровители перестают им доверять. Дальше выдержки из архива планировалось передать в европейские газеты через наших людей в печати — скандал, публикации, разбирательства. Конечная цель: лишить белоэмигрантские организации финансирования. Деньги им дают за то, что они уважаемые люди с чистой репутацией, воевавшие с большевиками. Не станет репутации — не станет денег.

Сталин слушал, не перебивая.

— И эти шестеро с винтовками — они везли этот архив?

— Часть его. Наиболее убедительную часть, которую следовало доставить в Бухарест лично, через границу. — Ягода помолчал. — Всё, что при них было, ушло на дно. Операция сорвана. Восемь месяцев работы.

— В Разведупре об этом ничего не знают, — развёл руками Ворошилов. — Мне не докладывали. Ни строчки, ни намёка. Иначе, разумеется, мы бы не стали мешать.

— Пограничники тоже не знали, — вдруг сказал Ежов.

Все обернулись.

Он сидел всё так же, сложив руки, и голос у него был негромкий и очень спокойный.

— Я справлялся, — продолжил Ежов. — Ни начальник погранотряда, ни комендатура, ни застава уведомлены не были. Их вообще держали в стороне, а ведь именно они несут службу на этом участке. Получается, что операция была построена так, что группа с ценнейшим материалом шла через границу, где её каждую минуту могли вскрыть. Что и произошло.

Он развернулся к Ягоде.

— Это плохо подготовленная операция, товарищ Ягода. Я бы даже сказал — безграмотно подготовленная.

Нарком пошёл пятнами.

— Николай Иванович, вы никогда не занимались агентурной работой и...

— Я занимался проверкой того, как её ведут другие.

— Хватит, — сказал Сталин.

Он прошёлся вдоль стола до окна и обратно.

— Разберём по существу. Что мы имеем. Восемь месяцев работы. Люди, документы, деньги, двойной агент — надо думать, ценный. И всё это построено так, что решающий этап зависит от того, повезёт группе перейти реку или не повезёт. Плюс пограничники и армия совершенно не в курсе — Он остановился. — Замечательный результат. Отличная работа!

Ягода молчал.

Сталин поднял трубку из пепельницы и ткнул ею в сторону Ягоды.

— Не слишком ли много ошибок в последнее время, Генрих?

Ягода поднялся.

— Иосиф Виссарионович, я прошу...

— Сядьте.

Он сел.

— Я поставлю вопрос о замене наркома внутренних дел на ближайшем Президиуме, — сказал Сталин ровно, будто зачитывал уже написанное. — Начинайте передавать дела товарищу Ежову.

Ежов сидел, сложив руки, и лицо у него было совершенно неподвижное.

А Сталин уже отвернулся, вернулся к своему столику и сел над бланками с цифрами. Взял карандаш. Нашёл пальцем строчку в блокноте.

И продолжил расшифровывать.

***

Разбудила меня музыка.

Не труба, не крик дневального — музыка. Торжественная, оркестровая, с медью и литаврами, из тех, под которые в моё время показывали заставки к чемпионатам.

Она звучала прямо в голове.

Я подскочил на земле и увидел, что весь мой обзор занят.

ГЛОБАЛЬНОЕ СОБЫТИЕ

Впервые за время открытого бета-тестирования участник изменил ход истории игрового мира.

Зафиксировано устойчивое изменение сюжетной линии высшего уровня. Последствия распространяются за пределы личной ветки участника и затрагивают общий сценарий.

Игрок: Ефремов Алексей. Сессия BT-0047.

И моё лицо.

Моё собственное лицо, с той самой анкетной фотографии, которую снимали перед погружением: стриженый парень девятнадцати лет, в футболке, с дурацкой полуулыбкой человека, которому сказали «смотрите в камеру». Портрет висел посреди обзора в золотистой рамке, а по бокам его обрамляли две лавровые ветви.

Лавровый венок. Господи.

Начислено: 250 000 рублей на счёт участника.

Так держать, Алексей!

Музыка догремела последним аккордом и стихла.

Я сидел на шинеле, смотрел на своё лицо в лавровом венке и матерился.

Про себя, разумеется, — рядом спал Фомин и красноармейцы.

Матерился я долго, изобретательно и с чувством, и если бы кто-нибудь записал, получилось бы неплохое пособие.

Потому что двести пятьдесят тысяч.

Четверть миллиона. За которые Лёха Ефремов, второкурсник в академе, вообще-то и подписывался на весь этот аттракцион — ради денег, ради того, чтобы у матери был аппарат, врачи и всё по списку, который висит на холодильнике под магнитом с Казанью.

И вот они, деньги. Начислены. На счёт участника.

Участника, который лежит овощем в капсуле и юридически не является лицом, способным к волеизъявлению.

Я не могу с этого счёта снять ни рубля. Не могу перевести. Не могу распорядиться. Моя переписка не порождает юридически значимых последствий и приобщается к материалам дела в качестве технической информации — сами же написали.

А мать в это время ходит по судам и экспертизам, и я даже не знаю, на что она наняла адвоката.

Хотя.

Я замер.

Смартфон.

Если ей отдали мои вещи — а вещи должны были отдать, я же не арестован, я в медицинском учреждении, — то у неё есть мой телефон. И она знает пароль, я сам его при ней вводил сто раз. И банковское приложение там стоит.

Значит, если деньги упали на тот же счёт, куда шёл аванс, — она их увидит. И, если сообразит, снимет.

Тонкая ниточка. Очень тонкая. Но других у меня нет.

Я вызвал форму обращения.

В юридический департамент ООО «Скайнет». От участника программы бета-тестирования, сессия BT-0047, Ефремова А.

Первое. Прошу сообщить, на какой счёт зачислено вознаграждение в размере 250 000 рублей, начисленное мне в связи с игровым событием, и уведомлён ли о начислении мой законный представитель Ефремова Т. Н.

Второе. Прошу передать законному представителю сведения о наличии данных средств и обеспечить возможность их использования на моё лечение и содержание.

Третье. Прошу подтвердить, что личные вещи, находившиеся при мне в момент погружения, в том числе средства связи, переданы законному представителю.

Четвёртое. Прошу сообщить о ходе процессуальной проверки по факту инцидента и о результатах судебно-психиатрической экспертизы, о предоставлении которой я просил в обращении БТ-0047/4.

Ефремов Алексей.

— Отправить.

Сообщение отправлено. Присвоен регистрационный номер БТ-0047/5.

Я подождал.

Минут десять, наверное. Совершенно по-дурацки, зная, что там сейчас глубокая ночь или, наоборот, рабочий полдень, и что никто ничего мне не ответит, и что регламент — тридцать календарных дней. Четыре месяца у меня тут.

Ничего.

Пусто.

Просто ещё один номерок в копилке, пятый по счёту, и всё.

Я откинулся на шинель и закрыл глаза.

Двести пятьдесят тысяч.

Знаете, что самое смешное? Я даже не сообразил сразу, за что именно их дали. Изменение истории мира — это, простите, что? Радиограмма? Или то, что четверо в лодке не доплыли до румынского берега и Ягода теперь передаёт дела? Наверное, последнее.

Спросить не у кого. Система не объясняет, а Тим за такие вопросы дерёт трудодни.

Так и живём: изменил ход истории, получил четверть миллиона, лавровый венок и ноль возможности этим воспользоваться.

Так держать, Алексей.

Снаружи посветлело, и в балке уже кто-то возился у остывших костров — Приходько, конечно, кто же ещё.

Рядом заворочался и сел Фомин. Посмотрел на часы, потом на меня.

— Товарищ командир, шесть.

— Поднимай.

Старшина намотал портянки, натянул сапоги. Потом набрал воздуха и рявкнул так, что в акации проснулись все птицы разом:

— Взво-од! Подъё-ом!

Глава 7

Взвод поднимался тяжело.

Люди выползали из палаток и из-под шинелей, кряхтя и держась за поясницы, — вчерашние двадцать пять километров с камнями отозвались с утра сполна. Кто-то сразу захромал, кто-то не мог разогнуть спину.

Оправка, умывание у родника — ледяная вода мгновенно привела всех в чувство.

А потом я вывел взвод на опушку.

— Товарищ командир, — осторожно сказал Гнатюк, — а может, сегодня без этого? Ноги ж отваливаются.

— Ноги отваливаются, а руки на месте. Разбиться по парам.

Разбились. Постанывая.

Час рукопашки на опушке, по росе, при встающем солнце.

Начали с падений — куда без них, — потом пошли броски. Я работал с Цыганковым: показывал на нём, а взвод повторял в парах.

— Захват за отвороты спереди. Смотрите: он тянет — я не упираюсь, я иду вместе с ним. Шаг, разворот, бедро под живот. Цыганков, тяни.

Цыган потянул, я вошёл, и он полетел.

— Ещё раз, медленно. Смотрите на ноги. Нога ставится сюда, не сюда. Нужно подсесть под соперника.

Потом освобождение от захватов. Кисть, предплечье, горло спереди, горло сзади. Цыган, вошедший во вкус, душил меня с таким энтузиазмом, что пришлось напомнить, что здесь не война, а учеба.

Потом удары и блоки. Не боксёрские — простые, короткие, те, что работают в шинели и в тесноте: локоть возле уха и все такое.

Взвод пыхтел, ронял друг друга и понемногу просыпался.

А я показывал приёмы на автомате — руки делали сами, спасибо второму уровню рукопашки — и думал совсем о другом.

О Ягоде.

Потому что если сон не соврал, а он пока ни разу не соврал, то нарком внутренних дел уже начал передавать дела. И это, между прочим, событие.

В моей истории — то есть в той, которую я помнил обрывками, — Ягоду сняли осенью тридцать шестого. То ли в сентябре, то ли позже, но точно осенью и точно после московских процессов. А сейчас март тридцать пятого.

Полтора года разницы.

Я довернул Цыганкову руку, придержал, отпустил.

— Ещё раз. Теперь ты меня.

И что это значит?

Первое и очевидное: Ежов приходит на полтора года раньше. А он — это ежовщина, тридцать седьмой год, миллионы дел, расстрельные списки, конвейер. То, о чём я, собственно, и радировал Сталину в феврале, предлагая не доводить.

Получается, я сам своими руками ускорил приход человека, который всё это устроил?

От этой мысли мне стало нехорошо.

Но потом я подумал ещё.

А ведь Ежов приходит не в тот наркомат, который был в моей истории. Он приходит в наркомат, где уже введены правила. Мои правила.

Обвинение, построенное только на признании и на показаниях других обвиняемых, к рассмотрению не принимается — нужно хотя бы одно вещественное доказательство. Заведомо ложный донос карается наказанием, равным грозившему оболганному. Ценного специалиста нельзя взять без письменного заключения его наркомата, и подписавший это заключение отвечает своим местом. Технические обвинения — только с независимым экспертом отрасли. Внесудебные решения — только лишение свободы, не расстрелы.

И это уже работает. Не на бумаге — работает: следователь в Одессе сам дал матери Зои бланк и сказал, что спущены новые указания.

Что же теперь…. ежовского конвейера признаний не будет? Взяли человека, били две недели, он подписал что дали и назвал десять фамилий, взяли этих десятерых, били их — и пошло в геометрической прогрессии, само собой, без всяких вещественных доказательств, потому что признание — царица доказательств.

А если признание без вещдока не принимается — конвейер не заводится.

Нет топлива.

Я поймал Цыганкова на подсечке, придержал за рукав, поставил на ноги.

— Хорошо. Только резче тяни на себя.

Значит, картина такая. Ежов получил власть — но в клетке. И теперь весь вопрос в том, выдержат ли прутья. Он будет их гнуть, обязательно будет: он же не дурак и быстро сообразит, что власть ограничена.

И станет доказывать, что правила мешают борьбе с врагом. А враги есть, тут не поспоришь...

А Сталин будет смотреть, выбирать, как он любит это делать. Может и отыграет назад.

А что если просто грохнуть Ежова?

И ещё двести пятьдесят тысяч рублей, ага. За изменение истории мира.

Стоп, Ковалёв. Ты уже думаешь как игрок, который прикидывает, кого бы ещё убрать ради ачивки. Это уже профессиональная деформация геймера!

— Взвод, закончить упражнения! Стройся!

Завтракали остатками вчерашнего кулеша, разогретого Прихо́дьком, и чаем.

Потом свернули лагерь, засыпали кострища, отхожие места — я гонял их по всей балке, пока не убедился, что после нас не осталось ни бумажки, ни консервной банки.

— Запоминайте, — сказал я. — За нами ничего не остаётся. Никогда. По брошенной банке вас найдут вернее, чем по следам.

— Товарищ командир — Цыган завязал вещмешок, закинул на себя автомат — А может нам как эти румыны? Табачок с перцем с собой носить?

— Что?

— У погранцов одна собака долго выла и чихала. Я посмотрел след, та присыпано было. Понюхал. Вроде бы табака с чем-то острым. Перцем?

Отличная идея! Кайенская смесь, никакие немецкие егеря нас с собаками не выследят!

— Займись этим по возвращению. У каждого отделения должен быть мешочек со смесью. Подбери самый острый вариант, я скажу в столовой, чтобы тебе выдали на пробу разных специй.

***

Марш до Ермишково был легче: двенадцать километров, уже без камней, засветло и по подсохшему.

На месте я развернул рацию — уже вдвоём со Звонарёвым, который лез помогать с таким рвением, что чуть не уронил укладку.

— Смотри, — сказал я. — Антенна. Наклонный луч, вот сюда, повыше. Противовес по земле в другую сторону. Заземление — колышек в сырое место. Питание. Все соединения проверяешь дважды, руками, а не глазами.

— А почему дважды?

— Потому что первый раз проверяешь, второй раз перепроверяешь. В темноте ты глазами вообще ничего не проверишь.

— Фонариком посвечу!

— И демаскируешь взвод в боевой обстановке.

Он всё запоминал.

Потом я вызвал полк.

Ответили быстро — и я узнал руку. Мэл Зарубин работал ключом чисто, ровно, с той аккуратностью, с какой лопоухие отличники делают всё на свете.

Передал: прибыли в район Ермишково, учебные задачи выполнены, возвращаемся.

Получил: принято, следуйте в расположение.

— Всё? — разочарованно спросил Звонарёв.

— Всё.

— А я думал...

— Ты думал, что связь — это интересно, — сказал я, сворачивая антенну. — Связь — это скучно. Скучно, коротко и точно. Чем скучнее, тем лучше. Интересно бывает только тогда, когда всё уже плохо.

Обратно шли медленно, растянувшись, и я не подгонял. Задачи выполнены, люди пустые, до расположения двадцать с небольшим километров — дойдём и так.

А на полпути нас обогнала полуторка.

Она шла со стороны молочной фермы, которую мы прошли, в кузове стояли молочные бидоны, и между бидонами сидели, свесив ноги, шесть или семь девчат в платках.

Взвод оживился мгновенно. Вот вам и усталость…

— Дивчата! Куда едете?

— На молокозавод, а тоби чого?

— Так возьмите з собой!

— А ты хто такий, шоб тебе брать?

— Красноармеец!

— Ой, я ж бачу, шо не генерал!

Взвод заржал. Девчата тоже.

Одна, круглолицая, румяная, с такими руками, что ей бы Ткача бросать через бедро, свесилась через борт, показав нам крупные груди в вырезе платья:

— Хлопцы, а чого вы такие чумазые?

— Так з учений!

— З яких таких учений?

— Секретных! — заорал Цыганков. — Рассказать не можу, а показать можу!

— Ой, та идить вы!

— А куда ж идти?

— В баню, ото куда! От вас за версту несет!

Тут уже заржали все, включая Фомина.

— Дивчата, а вы ввечери в клубе будете? — не унимался Цыган.

— Може, и будемо!

— Так я прийду!

— Ты спочатку отмойся, красавчик!

Тут уже спохватился Фомин:

— Разговорчики!

Полуторка прибавила газу и стала уходить, а девчата на прощание помахали, и та, круглолицая, крикнула что-то ещё, чего я уже не разобрал, но по реакции взвода понял, что что-то обидное и смешное.

— Подтянуться! — приказал я. — Вербицкий, нажми на газ!

Подтянулись. И потопали заметно бодрее — что интересно, километра три после этой встречи взвод шёл как на параде. Вот тебе и мотивация. Никакие речи так не работают. Прямо тестостероновый “баф”.

А я шёл и думал про Зою.

Про то, что от Тирасполя до Одессы сто десять вёрст и что увольнительную мне выписали три дня назад и вторую в ближайший месяц никто не даст.

Про то, что в понедельник приезжает проверка из Москвы, а потом будут майские манёвры, а потом прыжки с группой, а потом осенью комдив приедет смотреть взвод.

Про маскхалаты, которые надо отправить к ней на кинофабрику.

Про занавески, которые я так и не попросил у каптерщика. Да и нет их у него, надо самому шить. Или опять Зою просить.

И про то, что письмо ей написать нельзя — почту в парадной вскрывает тётя Ада, — а позвонить можно только с узла связи, где Мэл Зарубин деликатно отворачивается к своему журналу и слышит каждое слово.

Надо к ней выбраться, но как?

***

В полк мы вернулись во втором часу дня, и там уже было пусто и тихо.

Машины уехали, начальство умотало, чекисты убыли в Одессу ещё утром, прокурорские, по словам дневального, укатили следом. Городок жил обычной субботней жизнью: кто-то мёл плац, из столовой пахло борщом, у конюшен ругались насчет овса.

Взвод я распустил мыться и спать до вечера, и они уползли в казарму с той особой походкой, какая бывает у людей, прошедших за двое суток шестьдесят километров.

А сам пошёл в санчасть. Я тоже устал, но подъем силы и скорости на единичку после марш-броска сильно мотивировал. Хотелось нового кача. Но увы, пришлось разбираться со вполне приземленными материями.

Потому что вчера в балке, глядя, как Приходько режет хлеб, я вдруг очень отчётливо представил другую картину: та же балка, тот же взвод, только кто-то лежит и у него пробита нога. И что с ним делать?

Соломон Маркович выслушал меня, поднял брови и молча пошёл к шкафу.

— Индивидуальные пакеты? — Он выложил на стол один. — Пожалуйста. Сколько тебе?

— Сорок.

— Сорок! — Он всплеснул руками. — Ковалёв, имей совесть! У меня на весь полк их полтораста, и это на тысячу человек. По одному на семерых, если считать. И это, между прочим, ещё хорошо, в других частях и того нет.

— А положено сколько?

— Положено, — сказал военврач с горечью, — по одному на каждого. Носить при себе, в кармане гимнастёрки.

— Чего не носим те, что есть?

— Полагается только на учениях. Если раздать — их разворуют, потеряют, разорвут и через полгода спишут все. Потом поди допросись новые...

— Мне надо сорок. И потом еще столько же! Для учебы.

Надо было видеть лицо военврача. Оно пошло пятнами.

— А кто учить будет?

— Ядвига Казимировна. Знаете такую?

Да его сейчас инфаркт хватит...

— Тихославская?!

— Да. Думаю с ней договориться, мне нужен для красноармейцев курс по полевой медицине.

— Она же ЧСИРовка!

— Вопрос с ее мужем сейчас решается властями.

Соломон Маркович задумался. Пока он размышлял, я поразглядывал индпакет.

Плоский свёрток в прорезиненной оболочке, довольно тяжёленький. Оболочка разрывается по надрезу. Внутри — пергаментная бумага, в её складке булавка. В бумаге — марлевый бинт, к которому пришита одна ватно-марлевая подушечка, а вторая свободно ходит по бинту, чтобы закрыть входное и выходное отверстия на нужном расстоянии.

Всё. Больше ничего.

Я сидел, вертел это в руках и понимал, что чего-то не хватает — а вот чего именно, сформулировать не мог. Я же не медик.

— Тим.

— Слушаю.

— Смотри, что я держу в руках. Зафиксируй.

— Фиксация визуальной информации. Один трудодень. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 1 трудодень. Остаток: 53.

— Распознай скрин и дай справку по инд. пакету. Чего не хватает?

— Справка специальная, медицинская, с учётом доступности средств на указанный период. Стоимость — четырнадцать трудодней. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 14 трудодней. Остаток: 39.

Справка. Комплектование группы средствами оказания первой помощи.

Имеющееся. Пакет перевязочный индивидуальный: бинт марлевый, две ватно-марлевые подушечки (одна неподвижная, одна перемещаемая), булавка, пергаментная обёртка, наружная оболочка из прорезиненной ткани.

Оценка. Пакет закрывает одну задачу — наложение стерильной повязки на одну рану. Прочие задачи не обеспечены.

Стоит отдельно отметить: наружная прорезиненная оболочка пакета пригодна для герметизации проникающего ранения груди — накладывается на рану внутренней, стерильной стороной. Это свойство личному составу, как правило, неизвестно и в наставлениях не подчёркивается.

Чего недостаёт и что доступно в настоящее время.

Первое. Средство остановки сильного кровотечения. Кровопотеря — основная причина смерти на месте ранения. Требуется резиновый жгут (кровоостанавливающий жгут Эсмарха) — не менее двух на группу, но правильнее по одному на человека. Изготавливается промышленно, имеется в санитарных сумках, дефицитом не является. Обязательно обучение: срок наложения, запись времени, послабление через час.

Второе. Дополнительные перевязочные средства. Один пакет на человека недостаточен: раненый расходует три-четыре. Требуется запас в группе: бинты марлевые, вата, салфетки, косынки. Может быть получено из санитарной сумки штатной комплектации.

Третье. Средство обеззараживания раны. Йод — настойка йода в ампулах или во флаконе с плотной пробкой; ампулированный вид предпочтителен для переноски.

Четвёртое. Обезболивающее. Морфин в ампулах со шприцем в железной коробке. При отсутствии морфина — пирамидон, аспирин в порошках. Отсутствие обезболивания при переноске раненого на большое расстояние резко снижает шансы на выживание и делает скрытное передвижение невозможным из-за криков.

Пятое. Средство от заражения кишечными инфекциями в полевых условиях. Опий с танином либо соответствующие таблетированные препараты. Понос в группе, действующей в отрыве от своих, выводит человека из строя вернее пули.

Шестое. Шины для иммобилизации. Промышленные (лестничные шины Крамера) громоздки; для группы достаточно подручных средств при условии обучения. Требуется обучение.

Седьмое. Носилочные средства. Штатные носилки для группы непригодны по весу и объёму. Заменяются: две жерди и плащ-палатка, либо волокуша из плащ-палатки, либо переноска на одном человеке при помощи ремней. Требуется обучение.

Восьмое. Спирт. Для обработки рук и инструмента. Отдельно отметить: применение внутрь при кровопотере вредно, что личному составу обычно неизвестно.

Организационное. Наибольший эффект даёт не имущество, а обучение. Личный состав, обученный останавливать кровотечение и переносить раненого, сохранит больше жизней, чем группа с полным набором инд. пакетов и без навыков.

Рекомендуемый минимум на отделение в десять красноармейцев: сорок индивидуальных пакетов, шесть жгутов, запас бинтов и ваты в отдельной сумке у назначенного бойца, йод, обезболивающие, спирт. Требуется выделение одного из красноармейцев под функции санинструктора с углубленным курсом обучения при военном госпитале (облегчение напряженного пневмоторакса специальной иглой-катетером, тампонада узловых кровотечений, основы сортировки раненых на поле боя).

Я дочитал, тяжело вздохнул. Да… проблема с полевой медициной оказалась сильно больше, чем представлялась ранее. Просто выбиваем дополнительных инд.пакетов ее не решить.

Глава 8

Соломон Маркович сдался, но не сразу.

Пакеты выдал — не сорок, а тридцать, скрепя сердце и заставив расписаться в двух местах. Насчёт обучения сказал коротко: сам приду и всё покажу. Правильно шины накладывать тоже обещал научить.

Насчет сумки санинструктора пришлось поторговаться. Согласился не насовсем во взвод, а перед каждым выходом взвода на учения, под роспись и с возвратом. Жгуты, бинты, вата, йод, морфий в железной коробке. Последнее под специальный журнал учета, с рапортами в случае применения.

А вот на Тихославской его заклинило.

Пока торговались, он о ней спрашивал раз шесть, разными словами и заходя с разных сторон. Откуда я её знаю. Давно ли. Как познакомились. В каком качестве бываю в доме.

И каждый раз, услышав мой туманный ответ, качал головой.

— Не надо сюда Ядвигу Казимировну, — сказал он наконец. — Не потому, что она плохой врач. Она врач лучше меня, я это первый скажу, я у неё в шестнадцатом году ассистентом стоял и запомнил на всю жизнь. Но её тут не надо, Ковалёв. Ей самой не надо. И тебе не надо.

— Почему?

— У нас тут секретный взвод, у нас тут прорыв румын. Это же песня для НКВД, прямо питательный бульон. Они любят такое — тут связал, здесь показание стукача и вот ниточка за иголочкой. Оно тебе надо?

А Соломон Маркович-то боится! Вон как вспотел…

— Не надо.

— Тогда мы договорились. Иди к Шалве, договаривайся насчет журнала учета по морфию. Отдельный, прошнурованный, с печатью. Расход по каждой ампуле, кто взял, кому ввёл, когда вернул пустую.

***

Гогоберидзе я застал в его флигеле — и застал в состоянии, в котором раньше не видел.

Небритый. Глаза красные, воспалённые. Гимнастёрка на спинке стула, сам в нижней рубахе с закатанными рукавами. На столе гора бумаг, пепельница полная, куча стаканов с остатками чая и кофе.

Ночь он не спал.

— А-а, наш герой! — Он поднял голову и попытался изобразить обычное радушие, но получилось устало. — Проходи, дорогой, гостем будешь. Чаю?

Я сел.

— Не надо, обойдусь. Вижу досталось вам…

— Досталось. — Шалва потёр лицо ладонями. — Ты знаешь, сколько я бумаг написал за эти двое суток? Пять объяснительных, три справки, две докладные, рапорты. И это только по моей линии. А тут ещё начальство наехало со всех сторон разом, каждому подай, каждому объясни.

— Розанов?

— И Розанов, и комдив, и прокурорские, и погранцы. — Он махнул рукой. — Ладно. Это, дорогой, наша работа. Зато скажу тебе приятное: ты Розанову понравился.

Я насторожился.

— Чем это?

— Тем, что не юлил. — Шалва посмотрел на меня внимательно, и краснота в глазах никак не мешала этому взгляду быть острым. — Он мне сам сказал: командир взвода отвечает точно, по существу и не пытается угадать, чего от него ждут. Это, между прочим, редкость. Люди обычно на допросе начинают догадываться, что следователю приятно услышать, и говорят это. И сразу становятся подозрительными.

— Учту.

— Учти. — Он усмехнулся. — И вот что ещё, дорогой. Я ему шепнул про твою идейку.

— Какую?

— Про проверку охраны важных объектов. Помнишь, ты мне в лазарете говорил? Что ваш взвод мог бы сходить не только к доту, но и на объекты, которые охраняет наше ведомство.

Я помнил. Я тогда специально это забросил, и оно, оказывается, легло.

— И что Розанов?

— А нашему начальнику управления понравилось. — Шалва подался вперёд, и усталость с него слетела. — Понимаешь, у него сейчас положение такое: наверху им недовольны, а тут — инициатива. Проверка бдительности охраны важнейших объектов силами армейского подразделения специального назначения. Красиво звучит?

— Красиво.

— Начать можно с мостов. — Он загнул палец. — Железнодорожный через Южный Буг — объект первой категории, охрана постоянная. Дальше по списку: элеватор, нефтебаза, узел связи, склады. Схема та же, что у тебя с дотом: подходите скрытно, закладываете макеты, уходите. Если сумели и никто не среагировал — задание выполнено, и охрана получает по шапке. Если нашумели, охрана заметила — значит, служба поставлена, и мы это тоже запишем.

— Заманчиво.

— Ещё бы.

— А нам что? — прямо спросил я.

Шалва Ираклиевич даже слегка растерялся.

— В смысле?

— В прямом. Мы что с этого получим?

— Ну... — Он развёл руками. — Опыт получите. Практику на настоящих объектах, а не на пустом доте. Моя поддержка у вас будет. Поддержка Розанова в округе — а это, дорогой, немало, ты даже не представляешь себе, насколько немало. Что тебе еще надо?

— Мало.

— Ты нахал, Ковалёв.

— Лишь бы пахал. — Я подался вперёд. — Шалва Ираклиевич, мне нужны деньги.

Он моргнул.

— Какие деньги?

— Дополнительные выплаты для сверхсрочников моего взвода.

— Так. — Особист откинулся на спинку стула. — Объясняй.

— Объясняю. Половина взвода — призывники. Осенью они уйдут, и мне пришлют новых, и я начну учить всё заново: рукопашку, подрывное дело, маскировку, стрельбу. Полгода работы — коту под хвост.

— Так армия устроена, дорогой. И не под хвост все, случись война, призовем твоих обученных и вперед, ура-ура.

— У всех — стрелковая рота, где боец должен уметь стрелять и копать. А у меня специалисты! Снайпера я готовлю полгода. Подрывника тоже. Радиста — от полугода и до бесконечности. Если они уходят на дембель, то взвод у меня никогда не выйдет из состояния учебного.

Гогоберидзе слушал, покачивая головой.

— И что ты хочешь?

— Чтобы лучшие оставались на сверхсрочную. А для этого нужен оклад, ради которого имеет смысл остаться. Сейчас сверхсрочник получает столько, что ему проще уехать домой и пойти в колхоз бригадиром. Еще и по партийной линии его продвинут дома, как отслужившего. Мне нужна надбавка. За специальную подготовку, за особые условия службы, как угодно назовите.

— Дорогой мой, — сказал Шалва мягко. — Это к комдиву. Или к округу.

— А пусть НКВД подкинет из своих фондов!

Он скривился так, будто я предложил ему съесть лимон.

— Ковалёв.

— Шалва Ираклиевич, посчитайте. Вы хотите проверять объекты вашего ведомства силами моих людей. Регулярно и не по одному разу. Люди, которые это делают, должны быть обученные, и они должны служить не год, а пять. Иначе через полгода вы будете проверять свои мосты силами вчерашних пахарей, которые в темноте спотыкаются о собственные сапоги.

Особист побарабанил пальцами по столу.

— По договору, — сказал он наконец.

— Что?

— По договору с частью, — повторил он, и я увидел, как в его голове уже крутятся формулировки. — Не выплаты красноармейцам — это невозможно, это не наша расходная статья. А договор: проверка боеготовности охраны объектов, инспекция, привлечение подразделения на возмездной основе. Средства идут в часть, часть распределяет как премию за выполнение особых заданий.

— Это законно?

— Это оформляемо, — Шалва Ираклиевич задумался. — А законно или нет — на то есть юристы... А я подумаю, где изыскать и как провести. Обещать не буду, но подумаю всерьёз. С Розановым посоветуюсь.

— Спасибо.

— Не благодари. Мне это тоже выгодно, а бесплатное сотрудничество долго не живёт. — Он потянулся за папиросой. — Ещё что-нибудь? Вижу же, что не всё сказал.

— Журнал учёта морфия. Для санинструктора на выходе. Соломон Маркович велел согласовать с вами.

— А, это. — Он отмахнулся. — Это ерунда, это я тебе за пять минут решу. Считай, авансом.

И правда, на пять. Он тут же выдал мне порядок: журнал прошнурованный, за подписью военврача и моей, каждая ампула по номеру, пустые сдавать обратно, недостача — объяснительная и разбирательство. Расход при выходе взвода на учения, случись ЧП — по акту.

Тут же и завели такой журнал, благо у Шалвы были запасные.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда иди в штаб, дорогой. Тебя там ищут.

***

В штабе меня встретил дежурный и сунул бумажку.

Телефонограмма из штаба дивизии, принята в десять сорок.

Командиру взвода Ковалёву Н. П. надлежит срочно прибыть в распоряжение разведывательного отдела штаба дивизии. О времени прибытия доложить.

Гуляев.

Я перечитал.

С одной стороны, «срочно» из уст Гуляева — это могло означать что угодно, от новой карты в секретке до неприятностей. С другой...

С другой, есть шанс увидеть Зою!

Голому собраться — только подпоясаться. Я быстро пообедал, забежал в каптёрку, забрал два летних маскировочных костюма — те самые, которые надо было отвезти на фабрику, чтобы Зоя нашила на них зелёные лохмы. Свернул, увязал в мешок.

Потом подумал и взял с собой ППД с двумя магазинами.

После пятницы ездить по дороге с одним наганом мне решительно не хотелось.

Транспорт нашёлся сам собой: во дворе штаба стоял мотоцикл с коляской, и при нём — вестовой из дивизии, доставивший какие-то распоряжения Олейникову и собиравшийся обратно.

— Возьмёшь?

Вестовой посмотрел на мой мешок, на автомат и пожал плечами.

— Садитесь в люльку, товарищ командир. Только вот косынка, повяжите на лицо. И очки. Пылища!

Пороши оказалось не то слово…

Дорога подсохла за два солнечных дня, и мотоцикл шёл по ней, поднимая рыжее облако, которое тут же садилось на нас.

Разговаривать в косынки было невозможно — рёв мотора, ветер, марля на лице, — так что всю дорогу я просто сидел в люльке, обняв мешок с маскхалатами и автомат, и смотрел на летящую мимо весеннюю степь. Заодно размышлял про собственный мотоцикл. Вот хорошо бы завести себе легкий «Красный Октябрь». Но можно и тяжелый ПМЗ или ТИЗ. Летом кататься до Одессы самое оно. Только навык на управление нужен. Выдаст мне его система?

Доехали вдвое быстрее полуторки: часа за полтора с небольшим, включая остановку у того самого поворота с канавами, где вестовой сбавил ход и сказал:

— Тут вон, слыхали? Наши бандитов положили недавно.

— Слыхал, — сказал я, стянув косынку вниз.

И следов видно не было, расстрелянную полуторку тоже давно эвакуировали. Дорога как дорога.

В Одессу въехали в пятом часу, и я вылез из люльки у знакомого крыльца — весь рыжий от пыли, с автоматом на плече и с мешком маскхалатов под мышкой.

Часовой у входа посмотрел на меня и на всякий случай встал прямее. Работает репутация! Узнают уже…

***

Гуляев встретил меня в коридоре и заговорил ещё до того, как я успел доложиться и даже отряхнуться.

Новость была такая: вечером, в девятнадцать ноль-ноль, московским поездом прибывает проверяющий из Разведупра. Встречать поеду я. Потом привезу его сюда, в штаб.

— Он один прибывает? — только и спросил я.

— Один. Комиссию раздёргали по округам, к нам одного. Машину дам, водителя дам, поедешь на вокзал к половине седьмого.

Дальше он изложил программу. Сегодня вечером — размещение и ужин, его Гуляев организует лично, в каком-то одесском ресторане, потому что человек с дороги и человек из Москвы. Утром я везу его в полк и показываю хозяйство по полной программе.

— Совсем по полной? — уточнил я.

— Совсем. Взвод, стрельбище, полигон, снайперов покажешь, автоматы свои. Слышал я про твои геройства, поздравляю! Комдив доволен, подал тебя на орден. Меня не было — в Винницу уезжал — так бы поддержал. Читал твой рапорт, заслужил!

Я промолчал.

Спрашивать про Винницу было нельзя. Гуляев ездил туда, где живёт теперь его жена с зубным врачом, и вернулся один. В принципе все понятно.

Пока он рылся в бумагах, я мысленно позвал.

— Тим. Кто едет в округ из Москвы?

— Уточнение по ранее приобретённой справке. Решение принято, состав утверждён. Стоимость обновления — три трудодня.

Три. По-божески. Вот бы так всегда…

— Подтверждаю.

Списано: 3 трудодня. Остаток: 36.

Направлен в Одессу: Юницкий Лев Романович, руководитель Западного отделения 2-го (Агентурного) отдела Разведупра РККА, категория К-9. С 1928 по 1935 год — на нелегальной и полулегальной работе за рубежом. Отозван в Москву в феврале 1935 года. Пересечения с Ковалёвым Н. П. отсутствуют. Личное знакомство исключено.

Я выдохнул.

Из четверых — самый безопасный. Резидент, семь лет за границей, в лицо в управлении его знает считаное число людей, а уж рядового выпускника курсов он не видел никогда и видеть не мог.

Пронесло. Хотя бы в этом пронесло.

Риск: 5 из 5 → 4 из 5.

Вооот! И система подтверждает мои мысли, мои скакуны..

— Товарищ командир, — сказал я. — А у меня до вечера время есть?

Гуляев поднял голову.

— Зазнобу свою повидать хочешь?

— Хочу.

— Иди, — махнул он. — Только чтоб в семь был на вокзале. Как штык.

До кинофабрики я долетел за полчаса.

Зою вызвали с площадки, она выскочила во двор в рабочем комбинезоне, увидела меня — рыжего от пыли, с широкой улыбкой — и ахнула так, что обернулись все, кто был во дворе.

Потом побежала отпрашиваться.

Отпустили её быстро: все-таки старший декоратор, приказ вывешен, авторитет, да и вообще половина фабрики знала, что к Тихославской приехал военный.

И следующие два часа мы гуляли по территории, рассматривали декорации, а она рассказывала.

Про то, что я произвёл на маму неизгладимое впечатление, и мама уже дважды за неделю вспоминала про джаз и один раз села за пианино сама, чего не делала с прошлого лета.

Про то, что весь двор теперь считает, будто Тихославская младшая выходит замуж за командира, и тётя Пёся уже сообщила это трём соседним дворам, а мадам Каплан якобы сказала, что всегда знала.

Поглядели мы и на грузовик к 1-му мая, на котором монтировали фанерный истребитель. За разглядываниям я узнал, что Емельянов всё-таки прибил хвост наглухо, но она его отодрала обратно и теперь планирует сделать нормальный руль высоты. Или как он там называется…

Я слушал и, честно скажу, половину пропускал мимо ушей — просто шёл рядом и смотрел, как она размахивает руками.

Потом я отдал мешок.

— Вот. Два маскхалата, летние.

— Это из них ты хотел сделать лохматые? — Зоя развернула, пощупала. — Полосы и ленты нашьем, зелёные, тёмные и посветлее. Дней за пять сделаем.

— Отлично.

— Ой! — Она вдруг подпрыгнула. — Коля! А у нас же один твой жилет уже готов! Который с карманами на груди

— Разгрузка?

— Ну да!

И потащила меня в пошивочный цех.

Там стрекотали три машинки, и работницы при нашем появлении сделали вид, что заняты, а на самом деле уставились во все глаза.

Зоя вытащила из шкафа разгрузку и развернул.

Я взял в руки — и, честно говоря, обомлел.

Оно было сшито из плотного брезента, песочно-серого, того самого, из которого делают чехлы для декораций. Спереди — два ряда карманов: четыре под магазины к автомату, каждый по размеру, с клапаном на пуговице и с петлёй, чтобы вытягивать. Ниже, по бокам, два кармана пошире — под гранаты. Справа снизу пришита петля под флягу.

Застёгивалось спереди на три пуговицы — крупные, деревянные, обшитые тканью, чтобы не блестели. Сзади лямки шли крест-накрест, а по низу проходил ремень с пряжкой, чтобы подтянуть по фигуре.

Швы двойные. Углы карманов усилены.

— Ну как? — Зоя смотрела на меня с таким выражением, будто сдавала экзамен.

— Надену?

— Надевай!

Я натянул поверх гимнастёрки, застегнул, подтянул ремень сзади. Эх, жаль ППД и магазины сдал в оружейку в штабе… Ну ничего, вернусь проверю.

Прошёлся. Присел, потом лег.

Сидело плотно. Не болталось, не тянуло.

— Зой.

— Что?

— Это гениально.

Она порозовела.

— Это Дуся шила, она у нас лучшая по брезенту. И вот тут, смотри, мы подложили в спину два слоя, чтобы лямки не резали. Ты же говорил, что вы с мешками ходите.

— Сколько таких можете сделать?

— Ну... — Она прикинула. — После Первого мая — штук десять за неделю. Если брезент дадите свой, а то у нас казённый, за него отчитываться.

— Дам.

Я стоял в этой штуке посреди пошивочного цеха, под взглядами трёх швей, и думал, что взвод от такого просто взвоет от счастья. Это же какое облегчение на маршах и на учебе…

А потом посмотрел на часы.

Без четверти шесть.

— Зой. Мне пора.

Она замолчала на полуслове.

— Уже?

— Мне к семи на вокзал. Встречать начальство из Москвы.

— Так ты же только приехал…

— Я знаю.

Она стояла, и лицо у неё делалось как у ребёнка, у которого отбирают что-то, и он ещё не решил, плакать или нет.

Потом решила не плакать.

— Ладно, — сказала она. — Служба, я понимаю.

Проводила меня до проходной. Мимо дедка в железнодорожной фуражке, мимо гипсовых Тарасов Григорьевичей, которые ничуть не изменились и вроде бы их даже стало больше.

У ворот остановилась.

— Коля.

— Что?

— Когда теперь?

Я хотел соврать что-нибудь бодрое, и не смог.

— Не знаю, — сказал я. — Правда не знаю. Завтра и послезавтра проверка, потом у нас прыжковая подготовка... Я позвоню. И постараюсь вырваться, как только смогу. Обещаю.

— Постараешься.

— Зой, не кисни. Самому паршиво!

— Всё-всё. — Она мотнула головой и вдруг улыбнулась, хотя глаза уже были на мокром месте. — Иди. А то опоздаешь к своему начальству, тебе ата-та-та сделают.

Обняла — коротко, крепко, ткнувшись лбом мне в грудь.

И убежала обратно во двор киностудии, не оборачиваясь.

***

На вокзал я приехал в настроении хуже некуда. Еле успел заскочить в штаб, взять черную эмку, что выделили для встречи московского начальства. Всю дорогу подгонял пожилого водителя, он даже на одном из светофоров на красный проскочил.

Одесский вокзал жил своей вечерней жизнью: носильщики с тележками, торговки с пирожками, кто-то ругался из-за места, где-то плакал ребёнок.

Пахло углём, гарью, жареными семечками.

Поезд пришёл в девятнадцать ноль девять.

Он вкатился, шипя и лязгая, обдал перрон паром, и вдоль состава сразу побежали, засуетились, полезли встречающие.

Мой вагон был номер 3, я решил не брать носильщиков — небось москвич налегке приехал. Все-таки не отпуск…

Проводник открыл дверь, спрыгнул, откинул подножку.

И первым из вагона выскочил военный.

Прямо выпрыгнул — молодо, легко, не по-начальственному. Поджарый, среднего роста, темноволосый, бритый до синевы. Густые брови, серые глаза…. Гимнастёрка новенькая, в петлицах три шпалы.

Военный забрал с подножки чемодан, обернулся.

Посмотрел на вокзальное здание, на башенные часы, на носильщиков, на бабку с семечками.

Тяжело вздохнул.

И сказал — негромко, себе под нос, но я стоял в трёх шагах и услышал каждое слово:

— Ну что, котаны... Вот мы и приехали. Будем качать тему теперь тут.

У меня внутри всё оборвалось.

Котаны?!! Качать тему?!?

— Тим?.. — сказал я одними губами.