Красный код

Глава 1

Когда я подошёл к небоскребу Скайнет в Сити, у входа уже стояла толпа. Сирены воздушной тревоги выли над крышами, перекатываясь от башни к башне, но очередь они разогнать не могли — она дважды огибала здание, как удав, которому лень переваривать свою добычу и он просто лежит на солнце. Люди стояли, переминаясь с ноги на ноги, а сирена… — это уже много лет был привычный фон. К ней давно привыкли, как к рекламе в лифте.

С крыши соседнего небоскрёба работал боевой лазер. Вспышки били по глазам даже сквозь тёмные защитные очки — каждый разряд оставлял под веками лиловое пятно, которое потом долго таяло. Где-то высоко, невидимая, разваливалась на части очередная дрянь, прилетевшая с запада.

В наушнике пикнуло.

«Рекомендую переместиться в защищённое место, — голос ИИ-Алины был ровный, чуть тёплый, как и всегда. — Вероятность падения осколков дрона в радиусе двухсот метров составляет семь процентов. Дать рекомендации по ближайшему укрытию?»

— Нет, — сказал я коротко.

Алина заткнулась. Я разглядывал очередь и тихо зверел. Тут стоять часа два, не меньше. И это на жаре — с утра обещали тридцать четыре, к полудню за тридцать шесть, ни ветерка, асфальт плавится и дышит, воздух над дорогой дрожит, как над сковородкой. Лето в Москве в последние годы стало злым. Глобальное потепление не миф - я это чувствовал всей своей кожей.

Очередь была почти сплошь из таких же, как я. Парни — двадцать, двадцать пять. Одинаковые в своей разности: кто в дорогих кроссах и с лицом, будто делает миру одолжение, кто в потёртой ветровке не по погоде, нервно листающий что-то в телефоне. Один, с дредами на голове, читал с экрана, шевеля губами — наверно, готовился к собесу. Другой ритмично двигал башкой под музыку. Я таких узнаю сразу. Сам такой.

— Лёха! — донеслось от входа. — Иди ко мне, я тебе место занял!

За специальной загородкой, у самых дверей, мне махал рукой кучерявый худой парень. Майка на нём была с принтом — охранник из «Нашей Раши» за решёткой, снизу подпись «Понять и простить». Тим. Ну конечно, Тим. Мой университетский однокурсник.

Я обрадовался, протиснулся вдоль очереди мимо недовольных. Кто-то цыкнул, кто-то двинул плечом, один негромко предложил мне пойти в конец, но без энтузиазма — лень было даже злиться на такой жаре.

Поручкались.

— Тим, ну что тут? Пускают?

— Пока нет, ждём. — Он ухмыльнулся, полез в сумку. — Зырь, чё у меня есть.

Тим достал раскладной мини-коптер, размером с ладонь, щёлкнул им, как ножом-бабочкой, раскладывая. Дрон с тонким комариным звоном поднялся и завис над нами, и снизу у него, под винтами, раскрылось что-то вроде мини-зонтика — лёгкая плёнка, давшая нам клочок тени.

— Управляется с колец. — Тим пошевелил пальцами, на фалангах блеснули тонкие ободки. Дрон послушно качнулся вслед за движением. — Сам тебя держится, с нужной стороны, по солнцу. Удобно.

— Ты охренел?! — Я схватил его за руку. — Сейчас на нас лазер наведётся и отработает.

Вокруг мгновенно заволновались. Люди, секунду назад липнувшие друг к другу в очереди, вдруг отшатнулись, и вокруг нас образовалось пустое пространство — будто мы заразные.

— Да расслабься. — Тим даже не убрал руку. — Он сертифицированный в ФСБ. Все бумаги есть. До сорока сантиметров и с полезной нагрузкой двести грамм. Всё по закону.

— А зонтик как туда впихнули?

— Наноткань. Лёгкая, десять грамм всего. — парень любовно посмотрел вверх на дрон. — Ты глянь, там в центре камера, микрофон. Можно трансляции в ВК гнать. Ща забацаем.

Он залогинился на смартфоне, поднял лицо к дрону, и тот мягко наехал, взяв его в кадр снизу вверх — Тим расправил плечи.

— Здарова, котаны! — парень включил свою эфирную улыбку, ту, что на полтона ярче настоящей. — Мы тут с моим корешом Лёхой, — дрон по движению его пальца плавно повернулся ко мне, и я был вынужден помахать рукой, — ждём начала первого этапа собеса в Скайнет. На работу бета-тестерами первых VR-капсул глубокой реальности! Считайте, что мы те самые первые Гагарины, Титовы, весь отряд космонавтов чохом. Только летим не в небо, а в дип-реальность игры «Красный код». Скоро вы все будете в неё рубиться в своих капсулах, а мы с Лёхой — первопроходцы. Ну и где ещё, скажите, можно поднять двадцать лямов цифровых рублей за бета-тест игры? Нет таких мест!

Он перевёл дух, глянул на цифры в углу экрана смартфона, улыбнулся.

— Кароч. Ждите новых трансляций. Я уверен, что пройду все этапы, отработаю неделю и закачу по итогам такую вечеринку, что вы все обзавидуетесь. Девчонки! Хотите на наше руф-пати — пишите в комменты, прикрепляйте фоточки. Можно без топиков, ха-ха... Шучу, шучу, ВК забанит. Шлите в личку. Ладно, чао, котаны, ждите новостей!

Он опустил телефон, довольно прищурился.

— Лайки посыпались, уже пять штук. Думаю, к концу дня тысячу просмотров подниму! Донатов накидают… Качаем дальше тему.

— Это прям победа! — пожал плечами я — Собес-то не первый и даже не второй. Тут, Тим, топ-блогеры уже побывали все, отметились.

— И никто не прошел в беты! А я пройду!

— Ну-ну…

Я смотрел на него и думал одну простую вещь, от которой почему-то делалось тоскливо. Тим был уверен, что пройдёт. Он вообще был уверен во всём заранее — что пройдёт, что поднимет двадцать лямов, что закатит вечеринку, что девчонки напишут, топики снимут…. Для него всё это уже как бы случилось, осталось дождаться. А я не был уверен ни в чём. Я просто пришёл, потому что мне очень, очень нужны были деньги. И стоял в этой очереди, под чужим зонтиком, под работающим боевым лазером, и не понимал, почему за тест игры — пусть даже игры с глубоким погружением, сном в коме — кто-то готов платить столько, сколько люди не зарабатывают и за десять лет.

— О! — Тим привстал на цыпочки, вытянул шею. — Двинулись!

***

Внутри Скайнет впечатлял. Потолки под десять метров, панорамные окна, дорого-богато. Ну и свежий кондиционированный воздух — после уличного пекла меня будто опустили в холодную воду. Я даже на секунду прикрыл глаза.

А когда открыл — на меня смотрел Шварценеггер.

Точнее, манекен Терминатора в полный рост, у самого входа, на подсвеченном постаменте. Половина лица — живая, загорелая, с той самой знаменитой ухмылкой. Вторая половина содрана до металла: голый эндоскелет, тяги, серво, и красный глаз — немигающий, налитой, как капля крови под стеклом. Он горел ровно, не пульсируя, и от этого было хуже, чем если бы мигал. Просто смотрел. На каждого, кто входил. Интересно, могли ли дельцы из Скайнета встроить туда свою камеру с распознаванием лиц?

— Слышал анекдот про Арни? — Тим толкнул меня локтем в бок, упаковывая дрон обратно в сумку — Попадает Терминатор в Россию зимой, в минус сорок…

— И последнее, что слышит, мужики, гляньте! Робот! Да в нем цветнины на сорок кило — закончил я за товарища анекдот — Баян.

— Все то ты знаешь… — вздохнул Тим, кивнул на стеклянную капсулу на столешницы ресепшена — Зачетная вещица, куплю себе такую.

В прозрачной капсуле на подставке стояла железная рука Терминатора. Одна, без тела. Стальные пальцы полусогнуты, будто она только что что-то держала или собиралась схватить. Музейная подсветка, табличка снизу — я не успел прочитать, нас уже двигали дальше. Но рука эта мне почему-то запомнилась сильнее манекена. Манекен хотя бы притворялся человеком наполовину. А рука не притворялась вообще.

Стены холла были увешаны постерами с играми. Хиты, на которых Скайнет подняла миллиарды.

«Двор» — народный мультиплеер про гопническое детство девяностых, неубиваемый хит про районы, гаражи и стрелки стенка на стенку, бандосов, тачки... Нарочито пёстрый, угарный плакат: пацаны на кортах, семечки, магнитофон. Слоган — «Район решает».

«Лифт на 200-й» — вертикальный шутер про подъём по ярусам Сити снизу вверх, сквозь толпы террористов, захвативших небоскреб.

Еще пара-тройка постеров с хитами.

И отдельно, в самой большой рамке, новьё, ещё даже без даты выхода — «Красный код». Тот самый. Плакат был почти пустой: алый фон, серп и молот, сложенные в подобие чипа, и одна строка внизу. «Перепиши историю и спаси будущее, которое мы потеряли». Кучеряво, но ничего не понятно. Надеюсь, дальше объяснят.

Я загляделся, и меня чуть не снесла очередь. Народ толкался, пер в сторону кабинок. Местные манагеры все это разруливали, направляли парней — девушек было совсем мало — к освободившимся терминалам. «Свободна третья». «Седьмая». «Двенадцатая, проходим». Никакой грубости, всё вежливо и быстро, и от этой отлаженности делалось не по себе сильнее, чем от хамства. Хамство — это про людей. А тут работала машина, и мы были в ней деталями, винтиками, которые она сортирует.

— Девятая, — кивнул мне диспетчер.

Кабинка — полузакрытая, с боковыми шторками, на одного. Терминал с прорезью, световое перо на магните, экран. Голос — не Алина, чужой, корпоративный и бесполый:

«Вставьте идентификационную карту».

Я вставил свой id. Экран мигнул, развернул простыню текста — согласие на обработку персональных данных, мелкий шрифт уходил вниз экрана на три. Читать это никто не читал, и я не стал. Расписался световым пером — росчерк повис на экране на секунду и втянулся в экран.

«Предоставьте доступ к вашей медицинской карте ЕМИАС».

Палец на сканер. Терминал думал недолго — пара секунд, — и я понял, что прямо сейчас он листает всю мою медицину, весь чек-ап. Условие я помнил из объявления: свежий, не старше недели. Я сдавался позавчера специально. Общий анализ крови так и вовсе утром пришел.

И вот тут пошёл отсев.

Я этого не видел, слышал. Слева, через стенку, кто-то выругался матерно, потопал мимо. Справа диспетчер вполголоса произнес: «К сожалению, по медицинским показаниям вы не прошли. Выход там». Народ фильтровали и скорее всего по сердечно-сосудистой теме. Искусственная кома это тебе не фунт изюма. Тут надо быть минимально подготовленным.

Мой экран подумал ещё секунду — и загорелся зелёным.

«Этап пройден. Следуйте за сопровождающим».

Сердце в норме, болезней нет, капсулу перенесу хорошо. Машина решила, что я ей гожусь. Я даже выдохнул с облегчением — и тут же поймал себя на этом облегчении и не понял, чему радуюсь.

Менеджеры гнали прошедших дальше, к лифтам. Народу стало заметно меньше. И конечно, там меня уже ждал Тим, целый и довольный, как будто иначе и быть не могло.

— А я что говорил! — Он хлопнул меня по плечу. — Прошли, котан. Мы элита! Наши памятники будут стоять на центральных площадях города.

— Ага, уже отливают.

Мы встали в очередь к лифту. Здесь уже было тихо, без толпы, и можно было говорить.

— Слышь, Лёх. — Тим понизил голос, будто спрашивал что-то неприличное. — А вот честно. Пройдёшь в беты, поднимешь двадцать лямов — куда денешь? Я-то понятно, руф-пати, тачку, шмот, съеду от родаков и дом по Рублевке куплю. А ты?

Я помолчал. Не хотелось всего этого бла-бла-бла, но ведь Тим не отстанет.

— Долг закрою. Шесть лямов. По нейроимпланту.

— По какому?

— Поджелудочная. У матери. — Я смотрел на цифры этажей над лифтом, не на Тима. — Имплант ее диабет контролирует. А он в кредит, на корпорацию. Платежи просрочены, проценты и штрафы конские пошли. На прошлой неделе корпа его душить начала, урезает мощность по вай-фаю по чуть-чуть. Если через месяц не закрою шесть лямов — отрубят совсем. Вернётся диабет. А он у неё тяжёлый, с отёками, тромбами. Мед-ИИ даёт семьдесят два процента, что пойдёт гангрена на ноги.

Тим перестал улыбаться.

— Ампутация?

— Да.

— Хреново, — сказал он тихо. — А кто ставил-то имплант?

— Медицинское отделение Эпла. Ещё до второго ухода из страны.

— Ах, эти…

— Ага. Ушли, поддержку порезали. А платежи как шли, так и идут, представляешь? — Я криво усмехнулся. — Контору в стране закрыли, а долг капает. Списать некому, оспорить негде. Просто капает.

— Вот суки, — с чувством сказал Тим. И это, пожалуй, было самое искреннее, что я за день слышал. — А остальные? Лямов-то двадцать, ты сказал шесть.

— Остальное на себя. — Я секунду подумал, говорить ли. Сказал, но не всё. — Выкуплю и сотру свою чёрную метку. В корп-рейтинге.

Тим глянул на меня иначе. Будто пересобрал картинку.

— Это за тот случай, что ли?

— Ага, — сказал я. И всё. Больше — ни слова.

Тим понял, что больше ничего не будет, и не полез. У него хватало такта хотя бы на это.

Двери лифта разъехались.

***

Двадцатый этаж был другим миром. Никаких панорамных окон, глухие коридоры, люди в белых халатах и масках. Нас разводили по медицинским кабинетам — кушетка, дуга аппаратуры, экран сбоку. Тестировали на мозговые волны. Альфа, бэта ритмы и прочие сложные слова.

Медсестра попалась приятная, веселый “пончик”, с тёплыми руками. Надела мне на голову шапочку, всю в проводах, поправила, чтобы не давило.

— Расслабьтесь. Дышите ровно. Ни о чём не думайте, просто лежите.

Легко сказать — ни о чём. Я лежал, смотрел в потолок и думал обо всём сразу: о матери, о шести лямах, о красном глазе на входе, о железной руке в капсуле, о слогане «Перепиши историю и спаси будущее, которое мы потеряли». А она следила за чем-то на своём экране, и брови у неё медленно ползли вверх.

Она посмотрела на меня. Удивлённо. И по этому взгляду я понял, что снова прошёл.

— Ну что там у меня? — спросил я.

— Идите в конференц-зал. — Она сняла с меня шапочку, аккуратно смотала провода. — Там вам всё объяснят.

Конференц-зал был в конце коридора. И там, конечно, уже сидел Тим — в первом ряду, обернулся, замахал мне рукой, как родному.

Я сел рядом с ним и огляделся. Из всей утренней толпы, из той очереди, что дважды огибала небоскрёб, нас осталось вот столько.

Я пересчитал.

Двенадцать человек.

Глава 2

Свет в зале слегка потух, и в ту же секунду у меня в кармане звякнул телефон. Не у меня одного — бумкнуло разом по всему залу.

Я достал телефон. Уведомление от банк-клиента.

Зачисление: 100 000 ₽. Назначение: «Приветственный бонус. СКАЙНЕТ».

Сто тысяч. Просто так, ни за что, за то, что дошёл до этого зала. Я уставился на сообщение и тупо перечитал его дважды. По залу прошелестело — все переглядывались, кто-то нервно хохотнул, кто-то показывал экран соседу, будто не верил своим глазам. Тим обернулся ко мне, поднял большой палец и одними губами произнёс: «Видал?!»

Сто тысяч. Для меня это было три месяца жизни. А для них — так, чтобы мы прониклись. Чтобы поняли: тут деньги — это мелочь, которой сорят на входе. Ну понятно, госкорпорация, монополия на игровом рынке, бабки не считают…

И ровно в этот момент, когда мы все смотрели в телефоны, на сцену вышел он.

— Красиво, да? — Голос без микрофона, но слышно было в каждом углу — где-то работала хитрая акустика. — Это вам не за работу. Это просто «здравствуйте». Уберите телефоны, дальше будет интереснее.

Я убрал. И впервые толком его разглядел.

Президент Скайнета был из тех людей, которых узнаёшь, даже если всего пару раз видел мельком по тв. Чёрная водолазка, дорогущие кроссовки, дизайнерская щетина, отрепетированная небрежность на десятки миллионов. Он не вышел на сцену — он её занял, будто сцена давно его ждала. Двигался лёгко, говорил быстро, руки летали. Лет сорок, но молодящийся так умело, что и не скажешь — выглядел типа наш сверстник. На большом экране за его спиной горел логотип и два слово: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.

— Меня зовут Глеб Сергеевич Измайлов, — сказал он. — Можно без отчества, мы тут не в министерстве. Просто Глеб. Моя главная миссия, чтобы в Скайнет будущее наступило чуть раньше, чем его ждут. И знаете что? — Он обвёл нас взглядом, по очереди, каждого, и у меня было чувство, что на мне он задержался на полсекунды дольше. — Сегодня оно наступит и для вас тоже.

Кто-то заёрзал. Это работало — пошловато, но работало.

— Двенадцать, — продолжил он. — Вас двенадцать. С утра у входа было больше тысячи. Тысяча сто сорок три, если точно. Представляете воронку? Знаете, кто вы теперь? Вы — сливки. Не просто прошедшие отбор. Вы — элита бета-тестеров, один процент от всех пришедших. Сейчас объясню, почему это звучит как сектантская чушь, а на самом деле — чистая биология.

Он щёлкнул пальцами, и слайд за спиной сменился.

Слайд: контур человеческой головы, внутри — пульсирующая голубая волна. Подпись крупно: «μ-ритм». И ниже: «1-2% населения Земли».

— Мю-ритмы, — сказал Глеб. — Сенсомоторный ритм коры. У большинства людей он гуляет, рваный, нестабильный. А вот у одного, двух процентов — таких, как вы, — он стабильный. Ровный, как сердцебиение спортсмена. И именно стабильный мю-ритм позволяет мозгу в фазе быстрого сна обрабатывать колоссальные объёмы информации. Открыли это не мы, не буду скрывать. Военные. — Он усмехнулся. — Они вообще всё интересное открывают первыми. А мы забираем это у них и несём людям. Из казармы так сказать, в гостиную.

Слайд: схема прибора, обтекаемая капсула в разрезе, человек внутри, над головой — дуга генератора. Подпись: «Генератор сна».

— Военные собрали вот такую штуку, — Глеб ткнул в схему, — которая ускоряет генерацию ваших мю-ритмов. Представьте. Вас вводят в искусственный сон. Подключают к генератору. И ставят на перемотку. — Он сделал паузу, дал нам её прожить. — Время внутри течёт вчетверо быстрее вашего. Неделя здесь равна месяцу в игре. А если решитесь остаться подольше, — он выдержал паузу и улыбнулся, — за три месяца тут, вы проживёте там целый год. Год другой жизни, господа. Кто из вас может купить себе лишний год жизни? А мы — продаём

По залу прошёл звук — общий выдох. Я быстро прикинул в уме. Коэффициент четверка. Значит, пока мать там, снаружи, проживёт день — я в игре проживу четыре. Усну на неделю — вернусь на месяц старше, чем был. А за двадцать миллионов, выходит, надо отлежать в этой койке три месяца комы и прожить внутри целый год. Год чужой жизни. Цифры были простые, честные — и от их простоты делалось не по себе.

Дальше Глеб говорил минут десять, и говорил хорошо — я ловил себя на том, что автоматически киваю. Суть он разложил по полочкам, без занудства. Технология сырая, объяснял он, и прежде чем пускать в неё миллионы платящих игроков, надо убедиться в двух вещах. Первое — безопасность: что капсула не вредит, что мозг нормально переносит ускорение, что человек выходит таким же, каким зашёл. Второе — механика: что мир работает, что игра увлекает, что в ней не вылезает всякой ерунды. И вот для этого, разводил он руками, нужны мы. Живые, отборные, с правильным ритмом в голове.

Устроено всё так, продолжал он, расхаживая по сцене. Ты ложишься в VR-капсулу. Тебя погружают в искусственный сон — фактически управляемую кому, но он это слово произнёс легко, как «дневной сон». На неделю реального времени. Тебе ставят катетеры, капельницы, которые питают тело, в капсулу встроены специальные массажеры. Пролежней не будет.

Внутри — год игры, иногда больше. И тут — главное, ради чего вы здесь.

Слайд: лесенка из монеток, уходящая вверх, и цифры с нулями.

— Чем дольше вы продержитесь в игре, тем больше получите. — Глеб улыбнулся широко, по-голливудски. — Это не метафора, это прайс. Каждый прожитый внутри год — деньги. Выживете дольше, заберётесь выше, не сломаетесь — заплатим больше. Мы прямо заинтересованы, чтобы вы играли долго и не выскакивали при первых же трудностях. Пока вы там, — он понизил голос, доверительно, — вы делаете для нас три вещи. Тренируете наш ИИ — он управляет всеми персонажами мира, учится у вас быть живым. Развиваете сам мир — он растёт вокруг вас. И ловите баги, до которых наши обычные тестеры еще не добрались.

Слайд: карта-схема, точки-человечки, счётчик. «Активных игроков: 187».

— Вы не первые, — сказал Глеб мягко. — Прямо сейчас, пока мы тут разговариваем, в «Красном коде» живут почти двести человек. И мы бодро идём к полноценной бэта-версии. Вы — часть истории. Буквально.

Я разглядывал слайды и не мог отделаться от одного чувства. Всё было слишком гладко. Сто тысяч на входе, элита, военные технологии, лесенка из золота. Так не бывает. Где-то тут зарыта тухлая собака, причём большая, и закопали её аккуратно, под красивыми слайдами.

В первых рядах поднялась рука. Парень, лица не видел — затылок стриженый.

— Да, слушаю. — Глеб подошел ближе.

— Если мю-ритмы только у двух процентов, — спросил парень, — как вы собираетесь это продавать? Аудитории-то нет.

— Хороший вопрос, деловой. — Глеб даже обрадовался. — Во-первых, два процента — это много. Это полтораста миллионов человек по планете. Любая корпорация мечтает о таком рынке. А во-вторых… — Он сделал паузу, поднял палец. — Сейчас в разработке мозговой имплант. Он поднимает этот процент в семь раз. Семь, господа. Скоро мю-ритм можно будет не иметь от рождения, а купить. И вот тогда — тогда играть будут все.

«Купить мю-ритм», — отметил я про себя. Имплант в мозг. Как у матери — имплант, на котором висишь, пока платишь. Что-то внутри меня поёжилось.

Руки полезли вверх одна за другой — народ осмелел.

— А что будет, если в игре умрёшь? — спросил кто-то сбоку.

— Выведем из сна. — Глеб ответил без запинки, легко. — Смерть в игре — это просто пробуждение. Вы открываете глаза в капсуле, целые и невредимые. Никакого риска. Хотя, — он подмигнул, — выходить так рано вам будет невыгодно. Деньги-то за то, чтобы жить, а не умирать.

— А можно поговорить с кем-то, кто уже играл? — спросила девушка с розовыми волосами в третьем ряду. Единственная, кажется, девушка из двенадцати. — С теми, кто прошёл, вышел? Просто послушать, как оно.

На долю секунды — я мог поклясться — Глеб запнулся. Совсем чуть-чуть, на полвздоха. И тут же улыбнулся ещё шире.

— Пока — нет. И знаете почему? Потому что никто ещё не закончил. — Он развёл руками, будто это была отличная новость. — Все, кто зашёл, до сих пор играют. Так им там нравится. Считайте это лучшим отзывом, который я могу вам дать.

В зале засмеялись. А мне стало холодно.

Никто не закончил. Сто восемьдесят семь человек зашли — и ни один не вышел. И это подавалось как хвастовство.

Я поднял руку.

Глеб повернулся ко мне — и снова эта полусекунда лишнего внимания.

— Да, слушаю.

Я опустил глаза на телефон, где всё ещё висело уведомление про сто тысяч, потом снова на него.

— Расскажите о самой игре, — сказал я. — Куда именно мы попадём? В новостях было все очень расплывчато…

— О, вот это правильный вопрос. — Глеб будто ждал его. — Не «сколько заплатите», а «куда попаду». Уважаю.

Он объяснил, и тут впервые за всё выступление за глянцем мелькнула настоящая, холодная бизнес-логика — та, ради которой всё и затевалось. Почему именно СССР, почему «Красный код»? Да потому, растолковывал он, что деньги в этом мире у вполне конкретного поколения бумеров. У тех, кто сейчас во власти, в советах директоров, в министерствах. У тех, кто родился в Союзе. И эти люди, добавил Глеб понизив голос, как делятся секретом, никуда уходить не собираются — мы ведь все уже догадываемся, куда движется медицина. Нано-роботы в крови, чинящие тело изнутри. Поколение, которое всерьёз рассчитывает жить если не вечно, то очень, очень долго.

А такие люди, продолжал он, ностальгируют. Это закон природы. У всех в молодости трава была зеленее — он усмехнулся, — упругие комсомолки, мороженое по десять копеек, и пломбир тот самый, а не нынешний. Чем старше и богаче человек, тем сильнее его тянет туда, в собственную юность, где он был молод и всё ещё было впереди. И вот вам рынок, разводил руками Глеб: платёжеспособная, почти бессмертная аудитория, которая мечтает вернуться в своё прошлое и готова за это отдать сколько угодно. Они этого хотят. Мы этого хотим. Всё честно, все довольны.

И это, подчеркнул он, не наша местная придурь — это общемировой тренд. В Штатах, рассказывал Глеб с видимым удовольствием, бумеры тоже уже вовсю осваивают капсулы. Правда пока без мю-ускорения. Там выросла целая индустрия. Их отправляют во времена Кеннеди — белые заборчики, кадиллаки с плавниками, рок-н-ролл, Америка, в которой они себя помнят. Кто-то гоняет на Вудсток, кто-то в Даллас, глянуть как подстрелят Кеннеди.

— А спасти его можно в игре? — выкрикнул кто-то в зале

— Конечно, можно! И в Красном коде можно менять виртуальную реальность не только СССР, но и всего мира — ИИ подстроит дальнейший ход событий. Собственно, чем больше вы будете менять реальность, тем больше бонусов и внутриигровой валюты получите. Ведь это отличная тренировка для наших моделей, они, поверьте, будут поощрять вашу активность.

Я слушал и понимал, что вот это, по крайней мере, звучало правдоподобно. Слишком цинично, чтобы быть враньём. Богатые старики, покупающие себе обратно молодость, — в этом была та узнаваемая, тошнотворная логика мира, в котором я жил. Мать висит на кредитном импланте, потому что не может купить себе здоровье, — а кто-то наверху скоро будет покупать себе бессмертие и юность оптом.

Глава 3

Глеб ушёл со сцены под аплодисменты — кто-то даже встал, — а нас снова подхватил конвейер. Только теперь он был медленнее, обстоятельнее: не сортировка, а оформление. Двенадцать человек развели по одному, и из общего зала каждый перетёк в маленький кабинет, где ждал персональный куратор.

Моего звали Аркадий Петрович. Немолодой, аккуратный, в сером костюме, с лицом человека, который тридцать лет подписывает чужие бумаги и давно ничему не удивляется. Не визионер, не Глеб — рабочая лошадка процесса. Он усадил меня, налил воды, и заговорил ровно, без огонька, будто читал инструкцию, которую знал наизусть. Объяснял, как всё устроено технически, что можно, чего нельзя, что я почувствую. Голос усыпляющий, доверительный. После Глеба с его фейерверком этот серый человек вызывал даже какое-то облегчение — он хотя бы не пытался мне ничего продать.

Подписали трудовой договор. Настоящий, с печатями, на бумаге и в планшете разом. Я листал его и сначала скользил глазами, а потом дошёл до приложения со шкалой выплат — и завис.

Двадцать миллионов, которыми заманивали всю эту тысячу у входа, полагались только тем, кто продержится в игре ровно год или дольше. Год внутренний. А дальше шла таблица, и таблица была людоедская. Умер на первой неделе — копейки, унизительные, на такси до дома хватит. Вышел сам, не выдержал, нажал стоп — чуть больше, но всё равно слёзы. Деньги начинались где-то с полугода прожитого и резко, по экспоненте, взлетали к финишу. Чем дольше живёшь — тем дороже каждый следующий месяц. Они платили не за работу. Они платили за то, чтобы ты не выходил. Чтобы держался зубами, даже когда очень захочется наружу. Я смотрел на эту лесенку и понимал: она спроектирована так, чтобы человек терпел до последнего. До самого последнего.

И это была ещё не вся засада.

К договору шла страховка. Если со мной что-то случится в капсуле, в игре семье выплачивается компенсация 7 миллионов за травмы, 10… за смерть. Да, именно так. Во-вторых, Аркадий Петрович буднично, тем же ровным голосом что и ранее, объяснил, куда именно высаживают тестеров. Не в уютный брежневский застой. Не побренчать на гитаре песнями из будущего у костра — за такое, усмехнулся он одними губами, не платят, это никому не интересно. Тестеру нужны экстремальные условия, нагрузка, край. Поэтому периоды — самые жёсткие, какие были у страны. Он перечислял, загибая пальцы, и список выходил страшный: Гражданская война. Советско-польская. Бои у Хасана, Халхин-Гол. Финская. Потом Великая Отечественная. Война с Японией. Афган. И отдельной строкой — можно было, если кто хочет, выбрать годы сталинских репрессий. Он сказал это так спокойно, будто предлагал выбрать начинку для пиццы.

— Мне что, прямо сейчас выбирать? — спросил я.

— Нет-нет. — Он качнул головой. — Это можно сделать уже в игре. Но сам конкретный период - месяц, дата, плюс локация выбираются рандомно, в зависимости от множества показателей. Загрузки серверов, билда игры и так далее.

— То есть повезёт — застану затишье? Не повезёт — окажусь в окопах, в самой гуще?

— Да, именно так — кивнул куратор — Тут уж как лягут карты.

— А тело? Я в каком теле буду?

— Подберут под ваши параметры. Вам девятнадцать? Будет паренёк примерно ваших лет, плюс-минус. Похожий. — Он позволил себе сухую шутку: — Никаких, знаете, мальчик в девочку и обратно. Не волнуйтесь, всё по-человечески.

— Болевые ощущения?

— Полные — куратор развел руками — Нам надо тестировать механику игры.

Вот зачем они изучали так пристально сердечно-сосудистую систему.

— Звонки, сообщения с реальным миром возможны?

— Увы, нет. У вас же мю-волны мозговые будут на пике, вы просто не сможете общаться по обычным каналам связи. Внутриигровой чат пока только разрабатывается, связь через ИИ. Можно будет отправлять письма и на почтовые сервера в нашу, так сказать, современную реальность. Кстати! Внутриигровую валюту можно будет при выходе из системы обменять на рубли.

— По какому курсу?

— Этого я сообщить не могу, обменные операции тоже пока разрабатываются, курс будет установлен чуть позже.

Что-то у них совсем все в бета-версии… Это не работает, то не установлено! Ладно, я свое решение принял, отступать не буду, помогу все баги вскрыть, репорты отправлю.

— А можно ли в игре… — я не знал, как сформулировать деликатный вопрос, но куратор все отлично понял и сам:

— Заниматься сексом?

— Да

— Можно. По всем опросам наша целевая аудитория хочет прожить в игре полноценную жизнь.

Ага, те самые упругие комсомолки… Ладно, попробуем, потестируем, ханжой я никогда не был.

— Последний вопрос, Аркадий Петрович. Всегда интересовало, почему корпорацию назвали Скайнет? Смутно помню, что права Кэмерон продал европейской студии Vivendi…

— Это еще в 20-х, во время СВО решили французам шпильку вставить — засмеялся куратор — Дескать, плевать мы хотели на ваши авторские права. Может и своего Терминатора снимем. Благо ИИ уже позволял обойтись вообще без студийного кинопроизводства. Потом помирились с европейцами, хотели поменять название, потом опять началось… Короче, так вот и остались Скайнетом.

***

Дальше пошло то, о чём в красивой презентации не говорили. У меня забрали и опечатали личные вещи, выдали одноразовый комбез. Предложили написать родственникам. Я отправил электронное письмо матери. Так мол и так, на щите или со щитом, скоро вернусь. Неделя, а может и меньше, только не волнуйся, тебе вредно! Дал ей контакты куратора, перевел на ее счет полученный аванс. После чего сдал и смартфон.

Потом меня передали медикам, и началась проза жизни. Сначала — слабительное, мерзкое, тёплое, целый стакан: организм перед недельной комой полагалось освободить полностью, до пустоты. Я провёл неприятные полчаса на толчке. Потом зашел на второй круг. У туалетов встретил зеленого Тима.

— Дристать?

— Ага, повторно. Ты как?

— Котику плохо. Зря я бургером и фри закинулся перед собесом…

Я уже было собрался юркнуть в кабинку, как Тим прихватил меня за руку.

— Ты же в универе по репрессиям писал курсач?

— Ну да.

— Выбирай этот период. Я тоже туда закинусь.

— Почему?

— Головой соображай. Во-первых, основные тренды сечешь, ИИ то тоже обучался на учебниках, расхождений сначала сильных не будет. Во-вторых, кач разнообразней и быстрее. Помнишь, скольких Ежов и Ко покрошили в 30-х?

— Ты сейчас серьезно?!

— Абсолютно, это же игра. Качаем тему! Ох…

Тим схватился за живот, рванул в соседнюю кабинку.

Потом дезинфицирующий душ и меня привели знакомиться с капсулой.

Вот она впечатляла. Длинная, белая, обтекаемая, с откинутой прозрачной крышкой — что-то среднее между ванной, гробом и кабиной истребителя. Внутри мягкое ложе под контур тела, по бортам — аппаратура, дуга генератора над изголовьем. Та самая, со слайда. Меня уложили. Холодное ложе медленно подстроилось под спину, обняло. Сёстры работали быстро и молча: датчики на грудь, на виски, прохладные присоски, катетеры. Последнее было неприятно и болезненно. Игла — в сгиб локтя, ещё одна. Капельницы, две, три; по трубкам поползло что-то прозрачное, и от него по руке и дальше, к плечу, разлилась тяжёлая, ватная теплота. Веки сразу налились.

Я ещё успел повернуть голову. Где-то рядом, в соседней капсуле, наверное, укладывали Тима — но я его уже не видел, только белый потолок и склонившиеся надо мной фигуры в масках. Хотелось сказать что-то, спросить, но язык не слушался, мысли расплывались.

Последнее, что я помню, — как сверху, мягко и неотвратимо, на голову мне надвигается гладкий обруч виртуальной реальности. Он опускался на лоб, закрывая свет, и свет сужался в полоску, в щёлку, в точку. Потом все погасло.

Глава 4

Темнота. А потом из темноты — торжественная музыка. “...Сою-юз нерушимый республик свободных, сплотила навеки Великая Русь.…”

Звучал советский гимн. Тот самый, с первых тактов пробирающий до мурашек помимо воли, как его ни относись: широкий, тяжёлый, восходящий. И в такт ему из черноты проступило изображение.

Молотобоец. Огромный, литой, в кожаном фартуке, он занёс молот над наковальней — и опустил, и сноп оранжевых искр брызнул во весь экран. Удар отозвался в груди. Рядом, в золотом поле под высоким небом, крестьянка вела серпом, и пшеница ложилась волной, и колосья были как литое золото. Камера пошла вверх — выше, выше, сквозь облака, — и там, разрывая небо, на столбе огня поднималась ракета. «Союз». Я узнал её, эту морковку с дольками у основания. Она шла вверх натужно и неотвратимо, и музыка перла вместе с ней.

А потом — кадр, от которого у меня неожиданно защипало в носу. Человек в скафандре, в круглом шлеме с буквами СССР, поднял руку и махнул. Просто махнул, открыто и весело, той самой улыбкой, которую знает каждый. Гагарин. Поехали.

И поверх всего этого — золота, искр, огня, улыбки — наползли, разворачиваясь во весь экран, два слова, тяжёлые, кованые, цвета артериальной крови:

КРАСНЫЙ КОД

Они наезжали прямо на меня, росли, пока кровавый отсвет не залил всё поле зрения, — и погасли.

Тишина.

Я парил посреди ленинской комнаты. Красный кумач на стенах вместе с вымпелами победителей соц. соревнований, лепнина, тяжёлая зелёная лампа на столе, как в старом кино про наркомов.

Атмосферно так… А перед глазами — полупрозрачный игровой экран. Сверху справа какие-то цифры, статус-бары, слева значок конвертика. Последнее было понятно без объяснений — та самая почта для переписки с админами. Я попробовал ее мысленно нажать, не получилось. В левом нижнем углу была кнопка серпа и молота, тоже полусерая. В целом, бедненько. Но если целевая аудитория игры - бумеры - им перегружать интерфейс нельзя. Не потянут.

— Приветствуем вас во Вселенной Красного кода!

Голос раздался отовсюду и ниоткуда — не из угла, не из динамика, а будто прямо в голове, минуя уши. Ровный, спокойный, внятный. И странный. Я невольно прислушался, пытаясь зацепиться хоть за что-то: мужчина? женщина? Не понять. Голос был как отлитый из нейтрального вещества — без высоты, без тембра, без возраста, без пола. Гладкая поверхность, по которой не за что ухватиться. От этого делалось слегка не по себе — мозг требовал прилепить голосу лицо и не мог.

— Не ищите собеседника, его нет, — произнёс голос, будто прочитав мою заминку. — Я — система сопровождения. Ваш проводник и советчик в игре. Можете обращаться ко мне в любой момент и присвоить мне любое имя, голос, внешность.

— Говори как Владимир Ильич Ленин!

Если уж теперь я бета-тестер, начинаем проверять механику игры. Да и похулиганить хотелось — пройдет такой запрос модерацию?

— Здгавствуйте, голубчик.

Я обернулся. Прошел.

Он сидел в кресле у стола, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с тем самым прищуром, который ни с чем не спутаешь. Лысина, рыжеватая бородка клинышком, жилет, из кармашка — цепочка часов. Ленин. Быстро они… Сгенерили не только голос, но и образ. Владимир Ильич был как живой и при этом чуть-чуть ненастоящий — слишком гладкий, слишком собранный, словно портрет, который научился двигаться.

— Ну что же, батенька... Я ваш, так сказать, пговодник — Он картавил мягко, по-домашнему, и в глазах прыгали лукавые искорки. — ИИ-компаньон. Будем знакомы.

— Я Алексей. Можно обращаться ко мне просто Алекс. Так быстрее.

— Это архиважно, занес себе в архив.

— Итак. — Ильич поднялся, прошёлся, заложив большие пальцы за проймы жилета. — Вы, голубчик, на пороге великого дела. Вы попадёте в живой, дышащий мир — в нашу с вами молодую Советскую республику. Мир этот настоящий: в нём холодно, голодно, опасно и невероятно интересно. И он, заметьте, отзывчив. — Он поднял палец. — Вы можете его менять. Подсказать инженегу, как улучшить станок. Написать нужное письмо в нужный адгес. Изобрести то, до чего тут ещё не додумались. За всякое полезное дело миг отблагодагит вас — трудоднями. Так называется валюта игры.

Я засмеялся. С юмором разрабы, этого не отнять!

Ленин дождался пока я перестану смеяться, продолжил — Вызывать ИИ-подсказчика вы сможете в любой момент, нажав кнопку серпа и молота в левом углу. Она сейчас неактивна, но в момент начала игры засветится красным. Каждое обращение будет стоить определенного количества трудодней. Будете полезны — будете богаты и сильны. Будете сидеть сложа руки — пеняйте на себя.

Так. Это я уже понял ещё на сцене у Глеба. Прогрессорствуй — получай. Любопытно было другое: насколько глубоко эта механика прорисована изнутри.

— Убери изображение Ленина, измени голос на обычный мужской баритон, отзывайся на имя… Тим.

— Принято! Я теперь Тим.

Владимир Ильич моментально пропал, в воздухе передо мной развернулась таблица, светящаяся, полупрозрачная. Называлась она:

ВЫБОР АВАТАРА

— Подберите тело, соответствующее вашим требованиям — мужской голос Тима оказался диво как хорош, с таким тембром в опере петь.

Передо мной повисли три обнаженные фигуры, медленно вращаясь, как манекены на невидимых осях. Под каждой — короткая справка.

Первый — здоровенный детина, косая сажень в плечах, руки как лопаты, простое широкое лицо, нос картошкой. Русый.

«Пётр, 20 лет. СИЛА высокая, ЗДОРОВЬЕ крепкое, ИНТЕЛЛЕКТ низкий. Прост, силён, нетребователен.»

Второй — худой, нервный, с цепким взглядом и тонкими пальцами, в очёчках.

«Лев, 19 лет. ИНТЕЛЛЕКТ высокий, СКОРОСТЬ средняя, СИЛА низкая, ЗДОРОВЬЕ низкое. Грамотен, сообразителен, хлипок.»

Третий — обычный, средний, жилистый, с открытым лицом и спокойными серыми глазами. Брюнет.

«Иван, 19 лет. Крепкий, неприметный, выносливый».

Я разглядывал их и соображал. Пётр — машина, гора мышц, но соображает туго, а голова мне ещё понадобится. Лев — умный, под мой будущий стиль игры в самый раз, но хлипкий, чуть что — свалюсь от простуды или не убегу, когда приспичит. А Иван — середняк. Ни в чём не богатырь, но и ни в чём не калека: крепкий, выносливый, неприметный. Для новичка, которому бегать по минному полю молодого СССР — неприметность и запас прочности дороже любого качка. Выделяться буду потом, когда пойму правила. Сейчас мне нужно тело, которое просто не подведёт.

— Беру Ивана, — сказал я.

— Принято!

В воздухе развернулась новая таблица — с моими статами. Я впервые увидел себя изнутри игры.

Иван. Уровень 1.

ИНТЕЛЛЕКТ — 3

СИЛА — 3

СКОРОСТЬ/РЕАКЦИЯ — 3

ЗДОРОВЬЕ 4 (норма)

РИСК 4 (высокий)

КОШЕЛЁК: 30 трудодней

Ниже — большое серое поле, затянутое будто инеем, и сквозь иней едва проступали слова: «ВЕТКИ РАЗВИТИЯ — закрыто». Сколько ни вглядывайся — не прочесть.

— Тим, как выслать репорты по багам? — поинтересовался я у ИИ

— Значок конверта. Активируется, как и серп с молотом — это кнопка вызова меня — после старта игры.

— Дай комментарии относительно выбора аватара.

— Тройка почти во всём — это, прямо скажем, негусто, — заметил Тим без осуждения, по-деловому. — Обычный парень. Рекомендую вложить подъемные, тридцать трудодней в его прокачку. Одно очко характеристики — один трудодень. Совет: не тратьте всё — еще пригодится.

Я задумался. Тридцать на всё про всё. Распыляться нельзя.

И тут я поймал себя на простой мысли. Голова, конечно, мой главный инструмент — но голова у меня и так есть, своя, из реального мира, плюс ИИ-справочник под рукой. А вот тело тут чужое, и в эпоху, куда я лезу, помереть можно проще простого — от тифа, от голода, от побоев, от пули. Мёртвому никакой интеллект не поможет. Значит, первым делом — выжить.

И я налёг на Здоровье. Каждое следующее очко система брала дороже, по нарастающей. Причем в разных статах по разной цене. Так что раскидал по-бедному, с оглядкой на кошелёк:

ЗДОРОВЬЕ +7 (шкала выросла на 3 пункта) (−12 ТД)

СИЛА +2, до 5 (−6 ТД)

СКОРОСТЬ +1, до 4 (−3 ТД)

Потрачено 21. В кошельке осталось 9 трудодней. Интеллект не трогал — своего хватит, а очки дороги. Здоровье — вот что не купишь потом по-быстрому, когда припрёт. Пусть тело будет крепкое, остальное доберу квестами.

— Теперь — снаряжение, — произнес Тим

Новое окно. Простенький стартовый набор — выбрать одно. Зато бесплатно, трудодни не списываются.

«Финский нож. Тип: оружие скрытого ношения. Урон малый. Внимание: холодное оружие — РИСК при обыске.»

«Кастет (латунный). Тип: оружие. Урон в ближнем бою. Компактен, легко спрятать.»

«Слесарный инструмент (в холщовой сумке). Тип: набор. Бесполезен в драке, но к рабочему парню с инструментом нет вопросов. Маскировка + бонус к “рабочим” делам.»

Я хмыкнул, прикидывая. Инструмент — это, конечно, умно: с сумкой через плечо я где угодно свой, ни один патруль не придерётся. Самый головастый выбор для того, кто собрался не кулаками махать, а думать.

Вот только в тридцатые, куда я лез, головой одной не всегда отобьёшься. Тёмная подворотня, лихой человек, пьяная компания — и никакая чистая анкета не поможет, если нечем ответить. А кастет — штука простая, тихая, спрятал в карман и забыл. Латунь холодит ладонь, и с ней как-то спокойнее. Думать буду головой, а вот шкуру, которую я только что так берёг, пусть будет чем прикрыть.

— Беру кастет, — решил я.

— Принято

Латунный кастет появился значком в интерфейсе. Удобно.

— Что значит шкала риска? — поинтересовался я

— Оценка вероятности умереть по 5-ти бальной шкале в ближайшие сутки — услужливо ответил Тим

Отлично. Просто замечательно!

— Выберите время вселения.

Перед нами развернулась шкала — лента времени, поделённая на отрезки, и каждый подсвечивался красным, когда я вёл по нему взглядом. Гражданская война, польский поход… А вот этот, особый, отдельный, мерцал тревожным багровым пульсом, и от него тянуло холодком даже сквозь игру:

«ЭПОХА БОЛЬШОГО ТЕРРОРА. 1935–1938. Сложность: высокая. Особенность: повышенная “текучесть” населения, ускоренная динамика судеб. Рекомендуется опытным игрокам.»

«Ускоренная текучесть населения». Красиво они это назвали. Тим, зараза, был прав в своём сортирном цинизме. Я писал про это курсач. Я хотя бы примерно знал, как тут не надо себя вести. А значит, у меня была фора.

— Вот эту, — сказал я и ткнул в багровый отрезок. — Большой террор.

— Принято!

Посреди комнаты выросло колесо. Огромное, разноцветное, разбитое на сектора, точь-в-точь как в «Поле чудес», только вместо букв и призов по секторам шли названия: Москва. Ленинград. Харьков. Магнитогорск. Свердловск. Воркута. Колыма. Какой-то «Безымянный посёлок». И ещё, и ещё — города, стройки, лагеря, глухие углы огромной страны. Сверху над колесом нависала тяжёлая медная стрелка.

— Добро пожаловать в Красный код. Игра начинается!

Колесо завертелось с нарастающим стрёкотом, сектора слились в пёстрое мелькающее кольцо. Магнитогорск — Колыма — Ленинград — Воркута — всё быстрее, в сплошную полосу, а потом медленнее, медленнее, стрёкот пошёл реже, стрелка цепляла сектор за сектором — щёлк… щёлк… щёлк…

И встала.

Медное остриё замерло, чуть подрагивая, ровно напротив одного сектора.

МОСКВА.

Ну хоть в чем-то повезло! Или наоборот? Снова заиграл советский гимн, но все тише и тише, свет постепенно погас.

Глава 5

Первым был потолок.

Высокий, тёмный, с тонкой трещиной в углу. На ней расположился рыжий отсвет снизу. Я смотрел на эту трещину и не понимал ничего — ни где я, ни кто я, — и эта секунда пустоты была почти блаженной. А потом навалилось: капсула, Глеб, колесо, Москва. Я в игре Красный код!

Перед глазами висел интерфейс.

Полупрозрачный, ненавязчивый, он плыл в воздухе и гас, стоило отвести внимание, — но стоило подумать о нём, проступал снова. Справа вверху — статы, я скользнул по ним взглядом:

ИВАН. Уровень 1. ИНТ 3 · СИЛ 5 · СКР 4 ЗДОРОВЬЕ 7 РИСК 4

КОШЕЛЁК: 9 трудодней

Я лежал в постели. Настоящей — продавленный матрас, грубое одеяло пахло пылью и чем-то кисловатым, домашним. Тело откликнулось не сразу, с запинкой, будто натягиваешь чужую перчатку. Я поднял руку к лицу. Молодая рука, мощное запястье, обкусанный ноготь на большом пальце, царапина через костяшки. Тронул лицо — нос покрупнее моего, щетинка на подбородке колется. Чужое лицо, чужие руки. Из одежды — только черные сатиновые трусы. Постепенно тело собралось вокруг меня, признало: вот ноги, вот спина, вот сердце — колотится быстро, тревожно, будто оно всё знало раньше меня.

Слева — значок конверта, тускло тлеющий. Я мысленно потянулся к нему, надавил — и он засветился, откликнулся: пусто, ни одного письма, но живой, рабочий. Могли приветствие написать по прибытию, помечу в репорте. В нижнем углу горел красным серп и молот — вызов ИИ. Теперь активный. Я пока не стал его трогать.

Тело было молодое, крепкое, ладное — Иван не соврал. Я сжал кулак, чужие пальцы послушались влёт. Здоровяком не назвать, но жилистый, поджарый. Годится.

Комната была маленькая и небогатая. Комод, два стула, этажерка с книгами, на стене выцветший ковёр с оленями. На комоде горел ночник под маленьким колпачком, и это его свет был на трещине на потолке. За окном — чернота и лохматая наледь по краю стекла. Зима, глубокая ночь. Круглый будильник на комоде тикал громко, нагло.

И тут я заметил, что в комнате я не один.

У стены, в той же постели, спал пацан. Лет тринадцати, худой, ушастый, разметался во сне, одна нога наружу из-под одеяла. Стоило мне посмотреть на него — прямо над ним, бледной строчкой, проступило:

ЛЕВ СИНЕЛОБОВ. Ур. 1. [родство: брат]

Я моргнул. Строчка не исчезла — висела над спящим, привязанная к нему, как ярлык — но начала постепенно таять. Значит, вот как это работает. Игра показывала мне тех, кто вокруг. Уровень — и что-то ещё, потому что под именем угадывалась вторая строка, затянутая тем же инеем. Похоже ветки развития и ачивки. Но посмотреть их, даже у брата, я не мог.

Потому что за дверью грохнуло.

Не постучали — ударили. Потом ещё и еще. Хлопнула дверь, послышались голоса, много голосов, тяжёлый топот сапог, лязг. Где-то в глубине квартиры вскрикнула женщина — коротко, испуганно. Лёвка рядом дёрнулся, поднял всклокоченную голову, заморгал спросонья:

— Вань, чего это?

Дверь нашей комнаты распахнулась без стука. На пороге — женщина в наспех накинутом на ночную рубашку платке, простоволосая, круглолицая, в глазах слезы. Немолодая, лет сорока, но сейчас без возраста, как все люди в беде. Над ней вспыхнула строка:

МАРИЯ ФЁДОРОВНА СИНЕЛОБОВА. Ур. 3. [родство: мать] · [состояние: паника]

— Ваня! Лёва! — Голос её сорвался в торопливый шёпот. — Вставайте, вставайте, родненькие!

За её спиной коридор уже был полон чужими. Я видел их через дверной проём — форма, синие петлицы, портупеи, сапоги. И у стены, лицом к обоям, с заведёнными за спину руками, стоял человек. Немолодой, в майке и штанах с подтяжками, босой на холодном полу. Над ним — строка, и от неё у меня встряхнуло все внутри:

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ СИНЕЛОБОВ. Ур. 7. [родство: отец] · [состояние: арестован]

Уровень семь. Выше всех в этой квартире. Я ещё не знал точно, что значат эти цифры, но одно понял сразу: высокий уровень тут не спасал. Наоборот. Я быстро накинул штаны, что висели сложенные на стенке кровати,

В комнату шагнули двое. Первый — грузный, с тяжёлым невыразительным лицом, папка под мышкой. Над ним:

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ СЕЗИН. Ур. 6.

Второй, помоложе, востроносый, с цепким шарящим взглядом. Тоже нквдэшник, с уровнем 4. За ними в коридоре маячил третий, всего второго уровня и еще один, в штатском. Его цифры вообще не высвечивались, были скрыты “изморозью”. А у стенки жались двое помятых мужичков в наспех надетых пальто, отводя глаза. Над этими двумя висели единички уровня и надпись [понятые]. Похоже, соседей подняли среди ночи, чтоб всё было по правилам, чтоб потом подписали, что изъято согласно описи.

— Граждане, — ровно сказал грузный, не повышая голоса . — Оставаться на местах. Производится обыск на основании ордера. Молодой человек — встать.

Он смотрел на меня. Я не сразу понял, что это ко мне, — а потом чужие сильные руки уже вздёрнули меня с постели. Востроносый заломил мне локти за спину быстро, привычно, без злобы — как мешок ворочают. Я не сопротивлялся. Тело хотело рвануться, инстинктивно, но я задавил порыв — рыпнешься, и всё, конец, не разбираясь. Мать вскрикнула, кинулась было:

— За что!?

— Гражданка. На место. — Востроносый даже не обернулся. Меня выволокли в коридор и поставили к стене, рядом с отцом, лицом к обоям. Холодные доски пола под босыми ступнями, сквозняк по щиколоткам… И заведённые за спину руки. Прямо перед глазами — цветочек на выцветших обоях, повторяющийся, глупый. Чую, я его потом всю игру буду его помнить.

— Ваня, слушай меня внимательно!

Отец стоял рядом, в полуметре, я слышал его дыхание — частое, неглубокое. И в очередной раз поразился детализации Красного кода. Опера отошли вглубь комнаты, к столу с протоколом; в коридоре, кроме нас двоих у стены, на секунду никого не осталось — только спины, склонённые над разорёнными ящиками.

И отец заговорил. Одними губами, почти без голоса, не поворачивая головы:

— Ваня. Ванечка. Ты слышишь меня?

— Слышу, — так же, углом рта, выдохнул я.

— Не бойся. Слышишь? Не смей бояться. — Голос дрожал, но он держал его в узде. — Это ошибка. Чудовищная ошибка, Сталин разберется. Я ни в чём… я всю жизнь честно… — Он сглотнул. — Надо дозвониться. Авелю Сафроновичу. Енукидзе. Телефон есть в моем ежедневнике.

— Они его сейчас заберут

— Точно. Тогда запоминай цифры. К 1-23-45

— Запомнил — ответил я, недоумевая, как набирать на телефоне букву. Или все идет через телефонистку?

— Енукидзе меня вытащит, он поручится!

Я скосил глаза на строку уровня над отцом, попутно роясь в памяти. Кажется, какой-то приближенный Сталина. Детали никак не всплывали. Тоже мне, поколение ЕГЭ, курсач по Большому террору… А собственно, зачем напрягаться? У меня же встроенный в игру ии! Сейчас его спросим.

— Пап, — прошептал я. — А если он сам того… если Енукидзе уже тоже взяли? Или вот-вот возьмут?

Отец на секунду задохнулся. Я почувствовал, как он замер, всем телом, — эта мысль, видно, не приходила ему в голову, была за пределами мыслимого.

— Ты… откуда… — прохрипел он. — Почему ты так говоришь?

— Ну мало ли…

Он зашептал быстро, горячо, глотая слова, торопясь успеть:

— Тогда слушай. Слушай меня внимательно. Я пока в Кремле служил… кое-что скопил. На чёрный день. Вот он и пришёл, чёрный день. — Он сглотнул. — Рядом с Тайницкой башней есть колодец. Возле ливневки. Поднимешь крышку, спустишься. Проход идет в подвал башни. Там еще одна замурованная галерея есть, белый кирпич. В начале тридцатых, при реконструкции, строители на неё наткнулись, расчистили, засекретили. И заложили вновь. Мало кто знает. Я знаю.

В комнатах ходили, скрипели сапогами. Он торопился.

— В боковом ответвлении галереи, справа, ещё с Гражданской устроен тайник. Ниша, замурована. Найдёшь по метке — крестик, известью, маленький, едва видно. За кирпичом — мешочек. Золотые червонцы, царской чеканки. Настоящие, Ваня. Это на вас с Лёвкой, на мать. Если меня… если что — это ваше. Достань, только осторожно, обязательно кирку с собой, разбить кирпичи. Запомнил? Тайницкая, ниша с крестом.

Я запоминал. И одновременно — краем сознания — почувствовал, как дрогнул интерфейс. Слова отца, видно, зацепили какой-то триггер: в углу зрения развернулась плашка, беззвучная, повисла поверх всего.

Новое задание: «Наследство».

Тип: скрытое, личное.

Условие: отыскать тайник под Тайницкой башней Кремля — белокаменная галерея, южная стена, замурованная ниша, отмеченная известковым крестом.

Содержимое: мешочек золотых червонцев царской чеканки.

Награда: вариативна.

Риск: высокий. Объект — территория Кремля.

Принять / Отклонить.

Вариативная награда. Значит, дело не только в золоте — игра могла запустить цепочку квестов. Территория Кремля, высокий риск..

Но золото — это деньги. Настоящие, царские, не бумажки и трудодни…

Мысленно, твёрдо, я надавил: Принять.

Плашка свернулась, оставив тусклую отметку в списке заданий.

— Запомнил, пап, — выдохнул я в обои. — Тайницкая. Крест. Всё запомнил. Только ты…

Договорить я не успел.

— Молча-ать!

Востроносый вырос из ниоткуда — заметил, гад, что мы шепчемся. В два шага оказался рядом, и я не увидел, а услышал: короткий тупой звук, и отец рядом со мной охнул, переломился, ткнулся лбом в стену. Рукоятью нагана, коротко, без размаха — по почкам.

— Стоять ровно! Разговорчики! — Востроносый навис, дыша перегаром и злобой. — Ещё слово — обоих в машину, там наговоритесь.

— Детей не положено!

— Какой он ребенок… 18 лет есть? Есть. Про указ о членах семей изменников Родины слыхал?

Отец медленно, со свистом выпрямился, держась щекой за стену. Он больше не сказал ничего. И я молчал.

— Я не изменник, это какая-то ошибка!

— Ты теперь ЧСИРовец! — тыкнул в меня револьвером нквдэшник — поедешь с нами в управление давать показания. Послушаем, как твой отец собирался убить товарища Сталина!

Глава 6

Краем глаза я видел, как “разбирают” квартиру. Не громили — методично потрошили. Выдвигали ящики и вываливали на пол. Книги снимали с этажерки и трясли за корешок — не выпадет ли письмо, записка, — и бросали. Простукивали стены, шарили за ковром, вспарывали обивку стула. Один продолжал составлять протокол, обмакивая перо: методично записывал каждую изымаемую бумажку, каждое письмо, отцовский партбилет, какие-то документы. Всё складывали стопками, перевязывали, лепили сургуч.

Мать усадили на стул посреди разорённой комнаты, и она плакала уже беззвучно, прижав к себе Лёвку.

А я стоял, смотрел в дурацкий цветочек на обоях и лихорадочно думал. Что происходит то? Контуры помнил смутно — Большой террор, аресты, оппозиция Сталину, — но контуры сейчас не спасут. Мне нужны были детали. Точные.

Я скосил глаза на отца — на строку над ним. И мысленно потянул за неё, как тянут за ниточку: кто ты. Строка мигнула, и в углу интерфейса услужливо развернулось:

[Базовые сведения об объекте «отец» — доступны бесплатно (уровень родства).] СИНЕЛОБОВ Алексей Иванович, 1899 г.р., русский, член ВКП(б). Должность: секретарь для поручений коменданта Московского Кремля. Статус: арестован. Причина ареста: [требуется подробная справка].

Ну конечно. Я потянулся к красному серпу и молоту.

«Тим» отозвался мгновенно — тот самый баритон, которому я дал имя друга:

— Слушаю, Алекс.

«Дай развёрнутую справку, — потребовал я мысленно. — По этому делу. Что происходит на самом деле, чем кончится для отца, что грозит нам».

— Запрос принят. Глубина: расширенная. Стоимость — два трудодня. Подтверждаешь?

Два из девяти. Дорого! Но я стоял босой лицом к стене в чужой квартире, в чужом теле, и не знал правил, а без правил тут умирают первыми.

«Подтверждаю».

В кошельке щёлкнуло, сумма уменьшилась. И в углу зрения, поверх дурацкого цветочка на обоях, поплыли ровные строки — чудовищные в своём спокойствии:

СПРАВКА. Запрос: текущая обстановка, дело, перспективы объекта «отец» и семьи.

Событие: так называемое «Кремлёвское дело» (оперативное наименование — «Клубок»). Москва, 28 января 1935 года. Первый крупный процесс после убийства Кирова (декабрь 1934). «Генеральная репетиция» будущего Большого террора.

Объект «отец». Синелобов А. И., порученец коменданта Кремля. Арестован одним из первых, вместе с Розенфельдом, племянником Каменева. По имеющимся данным, оба намечены в жертвы заранее; вины нет, арест формально не мотивирован. Исход предрешён — высшая мера. Вмешательство из текущего положения невозможно: делом лично занимается Сталин, читает протоколы, оставляет резолюции.

Следствие — секретно-политический отдел НКВД (Молчанов, Каган, Паукер). Метод — получение показаний на знакомых и родственников. Признания повлекут новые аресты: сослуживцы, сестра арестованного.

— Дополнение. Фактическая подоплёка. —

Официальная версия: в Кремле раскрыта террористическая группа служащих, библиотекарей, охраны, готовившая покушение на Сталина; вдохновитель — Каменев. Это фасад. Реальной «группы с револьвером» не существует.

Подлинная мишень — выше. Поводом послужил донос: будто комендант Кремля Петерсон и секретарь ЦИК Енукидзе при поддержке командующего Московским военным округом Корка готовят отстранение Сталина. Мелкие фигуранты — объект «отец» в их числе — лишь нижний этаж конструкции, через который следствие тянет мостик к настоящим целям.

Суть момента. После убийства Кирова Сталин переходит от власти через соратников к власти единоличной. «Кремлёвское дело» — инструмент. Под него решаются задачи: убрать Енукидзе (старый друг Сталина, крёстный его покойной жены, много лет контролировавший ЦИК — высший госорган; его падение разрушает остатки «коллективного руководства»); вырвать контроль над кремлёвским гарнизоном и Московским округом; шире — начать расчистку старой ленинской гвардии, тех, кто помнит Сталина не вождём, а равным. Дополнительный бонус — поменять охрану Кремля на сотрудников НКВД.

Восходящая фигура — Ежов, выстраивающий на этом деле карьеру и теорию «врагов народа». Вывод. Синелобов погиб не за вину и не по ошибке — он расходный материал в чужой большой игре за власть. Спасти его нельзя: это не суд, это операция. Спасти можно только себя.

Строки растаяли.

***

— Всем одеваться, — распорядился Сезин, пряча папку. — Быстро. Кто в чём поедет — то и будет носить. С собой ничего не брать, там выдадут.

Где “там” было понятно. В тюрьме.

Началась суета, страшная в своей будничности. Мать, размазывая слёзы, кинулась собирать отца — совала ему в саквояж рубашку, носки, что-то бормотала, а руки у неё тряслись так, что пуговицы не слушались. Отца одевали под присмотром востроносого, который стоял над душой, поигрывая наганом. Лёвка забился в угол кровати, натянул одеяло до подбородка и смотрел оттуда огромными глазами — плакать он уже не мог, перегорел.

Меня тоже подняли одеваться. Я натянул то, что было, — рубаху, брюки, пиджак с чужого, поношенные ботинки. И когда просовывал руки в пиджак, правая ладонь сама скользнула в карман — по привычке, которой у меня не было, но которую, видно, впаяли в это тело вместе со снаряжением.

Кастет. Латунный, тяжёлый, холодный. Лежал себе смирно в кармане, дожидался.

Сердце стукнуло. Про кастет они не знали. При обыске шарили по квартире, по бумагам, а меня, толком не обыскали — руки заломили, к стене поставили, но по карманам одежды не прошлись. Прошляпили. Латунь грела ладонь сквозь холод, и от неё расходилось вверх по руке что-то похожее на злую, отчаянную надежду.

Я стиснул его в кулаке и отпустил. Рано. Их тут много.

— Синелобова — первым, — скомандовал Сезин — Дайте парню какое-нибудь пальто и шапку, за окном минус двадцать.

Мне сунули в руки полушубок, вязаную шапочку. Я надел все, но застегиваться не стал.

И тут отца повели, грубо выталкивая в дверь. Мать заголосила в голос, рванулась следом, её придержали за плечи. Отец у порога обернулся, нашёл глазами меня, Лёвку, мать — всех разом, коротко, жадно, будто хотел унести это лицом. И его вывели. Шаги по лестнице вниз, вниз, стихли. Мать оседала на пол, и Лёвка кинулся к ней из своего угла.

— Этого — тоже вниз, — Сезин мотнул подбородком в мою сторону. — Оформим в управлении. Гаврилов, спускай.

Но пошёл не только Гаврилов. С ним шагнул и второй. Тот, в штатском, в надвинутой шляпе, что всё это время держался у стены и молчал. Я скользнул по нему взглядом — и над ним по-прежнему стыла та же морозная муть вместо цифр. Уровень скрыт. Единственный на всю квартиру, чьи данные игра прятала наглухо. Вопрос — почему? Не энкавэдэшник — над теми уровни горели честно. Кто-то другой. Кто-то, кого система не желала мне показывать.

Меня повели. Вниз по лестнице — узкой, гулкой, с обшарпанными перилами, тускло освещённой лампочкой на площадке. Впереди неспешно спускался Гаврилов. Позади шел человек в шляпе. Отца уже увели куда-то вниз, к машинам, — я слышал далёкий стук дверцы.

И на площадке между этажами игра вдруг ожила.

Задание: «Сорваться». Тип: побег из-под ареста. Условие: уйти от конвоя. Награда: вариативна. Стартовый бонус за принятие — прилагается. Риск: критический. Принять / Отклонить.

Критический риск. Внизу машины, чекисты, «воронок». Кругом чужой город, чужая эпоха, чужое тело без документов. Отказаться — значит поехать в управление, а оттуда, я знал, дорога одна. И вовсе не на курорт. А игра то… с полным погружением!

Принять.

И меня повело.

Мир качнулся и сделался другим. Будто кто-то щёлкнул тумблером внутри тела: по мышцам, от загривка вниз, к ногам, к кистям, прокатилась горячая волна — я почувствовал каждое сухожилие, налившееся упругой, звенящей силой. Воздух загустел. Звуки разъехались, стали отдельными и выпуклыми: скрип ботинка человека в шляпе на ступеньку ниже, шорох “скрытого” за спиной, стук собственного сердца, редкий и мощный, как удары по наковальне из той заставки игры. Тусклая лампочка на площадке вдруг стала яркой, я видел трещинки в побелке, пылинки в луче, каплю пота на шее идущего впереди.

Поверх всего в углу зрения зажглось и побежало:

Стартовый бонус активирован: «Буст». Все характеристики ×2. Действует: 1 минуту. Секунд осталось. 60, 59…

Время замедлилось, растянулось, но цифры таяли — и это был весь мой запас. Шестьдесят секунд бога, а потом снова обычный пацан на лестнице с двумя конвойными.

Некогда думать. Только делать.

Я опустил руку в карман, надел кастет. Мощным ударом ноги в спину Гаврилова отправил того катиться вниз по лестнице и тут же, с разворота, зарядил “безымянному” в голову кастетом. Хруст, вскрик…

В углу зрения полыхнуло сразу гроздью:

Критический удар! Цель обездвижена… Внимание: атакован сотрудник Особого сектора… Объект получил урон… Достижение: «…

Я смёл эти строки в сторону, как паутину, не читая. Минута шла, летела, нового буста не будет. Внизу раздались крики, орал Гаврилов. К нему по лестнице катился окрававленный “сотрудник Особого сектора”. Его шляпа летела вниз отдельно.

Куда дальше?!?

Вниз — нельзя. Внизу двор, машины, «воронок», отец, ещё чекисты. Внизу смерть.

Назад, в квартиру? Тупик. Мать, Лёвка, окна, явно не первый и не второй этажи. Крысоловка.

Значит — вверх, на крышу.

Я рванул наверх, через две ступени, через три, легко перепрыгивая по пол пролета. Ноги несли меня как на пружинах. С такими бустами бумеры-игроки будут счастливы, спасибо разрабам!

Мимо своей площадки, выше, выше — туда, где лестница упиралась в последний этаж и узкий пролёт к чердаку. Гулкий топот внизу, крики: «Стой! Стоять!», кто-то уже ломился следом. 49, 48…

Наверху — дверь на чердак. Низкая, дощатая, запертая на висячий замок с накладкой. Я не тормозя, с разбегу, всем корпусом впечатал в неё ногу — удар пришёлся рядом с замком, доски хрустнули, накладка вылетела с мясом, с гвоздями, дверь распахнулась внутрь, в темноту, пахнувшую пылью, голубиным помётом и морозом.

В глазах вспыхнуло:

Поздравляем! Вы достигли нового уровня! Иван. Уровень 2.

Некогда. Смахнул. Влетел в чердачную темень, перемахивая через балки, через какой-то хлам, на свет — впереди, в дальнем конце, серело слуховое окно, и за ним, в морозной мгле, лежала крыша.

43… 42…

Я вышиб раму плечом и вывалился наружу — на жестяной скат, под чёрное январское небо, в обжигающий ледяной воздух. Москва лежала внизу тёмной, спящей, в редких огнях. Ветер ударил в лицо, под ногами, заиндевелая, круто уходящая вниз, блестела в звёздном свете крыша. Все, тупик.

Глава 7

Я заметался по крыше.

Скат уходил вниз, к жестяному жёлобу, за ним — провал улицы, чёрный, глубокий, пять этажей пустоты. Я стоял на коньке, хватая ртом ледяной воздух, и мороз уже вцепился в голые руки, в лицо, полез под расстегнутый полушубок.

38… 37…

А сзади, из слухового окна чердака, уже лезли.

— Сто-о-ой! Стой, сука-а!

Сезин. Голос сорванный, злой. За ним — топот по чердаку, ещё двое или трое. Луч фонаря шарахнул по скату, по трубам, поймал меня, ослепил.

И тогда я увидел — не тупик. Через провал переулка, ниже метра на полтора, лежала соседняя крыша. Перепрыгну? А если разбежаться? Узкий переулок, метра три. Может, три с половиной.

С бустом — прыгну.

Я разбежался по коньку, по заиндевелой жести — “удвоенные” ноги держали, как кошачьи, — и прыгнул. Переулок распахнулся подо мной чёрной пропастью, ветер ударил в лицо, и время, растянутое бустом, дало мне прожить этот полёт весь, по сантиметру, — а потом жесть грохнула под подошвами, я упал на четвереньки, проехал по льду, зацепился за трубу. Живой.

Сзади заорали. Грохнул выстрел — первый. Пуля вжикнула где-то выше, с визгом срикошетила от кровли. Я не оглядывался. Вскочил и побежал по коньку, пригибаясь, а за спиной хлопало и вспыхивало: они лезли следом, они прыгали — кто-то из них тоже решился, я слышал грохот приземления, мат, топот. Сезин гнал их вперёд, как гончих.

Крыши Москвы стелились передо мной в звёздном свете — горбатые, обледенелые, в трубах, в голубятнях, соединённые в бесконечный лабиринт. Я бежал, прыгал через коньки, скатывался по скатам, тормозя каблуками о жёлоба. Пули свистели — они стреляли на бегу, не целясь, но их было много, и свист этот, тонкий, злой, каждый раз продирал до костей. Одна цокнула в трубу прямо перед лицом, брызнула кирпичной крошкой.

29… 28…

Очередной провал — переулок шире прежнего. Я прыгнул, долетел, покатился. Сзади — крик. Не мне: один из преследователей, прыгнув следом, не долетел или поскользнулся на кромке — короткий, страшный, обрывающийся вопль, потом глухой удар внизу. И тишина на секунду, и мат Сезина, и снова выстрелы, ещё злее.

Система вспыхнула гроздью:

Преследователь выбыл. Осталось: 3. Достижение: «… Внимание: уровень Риска повышен до…

Некогда! Смахнул, не читая. Плечом вперёд, через конек, вниз по скату, вверх по следующему.

И тут меня ударило.

В левое плечо — будто с размаху ткнули раскалённым ломом. Меня крутануло, ноги разъехались на льду, и я грохнулся на скат, поехал вниз, скребя ногтями по жести, зацепился за какой-то крюк. Боль пришла на полсекунды позже удара — вспыхнула, разлилась от плеча по всей левой стороне, горячая, мокрая. Подстрелили! Полное, сука, погружение! Меня подстрелили, по-настоящему, и болело реально. Все как обещал куратор, чтоб его…

В углу зрения тревожно замигало:

Здоровье: 7 → 5. Ранение: огнестрельное, левое плечо. Кровотечение: активно. Здоровье: 5 → 4…

Цифра таяла на глазах. Кровь уходила, и с ней уходили очки — те самые, в которые я вложил почти все трудодни. Я лежал на обледенелом скате, хватая воздух, и в глазах плыло.

Всё. Это конец. Заработал маме на имплант…

19… 18…

Буст догорал. А впереди — я видел, вывернув голову, — лежала последняя крыша этого квартала. Дальше дома обрывались: широкая улица, не переулок, а настоящая улица. Но до той крыши было далеко. Безнадёжно далеко для человека с дыркой в плече. Метров пять, если не все шесть.

Сзади скребли и топали. Ближе.

— Где он?

— Ищите!!

Надо справиться. Надо, Лёха, надо, вставай!

Я поднялся. Как — не знаю. Правой рукой оттолкнулся, левая висела, полушубок на плече набух тёмным. Разбег по коньку — каждый шаг отдавался в плечо белой вспышкой, — жёлоб, кромка,

8… 7…

Прыжок!

На последних цифрах буста тело выложило всё, что в нём оставалось удвоенного. Меня вынесло над улицей — гигантским, невозможным, нечеловеческим скачком, каким не прыгают даже в кино на фоне зеленого экрана. Подо мной проплыли фонарь, провода, сугробы, — я летел, и ветер выл в ушах, и на какую-то долю секунды мне стало всё равно, долечу или нет, до того это было огромно.

Долетел.

Жесть встретила меня грохотом, я вложился в перекат через правое плечо — левое взорвалось болью так, что в глазах побелело, — прокатился, врезался в дымоход и замер, обняв его правой рукой.

2… 1… Бонус «Буст» исчерпан.

И всё выключилось. Сила ушла из мышц разом, как вода из пробитого ведра. Осталось обычное, смертельно усталое, простреленное тело восемнадцати лет, дрожащее на морозе. Холод обжигал легкие, я сильно закашлялся.

А с той стороны улицы, на кромке оставленной мною крыши, бесновался Сезин.

— Сто-ой! Стоя-ать! Именем... — Он вскинул наган, щёлк. Ещё раз — щёлк. Сухо, пусто. Расстрелял всё. Он опустил руку и просто орал, срываясь, матом, весь чёрный на фоне неба.

И тут меня накрыло. Адреналин, кровопотеря, эйфория уцелевшего — не знаю, что это было, но я, лёжа за дымоходом, поднял правую руку и выставил ему через улицу средний палец. От души. С чувством.

А потом засмеялся. Хрипло, глупо, не в силах остановиться. Да это же непись! Искусственный персонаж, скрипт с наганом, набор данных — а я ему фак кажу через крышу, как живому, еще и ржу от адреналинового отката. Небось в капсуле меня трясет не по- детски…. И Сезин беснуется — как живой. Нет, ну какое же погружение, а! Какое погружение!

НКВДшник с той стороны дёрнулся от моего фака, как от пощёчины, развернулся и побежал к своему слуховому окну — понятно куда: вниз, через чердак, наперерез, по улице. Погоня не кончилась. Просто взяла паузу на пять этажей вниз, через улицу…

Смех оборвался сам. Я встал, побежал к надстройке крыши. Дверца была хлипкая, на щеколде изнутри; я кривясь от боли в плече, приложился кастетом — раз, второй, — щеколда отлетела, и я ввалился в тёплую чердачную темноту.

Здоровье: 4 → 3. Кровотечение: активно. Рекомендация: остановить кровь. Внимание: получено… Новое сообщение… Достижение…

Некогда, некогда! Смахнул всё скопом. Перевязаться — потом, сначала оторваться. Вниз по чёрной лестнице, через две ступени, от боли скрипя зубами, — четвёртый, третий, второй, — вышиб плечом дверь чёрного хода и вывалился во двор-колодец, в сугроб, в ночь.

Куда дальше? Надо обмануть Сезина и преследователей! Обойти их навстречу!

Дальше — как в бреду. Подворотня. Двор. Ещё подворотня. Я петлял, забирая глубже в квартал, разминувшись с преследователями буквально в двух шагах. Юркнул в тёмный переулок и чуть не споткнулся о него.

Сначала я решил — пьяный. Тёмная фигура лежала посреди переулка, неловко, наискось, полузасыпанная снежной пылью. А потом я увидел, как он лежит. Так не лежат живые — даже мертвецки пьяные. Рука подвёрнута под спину под невозможным углом, нога согнута не туда, а вокруг головы снег был тёмный, спёкшийся, и темнота эта расползлась широко, подтаяв и снова прихватившись морозом. Вокруг головы — все красное. Кровь.

Тот самый нквдэшник. Который сорвался на прыжке и кричал — коротко, страшно, в никуда.

Я стоял над ним, и меня повело — не от раны. Лицо... на лицо я старался не смотреть, но всё равно увидел: молодое, чуб, глаза полуоткрыты, и снежинки на ресницах не таяли. Ему было лет двадцать пять. Непись, сказал я себе. Скрипт. Набор данных. Код и текстуры. Но текстуры не лежат в снегу с невозможно подвёрнутой рукой, и у них не бывает недоуменного, обиженного выражения лица — будто он до последней доли секунды не верил, что с ним, бессмертным, двадцатипятилетним, такое вообще может случиться. Или бывает? Меня вывернуло на снег. Желчью, не едой.

И тут интерфейс ожил:

Задание: «Трофей». Тип: срочное, разовое. Условие: обыскать тело. Изъять оружие и полезное имущество до обнаружения тела патрулём. Награда: вариативна. Внимание: действие оставляет след. Принять / Отклонить.

Вот же бляди! Даже на таком делают игровую механику. Я секунду смотрел на плашку. Мародёрство. Обыскивать мёртвого — того самого, что пять минут назад гнал меня по крышам и, может, именно его пуля сидела бы сейчас у меня не в плече, а в затылке, если б он не сорвался...

А потом я подумал про доктора, которого у меня нет. Про документы, которых у меня тоже нет. Про восемь миллионов причин дожить до утра.

Принять.

Я присел над телом — плечо взвыло — и заставил руки работать. Быстро, не думая, не глядя в лицо. Кобура на портупее — расстёгнута, пустая... нет, не пустая: он, видно, выхватил на бегу, и пистолет отлетел вместе с ним. Я пошарил в снегу рядом — вот он. Тяжёлый, плоский, ледяной пистолет. Не наган, как у остальных, — новенький ТТ, вороненый. Не последний, выходит, был человек в своей конторе. Я выщелкнул магазин — шесть штук. Дослал обратно.

Получено: пистолет ТТ обр. 1933 г. Состояние: отличное. Боезапас: 6.

Во внутреннем кармане гимнастёрки — удостоверение в холодном кожаном переплёте. Я не стал читать — некогда, свет плохой, — сунул за пазуху. В кармане шинели — папиросы, спички... спички! — забрал. Зачем? Хрен знает. Больше ничего не успел.

Потому что в конце переулка взвился свисток.

Резкий, злой, милицейский — он ударил по ушам, как хлыст. Бородатый дворник, в тулупе, в фартуке поверх, с бляхой, с метлой в одной руке — он стоял шагах в десяти, у своей подворотни, и свистел, выпучив глаза, набирая воздуха для крика:

— Кара-ул! Уби-ли-и...

Я рванул с места в карьер. Прямо на него — потому что переулок был один, и выход из него был один, мимо дворника. Тот, не переставая свистеть, шатнулся мне наперерез, растопырился, замахнулся метлой — смелый, чёрт, — но я ударил его плечом, здоровым, всем разгоном, и он отлетел в сугроб, задрав валенки, а свисток, звякнув, укатился под ворота. Я проскочил перекресток, вылетел на улицу, свернул, ещё свернул…

Задание «Трофей» — выполнено. Награда: +6 трудодней. Кошелек 38 → 44 Внимание: вы опознаны свидетелем. Приметы уточнены. Риск: 5, максимальный!.

Да когда же они перестанут меня долбить этими сообщениями?!?

Я побежал дальше, глотая морозный воздух пополам со злостью. Опознан. Приметы уточнены… Зато за пазухой лежали ствол, деньги и чьи-то документы, а это, как ни крути, было больше, чем всё, что у меня имелось час назад.

Свисток за спиной верещал, не унимаясь, — дворник выбрался из сугроба и отрабатывал свою бляху. Я нырнул в очередной двор и растворился в лабиринте.

Глава 8

Дальше — как в бреду. Подворотня. Переулок. Ещё двор, бельевые верёвки в инее, поленница. Я петлял, как заяц, забирая всё глубже в лабиринт замоскворецких дворов, подальше от криков, от фар, от свистков, которые уже перекликались где-то за спиной. Мороз глушил боль, и за это ему спасибо. Московская зима форева!

Наконец я привалился за какой-то поленницей, в глухом чёрном углу между сараями, и прислушался.

Тихо. Только сердце стучит как бешеное. Ну и ветер по жестяным крышам где-то наверху мотыляет.

Оторвался!

Теперь можно уже в спокойном темпе.

Я петлял по кварталу ещё с полчаса, не меньше — короткими перебежками, от тени к тени, замирая при каждом звуке. Дворы, сараи, поленницы, снова дворы. Постепенно до меня стало доходить, где я.

Слева, за крышами, поднималась громада — серая, тяжёлая, во весь квартал, с тёмными рядами окон. Я её узнал. Дом на набережной — так его будут звать потом, при мне звали. Главное жилое здание правительства, махина для высших совслужащих и начальства, про неё я читал: половину жильцов этого дома скоро пересажают и перестреляют, из подъездов будут исчезать семьями — воронки будут не успевать приезжать. А по ту сторону реки, за чёрной полосой замёрзшей Москвы-реки, подсвеченные редкими огнями, стояли башни. Кремль. Совсем близко — рукой подать. Зубцы стены, тёмные ели, и где-то там, у реки, — Тайницкая, с отцовским золотом в замурованной галерее. Это мне ее получается надо будет ломать?

Выходит, мы жили в Замоскворечье, у самой Болотной. Я хмыкнул: квест «Наследство» лежал от меня в пятнадцати минутах ходьбы. И в миллионе лет недосягаемости.

Холод дожимал. Плечо дёргало, в ботинках хлюпало. Надо было под крышу, срочно.

Подъезд нашёлся сам — обычный чёрный ход бывшего доходного дома, дверь просто прикрыта. Не заперта, заходи кто хочет. Хрен бы я в своём времени так спрятался — там всё на кодовых замках, домофонах, магнитных ключах, консьержках и камерах. А тут — толкнул дверь и вошёл. Спасибо, товарищи, за доверие между людьми. Построим вместе светлое цифровое будущее!

По лестнице я поднялся на самый верх. Чердачная дверца — на честной щеколде, даже кастет не понадобился. Внутри было темно, пыльно и — главное — тепло: вдоль кирпичной стенки шла обмотанная тряпьём труба отопления, горячая. Я привалился к ней спиной, сполз на кучу какого-то ветоши и с минуту просто дышал.

Потом занялся плечом.

Стянул полушубок — левый рукав отяжелел, задубел от крови. Рубаха прилипла. Я отодрал её, зашипев, и прощупав рану — света-то нет!

Повезло. Дважды повезло. Пуля прошла навылет, через мякоть трицепса, — вырвало кусок мяса, края рваные, но кость цела и крупные жилы, похоже, тоже: рука двигалась, хоть и с болью. Полушубок, который сунули мне в квартире, погасил удар — овчина съела урон.

Я оторвал зубами и здоровой рукой полосу от подола рубахи, сложил обрывок втрое на рану и перетянул плечо как смог — туго, через подмышку, узлом у шеи. Заныло, зато вскоре перестало течь.

Здоровье: 3. Кровотечение: остановлено. Состояние: стабильно. Регенерация: замедленная (голод, холод, усталость).

Тройка из семи. Больше половины меня осталось на тех крышах. Но цифра застыла — и это было главное.

Где-то в темноте зашуршало. Потом ещё. Из-за балки выскользнула тень, за ней вторая — крысы. Наглые, здоровые, чердачные, они шли на запах крови деловито, как по заданию. Одна сунулась прямо к ноге — я пнул её, она отлетела, обиженно пискнув, и тут же пошла на второй заход. Я пнул снова. Так и сидели: я у тёплой трубы, они по периметру, ждали, когда я ослабну. Не дождётесь! Еще потрепыхаюсь. И попишу репорты админам. Но сначала…

Раз появилось время — пора разгрести то, что я весь вечер смахивал.

Я потянулся к мигающему уголку интерфейса, и лог развернулся — длинный, как простыня. Сообщения открывались в том же порядке, в каком я их сметал.

Критический удар! Цель обездвижена. Урон ×3 (внезапность, оружие: кастет).

Внимание: атакован сотрудник Особого сектора ЦК. Идентификация объекта: [данные закрыты]. Взаимодействие зафиксировано.

Достижение: «Дерзость города берёт». Впервые атакован противник со скрытым уровнем. Награда: +3 трудодня.

Достижение: «Первая кровь». Нанесён первый урон противнику. Награда: +1 трудодень.

Поздравляем! Вы достигли нового уровня! Иван. Уровень 2. Доступно очков характеристик: +2 (не распределены).

Преследователь выбыл. Осталось: 3.

Внимание: уровень Риска повышен. Риск: 4 → 5. Причины: нападение на конвой; нападение на сотрудника Особого сектора; побег из-под ареста; гибель сотрудника при преследовании. Статус: объявлен в розыск (Москва). Ориентировки телефонограммами: в течение 2 часов.

Ранение: огнестрельное. Здоровье 7 → 3. ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ, ВОЗМОЖНА СМЕРТЬ.

Задание «Сорваться» — ВЫПОЛНЕНО. Уйти от конвоя: успешно. Оценка исполнения: высокая (нейтрализованы двое, преследование сброшено). Награда: 20 трудодней. Бонус за дерзость исполнения: +5 трудодней.

Итого 44 трудодня! Я перечитал. За один вечер — больше, чем все мои подъёмные. Побег окупился, и окупился жирно: игра щедро платила за риск. Вот, значит, как тут зарабатывают по-настоящему — не нормы на заводе перевыполнять. Опасно жить выгодно. Запомним.

А ниже висело ещё одно, и от него я замер:

Открыта ветка умений: «ТЕНЬ». Условие открытия: успешный побег из-под ареста. Доступен выбор начального умения (1 из 3):

«Тихий шаг» — передвижение без шума, скрытность в движении. Пассивно снижает шанс обнаружения.

«Чуйка» — обострённое чувство опасности. Предупреждает о засаде, слежке, недобром взгляде за секунды до.

«Личина» — умение носить чужую роль: походка, говор, повадка. Основа выживания под чужим именем.

Выбор окончателен. Совет: выбирайте под свой стиль игры.

Я долго смотрел на эти три строчки. Рука сама тянулась ткнуть — «Чуйка», конечно, «Чуйка», с ней бы я ту пулю... Стоп. Я одёрнул себя. Выбор окончателен. А я ранен, голоден, на адреналиновом отходняке — не лучшее состояние для окончательных решений. И я ещё не знаю, как буду выживать дальше: тенью по подворотням («Тихий шаг»), звериным чутьём («Чуйка») или под чужими документами («Личина» — а ведь чужие документы уже маячили в моих планах...).

Подожду. Утро вечера мудренее. Я свернул выбор, не трогая, — пусть висит.

И последнее в логе. Конвертик — не пустой больше. Первое письмо.

Отправитель: куратор проекта. Тема: С прибытием!

«Алексей, добрый день! (Или что там у вас сейчас — ночь?)

Поздравляю с успешной загрузкой. Все показатели капсулы в норме, погружение прошло штатно, мю-ритмы стабильные — вы, если это слово тут уместно, отлично спите.

Напоминаю: вы не просто играете, вы работаете. Нам важно всё: впечатления, странности, баги, несоответствия эпохе, поведение персонажей, работа интерфейса. Не геройствуйте сверх меры — но и не отсиживайтесь: оплата, как вы помните, привязана к насыщенности сессии и ее длительности.

Пообщался с вашей мамой - очень милая женщина, волнуется за вас. Успокоил, как мог, выслал ей вашу фоточку в капсуле. Черкните ей пару строк, как сможете, я перешлю.

Репорты отсылайте обратным письмом на этот адрес. Поддерживаются текст и аудио: просто наговорите сообщение — система запишет и прикрепит сама. Хотя бы раз в игровую неделю, но лучше чаще.

Удачи, Алексей. Мы за вас болеем. Аркадий Петрович».

PS Скайнет утвердил курс трудодней. Он весьма высок. Один к ста! Один трудодень - сто цифровых рублей. Расчеты пока привязаны к окончанию игры, но в будущем возможны и внутриигровые переводы и конвертации.

«Мы за вас болеем». Я перечитал письмо дважды. Ровное, казённое — и ни слова о том, что я тут, вообще-то, уже продырявлен, объявлен в розыск и сижу на чердаке в компании крыс. Курсом хвастаются… Он и правда, хорош, считай больше четырех кусков поднял на прыжках по крышам…

Я ткнул «ответить», выбрал аудио и, придвинувшись к тёплой трубе, зашептал — вслух, в темноту, чувствуя себя одновременно идиотом и шпионом:

— Аркадий Петрович, здравствуйте. Это Алексей. Репорт номер один, полёт... ну, скажем так, нормальный. — Я хмыкнул и тут же скривился от боли в плече. — По порядку. Погружение — фантастика, у меня нет слов. Это не графика, это жизнь: запахи, холод, боль. Про боль отдельно: в меня стреляли, попали, и я вам официально заявляю — все по-настоящему. Понимаю, что механика, что тестировать надо, но вы там это... предупреждайте жирным шрифтом, что ли. Не каждый бумер такое переживёт, инфаркт схватит ваша целевая аудитория. Дисклеймер на каждой странице договора под подпись. Иначе засудят.

Крыса снова сунулась к ноге. Я отпихнул её ботинком.

— Дальше. Стартовая локация — жёсткая. Меня загрузило в семью, которую в первую же ночь пришли арестовывать. Если это у вас называется «случайная точка входа» — поправьте генератор, новичков так нельзя. Хотя динамика, конечно... динамика есть, не скучал ни минуты. Неписи — отвал башки. Опер, который меня конвоировал, распорядился дать мне пальто, потому что мороз. Скрипт, а заботливый. А потом гнал меня по крышам и орал матом так, что я чуть не поверил, что он живой. Вопросы у меня к другому: за одним персонажем уровень скрыт наглухо, каким-то «инеем». Это фича или баг? Отпишите.

Я помолчал, подбирая слова.

— Из ошибок: пока ничего серьезного не заметил, все очень аутентично. Курс обмена трудодней на рубли впечатляет, спасибо, что развиваете игру, не останавливайтесь. Интерфейс в остальном удобный, лог хороший, буст на первом квесте — моё почтение, передайте разрабам, что это лучшие шестьдесят секунд моей жизни.

Крысы шуршали. Плечо ныло. Я вдруг понял, что улыбаюсь.

— В общем, так, Аркадий Петрович. Жив, адаптируюсь, из сессии выходить не собираюсь. Постараюсь продержаться долго. Очень постараюсь...

Я осёкся — что-то меня понесло не туда. Стёр бы последнюю фразу, да пусть остаётся. Честный репорт — честнее некуда.

— Конец репорта. Отправляй.

Письмо свернулось в конвертик и утекло — туда, наружу, в настоящую реальность.

Второе письмо я отправил для матери. Тоже голосовухой. Жив, здоров (тут соврал), бодр. Играю за Советский союз, живу в Москве, тут прикольно! Впервые увидел изморозь на стеклах изнутри. В нашей современной жизни везде стеклопакеты, а в 30-х много чему удивляться приходится.

Наговорив про 30-е тоже осекся. Мама не дура, поймет про эпоху все. Остаток сообщения оказался скомканным, люблю, целую, победа будет за нами…

Закончив со всеми коммуникациями, я подтянул полушубок под голову, пнул наладившуюся было ко мне крысу и закрыл глаза. В сон провалился моментально.

Глава 9

Проснулся я от холода и голода разом — они вцепились с двух сторон, как те крысы. За слуховым окошком серело: поздний январский рассвет только продирался. Плечо задубело, повязка присохла — тронул и зашипел.

Здоровье: 3. Регенерация: замедленная (голод, холод).

Понял, понял. Организм требовал еды, тепла и покоя, а у меня не было ни первого, ни второго, ни третьего.

Думай, Лёха. Думай, пока тебя не начали искать всерьёз.

Домой, к матери? Нельзя. Там теперь наверняка засада. Приду — возьму и себя, и мать с Лёвкой утяну: скажут, укрывала беглеца. Хотя членов семьи изменников Родины вроде высылали из Москвы? Или арестовывали? Я уже потянулся запросить справку у ИИ, но остановился — на меня выпрыгнула большая зеленая жаба. Не транжирь денежки, Леша — сказала она, гнусно усмехнувшись — Они тебе для выживания понадобятся!

К родне метнуться? Но память Ивана у меня не сохранилась, ничего про семью я не знал. Впрочем и тут можно решить все справкой.

— Небесплатной! — прокричала мне на ухо жаба

Вокзал? Уехать из Москвы, раствориться... Я сам себе усмехнулся. На вокзалах — облавы, проверки документов у каждого подозрительного, а у меня документов — ноль, зато дырка в плече и полушубок в кровище. Меня выдернут из толпы на первом же перроне.

И главное — я ещё не понимал до конца, насколько всё плохо. В НКВД сейчас небось скандал: восемнадцатилетний пацан, сын арестованного, ушёл из-под конвоя, положив двоих. Такое не прощают и не забывают — это им как плевок в лицо. Но кого именно я положил? Вот что не давало покоя. «Сотрудник Особого сектора ЦК» — сказала система. Что это вообще за зверь такой — Особый сектор? Почему его уровень был скрыт? И что этот человек делал на рядовом, в общем-то, аресте?

Я покосился на кошелёк: 44 трудодня. Могу себе позволить. Я с большим усилием задавил жабу, нажал на Красный серп и молот. Тот отозвался сразу:

— Слушаю, Алекс.

«Справка. Особый сектор ЦК. Что это, кто это, и что за человек был на нашем аресте. Подробно».

— Запрос принят. Стоимость — один трудодень. Подтверждаешь?

«Подтверждаю».

Кошелёк: 44 → 43. И поплыли строки:

СПРАВКА. Запрос: Особый сектор ЦК ВКП(б). Функции, статус, интерес к делу.

Формально: Особый сектор ЦК — подразделение аппарата ЦК партии. Преемник Бюро Секретариата и Секретного отдела ЦК; текущее наименование носит с 1934 года. Задачи по документам: секретное делопроизводство, шифропереписка, обеспечение работы Политбюро и лично генерального секретаря. Руководитель — Поскрёбышев Александр Николаевич, личный помощник Сталина.

Фактически: личная спецслужба Сталина, выстроенная им с начала двадцатых внутри партийного аппарата и тщательно скрытая за канцелярской вывеской. Через Особый сектор проходит вся информация, предназначенная вождю; здесь хранятся закрытые досье на всех значимых деятелей партии, армии и госбезопасности — включая руководство самого НКВД. Сектор стоит НАД ведомствами: он наблюдает за наблюдающими. Собственная агентура внутри аппаратов, собственные каналы, оперативные сотрудники и подчинение — одному человеку. Неофициальные названия в узком кругу: «Бюро», «личная разведка Хозяина».

Отношение к текущему делу: «Кремлёвское дело» — операция особой важности, ведётся НКВД (Молчанов, Каган, Паукер), но под прямым контролем Сталина. От ЦК «Кремлёвское дело» курирует Ежов. Контроль осуществляется по двум линиям: официальной (протоколы допросов ложатся на стол вождю) и негласной — через представителя Особого сектора, прикреплённого к делу. Куратор от Бюро наблюдает за самим следствием: не тянут ли, не ведут ли собственную игру. НКВД о статусе наблюдателя осведомлён частично и тяготится им.

Вывод по объекту «человек в штатском»: с высокой вероятностью — тот самый прикреплённый наблюдатель Особого сектора при «Кремлёвском деле». Присутствие на аресте Синелобова — штатная проверка работы опергруппы. Скрытие уровня: лица данной категории не подлежат идентификации стандартными средствами.

Внимание. Нападение на сотрудника Особого сектора — событие экстраординарное. Информация о нём достигнет руководства сектора в течение часов. Ожидаемая реакция: розыск с привлечением ресурсов, превышающих обычный уголовный и даже ведомственный порядок. Рекомендация: исключить появление в людных местах, у родственников, на транспортных узлах.

Строки дотаяли, а я сидел, привалившись к остывающей за ночь трубе, и чувствовал, как по спине ползёт холод, не имеющий отношения к морозу.

Вот теперь картинка сложилась. Целиком.

Я не просто сбежал из-под конвоя. Я проломил кастетом голову человеку Сталина. Личному наблюдателю с самого верха, глазам Хозяина при деле государственной важности. Завтра — да какое завтра, уже сегодня — короткая записочка про меня ляжет на тот самый стол с зеленой скатертью. «Сын арестованного Синелобова при конвоировании напал на прикреплённого сотрудника Бюро, скрылся».

Вся Москва встанет на уши, начнутся облавы. Прочешут квартал за кварталом, поднимут дворников, управдомов, осведомителей в каждом дворе, пустят собак по следу — а следа у меня за спиной, между прочим, целая кровавая дорожка. Ориентировки уже, наверное, стучат на машинках: восемнадцать лет, худощавый, ранен в левое плечо, полушубок со следами крови.

Прятаться. Немедленно, глубоко, надолго. Но — где?

И тут я вспомнил про тайник. Тайницкая башня. Замурованная галерея под ней — сухая, тайная, забытая, о которой «мало кто знает». Пятнадцать минут ходьбы. Там не найдут — туда даже не подумают искать: кто ищет беглеца ПОД Кремлём?

Идея была настолько дикая, что я даже засмеялся — и тут же оборвал сам себя. Стоп. А жить там как? Январь. Под землёй — камень, лёд, минус. Ни печки, ни еды, ни воды. У меня простреленное плечо, тройка здоровья и замедленная регенерация от голода и холода — я в этой галерее не отсижусь, я в ней тихо кончусь за пару дней, и крысы там, поди, не чета здешним. Мне нужно тепло. Еда. Питьё. Перевязка, лекарства какие-никакие — рана хоть и навылет, а загноится и всё, приехали: в тридцать пятом от заражения крови умирают, пенициллин ещё не изобрели... стоп, изобрели? — я мотнул головой, не сейчас.

Тепло, еда, лекарства, крыша — и всё это без документов, с приметами на каждой тумбе, в городе, который вот-вот перетряхнут до подкладки.

Что же делать? Куда, чёрт возьми, податься? Я сходил на крышу, посмотрел на просыпающийся город. После чердачной пыли морозный воздух ударил в лёгкие, чистый до звона. На скате, в затишке за дымоходом, лежал снег — нетронутый, слежавшийся, искристый. Я сгрёб горсть здоровой рукой и стал есть — талый холод обжигал зубы, сводил горло, и это было лучшее, что я пил в обеих своих жизнях. Ещё горсть. Ещё. Жажда отпускала понемногу, нехотя.

А потом я поднял голову — и забыл про жажду.

Москва лежала передо мной вся — утренняя, морозная, в розовом дыму рассвета.

Солнце ещё не встало, но восток уже горел — холодным, розово-золотым январским огнём, и в этом свете город был не похож сам на себя. Ни высоток. Ни стекла. Ни рекламы. Низкий, приземистый город — море крыш, белых от снега, с чёрными колодцами дворов, и над каждой второй крышей — столбик дыма: топились печи, тысячи печей. Дымы стояли в морозном безветрии вертикально, как свечи, по всему городу до горизонта.

За белой лентой скованной льдом Москвы-реки, поднимался Кремль — тёмно-красный, зубчатый, с чёрными в рассветном свете елями. И на башнях — я вгляделся и не сразу поверил — стояли не звёзды. Орлы! Двуглавые, царские, тёмные силуэты на шпилях. Эй, а где звезды?

Как там было в песне?

…Кремлёвские звёзды не гаснут

Кремлёвские звёзды не лгут

Они ведь там не напрасно

Они свой пост не сдают…

Видимо, еще не успели повесить.

От этой детали — маленькой, пронзительной — у меня вдруг сжало горло. Вот же он. Тридцать пятый. Настоящий. Не декорация, не рендер — город, в котором прямо сейчас, под этими крышами, спят, топят печи, доносят, любят, боятся. Город, который через шесть лет будет гореть от бомбёжек фашистов. И я готов что угодно сделать, чтобы этого не случилось.

***

Я вернулся обратно на чердак, привалился к знакомой трубе. Крысы куда-то пропали, меня снова потянуло в сон.

И темнота почти сразу открылась кабинетом.

Я не вошёл в него — я просто был там, сразу, как бывает только во сне: стоял у стены, которой не чувствовал, и не мог пошевелиться, да и не хотел. Длинный кабинет. Зелёное сукно стола, лампа под колпаком — точь-в-точь как ночник в комнате Ивана, только большая, — и слоистый табачный дым под потолком, плавающий медленно, как вода. Пахло трубочным табаком и почему-то свежей выпечкой.

За столом, спиной ко мне, стоял невысокий человек в сером кителе и смотрел в тёмное окно. В стекле отражалось лицо — рябое, усталое, с тяжёлыми веками. Я узнал его сразу, как узнают во сне: без удивления, всем нутром, с холодом под ложечкой.

Товарищ Сталин.

На столе, поверх бумаг, лежала одна — короткая, на полстранички. Я не мог её прочесть, но во сне я знал, что там написано. Там был я.

Сталин снял трубку телефона — не оборачиваясь, глядя всё так же в окно, — и сказал негромко, с мягким, тягучим акцентом, от которого каждое слово будто прогибалось посередине:

— Ежов? Спышь?

Пауза. Дым слоился под потолком.

— А в Маскве, панимаешь, нэ спят. В Маскве па крышам бэгают. — Голос был почти ласковый, воркующий. — Малчышка. Васемнадцать лэт. Ушёл ат арлов Ягоды, как ат слэпых катят. Двоих палажил — и ушёл. Ты мнэ скажи, Никалай... это что у нас тэпер называется — канвой?

Трубка заквакала — торопливо, мелко, захлёбываясь.

— Нэ нада мнэ дакладов, — оборвал Сталин, и ласковость кончилась; голос сел ниже, на ту ноту, от которой у меня во сне заледенела спина. — Даклады патом будэшь писат. Ты мнэ адно скажи: как малчышка, сын арэстованного, бэз аружия, дэлает из органов пасмэшище? А? Если малчышка так может — что сдэлает враг? Настаящий враг, падгатовленный, а, Никалай?

Он помолчал, слушая трубку, потом выбил трубку в пепельницу.

— Да что мнэ твой Ягода?! Ты курируешь НКВД!

Ежов опять начал оправдываться.

— Найты, — сказал он тихо. И это тихое было хуже любого крика. — Из-под зэмли дастать. Хоть всю Маскву пэрэвэрнитэ. Лично мнэ даложишь.

И положил трубку, не прощаясь.

Ежов там, на другом конце провода, наверняка сидел сейчас, не понимая, отчего Хозяин среди ночи, сам, из-за какого-то сопляка его дернул.

Сталин встал, подошел к окну. А потом — медленно, очень медленно — начал поворачиваться. Ко мне. Туда, где я стоял у стены, которой не было. Жёлтые, тигриные глаза скользнули по кабинету и — я знал: сейчас, вот сейчас найдут, и почему-то это было страшнее всего на свете, страшнее крыш, страшнее пуль, подвалов Лубянки…

Я заорал — и у меня не было голоса. Рванулся — и не было тела. А он шёл ко мне через кабинет, мягко ступая сапогами, и дым расступался перед ним, и лампа горела ярче, ярче, невыносимо. И тут я проснулся рывком, весь в поту — в ледяном поту, при том что зуб на зуб не попадал. Сердце молотило. Секунду я не понимал, где я, и всё ждал, что из чердачной темноты шагнёт серый китель.

Тьфу ты. Сон. Просто сон!

Или... не просто?

Я сидел, привалившись к трубе, и никак не мог отделаться от послевкусия — слишком уж он был подробный, этот сон. Не рваная каша, как обычно, а цельная сцена: кабинет, лампа, пепельница, интонации. Так не снится — так показывают. Может, это фича? Какой-нибудь скрытый чит «Красного кода» — сюжетные вставки, кат-сцены во сне, чтобы игрок видел, что происходит за кадром? Логично же: я сплю — игра гонит мне синематограф про то, как наверху отреагировали на мой побег. Красиво, дорого, страшно. С другой стороны — а что я такого увидел, чего не знал? Что Сталин в ярости? Что меня будут искать всей Москвой? Это мне ещё ИИ за трудодень расписал, мозг просто переварил справку и склеил из неё кино, подставив лицо из учебника... Всё объяснимо.

Так, стоп, Лёха. Возьмём за рабочую версию: либо сон, либо сюжетная кат-сцена. И проверить это очень легко. Просто написать вопрос куратору. Это у вас баг или фича?

Глава 10

Написав куратору короткое письмо с вопросом, я занялся раскидыванием стат. По здравому размышлению, взял себе “Тихий шаг” - сейчас скрытность для меня важнее всего. Два новых пункта ввалил сразу в здоровье. Верхняя планка шкалы увеличилась, а вот текущее состояние осталось, увы, прежним. Проще говоря, мне было по-прежнему хреново.

Интерфейс мигал тревожным, постепенно здоровье начало падать.

С трех пунктов до двух.

Состояние раны: ухудшение. Инфицирование: вероятность высокая. Рекомендация: квалифицированная медицинская помощь — СРОЧНО.

Я стянул полушубок, рубашку. Повязка набрякла тёмным, по краю — нехорошая желтизна, плечо горело изнутри, глубоко, толчками. Я оторвал от рубахи новую полосу — стиснул зубы и перемотал заново, поверх. Больно было так, что в глазах поплыли зелёные пятна. Система бесстрастно подтвердила:

Кровотечение: временно прекратилось. Инфицирование: вероятность высокая. Требуется: доктор, антисептик, чистый перевязочный материал.

Доктор. Где я тебе возьму доктора, система, — с моими-то приметами на каждом посту?

И есть хотелось уже всерьёз — не сосало, а грызло, по-настоящему, до слабости в коленях.

Я пощелкал курком ТТ - туда, сюда, решился вызвать ИИ. Мне пришла одна идея, основанная на детективе “Шесть дней Кондора”. Там главному герою тоже пришлось срочно прятаться и он нашел очень нетрадиционный способ…

Я вызвал Тима.

— Слушаю, Алекс.

— Задача. Мне нужен врач. Желательно женщина, одинокая. Живёт одна, в отдельной квартире — не в коммуналке, никаких соседей за стенкой. Москва, чем ближе ко мне — тем лучше. Найди мне такую.

Пауза. Непривычно длинная для Тима.

— Запрос принят. Тип: аналитическое исследование по населению локации. Требуется перекрёстный анализ: медицинские кадры, жилищный фонд, семейное положение, текущее местонахождение. Стоимость — тридцать семь трудодней.

Я поперхнулся.

— Сколько?! Ты мне почку ещё предложи продать. Что за цены?

— Обоснование: запрос не является справкой. Это исследование. Требуется обработка больших массивов исторических данных и построение вероятностной модели по неполным источникам. Затраты серверных ресурсов существенны.

— Да придумай ты её просто! — я чуть не сказал это вслух. — Ты же игра! Сгенерируй мне врачиху за углом, делов-то!

— Отказ. Мир «Красного кода» основан на исторической фактуре. Персонажи, адреса и обстоятельства не генерируются произвольно, а моделируются по данным эпохи. Придумать — нельзя. Найти — можно. Тридцать семь трудодней.

Вот же... Я посмотрел на кошелёк — 43. Посмотрел на здоровье — 2. Посчитал, сколько мне ещё висеть на этом чердаке с крысами и гниющим плечом. Арифметика выходила короткая: либо трудодни, либо жизнь. Жаба где-то в глубине заквакала было — «Лёшенька, да за такие деньжищи...» — и сдохла, не докончив. Даже ей было ясно.

— Заказываю. Делай.

Кошелёк: 43 → 6.

Идёт анализ...Секунд десять в углу зрения крутилась какая-то шестерёнка. Потом развернулось:

Результаты исследования. Критериям соответствуют (по убыванию релевантности):

Гортензия Павловна Мезенцева, 58 лет. Врач-терапевт, бывший земский доктор. Проживает одна (вдова), собственный дом, Сокольники. Расстояние: ~9 км. Примечание: принимает частно, негласно. Занимается нелегальными абортами.Ольга Андреевна Строева, 27 лет. Врач Лечебно-санитарного управления Кремля, терапевт-ординатор. Не замужем. Отдельная однокомнатная квартира (ведомственная), Большая Полянка. Расстояние: ~1,2 км. Примечание: доступ к медикаментам ЛСУК.Ревекка Соломоновна Гурвич, 44 года. Хирург, институт Склифосовского. Разведена, проживает с матерью. Мещанская. Расстояние: ~6 км. Примечание: проживание не одиночное — соответствие частичное.Были еще и 4-е, 5-е номера… И чем ниже, тем хуже параметры.

— Фильтруй. Убери частичные соответствия. Убери всё дальше трёх километров — я не дойду.

Список мигнул и схлопнулся до одной строки.

Ольга Андреевна Строева, 27 лет. Большая Полянка. 1,2 км.

Кремлёвская врачиха. Я даже хмыкнул — вот она ирония. Лечсанупра Кремля — те самые, что пользуют цкашных, наркомовских, всю верхушку. Оттого и квартира отдельная в её двадцать семь: ведомственная однушка, за близость к телу власти. Судьба, ты издеваешься? Я бегу от людей Кремля — и прятаться иду к кремлёвскому врачу. Хотя... в этом даже был резон, холодный, шахматный: у неё медикаменты, у неё опытыне руки, у неё жильё без соседей.

Додумать я не успел.

Здоровье: 2 → 1. Состояние: критическое. Инфицирование прогрессирует. Без медицинской помощи — угроза жизни.

Единица. Меня прошиб пот, плечо скрутила новый приступ боли. Единица из девяти — я держался на последнем делении, как на последнем гвозде.

«Тим, маршрут! Срочно! До Строевой, самый короткий, дворами!»

— Маршрут построен. — В углу зрения развернулась схема: пунктир вёл с моего чердака вниз, нырял в проходные дворы, резал квартал наискось, выныривал на Большую Полянку. — Расчётное время: пятнадцать минут обычным шагом. Рекомендация: избегать улицы Серафимовича и набережной — усиленные посты.

Пятнадцать минут. Обычным шагом. У меня не было обычного шага — у меня были ватные ноги и единица здоровья. Значит, двадцать пять минут. Значит, вперёд, пока эта единица не превратилась в ноль где-нибудь в сугробе.

Начал срочно собиратьтся. Оторвал от полушубка красную поддёвку — изнанка у него была подбита линялым кумачовым сатином, спасибо неизвестному портному, — и соорудил из полосы что-то вроде повязки дружинника: намотал на левый рукав, поверх простреленного, заскорузлого от крови места. Бригадмил, содействие милиции — видел я таких на картинках в учебниках по истории. Повязка кривая, но красная, а красное в этом городе работало как пропуск: кто с повязкой — тот при деле, тот свой. Воротник поднял до ушей, шапку надвинул на брови. Между воротником и шапкой осталась щель для глаз — и хватит. Морда у меня сейчас всё равно была не для предъявления: серая, запавшая, с сумасшедшим блеском. Сойдёт за усердие по службе.

ТТ — за ремень штанов, под полушубок. Кастет — в карман. Удостоверение мертвеца — во внутренний, поближе.

***

Как я шёл — это отдельная песня, которую лучше не петь. Ноги дрожали и подламывались, ступени чёрной лестницы плыли, я держался за перила, как пьяный, и на выходе во двор постоял, прислонившись лбом к ледяному косяку, собирая себя в кучу. Потом — дворами, по пунктиру в углу глаза, почти бегом — если можно назвать бегом это ковыляние с заносами. Морозный воздух резал лёгкие. Единица здоровья висела в углу зрения и, казалось, покачивалась вместе со мной.

Лишь бы она была дома. Лишь бы врачиха была дома. Если её нет — всё, хана: второй раз я этот маршрут не пройду. Уж тем более куда-нибудь в Сокольники.

Милиции на улицах было — как никогда. Пара на углу Якиманки, постовой у аптеки, ещё двое медленно шли вдоль Полянки, заглядывая во дворы, и у каждого второго прохожего, кажется, спрашивали документы. Все второго и третьего уровня.

В какой-то момент, меня накрыло легким ужасом — вот сейчас, вот этот, с усами, повернётся, поднимет руку: «Гражданин!» — и всё... Но красная повязка делала своё дело. Плюс сработал “Тихий шаг”. Постовой скользнул по мне взглядом — парень при повязке, торопится, служба, — и отвернулся к следующему. Я прошёл мимо него на негнущихся ногах, сердце стучало где-то в горле, громко, мне казалось — на всю улицу. Какая же, к чёрту, детализация... Каждый удар сердца я слышал. Каждую каплю пота между лопаток чувствовал. Кто это всё программировал — гений или садист?

На ходу, в тени подворотни, я наконец вытащил удостоверение. Раскрыл.

Тёмно-красная книжечка, тиснение, печать. «Народный комиссариат внутренних дел... Оперуполномоченный Горелов Виктор Степанович...» И фотография. Целая, чёткая, черно-белая, аккуратно прихваченная уголком печати.

С карточки на меня смотрел чужой человек. Совсем чужой. Узкое лицо, залысины со лба, светлые прозрачные глаза, тонкие губы — Горелову на фото было лет двадцать пять, но выглядел он старше, суше и жёстче меня. Ни с какого перепугу, ни в каком сумраке нас было не перепутать. Предъяви я эту корочку раскрытой — и первый же внимательный взгляд похоронит меня вместе с ней.

Я стоял в подворотне, привалившись к стене, и соображал. Выбросить фото нельзя — выдранная карточка кричит о подделке громче чужого лица. Заклеить нечем. Переклеить не на что — где я возьму своё фото в тридцать пятом, в фотоателье схожу, с ориентировкой-то на каждом столбе?

А потом я посмотрел на свой левый рукав. На бурое, заскорузлое.

Кровь. У меня же есть кровь.

Я стянул зубами рукавицу, подлез пальцами под повязку — плечо отозвалось злой вспышкой — и набрал на пальцы тёплого, липкого. И мазнул по карточке. Раз, другой — по лицу, по светлым глазам, по залысинам. Прости, Виктор Степанович. Потом, чтобы свежий мазок не блестел предательски, я прихватил с поленницы горсть снега, растёр по книжечке, промокнул рукавом, снова растёр — состарил, затёр, размыл. Теперь это было не «только что измазано», а «побывало в переделке»: бурые разводы, размокший уголок, лицо — сплошное тёмное пятно с угадывающимся овалом. Печать уцелела, фамилия читалась, должность читалась. А лица не было.

Раненый оперуполномоченный с залитым кровью удостоверением. Даже убедительнее, чем целое, — если подумать. А я теперь только так и собирался: думать перед каждым шагом.

Горелов Виктор Степанович. Ты мне сейчас очень пригодишься.

Вот и дом — старый доходный, надстроенный, с новыми этажами поверх старых. Подъезд. Лестница. Последний этаж — ну конечно, последний, кто бы сомневался. Я поднимался, вцепившись в перила, отдыхая на каждой площадке, и единица в углу зрения дрожала вместе со мной. Четвёртый... пятый... Вот эта квартира. Медная табличка с номером. Всё.

Я позвонил. За дверью — тишина. Ещё раз. Шаги.

— Кто там?

Щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочке, потом — видно, вид мой был достаточно жалок и не страшен — распахнулась.

И у меня, честное слово, на секунду перестало болеть плечо.

На пороге стояла молодая женщина — и она была красива так, что это было почти неуместно, неправильно для этого города, этой зимы, этого моего состояния. Высокая, почти с меня ростом. Тёмно-рыжие волосы, собранные небрежным узлом, из которого выбилась прядь. Лицо с высокими скулами и раскосинкой в серо-зелёных глазах — что-то восточное, на четверть, на осьмушку, ровно столько, чтобы взгляд цеплялся и не мог отцепиться. Домашний тёмно-синий халат с закатанными рукавами, под ним белая блузка; фигура — я запретил себе смотреть, но уже посмотрел. Высокая грудь рвет декольте. На шее, на шнурке, — очки. Пахло из квартиры чаем и почему-то яблоками.

— Кто вы? — Голос низкий, спокойный, но пальцы на двери напряглись.

Я прислонился плечом к притолоке — не для образа, просто иначе бы упал.

— Оперуполномоченный НКВД Горелов, — сказал я негромко и раскрыл перед ней книжечку. — Виктор Степанович. — Тёмно-красная корочка, печать, тиснение; глаза её метнулись по строчкам. — Я ранен. За мной гонятся предатели, проникшие в органы. Мне очень нужна ваша помощь, Ольга Андреевна... — она вздрогнула, услышав своё имя, — и поверьте: вы можете спасти товарища Сталина.

Глаза её распахнулись — огромные, серо-зелёные, на пол-лица. Секунду она смотрела на меня — на серое лицо, на кривую красную повязку, на бурое пятно, проступившее сквозь рукав, — и в этих глазах друг друга сменили испуг, недоверие и что-то ещё, стремительное, чему я не успел подобрать имя.

— Проходите, — сказала она. — Конечно...

Глава 11

Что было дальше, я помню кусками.

Помню, что шагнул через порог — и прихожая поехала вбок, мягко, как палуба. Помню её вскрик — не испуганный, а короткий, командный: «Держитесь!» Помню, что пол оказался ближе, чем я рассчитывал, и был застелен половиком, за что я ему отдельно благодарен.

Дальше снова рывками. Она тащила меня, восемнадцатилетнего балбеса в мокром полушубке, по коридору — сильная, оказывается, — и приговаривала сквозь зубы что-то про «нет, ну почему я, а?». Над ней, плывя и двоясь, висела строка, которую я всё пытался прочесть и не мог собрать в фокус:

ОЛЬГА АНДРЕЕВНА СТРОЕВА. Ур. 4. [род занятий: врач ЛСУК] · [состояние: тревога / собранность] · [отношение: ▓▓▓▓]

Отношение скрыто. Ну конечно. Самое нужное — и не видно. Качай, Леха, интеллект и будет тебе счастье.

Потом был диван, и её руки, быстрые и точные, стягивали с меня полушубок, пиджак, задубевшую рубаху — и на пол, глухо стукнув, вывалился ТТ.

Она испуганно отдёрнулась от пистолета. Секунду смотрела на оружие, потом на меня — и в серо-зелёных глазах я увидел, как она стремительно пересчитывает всё заново: раненый, оружие, кровь, НКВД...

— Табельное, — прохрипел я. — Положите куда-нибудь. Пожалуйста.

Она взяла ТТ двумя пальцами, как дохлую крысу, и унесла куда-то. Вернулась уже с другим лицом — рабочим. Врачебным. И с чемоданчиком.

— Так. Терпите и не дёргайтесь. Морфия у меня дома нет.

Дальше было больно. По-настоящему, по-взрослому больно, до искр и мычания в подушку. Она размотала мою самодельную повязку, присвистнула сквозь зубы — «кто ж так перевязывает, тут же ткань в ране, вся рубаха ваша тут» — и стала чистить. Пинцет, что-то жёлтое, едко пахнущее

— Риванол — услужливо подсказала система и подняла мне здоровье на единичку. Нет, надо же… Какая забота!

Потом была перекись, шипевшая в ране, как газировка, снова пинцет. Из раны она вытянула бурые волокна — обрывки моей рубахи, которые я сам туда затолкал своей перевязкой, и вокруг них уже начиналось нагноение.

— Повезло вам, — сказала она, не поднимая глаз от работы. — Ещё сутки, двое с этим — и говорили бы мы с хирургом. Или с прозектором. Навылет, кость цела... Кто вас так?

— Свои, — соврал я.

Она вскинула глаза — на секунду.

— Которые мне совсем не свои! — поправился я

— Вы сказали — предатели. Там, в дверях. И что-то про... — она понизила голос, хотя мы были одни, — про товарища Сталина. Вы в горячке это или...

Я прикрыл глаза. Надо сочинить стройную легенду.

— Не в горячке. — Я говорил тихо, медленно, как говорят очень уставшие люди, которым нечего терять. — Вокруг товарища Сталина — заговор. В НКВД. И выше, в ЦК. Готовится переворот. Я вышел на них по службе — случайно, по смежному делу. Почти собрал доказательства. Но они узнали первыми, устроили засаду — я шевельнул простреленным плечом и поморщился, что вышло очень убедительно, потому что было правдой. — Была перестрелка, но удалось уйти.

— Но почему я? И как вы меня нашли??

— Давай на ты, — сократил дистанцию я и вздохнул. Рана болела, но умеренно — Я курирую ЛСУК от НКВД. Точнее мой начальник. Есть адреса и телефоны всех надежных сотрудников. Нас заставляют учить их наизусть.

— Так уж надежных… — усомнилась Ольга — Может наоборот? Чья лояльность под сомнением? Чтобы потом при выезде на обыск не надо было искать адрес в личном деле?

Как она мне чудно подыгрывает! Осталось только отвести глаза, еще раз вздохнуть.

— Короче я ушёл. Пока эти люди в органах — мне нельзя ни в управление, ни домой, ни к своим. Каждый, к кому я приду, — под ударом. Я и к тебе-то…

— Тихо. Не дёргайся, я сказала. — Она уже бинтовала — туго, ровно, красиво, не чета моим узлам. — Заговор... — повторила она еле слышно, и с непонятной интонацией. Как будто что-то похожее она уже думала сама, ночами, и запрещала себе думать. — А кто из наших… участвует?

— Извини, я не могу об этом говорить.

— Понимаю. Но как же товарищ Сталин?!

— Сейчас заговорщики нырнут на дно, затаятся. Пару дней у нас есть, а там я что-нибудь придумаю.

“Вы получили новое достижение! Врет как дышит”. Интеллект +1

Черт… Лучше бы трудодней отсыпали.

Ольга молча закрепила повязку. Потом набрала шприц — объяснила: «Противостолбнячная. Рана грязная, я обязана». Уколола под лопатку, легко, не больно.

И интерфейс снова ожил — мягко, зелёным:

Здоровье: 2 → 3. Кровотечение: устранено. Рана: обработана (квалифицированно). Инфицирование: локализовано. Прогноз: положительный. Регенерация: ускорена (медицинская помощь, тепло, покой).

Получен бонус: «Спасённый в последний момент». Условие: медицинская помощь получена при критическом уровне здоровья. Награда: одна справка (краткая) — бесплатно.

Бесплатная справка. Я чуть не рассмеялся — продолжается пир щедрости от системы. И снова ни одного завалящего трудодня. Они там в Скайнете режим экономии врубили? Бета-тестеры нарубили много бабла в игре и надо готовить цифровые рубли? Ладно, закажем справочку, раз дают. Как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Тем более мне нужно было знать, у кого я в руках.

“Тим. Справка. Ольга Андреевна Строева. Кто она, основные биографические сведения”.

— Принято!

СПРАВКА (бонусная). Строева Ольга Андреевна, 27 лет. Родилась в 1907, Саратов. Отец — Савченко Андрей Ильич, врач, профессор медицины Саратовского университета; умер в 1921 от сыпного тифа, заразившись в тифозных бараках, где работал добровольцем. Мать умерла в 1922 (голод в Поволжье). Воспитывалась у тётки в Москве. Окончила 1-й Московский медицинский институт (выпуск 1930). С 1931 — замужем за Строевым П. Н., военным лётчиком-испытателем. Овдовела в 1933: муж погиб при облете самолёта. Детей нет. С 1934 — врач-ординатор Лечебно-санитарного управления Кремля (зачислена по ходатайству; учтены заслуги погибшего мужа). Проживает одна, ведомственная жилплощадь. Характеристика по месту службы: дотошна, дисциплинированна, предана делу, замкнута. Взысканий не имеет. Увлекается игрой на пианино.

Я дочитал — и мне стало горько и больно. Не от раны.

Вот же эпоха! Двадцать семь лет — и уже всё: отец сгорел в тифозном бараке, спасая чужих; мать унёс голод; муж разбился, испытывая самолёты для страны, которая через пару лет, может, объявит его посмертно кем-нибудь не тем. Осталась ведомственная однушка, «замкнута, взысканий не имеет» — и глаза, в которых горькое неудивление, когда при ней говорят слово «заговор». Она не наивная дурочка, которую я обманул красной книжечкой. Она просто из тех, кому больше нечего терять, кроме работы, — и кто поэтому особенно хорошо понимает тех, кому бежать некуда.

А я ей врал. Складно так. Даже ачивку получил, герой… Я почувствовал, как краснею.

Ольга приложила ко лбу ладонь.

— О, да у тебя температура! Держи градусник — мне был выдан гаджет большого размера, я засунул его подмышку.

— Тебе бы помыться. Только рану мочить нельзя.

Я активно закивал, принюхиваясь. Да, пахло от меня не очень. Сутки с крысами наедине не придают аромата...

— Прямо как в сказке: напоила, накормила и спать уложила.

— Да, вот такая я баба-яга. С дровяным титаном вместо печи.

Мы посмеялись, обсудили, что раньше наши предки, из тех, у кого не было отдельной бани, мылись прямо в печи, запихиваясь ногами вперед в горнило-топку. С тех пор наблюдается явный прогресс! Ольга сходила, затопила титан, по возвращению посмотрела градусник.

— Тридцать семь и пять. Можно мыться.

***

Ванная у Ольги была размером с приличный шкаф и половину занимал он.

Титан. Я такое видел только на картинках, и то не уверен. Высоченный, под потолок, цилиндр — медный, судя по тусклому рыжему отблеску, — на чугунных ножках, внизу чёрная дверца топки, сверху трубы, уходящая в стену жестяная гофра дымохода. Рядом с ним чугунная ванна на львиных лапах казалась существом попроще, дворнягой при породистом псе. В топке уже гудело и гул этот был живой, обстоятельный: огонь ворочался за дверцей, потрескивал, тянул воздух через поддувало. Я опять поставли пять баллов дизайнерам.

У стены стоял низкий деревянный поддон с дровами — берёзовые чурки, наколотые ровно, любовно, и рядом берестяная растопка в жестянке. Была и кочергка с железным совком для пепла.

Я приоткрыл дверцу топки — просто чтобы посмотреть. В лицо дохнуло жаром, оранжевым, шевелящимся. Внутри рушились и вспыхивали угли. Я подбросил чурку и она занялась с краю сразу, весело.

Горячая вода как процесс. Не кнопка, не кран, не бойлер в шкафу, о котором вспоминаешь раз в год, когда отключают воду на лето. Полчаса огня, дров, гула — чтобы один человек один раз помылся. У нас дома вода была просто всегда — как воздух, как вайфай. А тут чтобы постираться или помыться надо напрячься. Впрочем, бумеры, из тех, кто застал подобное, всплакнут от ностальгии и закинут на игровой счет еще бабок.

Но в этом всем было своё... не знаю. Достоинство, что ли. Огонь работал, вода в медном пузе тихо начинала гудеть, прогреваясь, по ванной плыл запах берёзового дыма, горячего металла и хозяйственного мыла — и от этой смеси делалось так спокойно, как не делалось ни от одного умного дома из цифрового будущего.

Я стянул ботинки, штаны, майку, обмотался полотенцем, что висело на гвоздике — как в дверь постучали.

— Не заперто, — сказал я, не подумав.

Дверь приоткрылась ровно на ширину руки. В щель просунулись стопка — полотенце для лица, вафельное, застиранное до мягкости, и поверх него бельё: рубаха, кальсоны, всё чистое, глаженое, сложенное по-аптечному ровно.

— Вот — Голос у неё вдруг сел. — У меня осталось мужское бельё...

Пауза повисла такая, что было слышно, как гудит титан.

— От погибшего мужа, — мягко закончил я за неё. — Я читал досье, Оля. Сочувствую.

— Это давно в прошлом, — сказала она наконец, ровно, слишком ровно. — Размер вроде совпадает. — И, уже сдавая дверь назад, не удержалась, глянула в щель — быстро, по касательной, по голому торсу, по повязке, — и я увидел, как она вспыхнула. Не порозовела — именно вспыхнула, густо, до самых ушей, до шеи. — Осторожно там с раной! Не мочить!

Дверь закрылась чуть быстрее, чем требовалось. За ней что-то немедленно и очень деловито загремело на кухне — так шумят посудой люди, которым срочно нужно чем-то погреметь.

Я хмыкнул и посмотрел на себя в мутноватое зеркальце над раковиной. Ну да. Восемнадцатилетнее тело Ивана, жилистое, с кубиками пресса было спортивным. Есть от чего краснеть.

Мылся я долго и криво — по частям, одной рукой, стараясь держать левое плечо над водой. Вода из смесителя шла криво — настоящий кипяток пополам с ледяной, хозяйственное мыло пахло резко, до слез в глазах. Мочалка тоже была не айс - лыковая, жёсткая, как наждак, — и после неё кожа горела. Я смывал с себя чердак, крыс, кровь, страх, копоть двух суток — и чувствовал, как вместе с грязной водой в слив утекает что-то ещё, тяжёлое.

А когда домылся и сидел на краю чугунной ванны, распаренный, замотанный в вафельное полотенце, — я наконец сделал то, до чего всё не доходили руки.

«Тим. Полный статус. Всё: статы, навыки, достижения, задания. Сводкой».

— Принято.

И передо мной, в клубах пара, развернулся я сам — весь, в цифрах, как есть:

ИВАН («Алекс»). Уровень 2. Интеллект — 4 (3 + 1: достижение «Врет как дышит») Сила — 5 Скорость/Реакция — 4 Здоровье — 3 из 9 (регенерация: ускорена — мед. помощь, тепло, покой) Риск — 4 из 5 (понижен) Кошелёк: 6 трудодней

Навыки: «Тихий шаг» (ветка «Тень», ур. 1) — пассивно: скрытность передвижения. Применений: 1 (успешно).

Достижения: «Дерзость города берёт» — первым атакован противник со скрытым уровнем (+3 ТД) «Первая кровь» — нанесён первый урон противнику (+1 ТД) «Врет как дышит» — убедительная ложь под давлением (+1 Интеллект) Бонус «Спасённый в последний момент» — использован (справка).

Задания: «Сорваться» — выполнено (побег из-под ареста). Награда получена. «Трофей» — выполнено (обыск тела). Награда получена. «Наследство» — АКТИВНО. Тайник у Тайницкой башни Кремля. Награда: вариативна. Риск: высокий.

Я сидел, глядя на этот куцый послужной список, и думал, что цифры — самая честная автобиография. Двое суток в игре, полет нормальный?

Глава 12

Когда я вытирал пар с запотевшего стекла и размышлял, надо ли бриться или нет, а если надо, то чем, звякнул конвертик во внутреннем интерфейсе.

Отправитель: куратор проекта. Тема: Re: Вопрос по механике игры.

«Алексей, добрый день.

По вашему вопросу. Проверили. Это баг — и, скажу честно, странный. Недокументированный. Событие "сон" с участием неигрового персонажа такого ранга не входит в сценарные пакеты вашей сессии и не должно было отрисоваться вообще. Техотдел поднимает логи неписи "Сталин" — посмотрим, что его триггернуло и почему контент собрался такой связный. Возможно, гуляет что-то в генеративном слое. Будем разбираться, это теперь моя головная боль, не ваша.

Практических рисков для вас мы не видим: на геймплей, статы и выплаты это не влияет. Если повторится — просто зафиксируйте детали (что видели, что говорилось) и вышлите репортом. Не пытайтесь "взаимодействовать" с такими снами и не тратьте на них трудодни.

Теперь важное, чтобы вы не волновались. У нас начинаются выходные, плюс у техотдела перенос серверов на новый кластер. По вашему игровому времени коммуникации не будет чуть больше недели. Это штатно. Не пугайтесь тишины: капсула под круглосуточным мониторингом дежурной смены, ваши витальные показатели в норме (даже лучше, чем на входе). Репорты можете слать в обычном режиме, в понедельник я все гляну чохом.

И последнее. Ваша мама передала для вас письмо — прикладываю как есть, не читал (политика конфиденциальности). Держитесь там.

С уважением, Аркадий Петрович».

Ниже, отчёркнутое линией, шло вложение. Я открыл — и с первых строк услышал её голос. Так ясно, будто она стояла над душой.

«Алексей!

Ну и как это называется?!? Мне звонит незнакомый человек, представляется куратором, сообщает, что мой сын пару месяцев будет "недоступен, потому что участвует в важном тестировании". Потом присылает фотографию, на которой ты лежишь в каком-то саркофаге, обмотанный проводами, как покойник. Я чуть с ума не сошла, пока он мне объяснял, что так и задумано. И только потом, увидела твое письмо в почтовом ящике. Так нельзя!

Лёша, а как же учёба?! У тебя хвост по матанализу с осени, у тебя в скоро начнется семестр, ты мне клялся, что закроешь все долги. Ты понимаешь, что академотпуск дают один раз, а отчисляют — навсегда? Я звонила в деканат, сказала, что ты болеешь, выйти в сентябре на пары не сможешь. Мне было стыдно врать, имей в виду. Если в октябре ты не появишься в университете, тебя отчислят! Я этого не переживу.

И вот ещё что. Этот твой куратор проговорился, что за тестирование "хорошо платят". Алексей, я тебя прошу: если ты влез в эту историю из-за денег — из-за моих дел, из-за этого проклятого аппарата, — то немедленно прекрати. Слышишь? Я взрослая женщина, я разберусь сама, у меня есть варианты (и не спрашивай какие). Твоё дело — доучиться. Мы не для того с отцом... ладно… не будем о плохом.

Ешь нормально, если вас там вообще кормят, в этой вашей виртуальности... Куратор сказал, тебе можно написать ответ, — напиши.

Целую. Сердитая на тебя мама.

P.S. Тимофей твой, между прочим, тоже там лежит, мне его мать звонила. Два дурака. P.P.S. Фотографию из саркофага я распечатала. Повешу над монитором».

Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз отдельно постскриптум.

И сидел, улыбаясь, как дурак. Мама! Прорвалась ко мне в 35-й! Сердитая. Ладно, она отходчивая, простит меня с универом. Я знал, что поступаю правильно.

За стеной раздался стук посуды, я свернул письмо.

***

Ели мы на кухне — точнее, ел я, а она больше смотрела, подперев щёку, и подкладывала. Кухонька была крошечная, но уютная: клеёнка в цветочек, буфет со стеклом, за окном синели сумерки, и на плите доходила гречневая каша с постным маслом, к которой полагались хлеб, крепкий чай с колотым сахаром и — «ты кровь потерял, не спорь» — стопка красного вина, откуда-то из кремлёвских, видно, пайков. Я ел так, что самому было стыдно, а ей, кажется, наоборот — она чуть оттаяла, глядя, и даже раз улыбнулась, когда я попросил добавки. Улыбка у неё была прямо как у Моны Лизы.

На стене бормотала радиоточка — чёрная тарелка репродуктора. Марш, потом что-то про уголь и встречный план, соц. соревнования, потом снова бравурная музыка. Мы почти перестали её слышать.

И тут марш оборвался, и другой голос — дикторский, ровный, с расстановкой — произнёс:

«Внимание. Управлением рабоче-крестьянской милиции города Москвы разыскивается гражданин, который может быть свидетелем серьёзного происшествия. Приметы: на вид восемнадцати-двадцати лет, рост средний, телосложение худощавое, волосы тёмные, был одет в овчинный полушубок со следами повреждений, вязаную шапку. Всех, кому известно местонахождение данного гражданина, просят сообщить в ближайшее отделение милиции или постовому. Повторяем...»

Ложка звякнула о тарелку. Моя.

«Свидетель серьёзного происшествия». Красиво работают. Не «опасный преступник», не «враг» — свидетель: чтобы каждая бабка у подъезда, каждый дворник, каждый добрый гражданин сдавал меня с чистой совестью, помогая, а не донося. Меня искали под легендой — как я прятался под легендой. Симметрично. По-честному, можно сказать.

Я поднял глаза. Ольга смотрела на меня — прямо, не мигая, и лицо у неё было белое. Полушубок со следами повреждений висел у неё в прихожей. Худощавый, тёмные волосы, восемнадцать-двадцать — сидело за её столом и держало её ложку.

Секунда тянулась год.

— Вот так они и ищут, — сказал я тихо, пожимая плечами. — Под легендой о свидетеле. Понимаешь?

Она молчала. Долго. Потом встала, подошла к репродуктору — и повернула регулятор. Тарелка смолкла на полуслове.

— Доедай, — сказала она ровно. — И спать. Тебе нужен покой!

Она постелила мне на том же диване — простыня пахла свежестью, — задёрнула штору, переставила графин с водой поближе. Всё это молча, точными движениями, не глядя мне в глаза. Потом надела пальто, серый платок — преобразившись из домашней в строгую, казённую, — и уже в дверях сказала, не оборачиваясь:

— Мне на суточное дежурство. Еда на кухне, воду я поставила. Из квартиры — ни шагу, к окнам не подходить. — Пауза. — Виктор Степанович.

И вышла. Щёлкнул замок — снаружи, на два оборота.

Я лежал в темноте чужой тёплой квартиры, слушал, как затихают её шаги на лестнице, и думал об одном. Только об одном.

Она заперла меня — от чужих или для своих? Сейчас она спустится, выйдет в морозную ночь, дойдёт до угла — а на углу пост, я сам его видел, — и ей достаточно четырёх слов. «Он у меня дома». Всё. Наряд, чёрный ход, никаких перестрелок — бери тёпленького, сонного.

Сдаст или не сдаст?

Я перебирал всё: как она вытаскивала волокна из раны — не сдаст; как побелела под радио — сдаст; как выключила репродуктор — не сдаст; как заперла на два оборота — ...

С этим я и начал засыпать. Здоровье: 3. Регенерация: ускорена. А вот шкала «доверие Ольги» в моём интерфейсе не значилась. Самая нужная шкала — и её не было.

***

Сутки без неё я провёл как образцовый арестант: ел, спал, поправлялся.

Здоровье ползло вверх — 3... к вечеру 4, — рана дёргала всё реже, жар спал. Можно было изучить квартиру.

Одна комната, но какая: высоченный потолок с лепниной по кругу — наследство доходного дома, — и всё жильё выстроено вокруг пианино. Оно стояло у глухой стены, чёрное, старое, с латунными подсвечниками на передней панели и потёртостью на крышке слева — там, где её тысячи раз открывала одна и та же рука. «Беккеръ», с твёрдым знаком, дореволюционное. На пюпитре — раскрытые ноты, Шопен, ноктюрны, и поверх типографских значков — карандашные пометки, торопливые, явно профессиональные. Я тронул клавишу — тихонько, одним пальцем. Звук вышел глубокий, живой.

Остальное было скромно до аскетизма, и оттого каждая личная вещь кричала. Этажерка: медицинские учебники, подшивка «Терапевтического архива», Пушкин, Чехов — и зачитанный до бахромы Грин, «Алые паруса», с трамвайным билетом вместо закладки. Узкая кровать, застеленная по-больничному ровно. Комод, на нём — фотография в простой деревянной рамке: молодой парень в кожаном лётном шлеме, сдвинутом на затылок, смеётся у крыла биплана, весь — солнце, ветер и бессмертие. Строев П. Н., надо полагать. Погибший муж. Рядом с рамкой — мужские часы на потёртом ремешке. Я взял их — стрелки стояли. Не завод кончился: стекло было в мелкой сеточке трещин, и время под ним остановилось на без четверти четыре. Я понял, что держу в руках, — и осторожно, как гранату, поставил часы обратно.

Пианино с Шопеном, Грин с алыми парусами, разбитые часы лётчика. Вся она была в этих трёх вещах — женщина, которая ждала, что за ней приплывут, дождалась, а потом все уплыло. Мне стало тесно в груди, и я пошёл на кухню — помыть посуду.

***

Ольга вернулась на следующий вечер — я услышал два оборота замка и на всякий случай положил руку на ТТ. Его я забрал с комода еще вчера, даже сумел разрядить и почистить какой-то тряпкой с кухни.

Она вошла, и я сразу понял: что-то случилось. Лицо было как у человека, который сутки просидел в комнате, где очень плохо пахнет, и старался не подавать виду.

Ольга молча сняла пальто, прошла, вымыла руки, села напротив меня на кухне. Посмотрела — впервые за всё время не как врач на больного и не как женщина на подозрительного гостя. Как соучастник на соучастника. Я прямо всем нутром почувствовал, что надо выпить. По сотке. Но увы, в квартире Ольги кроме початой бутылки красного вина ничего не было. Ладно, сойдет и грузинское.

Я сходил, достал бокалы из серванта, разлил.

— Быстро ты тут освоился.

— Что случилось?

— Расскажи мне ещё раз, — сказала она тихо. — Про заговор. Только теперь — правду. Всю, которую можешь. У меня подругу арестовали сегодня. Врача общей практики.

Я обалдел.

— Как ее зовут?

— Вера Холодкова.

Прямо ии запрашивай, что отвечать… Так он трудодней спишет. А у меня и так их мало!

— А за что арестовали?

— Кто бы нам что объяснял. Пришли ваши в форме, вызвали главврача, переговорили с ним и потом ее увели.

— И все?

— И все

Ольга пригубила вино, а у меня система запушила выпадающее сообщение:

ВНИМАНИЕ! ВАМ ПРЕДЛАГАЕТСЯ КВЕСТ “ВЫПАСТЬ ИЗ КЛУБКА”. ПОМОГИТЕ ОЛЬГЕ ИЗБЕЖАТЬ АРЕСТА. НАГРАДА ВАРИАТИВНА. ПРИНИМАЕТЕ? ДА/НЕТ

Конечно, да. Даже не сомневаюсь.

Новый пуш, теперь уже информационный.

Анализ угрозы. Событие: арест Холодковой В., ЛСУК. Основание (текущая фаза дела): «распространение злостных провокационных слухов» — разговоры об обстоятельствах смерти Н. С. Аллилуевой.

Прогноз по делу «Клубок»: в течение 2–3 недель следствие переквалифицирует базу дела. Формула перехода: «распространение клеветнической информации могло создавать террористические намерения». Сплетни, которыми обменивались сотрудники ЛСУКа, станут эпизодами подготовки террора. Репрессивная машина набирает ход, из короткого дела, связанного с доносом о заговоре, следствие, пытаясь повысить собственную значимость в глазах Сталина, оправдаться за провалы, начинает массово фабриковать обвинения по другим статьям.

Исход для объекта «О. Строева»: показания Холодковой о передаче слухов Строевой — вероятность фиксации в протоколе: высокая. Вызов Строевой на допрос свидетелем — вероятность: высокая, горизонт: два дня. После допроса статус свидетеля может быть переквалифицирован в обвиняемую и сразу арестована. Адвокат на следствие не допускается. Вы - единственная надежда объекта!

Ваше задание: подготовить О. Строеву к допросу в статусе свидетеля. Не допустить: самооговора, подтверждения факта сплетен, перехода в статус обвиняемой. Таймер: активен.

Я дочитал — и понял, что Ольга смотрит на меня уже давно.

— Ты сейчас где был? — спросила она тихо. — У тебя глаза... стеклянные делаются иногда.

Внимательная! Осторожнее с лицом, Лёха.

— Думал, — сказал я. — Оля, слушай меня. Тебя вызовут на допрос. Не «может быть» — вызовут, это вопрос дней. Вера на допросе начнет валить всех, с кем она общалась. На предмет смерти Аллилуевой.

— Она-то тут причем?! — удивилась Ольга — Жена Сталина покончила с собой три года назад!

— Но вы же между собой все это обсуждали?

— Допустим

— И в негативном ключе? Дескать, довел жену, так?

Ольга побледнела.

— Не отвечай, все и так понятно. У нас следствие умеет хорошо выбивать показания, зацепится за любой компромат. Тем более наверняка, у них в папочке уже давно лежат доносы по Аллилуевой. Теперь им дадут ход.

Глава 13

Ольга залпом допила вино, посмотрела на бутылку. Теперь уже стеклянные глаза были у нее. Я на автомате разлил еще.

— И что мне делать?

— Учиться. — Я отодвинул чашки, освобождая стол, как перед операцией. — Прямо сейчас. Я буду следователем. Ты — свидетелем. Играем всерьёз, до тех пор, пока я тебе не поверю. Готова?

— Это... как в театральном кружке? — Она нервно усмехнулась.

— Да. Только провал — не двойка. Начали.

— Я… я немного опьянела. И есть хочу — Ольга жалобно на меня посмотрела — Может завтра?

— Завтра тебя могут уже забрать в НКВД. А то, что опьянела и хочешь есть — это даже хорошо, привыкай. Допросы могут идти весь день и ночью тоже, ты будешь на них голодная, без стакана с водой, а следак может даже обедать перед тобой, представляешь? Первое, второе, компот… Потом еще и поужинает — ему из столовой управления принесут. И каждый раз, когда ты будешь сглатывать слюну, он тебе ласковым голосом будет говорить, да не мучай ты себя! Подпиши признание по-быстрому, и езжай домой. За сплетни максимум получишь условку в суде, а может и вообще пальчиком погрозят и оправдают.

— Не оправдают?

— Не оправдают. И условку не дадут. Дело переквалифицируют, сплетни станут террористическим мотивом. И ты под ними уже подписалась. Дальше опытный следак раскрутит тебя на раз, два, три. Коготок увяз, птичке конец.

— А как же адвокаты? Протест?

— Забудь. Защитник в принципе не допускается на стадию предварительного следствия — ни к обвиняемому, ни тем более к свидетелю. Адвокат появлялся только в суде, с момента предания суду. Да еще небось и будет тоже тебя убеждать все подписать. Те, которые государственные, от коллегии по назначению играют на стороне следствия. Запомни.

Я подвинулся к Ольге, положил перед собой лист бумаги — «протокол», сделал «морду кирпичом». Потом вспомнил грузного Сезина с его ровным, страшным голосом, от которого было хуже, чем от крика, — и заговорил в похожем тоне:

— Фамилия, имя, отчество.

— Строева Ольга Андреевна... — врач выпрямилась.

— Возраст? Полных лет

— Двадцать семь.

— Где проживаете?

— Большая Полянка. 12

— Где работаете?

— Врач Лечебно-санитарного управления Кремля, терапевт-ординатор.

— Вы знакомы с Холодковой Верой?

— Да, мы вместе работаем...

— Холодкова показала, что систематически передавала вам клеветнические измышления о смерти жены товарища Сталина, Аллилуевой Надежды Сергеевны. Подтверждаете?

— Нет! — выдохнула она. — Ничего такого не было!

— Стоп. — Я поднял ладонь. — Не верю. И он не поверит. Смотри, что ты сделала: у него в папке — протокол, где Вера чёрным по белому показала «рассказывала Строевой, обсуждали». Ты говоришь «не было» — значит, одна из вас лжёт следствию. Вера уже призналась, ей смысла врать нет. Значит, лжёшь ты. Всё, ты «запирающийся свидетель», с тобой начинают работать по-жесткому. Понимаешь? Прямое «нет» — это подарок ему.

— Но если я скажу «да»...

— То подпишешь, что слушала антисоветскую клевету и не сообщила. Недонесение. Тоже подарок. — Я постучал пальцем по столу. — Тебе нельзя ни «да», ни «нет». Тебе можно только «не помню». Разговоры были — вы подруги, это не скрыть и не надо скрывать. А вот содержание... Вера говорит много, быстро, обо всём подряд, за чаем, вполуха — какие темы, кто упомнит? Повтори.

Она помолчала, собирая.

— Мы с Верой... общались, да, мы вместе работаем. О чём она говорила в тот раз — не помню. Вера говорит много и обо всём. Если бы при мне звучало что-то анти... антисоветское — я бы прекратила такой разговор и сообщила руководству.

— Уже лучше. Последняя фраза — золото, её запомни. Дальше. — Я снова “надел Сезина”. — Не помните, значит. А вот Холодкова помнит хорошо. Назвала дату: семнадцатое января, ваше совместное ночное дежурство, комната отдыха процедурного кабинета. Было дежурство?

— Бы... было, кажется…

Я развел руками:

— «Кажется» — это как у Станиславского, не верю. Дежурства — в графике, он проверит по журналу — никогда не мнись и не ври: дежурство было — «да, было». Мнёшься на проверяемом — он решит, что ты врёшь и в остальном.

— Дежурство было, по графику. Пили чай, как обычно. О чём говорили — не помню: обычные разговоры, работа, бытовое.

— Вот. Вот так. — Я кивнул и тут же, без паузы, сменил тон на участливый, почти ласковый: — Ольга Андреевна, ну что ж вы так зажались. Мы же понимаем: Холодкова — болтушка, наговорила лишнего, вы-то человек проверенный, вдова героя-лётчика. Вы просто подтвердите, что она вам говорила про Аллилуеву, — и мы вас отпустим, вы свидетель, к вам никаких претензий. Ей вы уже не навредите, она сама всё рассказала.

— Я... — Ольга дрогнула. Я видел, как её повело: тон, жалость к Вере, «отпустим». — Ну если она сама уже...

— НЕ ВЕРЮ! — Я хлопнул ладонью по столу так, что она подпрыгнула. — Оля! Вот здесь ломаются девять из десяти. Это его любимый ход: добрый голос, «вы же ей не навредите, она уже призналась». Враньё. Каждое твоё «подтверждаю» — это новый эпизод в её деле и первый эпизод в твоём. Добрый следователь опаснее злого, запомни: злого боишься, доброму веришь. Ответ один, тот же самый, хоть ласково спрашивают, хоть с матом: «такого разговора не помню». Как заезженная пластинка. Твоя сила — в скуке. Следователь любит эмоции, любые: страх, слёзы, возмущение — из эмоций он вьёт верёвки. Из скуки вить нечего.

Она выдохнула, потёрла лицо ладонями. Кивнула. И — я это увидел — что-то в ней щелкнуло: страх пошёл в работу, как у хорошего врача на тяжёлой операции.

— Такого разговора не помню, — сказала она ровно, чуть устало, глядя мне в переносицу. — Если бы при мне говорилось подобное — я бы разговор прекратила.

— ...Верю, — сказал я. И не соврал.

Мы гоняли все это два часа. И по итогам я даже получил награду за упорство — скиллы на выборы.

— Выберите новый скилл:

Игра на гитареИгра на пианиноИгра на флейте

Ну такое себе… Квест не закрылся, если Сезин меня примет, я ему что? На флейте сыграю? Вот на Лубянке поржут следаки… Что-то тут разрабы недокрутили. Но дареному коню в зубы не смотрят — что-то выбрать надо было, выбрал пианино. Благо оно и так стояло в комнате.

Закончив с “театральным кружком”, мы поели. Ольга быстро почистила картошку, бахнула ее с луком и кусками колбасы на чугунную сковородку.

Жарёха вышла царская — румяная, с золотым луком и сочными кружками колбасы. Мы её и ели со сковороды, двумя вилками, как студенты в общаге, и это почему-то было ужасно вкусно. Ольга разлила по второй, потом, кажется, по третьей.

И тут меня накрыло. Я даже не сразу понял, что это. А потом сообразил: я пьянею. В игре. Комната чуть поплыла, звуки стали круглее, теплее, лицо Ольги напротив — ближе. Здоровье в углу зрения мигнуло:

Опьянение: лёгкое. Реакция снижена. Тревожность снижена.

Ну надо же. Полное погружение, чтоб его: меня и здесь развезло с трёх бокалов грузинского. И знаете, что странно? Мне было хорошо. Впервые за... сколько я тут? Трое суток? Впервые за трое суток мне было просто хорошо, тепло и не страшно. Спасибо тебе, Скайнет, за этот вечер.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Ольга.

— Хорошо у тебя, — честно сказал я. И это было правдой — Отдельная квартира, в туалет в очередь стоять не надо, в городскую баню мыться ходить не надо. Читай книжки, пой песни за пианино…

— Играешь? — поинтересовалась Строева

Проверим, что там накодили разработчики. Я встал, прошел в комнату. Сел на большой круглый табурет. Ольга примостилась на стуле рядом, с интересом меня разглядывая. Я откинул крышку — клавиши, пожелтевшие, тёплые на ощупь. И мысленно потянулся к навыку: играть.

Интерфейс отозвался услужливо: Навык «Игра на фортепиано», уровень 1. Выберите произведение из доступного репертуара.

И развернулся список — школьная классика, простенькое, для начального уровня. Я мысленно ткнул наугад — что-то знакомое, Бетховен, «К Элизе».

И мои руки заиграли сами.

Это было чудно и жутко одновременно. Я не играл — играли руки Ивана, вернее, играла система через них, а я был пассажиром: пальцы сами находили клавиши, кисть покачивалась, а я только смотрел на это сверху, изнутри, как во сне. Ноты всплывали в углу зрения и гасли, отыгранные. «К Элизе» поплыла по комнате — простая, светлая, чуть печальная.

Чем дальше, тем больше в раненом плече разгоралась боль, но я ее не замечал, продолжать играть.

Ольга замерла, закусила губу. Она была где-то далеко, там, вместе с музыкой.

Я закончил с Бетховеном, осмелел. Ткнул в списке дальше — Шопен, тот самый, ноктюрн, что стоял у неё на пюпитре. Руки перестроились, и полилось другое — глубокое, ночное. Ольга смотрела на меня во все глаза, и на лице у неё было написано такое изумление, что я чуть не рассмеялся. Игра-то многозадачная. Интересно, дадут мне какой-нибудь музыкальный квест? Но нет, система молчала.

— Виктор... — покачала головой Ольга, как я доиграл последние ноты. — Ты же оперативник НКВД... откуда?

— Мама учила, — соврал я легко, уже привычно. И тут мне стукнуло в голову — от вина, не иначе.

«Тим, — позвал я мысленно. — А из будущего можно? Ну, музыку. Не из этого репертуара».

— Можно, — отозвался тут же ИИ. — Полный каталог мировой музыки. Но произведения вне исторического периода — сверх базового лимита с тарификацией: одна композиция — один трудодень с повышающим коэффициентом.

Вот так вот. Не стать мне Битлами в одно лицо.

Один трудодень. За песню! Да еще с кэфами. Жаба немедленно вспрыгнула на плечо и заверещала: «Лёша! С ума сошёл?! Трудодень — это сотка цифровых рублей!» Я мысленно щёлкнул жабу по лбу. Ладно, один раз живём в Красном коде. Впрочем, в репорт я на эту систему нажалуюсь.

«Давай. Крис де Бург, "The Lady in Red"».

Кошелёк: 8 → 7.

И руки сами легли по-новому.

Из-под пальцев поплыла мелодия, которой в этом мире не было и не будет ещё полвека — тягучая, нежная, обволакивающая, из тех, под которые обнимаются в полумраке. Я вёл её, глядя на Ольгу — рыжие волосы в свете лампы, зелёные глаза, — и до меня доходило, что я, кажется, делаю что-то не то. Или как раз то?

Она слушала, приоткрыв губы. Грудь вздымалась, кулачки сжаты. А когда музыка стихла, спросила тихо:

— Что это?! Это ты сам? Сочинил?

— Нет. Слышал где-то. — Я улыбнулся. — Красиво, да?

— Очень, — сказала она и не отвела взгляд.

Между нами повисло что-то — тёплое, тугое, звенящее, как струна. И я, чтобы не спугнуть, чтобы не дать этому оборваться, сделал ход конём.

«Тим. Что-нибудь в четыре руки. Простое. Чтобы можно было вдвоём».

— «Собачий вальс», расширенная версия. Или Диабелли, детские дуэты. Первое — бесплатно, в базовом репертуаре.

— Иди сюда, — сказал я Ольге и подвинулся на табурете. — Ты же умеешь, я видел ноты.

— Я не... — начала она, но уже шла, и уже садилась рядом, тесно, потому что табурет был один и маленький, и её плечо прижалось к моему, а бедро — к бедру, и от неё пахло тем самым, яблочным, домашним…

— «Собачий вальс»! Моя основная мелодия, — сказал я севшим вдруг голосом. — Твой аккомпанемент. На счёт три.

Мы заиграли. Нескладно сначала, она сбивалась, смеялась, я подхватывал, наши руки перекрещивались на клавишах, задевали друг друга, и вот уже пошло, поехало, простенький дурашливый вальс запрыгал по комнате — а мы играли и ухахатывались, и я чувствовал каждое её движение боком, плечом, всей прижатой стороной. Она повернула голову — сказать что-то, — и оказалось совсем близко. Слишком близко.

Мы перестали играть одновременно. Последняя нота повисла и растаяла.

Тишина. Только титан где-то тихо потрескивал остывая, да тикали на комоде чьи-то другие, живые часы с кукушкой.

Я поднял руку — медленно, боясь, что она отшатнётся, — и убрал ей за ухо ту самую выбившуюся прядь. Она не отшатнулась. Она смотрела на меня, и в серо-зелёных глазах уже не было ни настороженности, ни страха — ничего, кроме неё самой, и чего-то беззащитного, распахнутого, что бывает у людей, слишком долго живших в одиночку.

— Витя, — прошептала она. — Не надо. Я же ничего про тебя не знаю.

— Знаешь, — сказал я. — Ты знаешь главное.

И это была, наверное, единственная чистая правда, что я сказал ей за всё время, — хотя я и сам не знал, что́ считаю главным.

Я поцеловал её. Осторожно, едва касаясь, спрашивая. Она замерла — на один долгий удар сердца, — а потом ответила, подалась ко мне, и её ладонь легла мне на щёку, тёплая, чуть дрожащая. Табурет предательски крутанулся под нами, мы чуть не съехали, и это вышло смешно, и мы улыбнулись друг другу в губы, не размыкаясь, и от этой улыбки всё стало просто.

Она встала, потянув меня за здоровую руку. Лампа осталась гореть на кухне — сюда, в комнату, доставал только тёплый жёлтый отсвет да синева зимней ночи из-за окна. У кровати она вдруг застеснялась, замерла, прикрыв ладонью пуговки на блузке, — и я сам стал их расстёгивать, медленно, неловко одной рукой, вторая всё ещё плохо слушалась. Зато не болела.

Под блузкой было бельё — простое, тонкой белой бязи, с узкой полоской ручного кружева по краю, с крючочками на спине вместо всего, к чему я привык. Оно было целомудренное и оттого почему-то волновало сильнее любого другого — как письмо, запечатанное сургучом. Я возился с крючочками, она тихо смеялась над моей однорукой неуклюжестью, помогала, и вино ещё пело в крови, и её кожа в полумраке была как тёплый свет...

Глава 14

Мне снова снилось странное.

Я понял это не сразу — потому что на этот раз не было ни кумача, ни зелёной лампы. Был кабинет попроще, деловой, накуренный до сизого. В нем шло совещание.

За столом сидел человек с усиками щёточкой, в гимнастёрке с ромбами, и лицо у него было брезгливо-усталое, как у врача, которому надоели симулянты. Вылезла плашечка — Генрих Ягода, нарком внутренних дел СССР, уровень 47. Ничего себе у него ранг! А сбоку, у окна, стоял курил у форточки второй — маленький, худой, с зачёсанными назад волосами, и слушал молча, не вмешиваясь. Николай Ежов. Секретарь ЦК ВКП(б), глава Комитета партийного контроля (КПК). Уровень 35.

Навытяжку перед столом стоял Сезин. Тот самый — грузный, нквдэшник, что руководил обыском у Синелобовых. Только сейчас голос был не ровный: подрагивал.

— ...приняты все меры, — говорил Сезин, глядя поверх головы наркома. —. В квартире фигуранта выставлена засада, круглосуточно. Мать опрошена — показаний по местонахождению сына не дала, говорит, что ничего не знает. У всех известных родственников — тоже засады: тётка на Таганке, двоюродные в Марьиной Роще. Пусто.

— Собака? — не поднимая глаз, спросил Ягода.

— Нашли место на чердаке, где он отсиживался. Следы крови. Кто-то из оперативников в него попал. Собака след потеряла, товарищ народный комиссар. В ночь после побега прошёл снегопад, замело. Но, — Сезин сглотнул, — Ушёл, видимо, к утру.

— «Видимо». — Ягода наконец поднял глаза, и Сезин под этим взглядом словно стал меньше ростом. — Мне не нужно «видимо». Мне нужен фигурант! А еще пистолет, что он забрал у погибшего сотрудника, удостоверение.

— Просто позор! — буркнул Ежов, затягиваясь папиросой

— Дальше! — Ягода проигнорировал реплику

— Вокзалы прочёсываются усиленными нарядами. Основные шоссейные выезды из города перекрыты, машины досматриваются. Ориентировки разосланы по всем отделениям, постам, дворникам. — Сезин перевёл дух. — Лично допросил арестованного Синелобова — тот показал, что парень спокойный, тихий, к политике равнодушен. Проговорился: сын занимался боксом. В обществе «Динамо».

Ягода чуть подался вперёд.

— Бокс, — повторил он. И тонко усмехнулся. — Да еще у нас, в Динамо! Вот тебе и «тихий, спокойный». Вот откуда у мальчика поставленный удар — с одного раза, наповал. — Он побарабанил пальцами по сукну. — Тренера опросили?

— Так точно, товарищ народный комиссар. И тренера, и ребят из секции. В клубе есть наш человек. Если фигурант объявится там — за помощью, за деньгами — нам тут же сообщат.

— Хорошо. — Ягода откинулся в кресле и повернулся вполоборота — теперь он говорил не столько Сезину, сколько молчащему у окна Ежову, объясняя, отчитываясь, и оттого голос его стал вкрадчивее. — Слышите, Николай Иванович? Работа идёт. Все информаторы по городу сориентированы на него, до последнего дворника и банщика. Барахолки, вокзалы, ночлежки — под наблюдением. Мальчишка один, раненый, без денег, без документов, в чужом городе, зимой. — Он развёл руками. — Куда он денется? Долго он так не пробегает. День, два.

Ежов у окна покачал головой. Он не повысил голоса — наоборот, сказал тихо, ровно, и от этой ровности Сезин у стола покрылся испариной:

— Вы это второй день говорите. «День-два».

— Николай Иванович…

— Дело на контроле у Хозяина. — Ежов повернул голову, и я увидел его глаза — светлые, пустые, внимательные. — Лично. Вы понимаете, что это значит?. — Он покривил тонкие губы. — Если будете так тянуть, Генрих Григорьевич, — то и сами долго не пробегаете.

Ягода потемнел лицом.

— Вы мне не угрожайте, — процедил он. — В своём наркомате я как-нибудь…

— Я не угрожаю. — Ежов чуть склонил голову набок, почти ласково. — Я вас информирую. В ЦК за этим делом следят пристально. Очень пристально. И за тем, как вы его ведёте!

В кабинете стало так тихо, что я услышал уличный шум. Ягода смотрел на Ежова, Ежов — на Ягоду, и между ними, в сизом дыму, висело что-то такое, от чего у меня, у невидимого свидетеля, бежали мурашки по коже. Я и без всяких справок ИИ понимал, что вижу: не поиск беглеца я вижу. Я вижу, как один хищник примеряется к горлу другого.

***

Я проснулся.

Резко, будто вынырнул, — с колотящимся сердцем, весь в поту, липком и холодном. Темно. Тепло. Рядом тихо, ровно сопела Ольга, уткнувшись мне в здоровое плечо, разметав по подушке рыжие волосы. За окном — чернота, ночь, до рассвета уже не далеко.

Что за чёрт!?!

Я лежал, глядя в потолок, и ждал, пока уймётся сердце. Опять. Опять этот сон — подробный, связанный, с деталями, которых я не мог знать и не знал: бокс в «Динамо», тётка на Таганке, информатор в секции. Откуда? Во сне все было такое выпуклое, настоящее, как будто мне показали кино, снятое кем-то, кто там был.

Стоп!

Осторожно, чтобы не разбудить Ольгу, я выпростал руку из-под её головы, подложил подушку и выбрался из-под одеяла. Поёживаясь, добрался в темноте до уборной, плотно притворил дверь, сел на унитаз и потянулся к конвертику.

Наговорил тихо, одними губами, чтобы не слышала за стеной:

— Аркадий Петрович, репорт. Внеочередной. Опять сон — второй уже, из той же серии. Не Сталин на этот раз, а Ягода с Ежовым, доклад по моему розыску. И снова — куча деталей, которых мне никто не давал: конкретные адреса, факты биографии, оперативные подробности. Я это не заказывал у ИИ, слышите? Оно само вылезло. Проверьте по логам, я вас очень прошу, потому что мне это уже не нравится. Такое ощущение, что кто-то или что-то показывает мне закадровую картинку — что происходит там, где меня нет. Если это баг — то очень уж… прицельный.

Я замолчал. Говорить про Ольгу? Не скажу, все-равно по логам узнают.

Куратор же велел репортить всё — впечатления, странности, поведение неписей. А близость с неписью — это, вообще-то, тоже данные, за которые, наверное, платят. Полное же погружение, они там наверняка галочки ставят: реалистичность взаимодействий, эмоциональный отклик, вот это всё.

А как подать? По-деловому, как тестер? Мол, и так, вступил в близкий контакт с персонажем...

Ольга оказалась стеснительной до жути. Ее пришлось долго ласкать, разогревать, прежде чем она позволила снять окончательно с себя трусики и войти в нее. И даже тогда некоторое время лежала сжав глаза и переодически пытаясь сжать ноги. Удивительно, но это только заводило еще больше. Все эти сжатия-разжатия, ахи и вздохи (правда без стонов), привели к тому, что очень быстро разрядился. Правда не в нее, а на живот. Что прямо моментально расслабило Ольгу, видимо, она боялась залететь. А я же упав на подушку, первым делом запросил ии - можно ли забеременеть в игре неписи от игрока?

На что Тим ответил - “Недокументированная особенность, информация отсутствует”. Ну если ИИ не знает, должен знать куратор.

Я быстро наговорил и про секс с Ольгой. Дабы не впасть в очередные сомнения, сразу нажал “Отправить”. Ответа придется ждать целую неделю, может даже больше, но это и к лучшему.

Внезапно перед глазами вспыхнуло красивое окошко с советским гербом. Поплыла музыка: медная, нарастающая, парадная, из тех фанфар, под которые открывают съезды и режут ленточки. Я аж вздрогнул на холодном краю толчка.

Внимание всем участникам «Красного кода»!

Объявляется масштабное внутриигровое событие: «ОСНОВНОЙ ЗАКОН».

Страна вступает в конституционную эпоху. Начата подготовка новой Конституции СССР. Впервые за историю проекта у вас есть возможность повлиять на Основной закон государства — внести предложения, которые войдут (или не войдут) в текст, определяющий судьбу страны на десятилетия.

Как участвовать? Вносите предложения любым доступным способом — письмом в комиссию, в печать, через выступление на собрании, через влиятельных лиц. Система оценит каждое предложение по двум критериям: соответствие историческому вектору и качество подачи.

Награды: пропорциональны влиянию вашего предложения. Идея, совпавшая с реальным ходом истории и «дошедшая» до верха, приносит трудодни. Идеи, отклонённые как «враждебные», награды не приносят и повышают Риск.

Событие идёт до принятия Конституции. Промежуточные итоги — по мере принятия предложения комиссией.

Фанфары ещё гремели, а под текстом уже разворачивалась она — шкала. Та самая морковка, ради которой, в общем, всё и затевалось.

НАГРАДНАЯ ШКАЛА СОБЫТИЯ (трудодни):

— предложение принято к сведению: 10–50 — предложение опубликовано в печати: 100–300 — предложение отмечено как «созвучное линии»: 500–1 500 — предложение повлияло на формулировку статьи: 3 000–8 000 — ДЖЕКПОТ: идея вошла в текст Конституции — до 10 000 трудодней

Я перечитал последнюю строчку дважды. Потом ещё раз.

Десять тысяч трудодней. По курсу — миллион цифровых рублей!

Жаба не выпрыгнула. Жаба тихо сползла с плеча и села рядом на кафель, поражённая и качающая головой. У меня в кошельке лежало семь трудодней. Семь. А тут светила цифра, от которой в глазах рябило.

И я приблизительно знал ответы. Право на труд, право на отдых, всеобщее равное избирательное, тайное голосование, «социализм в основном построен»...

Вот оно. Вот как я расплачусь с долгом за мамин имплант. Не червонцами, зарытыми под Кремлём, куда еще доберись. А головой.

Тут надо тихо и умно. Потому что десять тысяч трудодней на дороге не валяются — а значит, и внимание к тому, кто их возьмёт, будет соответствующее...

Фанфары стихли. Пуш свернулся, оставив тусклую иконку события в углу.

Я же сидел в темноте, голый, на холодном краю, и в голове уже вовсю крутились шестерёнки — с чего начать, как подать, через кого…

Насколько я помнил, новой конституцией Сталин решал сразу несколько задач. Так сказать, одним выстрелом, пяток зайцев.

Во-первых, легитимация личной власти и отказ от «временного» статуса. Конституция 1924 года создавалась как документ переходного периода диктатуры пролетариата. К 1935 году Сталин практически разгромил всю внутрипартийную оппозицию — троцкистов, бухаринцев и так далее — и ему требовалась новая правовая база, фиксирующая не «диктатуру класса», а его личное государство. Конституцией Сталин заменил классовую легитимность на общенародную. Текст объявил о построении «социализма в основном», что автоматически превращало вождя победившего народа в фигуру надклассовую, общенациональную. Это позволило юридически исключить любую альтернативу и сделать критику режима преступлением не против партии, а против «всего народа».

Во-вторых, Сталина бесила система выборов. Съезды Советов, избиравшиеся по производственно-территориальному принципу с многоступенчатыми выборами, были опасны: там еще могли возникать очаги дискуссий, новая оппозиция. Переход к прямым выборам в Верховный Совет (при безальтернативном голосовании) создал видимость плебисцитарной демократии, но уничтожил последние формальные площадки для внутриэлитного торга. Мандат депутата теперь выдавал не трудовой коллектив, который еще можно было сагитировать, а личная преданность вождю. Партийные органы окончательно подмяли под себя государственные, а съезды партии перестали быть местом дискуссий.

Плохо это? Наверное. На в условиях надвигающейся мировой войны — это была не слишком высокая цена. Сплоченность государства — залог победы. Пусть и таким кривым способом.

В третьих, важную роль играл внешнеполитический камуфляж.

На фоне роста нацистской угрозы, Сталину был нужен «респектабельный фасад» для переговоров с западными демократиями (Франция, Чехословакия, позже — Англия и США). Коминтерновский лозунг «мировой революции» и откровенная диктатура отпугивали потенциальных союзников.

Самая демократическая конституция в Европе (по тексту) стала весомым аргументом в руках советской дипломатии и западных «попутчиков». Это позволило представить СССР как обычное демократическое государство, что облегчило вступление в Лигу Наций и заключение договоров с Францией и Чехословакией в 1935 году, а позже — сближение с западными державами перед войной. Да, эти договоры в итоге ничего не гарантировали и в дальнейшем случился “мюнхенский” сговор, пришлось идти на соглашение с Германией. Но время было выиграно.

Наконец, важный фактор — юридическое обоснование будущих территориальных аннексей, в первую очередь в Прибалтике.

Статья 17 (право союзных республик на выход из СССР) изначально писалась как инструмент не дезинтеграции, а будущей экспансии. Схема проста. Перед аннексией или уже после, формировалось “народное правительство” страны, которое объявляло о желании реализовать конституционное право и просилось в СССР. Сталин получил формальное основание для аншлюса, представив его не как захват, а как «воссоединение народов» по их собственному желанию в рамках советской конституционной нормы.

Вот это и надо аккуратно все подать в предложениях. А дальше просто ждать.

За стеной, на кухне, ожило радио. Заиграл «Интернационал», жителям дома пора было просыпаться на работу. И мне тоже надо было поработать — написать предложения по Конституции и выслать их в комиссию. Глядишь, заработаю трудодней…

Глава 15

Гимн отгремел. И бодрый, хорошо поставленный дикторский голос — тот особый голос советского радио, в котором всегда праздник, даже когда беда, — заговорил:

«...Доброе утро, товарищи! Московское время — шесть часов. Начинаем утренний выпуск. Вся страна с огромным воодушевлением встретила решение партии и правительства о разработке новой Конституции Союза Советских Социалистических Республик. В трудовых коллективах, на заводах и фабриках, в колхозах и учреждениях проходят собрания, на которых трудящиеся горячо обсуждают предстоящую работу над Основным законом. Народ единодушно откликнулся на инициативу партии: только в первый день в редакции газет и в конституционную комиссию поступили тысячи писем и телеграмм от рабочих, колхозников, служащих...»

Я слушал — и не верил ушам. Вот оно. То же самое, что минуту назад гремело у меня в голове фанфарами, — только снаружи, наяву, дикторским голосом, для всех. Событие в игре и жизнь в игре сошлись в одну точку: там, в интерфейсе, — «внутриигровое событие», а тут, по радио, — «народ единодушно откликнулся». Один и тот же эвент, с двух сторон экрана. И где тут игра, а где реальность — я, ей-богу, уже не совсем понимал.

«...Тысячи писем в первый же день, — надрывался диктор радостно. — И это только начало великого всенародного...»

За стеной завозились. Скрипнула кровать. Сонный, тёплый голос Ольги, чуть хриплый со сна:

— Витя? Ты где?

Витя, который Иван, который Леха, подтянул трусы, вышел из уборной. Ольга сидела на постели, кутаясь в одеяло, рыжие волосы во все стороны, щека примята подушкой, — тёплая, домашняя, ещё не проснувшаяся до конца, и такая, что у меня опять что-то сжалось в груди, сладко так.

— Тут я, — сказал я. — Радио вон слушаю.

— Завтракать будем? — Она зевнула, потянулась. Одеяло сползло вниз, обнажив обширную грудь с крупными, розовыми сосками — Ой!

Ольга закрыла бюст рукой, сильно покраснела, как умеют вспыхивать рыжие. От корней волос, все лицо, плюс изумительная шея.

— Расслабься! Не смотрю

И разумеется, я посмотрел. Просто в зеркало трюмо.

Ольга перехватила мой взгляд, погрозила мне пальцем. Потом встала, накинула сорочку и мы прошли на кухню. По дороге я поразглядывал пятую точку подруги под тонкой тканью. Впечатляла! Вся фигура была у нее просто закачаешься. Ольга дотянулась до тарелки на стене и крутнула регулятор. Диктор осёкся на полуслове про «великое всенародное», и в квартире стало тихо.

— Да, будем завтракать, — сказал я — Я прямо чувствую себя нахлебником!

Завтракали не спеша. Ольга поставила чай, нарезала чёрный хлеб, достала масло и остатки вчерашней колбасы; за окном серело позднее зимнее утро. Она была домашняя, разморённая, то и дело поглядывала на меня — украдкой, с тем новым, чуть смущённым интересом, какой бывает у людей наутро после.

— У меня, кстати, отгулы, — сказала она, грея ладони о чашку. — Сутки отдежурила — двое дома. До послезавтра я вся твоя. В смысле... — она порозовела, — в смысле, никуда не иду.

Она протянула руку через стол и провела ладонью по моей щеке, по подбородку, заросшему за эти дни жёсткой щетиной.

— Колючий. Решил бороду отпустить?

— Решил, — сказал я. — Буду прятаться. Борода, усы — уже не тот гражданин с ориентировки. Через недельку сам себя не узнаю.

— Тебе пойдёт, — она склонила голову, разглядывая. — И очки ещё можно. У меня где-то были, простые, для чтения... Совсем другой человек будешь. — И вдруг, без перехода, тихо: — Витя. Я ведь за тебя боюсь. Ты хоть понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, ты послушай. — Она поставила чашку, и пальцы у неё чуть дрожали. — А если за мной придут? По Вериному делу? Придут с обыском — а ты тут. Раненый, с пистолетом. Ты понимаешь, что тогда со мной? И с тобой?

Я понимал. Ещё как. Подставляю ее я здорово.

— Это риск, — сказал я честно. — “Клубок” сейчас такой, что дёрни за одну ниточку — и может размотаться так, что никому мало не покажется. — Я помолчал. — Может, мне и правда пора уходить. Чтобы тебя не подставлять.

Она не ответила — только сжала губы. А я мысленно потянулся к иконке события... нет, не события. К Тиму.

«Дай статус дела. "Клубок". Насколько сейчас реальна угроза Ольге».

— Запрос принят. Аналитическая сводка по делу. Стоимость — четыре трудодня.

Четыре. Из семи. Я аж поморщился. Тушите свет, граждане, — ещё пара таких запросов, и я банкрот, буду милостыню на паперти просить.

«Плачу», — обречённо согласился я.

Кошелёк: 7 → 3. И развернулась сводка:

Статус дела «Клубок» (оперативная обстановка).

Фаза: массовые аресты, «слуховой» этап. Следственный аппарат перегружен: задержанных больше, чем следствие способно оперативно обработать. Кремлёвская обслуга, библиотека, комендатура, телефонная станция — сотни фигурантов и свидетелей. Приоритет отдан «крупным» линиям (комендатура, связь Каменева).

Холодкова В.: в разработке, показания получены, но пока не «расписаны» вглубь по контактам — руки не доходят.

Строева О. А.: в списках свидетелей второй очереди. Вероятность вызова на текущий момент — низкая (следствие зашивается). Динамика: нарастающая. По мере «расшивки» показаний Холодковой — вызов станет вероятен. Горизонт: ближайшие дни.

Особое обстоятельство: Строева — штатный сотрудник ЛСУК. Вызов/задержание сотрудника Лечсанупра требует уведомления главврача и куратора управления от НКВД. Наиболее вероятный сценарий вызова — через место службы, официально.

Я выдохнул. Уже легче.

— Ну вот что, — сказал я Ольге. — Пока не так страшно, как кажется. Следствие скорее всего уже захлебнулось: нахватали столько, что не успевают разгребать. Ты — свидетель второй очереди, вызов пока маловероятен. — Я поднял палец. — Пока. Дальше будет хуже, но у нас есть время. Немного, но есть.

— Откуда ты это всё зна... — начала она и махнула рукой. — Не спрашиваю. По службе?

— Да. И ещё, — я качнул головой. — Ты не уборщица, за которой можно тихо приехать ночью. Ты спецсотрудница ЛСУК. Тебя так просто, из-под полы, не заберут — нужно уведомить главврача и вашего куратора от органов. Значит, если за тобой придут — придут официально, на работу, днём, с бумагой. Дома, ночью, без предупреждения — почти наверняка нет.

— Я верю тебе! — Оля закусила губу, поправила прядь волос. Опять покраснела.

— Давай на всякий случай ещё раз прогоним репетицию допроса, — сказал я. — Просто чтобы у тебя от зубов отскакивало. Готова?

Мы прогнали. Коротко, я называл ловушку — она отбивала формулой. «Подтверждаете, что Холодкова передавала клевету?» — «Такого разговора не помню». «Дежурство было?» — «Было, по графику, о чём говорили — не помню». «А по-хорошему, вы же ей не навредите...» — «Не помню такого разговора». Отскакивало. Она отвечала уже на автомате, ровно, скучно, правильно — выучила. Система, к слову, за этот прогон не дала ни трудодня, ни ачивки — видно, повтор не в счёт, плати новизной. Жадина.

— Молодец, — сказал я, когда мы закончили. — Вот так и держись. Скучно, ровно, как заезженная пластинка.

— Как пластинка, — эхом повторила она.

И замолчала. И я замолчал. Потому что «допрос» кончился, а мы всё сидели близко, друг к другу вполоборота, и я вдруг остро почувствовал, что она — вот, рядом, в ночнушке, распахнутом у горла, с ещё сонным теплом, и что вчерашнее — не сон и не разовое, а вот оно, продолжается, стоит только протянуть руку.

И я протянул. Положил ладонь ей на колено — поверх сорочки, тёплое сквозь тонкую ткань. Она вздрогнула, но не отстранилась — только посмотрела на меня, и глаза потемнели. Я повёл рукой выше, медленно, вдоль бедра, задирая подол, и сорочка поползла, сминаясь.

— Витя... — выдохнула она, и щёки залились краской, и она поймала мою руку своей — не останавливая, а будто не веря. — Погоди... сейчас же утро, светло...

— Ну и пусть, — сказал я и потянул сорочку вверх, через голову.

Она подняла руки — покорно и стыдливо разом, — и тонкая ткань соскользнула, и Ольга осталась передо мной в утреннем сером свете, пряча взгляд, прикрываясь ладонью, — и оттого ещё желаннее...

***

Следующие два дня выпали из времени.

Мы отсыпались, любились до одури… Ну и отъедались. Ольгина квартира, как выяснилось, была рогом изобилия посреди голодноватой Москвы: холодный шкаф между рам был полон, кремлевские врачи неплохо так снабжались. По высшей категории. Мы валялись, болтали ни о чём, снова любили друг друга — уже без вчерашней стеснительной оглядки, всё смелее, всё бесстыдней. Ольга оттаяла, разрумянилась, смеялась чаще; я ловил себя на том, что и сам смеюсь, и что мне тут, чёрт побери, хорошо — по-настоящему, не как тестеру, а как человеку.

Здоровье в углу зрения тихо ползло вверх: 4... 5... к концу второго дня — 6. Рана затягивалась, плечо слушалось почти как родное. Регенерация: ускоренная (покой, питание, уход). Уход, ага. Хороший тут уход, ведомственный.

На третье утро Ольга засобиралась.

— Продукты кончаются, — сказала она, закалывая волосы перед зеркалом. — Ты меня, обжора, за два дня объел подчистую. — Она улыбнулась мне в отражении. — Схожу в распределитель, потом на рынок забегу. К обеду вернусь. Сиди тихо, не геройствуй, к окну не подходи.

— Слушаюсь, товарищ старший врач. А на работу тебе когда?

— Вечером на сутки заступаю.

Она ушла, щёлкнув замком, а я, оставшись один, сел за дело.

Пора было отрабатывать морковку. Рыжую такую, с третьим размером груди. Я разложил на столе бумагу, обмакнул перо и сразу поставил кляксу. Тут надо приноровится. Чернила, промокашка… И почерк! Свой оставлять нельзя ни в коем случае: письмо — это улика, а графологи и сейчас не лаптем щи хлебают. Значит — маскировать. Я переложил ручку в левую, непривычную руку и стал выводить буквы медленно, коряво, печатными квадратными литерами, как выводит малограмотный человек, старательно и с нажимом. Вышло уродливо, зато неузнаваемо — и, что важно, правильно по легенде: так и должен писать тот, от чьего имени я решил сочинять.

А сочинять я решил от имени крестьянина. Колхозника-передовика, ударника из какого-нибудь дальнего края — Рязанщины, положим. Таким письмам сейчас цена особая: рабоче-крестьянское государство, глас народа из глубинки, мозолистая рука тянется к Основному закону. Письмо профессора затеряется среди тысяч, а вот когда простой колхозник, коряво и от души, предлагает мудрые вещи — это же готовая передовица, это они сами наверх понесут, умиляясь и восторгаясь. Форма важна не меньше содержания. Иногда важнее.

«Пишет вам колхозник-ударник артели "Красный пахарь" Рязанской области...» — квадратные буквы ложились одна к одной, кривоватые, старательные. Я вживался в роль: писал простыми словами, с оборотами попроще, но идеи вкладывал те самые — выверенные, точные, ложащиеся в вектор, как патрон в патронник. Что социализм у нас, товарищи, в основном построен, эксплуататора нету, и надо это в законе прописать. Что выбирать в Советы надо всем поровну и прямо, тайным голосованием, потому как народ дорос и достоин доверия. Что труд у нас право и честь, и отдых тоже право… Вписал и про право наций на самоопределений (привет балтийским лимитрофам) и про то, что земли, занимаемые колхозами, надо бы закрепить за ними в бесплатное и бессрочное пользование, то есть навечно. Я вёл эти мысли крестьянской рукой, оборачивая мудрёное в простое, и чувствовал, как оно складывается — ладно, убедительно, в самую точку.

Интерфейс мигнул, когда я ставил последнюю кривую точку:

Достижение: «Каллиграф». Освоено изменение почерка / стилизация письма. Уровень 1. +2 трудодня.

Поздравляем! Общий уровень повышен. Иван («Алекс»): уровень 3.

Уровень три. Я хмыкнул. Растём. За побеги, кастеты и подделки — растём быстро, за это в «Красном коде» не скупятся. Кошелёк потолстел на пару трудодней, и жаба одобрительно квакнула из-за плинтуса.

Я перечитал письмо, сложил его вчетверо, упаковал в конверт, пачка которых вместе с марками лежала у Ольги на трюмо.

Глава 16

Строева вернулась — раскрасневшаяся с мороза, запорошённая, с двумя тяжёлыми кошёлками, от которых пахло стужей и снедью.

— Помогай, нахлебник, — весело скомандовала она, и я кинулся разбирать.

Кошёлки были — загляденье. Из распределителя она принесла всё то, чего простая Москва не видала месяцами: кусок хорошей телятины и говядину на бульон, крынку жёлтого сливочного масла, десяток яиц, обёрнутых в бумагу, белую пшеничную муку, настоящий грузинский чай в жестяной коробке, кулёк сахару, плитку шоколада — «это нам к чаю, я заслужила» — и, роскошь из роскошей, три мандарина, круглых, тяжёлых, невозможно ярких на фоне серой зимы. А с рынка, со Смоленского, куда забежала следом, — то, что в казённом снабжении не сыщешь: горшочек густой сметаны, в которой ложка стояла, творог, мороженую птицу и связку сушёных грибов на суп.

— На рынке, конечно, дерут, — приговаривала она, разбирая, — но сметана там… сам попробуешь. Наши все на Смоленский бегают, что бы там ни говорили про частника. Качество — не чета магазинному.

Я держал в руках мандарин — холодный, тугой, пахнущий Новым годом из другой жизни, — и думал, что вот эта женщина, которая только что притащила мне с мороза телятину и сметану, должна будет пойти и вбросить фейковое письмо в почтовый ящик. А что если ее отследят как-то? Может самому? Нет, пока рано, подожду, пока накал росыскных мероприятия не спадет.

— Ты чего застыл? — Ольга отобрала у меня мандарин. — Мой руки, обедать будем.

***

Утром меня разбудило уведомление — тихое, деликатное звяканье прямо в голове.

Событие «Основной закон»: ваше предложение зарегистрировано. Форма подачи: письмо в конституционную комиссию. Участие подтверждено. Статус: на рассмотрении в общем потоке. Ожидайте оценки по мере обсуждения.

Ольга, значит, кинула. Молодец. Я мысленно поблагодарил её и потянулся под одеялом. Место рядом было пустым — она ушла на дежурство еще ночью. Теперь колесо закрутилось: где-то там, в потоке из тысяч писем, лежало моё, с квадратными буквами и “крестьянской мудростью” из будущего. Оставалось ждать.

Я поднялся, позёвывая, побрёл умываться. Плечо почти не ныло — здоровье держалось на шести, тело слушалось. В ванной, ополаскиваясь холодной водой (титан топить ради умывания я поленился), заметил свою одежду — и замер. Всё было перестирано. Рубаха, бельё — чистые, отглаженные, сложенные стопкой. А полушубок висел на крючке, и то место на рукаве, где пуля вырвала клок, было аккуратно, мелким стежком, заштопано, а бурое пятно застирано так, что почти сошло.

У меня что-то сжалось в груди. Вот так, стежок за стежком, Ольга пришивала себя ко мне. Уйти от нее будет теперь сложно.

Длинный, резкий звонок в дверь разрезал тишину.

Я подпрыгнул. Сердце ухнуло в пятки, одним движением метнулся к дивану, выхватил из-под подушки ТТ, передёрнул... нет, тихо, тихо. Прижался к стене у двери, выждал. Звонок повторился — настойчивый, долгий. Я подкрался к глазку, глянул.

На площадке стояла тётка. Немолодая, простоволосая, в накинутом поверх ночной рубахи фланелевом халате, с папильотками в волосах. Соседка? Над ней услужливо всплыло:

ЗИНАИДА ПРОКОФЬЕВНА. Уровень 2. [соседка по площадке] · [склонность: любопытство, склочность]

— Оль, а Оль! — Она забарабанила снова, приложила ухо к двери. — Дома ты? Я ж слышу, вода шумела! Оль, займи соли, а? До магазину бежать неохота, я тебе завтра отдам!

Я застыл, вжавшись в стену, не дыша, с пистолетом в опущенной руке. Только не шевелиться. Только не скрипнуть половицей. Соседка — это глаза и уши, это первейший осведомитель в любом доме; учует, что у одинокой Ольги кто-то есть, — и пойдёт чесать языком по всему подъезду, а там и до участкового недалеко. А то и сразу, минуя языки, наберёт куда надо: гражданка, тут у соседки мужчина прячется, подозрительный...

— От же ж, — донеслось из-за двери. — Померещилось, что ль. — Зинаида Прокофьевна потопталась, подёргала ручку — заперто, — фыркнула обиженно: — Ходят тут, воду льют, а соли не допросишься. Тьфу. — И, шаркая тапками, убралась к себе.

Я выдохнул только когда за ней хлопнула дверь. Разжал побелевшие пальцы на рукояти. Вот тебе и тихая жизнь. Один длинный звонок — и полная боевая, с пистолетом и адреналиновым штормом. Так и поседеть недолго в неполные девятнадцать.

Есть захотелось зверски — на нервах. Я разбил на сковородку три яйца, кинул хлеба на масле, сжарил глазунью и умял её прямо со сковороды, запивая вчерашним чаем. И, жуя, думал.

Думать было о чём. Денег — ноль. Точнее, трудодней в кошельке кот наплакал, а когда по эвенту капнет — и капнет ли вообще — бабушка надвое сказала. Сотни игроков по всей стране сейчас строчат письма в ту же комиссию; вдруг кто-то из них влезет с теми же идеями раньше меня, перехватит награду, а мне — шиш, «предложение неоригинально»? На эвент надежда была, но зыбкая. А жить, лечиться, прятаться — надо сейчас.

Оставался квест. «Наследство». Червонцы, зарытые отцом под Тайницкой башней. Золото, которое лежит и ждёт, — в пятнадцати минутах ходьбы и в миллионе вёрст недосягаемости. Соваться к Кремлю с моим лицом на каждой ориентировке — самоубийство. Значит, первым делом — физиономия. Меня должны перестать узнавать.

Я пошёл к зеркалу разбираться с внешностью.

Щетина за эти дни оформилась, мощно так вылезла — уже неплохо. Я порылся в комоде, нашёл Ольгины очки для чтения — простые, в тонкой оправе. Нацепил. Хмыкнул. Из зеркала на меня смотрел кто-то другой — заросший, очкастый, старше своих лет, похожий на студента-заочника или мелкого совслужащего. Уже не мальчишка из ориентировки. А если ещё и волосы... Парень в розыске — темноволосый, с шевелюрой. Обрить бы под ёжик — вообще другой человек.

В парикмахерскую нельзя — там разговоры, там мастер запомнит, там на стене та самая ориентировка висит, поди. Значит, сам.

Под раковиной, в жестянке с всякой всячиной, нашлась ручная машинка для стрижки — старая, с винтиком, из тех, что дёргают волосы не хуже, чем стригут. Видно, осталась от мужа. Я пристроил у зеркала второе, ручное, зеркальце, изловчился — и пошёл кромсать себя сам, одной здоровой рукой, вслепую с затылка.

Вышло — страшно смотреть. Машинка драла, застревала, оставляла проплешины и лесенки; затылок я вообще не видел и стриг наугад. Через десять минут из зеркала пялился на меня форменный оборванец после тифа: клочья, ступеньки, где-то под ноль, где-то торчком. Я плюнул — не было печали, купила баба порося…

— Ладно, — сказал я вслух себе. — Ольга с дежурства вернётся — подровняет. Ей не привыкать, врач.

И только я это подумал — про Ольгу, про дежурство, — как в голове звякнуло. Пуш.

Задание «Выпасть из Клубка» — ВЫПОЛНЕНО. Свидетель О. Строева вызвана на допрос и отпущена без изменения статуса. Показания даны в рамках подготовленной линии. Перевода в статус обвиняемой не последовало. Оценка исполнения: высокая. Награда: 40 трудодней. Достижение: «Суфлёр» (+5 трудодней).

Я сел на край ванны, сжимая машинку, и перечитал.

Вызвана. Отпущена. Без изменения статуса.

Значит загребли ее. Пока я тут стриг себя наголо и прятался от соседки с солью, Ольгу сегодня вызвали на допрос. И её отпустили!

Значит, всё позади — на этот раз. Значит, она едет домой.

Ко мне.

***

Ольга вернулась под вечер — я услышал замок и рванулся навстречу, и она вошла, и остановилась на пороге, и уставилась на меня.

— Господи, — сказала она. — Что ты с собой сделал?!

Я и забыл про свою стрижку. Провёл рукой по обкромсанному затылку.

— Маскировался.

— Это не маскировка, это как будто тебя корова языком... — Она покачала головой, тяжело села на стул в прихожей, стянула с головы платок.

— Всю колотит!

— Допрашивали?

— Да, прямо с утра вызвали, через главврача, как ты и сказал.

Я подошел ближе, Ольга уткнулась мне в рубашку, обняла. Впрочем, не заплакала, только тяжело вздохнула. Раз, другой

— Ты держись, ты уже дома, — сказал я, гладя её по волосам. — Рассказывай.

Я помог ей раздется, усадил её на кухне, налил чаю. И она рассказала.

Всё было почти так, как я ей нарисовал, — и оттого, сказала она, было чуть-чуть не так страшно: она узнавала ходы. Её продержали в приёмной три часа — просто на стуле, ни воды, ни слова, чтобы извелась. Потом кабинет, следователь — немолодой, вежливый, усталый. Сначала долго, нудно, про анкету: где родилась, кто отец, кто муж, где работала, — она отвечала ровно, как я учил, по фактам, коротко. Потом пошло про Веру. «Холодкова показала, что делилась с вами известными ей сведениями о смерти супруги товарища Сталина. Подтверждаете?»

— И я, — Ольга подняла на меня глаза, — я сказала, как ты велел. Что мы с Верой знакомы, работаем вместе, общались, а вот такого разговора — не помню. Вера много говорит, обо всём подряд, за чаем. Если бы при мне звучало подобное — я бы прекратила.

— И что он?

— А он... — Она поёжилась. — Он начал по-доброму. Ласково так: «Ольга Андреевна, ну что вы, мы же понимаем, вы человек проверенный, вдова героя, вам эта Холодкова никто, подтвердите — и идите домой, к вам никаких претензий, ей вы уже не навредите»... И знаешь, меня повело. Я чуть было... У меня уже вертелось на языке — ну да, что-то она такое болтала, я не вслушивалась. И тут я прямо тебя услышала. Твой голос. И я — как заново: не помню такого разговора. И ещё раз. И ещё. Как пластинка.

— Умница, — тихо сказал я. — Это самый опасный был момент. Добрый следователь.

— Он раза четыре заходил, — кивнула она. — То ласково, то вдруг стукнет ладонью, накричит: «Вы понимаете, где находитесь? Вы соучастница!» Я аж подпрыгнула. А потом опять по-доброму. И протокол этот... — Она сжала губы. — Он написал: «Строева не отрицает, что Холодкова высказывала при ней измышления». Дал подписать. А я вспомнила, как ты меня носом тыкал, — прочитала. И говорю: я такого не показывала, я показывала, что не помню, впишите как есть. Он поморщился, но переписал. Я каждую строчку прочла, три раза. Где «не отрицает» — требовала «не подтверждает».

Она перевела дух.

— Продержал часов пять. Под конец уже сам устал, махнул рукой: подписку о невыезде — и свободна пока. «Пока», — сказал. И отпустил.

— Бил? — спросил я тихо. Я должен был знать.

— Нет. — Она мотнула головой. — Нет, что ты. Кричал, пугал, стращал лагерем... Но пальцем не тронул. Я же свидетель, да ещё из управления.

Она замолчала, глядя в чашку. А я сидел рядом, обнимал её за плечо — и внутри у меня медленно, холодно затягивался узел.

Она отбилась. Сегодня. Но я-то знал цену этому «пока». Кремлёвское дело только разгонялось — оно будет катиться ещё месяцы, обрастать арестами, показаниями, оговорами. Вера на своих допросах ещё не раз назовёт Ольгу — под нажимом, от страха, от измора. Подписка о невыезде — это флажок «на контроле». Один раз пронесло, но нить не оборвана, она только надрезана. Рано или поздно её выдернут снова — и в следующий раз следователь может попасться не усталый и вежливый, а голодный до новых званий.

Наша защита сработала, но теперь нужна новая оборонная стратегия. Ольгу надо было вывести из-под удара насовсем. Сделать так, чтобы её стало нельзя трогать.

И тут меня осенило.

Дело государственной важности! То, над чем трясётся сама власть, что на личном контроле у верхов. Человека, занятого таким делом, не таскают на допросы по пустякам — за него держатся, его берегут, у него “бронь”. Дай Ольге такое дело — и никакой следователь её не достанут: не разрешат.

Какое дело? Что может кремлёвский врач принести государству такого, чтобы за неё стали трястись на самом верху?

А я уж знал — что. Я же из будущего, чёрт побери. Я знал вещь, которая через несколько лет спасёт миллионы жизней и станет стратегическим ресурсом, важнее танков. Вещь, которой здесь ещё нет. Лекарство, которое остановит смерть от заражения крови, от пневмонии, от ран, — то самое, которого не хватило её отцу в тифозном бараке.

Антибиотики. Пенициллин.

Вот оно. Дать Ольге пенициллин — не спрятать её, а поднять так высоко, чтобы снизу было не достать.

Я дождался, пока она уснёт — вымотанная, наконец успокоившаяся у меня под боком, — тихо выбрался обратно на кухню и вызвал Тима.

«Справку. Полную. Пенициллин: что это, кто открыл, как получить. От начала до готового лекарства. Максимально подробно, практически — чтобы можно было воспроизвести».

— Запрос обширный. Категория: опережающие технологии. Стоимость по объёму и глубине — двенадцать трудодней.

Дорого. Но теперь у меня было чем платить — спасибо квесту.

«Плачу».

И развернулась справка — длинная, обстоятельная, я читал, затаив дыхание:

СПРАВКА. Пенициллин: история, биология, технология получения.

СУТЬ. Пенициллин — вещество, вырабатываемое плесневым грибком рода Penicillium, способное убивать бактерии (стрептококки, стафилококки, пневмококки, возбудителей раневых инфекций, сепсиса). Первый в истории антибиотик.

ХРОНОЛОГИЯ:

— 1928, Лондон: Александр Флеминг случайно замечает, что плесень Penicillium notatum, попавшая на чашку с культурой стафилококка, растворяет вокруг себя колонии бактерий. Публикует наблюдение (1929), но выделить и стабилизировать вещество не может; открытие лежит без движения почти десять лет.

— 1938–1940, Оксфорд: Говард Флори и Эрнст Чейн возвращаются к работе Флеминга, выделяют и очищают пенициллин, доказывают лечебное действие на мышах, затем на людях.

— 1941–1943, США: промышленное производство. Ключевые прорывы: (1) переход на более продуктивный штамм — Penicillium chrysogenum, найденный на гнилой дыне на рынке в Пеории; (2) выращивание не на поверхности, а в глубинной ферментации в танках; (3) питательная среда на кукурузном экстракте (corn steep liquor), резко поднявшая выход. К концу войны пенициллин спасает тысячи раненых.

— СССР: свой пенициллин («крустозин») получит Зинаида Ермольева в 1942 году, из отечественного штамма Penicillium crustosum, в условиях войны.

ТЕХНОЛОГИЯ (принцип, воспроизводимо).

Штамм. Нужна продуктивная плесень рода Penicillium (сине-зелёная плесень на хлебе, цитрусовых, дынях). Разные штаммы дают разный выход; лучшие отбирают перебором природных изолятов.Культивирование. Грибок выращивают на жидкой питательной среде (сахара + источник азота; резкое улучшение даёт кукурузный экстракт). Первоначально — поверхностный рост в плоских сосудах; продуктивнее — глубинная ферментация с аэрацией.Выделение. Действующее вещество — в культуральной жидкости, а не в самой плесени. Жидкость фильтруют, отделяя грибок. Пенициллин нестабилен, боится тепла и кислот — работать на холоде, быстро.Очистка. Экстракция органическим растворителем при низкой температуре и точном pH, затем перевод в устойчивую соль. Сушка (в идеале — вымораживание, лиофилизация) даёт сухой порошок, который можно хранить и дозировать.Контроль. Активность проверяют по зоне подавления роста бактерий на чашке (метод Флеминга) — примитивно, но работает.

ГЛАВНАЯ ТРУДНОСТЬ. Не открыть — а очистить и наработать в количестве. Само наблюдение «плесень убивает микробов» доступно и сейчас. Ценность — в стабильном продуктивном штамме, среде, методе выделения чистого вещества и его сохранения. Тот, кто это пройдёт, получит стратегический ресурс.

Я дочитал и долго сидел в темноте.

Вот оно. Всё разложено по полочкам — что, откуда, как. То, на что у Флори с Чейном ушли годы, у меня лежало готовым конспектом за двенадцать трудодней. Оставалось «всего ничего»: превратить этот конспект в реальную плесень в реальной колбе — руками Ольги. И подать это так, чтобы вокруг неё выросла броня, а не чтобы её взяли за «где достала, откуда знаешь, кто научил».

Второе, я уже чувствовал, будет потруднее первого.

За стеной тихо дышала Ольга. Спящая, тёплая, отбившаяся сегодня от следователя моей наукой, — и не знающая ещё, что я собираюсь вложить ей в руки то, что либо спасёт её, либо погубит вернее любого доноса.

Глава 17

Я дождался утра, когда Ольга, намыв свои красоты в ванной и напившись кофе, немного отошла от вчерашнего. Усадил напротив, взял её руки в свои.

— Оля. Мне надо с тобой серьёзно поговорить.

Она насторожилась.

— Я не могу прятаться у тебя вечно. Это опасно — для нас обоих, но для тебя вдвойне. И вчерашнее... — я сжал её пальцы, — вчерашний допрос явно не последний. Ты отбилась, умница, но “Клубок” — это оперативное название дела — катится дальше. Вера ещё не раз тебя назовёт. Кто-то донесёт, кто-то оговорит на допросе. Тебя вызовут снова. И снова. Тебя нужно защитить. По-настоящему.

— Да как? — тихо сказала она. — От этого разве защитишься?

— Защитишься. — Я подобрался. Начиналось самое тонкое. — Ты же знаешь, что мой отдел курирует кремлёвские лечебные заведения?

— Знаю, ты говорил.

— Так вот. К нам иногда приходят на отзыв данные внешней разведки. Открытия, изобретения, которые могут иметь оборонное значение… Мы оцениваем: стоит гоняться за ними или нет. — Я говорил ровно, буднично, как о рутине. — И недавно мне попала в руки одна справка. Про лечебное значение плесеней. Ты слышала про пенициллин?

— Пеницил... нет. — Она нахмурилась. — Что это?

И я стал пересказывать прочитанное. Про то, как в двадцать восьмом году в Лондоне английский врач Флеминг случайно заметил: плесень, попавшая в чашку с культурой стафилококка, растворила вокруг себя колонии бактерий — убила микробов. Про то, что он опубликовал наблюдение — и на этом всё заглохло, почти десять лет никто не подхватил, лежит в старых журналах мёртвым грузом. Про то, что вещество из этой плесени способно убивать заразу изнутри — сепсис, воспаление лёгких, раневые инфекции, гангрену, — то, перед чем медицина сейчас бессильна, от чего люди мрут пачками.

Ольга слушала, и я видел, как в ней просыпается врач — недоверие сменялось острым, профессиональным вниманием.

— Главная трудность, — продолжал я, — не открыть, а получить. Само вещество нестабильно, его надо выделить из культуральной жидкости, очистить, высушить в порошок — и найти правильную плесень, самую продуктивную, потому что разные дают разный выход. Нужен штамм, нужна питательная среда, нужен метод выделения на холоде, при точной кислотности... — Я выложил ей суть: поверхностный рост, потом глубинный, среда побогаче, отбор культур перебором, проверка по зоне подавления роста на чашке. — И вот по разведданным похоже, что на Западе к решению этой задачи уже подобрались вплотную. Пара-тройка лет — и у них будет лекарство, которого нет ни у кого. Стратегический ресурс. Важнее танков.

Я замолчал, дал ей переварить. И сказал главное:

— Оля. Если бы ты — в инициативном порядке, сама — занялась в ЛСУК плесенями и пенициллином, то это стало бы хорошей защитой. Найди в научной библиотеке статью Флеминга, сделай перевод. Для начальства — ты подумываешь о кандидатской, в области лечебных плесеней. Ты понимаешь, кем ты станешь?

Она молчала долго. Врач в ней уже считал, прикидывал, загорался — я это видел, — но человек, наученный этим временем, сопротивлялся.

— Погоди, — сказала она медленно. — А это точно работает? Не выдумка? Плесень лечит? Звучит как знахарство, как бабкины припарки.

— Работает. — Я сказал это твёрдо, глядя ей в глаза. — И оборонное значение — огромное. Ты подумай: война. Сколько людей на войне умирает не от самой пули, а потом — от заражения раны, от гангрены, от воспаления? Больше, чем в бою. А тут — лекарство, которое это все останавливает. Если ты соберёшь статистику, докажешь на больных, что оно вытаскивает безнадёжных, — тебя военные на руках носить будут.

— У нас в ЛСУК есть своя лаборатория, — проговорила она, уже вслух думая, уже втягиваясь. — Руководство поощряет исследования, у нас люди диссертации защищают, есть кандидаты, доктора наук... Инициативную научную работу мне бы разрешили, это даже приветствуется... — Она осеклась, и в глазах мелькнул испуг. — Но, Витя. Если из этого что-то выйдет — это же сразу засекретят. Оборонное, ты сам сказал. Всё под гриф, под наблюдение, глаз не спустят...

— Оля. — Я улыбнулся. — Так это же и есть спасение. Ты не поняла? Засекретят — значит, ты станешь секретоносителем государственной важности. А такого человека, который тащит стратегический оборонный проект, на личном контроле у верхов, — кто ж посмеет таскать по допросам из-за болтовни какой-то Верочки за чаем? Тебя будут беречь пуще глаза, может даже охрану приставят. Ведь это пенициллин сможет вылечить какой-нибудь смертельный сепсис у кремлевского начальства. Они не дураки, мигом поймут это. И никакой следователь к тебе на километр не подойдет. — Я сжал её руки. — Тебя нельзя спрятать от органов. Но тебя можно сделать неприкосновенной. Вот так.

Она смотрела на меня — и я видел, как в ней всё это складывается: страх отступает, азарт разгорается, а поверх — то самое, личное, о чём она не говорила, но что я знал из справки. Отец, сгоревший в тифозном бараке…

— Лекарство от заражения, — тихо сказала она. — От сепсиса. — И я понял, что она думает о том же. — Если бы такое было раньше... сколько бы...

Она не договорила. Помолчала. А потом подняла на меня глаза — уже другие, решившиеся.

— Хорошо, — сказала она. — Я попробую. Расскажи всё, что знаешь. Всё, до последней мелочи.

И в тот же миг у меня в голове звякнуло — сильно, торжественно, как не звякало ещё ни разу.

Квест: «Плесень, что спасёт мир». Тип: прогрессорский, долгосрочный, сюжетообразующий. Цель: помочь О. Строевой разработать методику получения пенициллина в условиях ЛСУК. Значение: оборонное. Историческое опережение: ~7 лет. Награда: значительная (масштабируется по результату). Побочный эффект: рост внимания органов [нарастающий].

А следом, не дав опомниться, — второе, ослепительно:

За начало прогрессорского проекта планетарного значения начислен единовременный бонус развития. Доступно освоение спецнавыка (начальный уровень) — 1 из 3: — «Радиодело» (приём/передача, основы аппаратуры) — «Шифрование» (коды, тайнопись, работа с шифрами) — «Иностранный язык» (на выбор любой, начальный уровень) Решение окончательное.

Я уставился на три строчки. Язык? Английским я и так худо-бедно владею. Два курса института, плюс сколько в школе долбился с ним. Может немецкий взять? Очень полезен будет скоро. Шифрование?

И вдруг сам не понимаю почему, я подтверждаю радиодело! Почему? Зачем?

Освоено: «Радиодело», ур. 1, азбука Морзе, работа на ключе, базовое обслуживание радиостанции. Выбор зафиксирован.

Зачем — я не знал. Но почему-то от этого выбора по спине прошёл холодок, будто я сделал не ход в игре, а что-то куда большее. Будто где-то далеко, в закадровой темноте, кто-то удовлетворённо кивнул.

Я тряхнул головой. Показалось.

— Ну что ж, — сказал я Ольге, и голос у меня был бодрый, а внутри всё ещё стоял этот холодок. — Слушай внимательно. Начнём с самого начала. С того, где вообще берётся правильная плесень.

***

Покинуть квартиру я решился на восьмой день.

За неделю с лишним у Ольги я оброс уже хорошей такой щетиной, морозы спали, можно было надеть вместо шапки кепку, что осталась в вещах мужа Строевой. Она похоже вообще ничего не выкидывала и не раздавала после его смерти…

Прибавить очки, короткую стрижку и я вообще не походил на свои ориентировки. Одну из которых даже вывесили рядом с подъездом дома. О чем Ольга мне с нервным смешком сообщила еще вчера. Я проверил себя в зеркале раз десять. Мать родная, и та бы усомнилась.

Ольга ушла на суточное дежурство, и меня наконец отпустило то, что держало восемь дней взаперти: страх и осторожность. Пора было выйти. Осмотреться. Понять, в каком городе я, вообще-то, живу и если что, умираю.

Я вышел — и город принял меня оттепелью.

Февраль предал зиму и потянулся к теплу. Снег осел, набряк, посерел; с крыш капало, звенело, тянулись первые робкие сосульки; под ногами хлюпала каша из снега и талой воды, и дворники — их была тьма, в фартуках, с бляхами, с деревянными скребками — сгоняли эту кашу к обочинам, скалывали лёд, посыпали песком. Пахло уже не морозом, а мокрым деревом, дымом, конским навозом и откуда-то — печёным хлебом. Небо висело низкое, сизое, но не давящее, а какое-то обещающее. Москва оттаивала.

Сначала я просто гулял. Кругами, приучая себя к улице, к тому, что на меня не оборачиваются. И действительно — не оборачивались. Я растворился в толпе, стал одним из сотен спешащих, серых, озабоченных людей, и это ощущение невидимости было почти головокружительным после недели за запертой дверью.

Город был другой. Не тот, из панорамы с крыши, — тот был картинкой, а этот жил, толкался, дышал мне в лицо. Улицы кишели народом. Ломовые извозчики везли на телегах какие-то бочки и ящики; редкие автомобили — чёрные «эмки», грузовички-полуторки — расталкивали толпу гудками. По мостовой, звеня, катили трамваи, и вот в них я и полез — прокатиться, поглядеть, погреться.

В трамвае была давка — плотная, тёплая, пахнущая мокрой одеждой, махоркой и потом. Меня стиснули со всех сторон, притёрли к какой-то бабе с кошёлкой, к деду в треухе, к парню в форменной фуражке — я весь подобрался, но фуражка оказалась почтовой, не той. Кондукторша в толстом платке протискивалась, крутила катушку с билетами: «Граждане, оплачиваем проезд, не задерживаем!» Я сунул ей мелочь из Ивановых денег, взял билетик, и это было странно и остро — вот так, буднично, купить трамвайный билет.

И тут я начал играть в новую игру. Смотреть статы.

Раньше, в бегах, мне было не до того — уровни вспыхивали сами, когда важно. А теперь, в безопасности толпы, я стал приглядываться нарочно, тренироваться. Скользил взглядом по лицам — и над каждым, стоило сосредоточиться, проступала бледная строчка. Баба с кошёлкой — уровень 1, домохозяйка. Дед в треухе — уровень 2, сторож какой-то. Парень с почтовой сумкой — уровень 2. Работяга в промасленной телогрейке — уровень 3. Гражданин в приличном пальто и шляпе, с портфелем, читавший на ходу газету, — уровень 4, служащий поважнее. Уровни плавали над людьми, как ценники, и я, катясь в битком набитом трамвае, вдруг понял, что вижу этот город насквозь — не лица, а места в иерархии, вес каждого в огромной машине. Жутковатое зрение. Но полезное.

Я вылез в центре и пошёл к Кремлю — тянуло туда, как магнитом. Там же всё: и башня с отцовским золотом, и кабинет из моего сна, и человек с рябым лицом, c которым я собирался — страшно выговорить — войти в контакт. Как именно, пока сам не представлял.

Глава 18

Кремль возвышался над рекой, огромный, тёмно-красный, подтаявший по краям, как всё вокруг. Я обошёл его понизу, вдоль стен, вдоль набережной. У ворот — Спасских, Боровицких — стояли часовые: красноармейцы в шинелях, с винтовками, при штыках. Над ними я скользнул взглядом — уровни 3, 4, крепкие, но не запредельные. А вот дальше, за стеной, за зубцами, там, где угадывались купола и крыши дворцов, — там мои плашки гасли. Слишком далеко, слишком закрыто. Что там, внутри, — я не видел.

И меня разобрало любопытство — мальчишеское, азартное. А какой статус у него? У Сталина? Какой у него уровень, если у Ягоды сорок семь? Я сосредоточился, уставился на дальние крыши Сената, потянулся взглядом туда, за стены, где — я знал — он сейчас, может, сидит над бумагами, курит трубку...

Плашка мигнула — и рассыпалась. Вместо цифр поплыла рябь, а поверх — служебная строчка:

Объект вне зоны видимости. Идентификация фигур высшего ранга требует навыка “Наблюдатель” и более высокого уровня интеллекта.

Система будто говорила: рано тебе, мелкий, на таких смотреть. Дорасти сперва. Я усмехнулся. Ну качну интеллект — гляну. Дай срок.

Я двинулся дальше вдоль стены — к реке, к тому месту, где над водой поднималась она. Тайницкая.

Приземистая, мощная, с проездной аркой когда-то, теперь заложенной, она стояла над самой набережной. Я прошёл мимо не спеша, руки в карманах, кепка на бровях — обычный прохожий, глазеющий на Кремль, каких тут десятки. А сам зыркал по сторонам, отмечал.

Всё, как говорил отец. Снег вдоль стены счищен, дворники тут не ленятся — подметено, песком присыпано. И — я едва не сбился с шага — люк. Чугунная крышка ливневого колодца, круглая, тяжёлая, у самой стены, чуть в стороне от тратуара. Тот самый. О котором отец хрипел мне в ухо у обоев, в ночь ареста: колодец у ливневки, поднять крышку, спуститься... Вот он, лежит себе на виду, заплывший талой водой по краям, и никто на него не смотрит — люк и люк, мало ли их в городе…

Сердце застучало. Пятнадцать шагов до входа в подземный ход, в конце которого — золото. Я стоял и смотрел на чугунный круг и размышлял. Тут нужен лом отвалить люк, надо готовиться. Просто так заскочить, между делом, не получится.

Срисовал подходы — и пошёл прочь. Эх, жаль нельзя во внутреннем интерфейсе включить внешнюю картинку и сделать скриншоты. Или даже видос записать. Было бы очень удобно. Может предложить доработки в репорте куратору? А почему бы и нет… Пока шел, быстро наговорил послание, тут же отправил.

***

Раз уж вышел к Кремлю, решил прогуляться по Красной площади. Прямо темпоральный турист, разве что гида не хватает... Площадь оказалась пустая.

Я не ожидал, что она такая. В моей реальности тут вечно толчея, селфи, мороженое, ряженые... А сейчас главное место страны лежало передо мной почти безлюдным, продутым февральским ветром. Посредине, ближе к торговым рядам, стояли сани — обычные, ломовые, гружённые сколотым с мостовой грязными глыбами снега, и мохнатая пегая лошадёнка, понуро жевавшая из торбы, лениво поводила ухом. Возница дремал на облучке, сцена прямо из Капитанской дочки Пушкина.

Царские орлы на башнях было видеть непривычно, зато порадовали кремлевские куранты. Как раз 12 часов, полдень. Все стабильно, звонят.

Первым делом меня потянуло к торговым рядам — к ГУМу. По привычке, большое красивое здание с аркадами, там всегда можно погреться, поглазеть на витрины, купить чего пожевать. Есть хотелось — я с утра только чаю выпил с бутербродом, а напешеходил уже прилично. Пирожок бы, или что там у них, — и цены заодно посмотреть, интересно же, почём тут жизнь.

Я сунулся к входу — и обломался. Никакого магазина нет и в помине. Ни витрин, ни прилавков, ни толчеи покупателей. У дверей — вахтёр, за стеклом — казённый полумрак, доски с приказами, спешащие люди с портфелями и пропусками. Совслужащие и конторы — здание магазина отдано под наркоматы и учреждения, тут теперь не торгуют, тут бумаги перекладывают.

Отойдя от ГУМа, я увидел очередь.

Она тянулась вдоль Кремлёвской стены, от Никольской в сторону Мавзолея, — длинная, молчаливая, живая змея из людей. Сотни. Может, тысяча. Стояли по двое, по трое, тихо, терпеливо: рабочие в ватниках, бабы в платках, командиры в шинелях, приезжие крестьяне с котомками, глазеющие вверх, школьники. Очередь к Ленину.

Сам Мавзолей стоял у стены — приземистый, ступенчатый, красно-чёрный гранит, строгий, тяжёлый. Не тот фанерный ящик первых лет — этот, каменный, основательный, простоит сотню лет. Караул у входа — двое красноармейцев со штыками, неподвижные, как истуканы. Над ними — уровни, крепкие, четвёрки. А над самим Мавзолеем...

Я скользнул взглядом по толпе, по стене, по саркофагу — и что-то изменилось в интерфейсе. Не плашка, не текст. Иначе. Воздух вокруг Мавзолея будто загустел, пошёл лёгким свечением — система как-то отмечала это место, придавала ему вес, значимость, которой не было у прочих зданий. Сакральность, отрисованная в коде. И — я не поверил сначала — в углу зрения тихо, по чуть-чуть, поползло вверх Здоровье. Медленно, по десятым долям, будто само место меня подпитывало.

Что за... Я моргнул. Здоровье и правда росло — не от еды, не от отдыха, а просто оттого, что я стоял и смотрел на эту очередь, на этот гранит. Серьезно? Баф от Ленина?!

Любопытство пересилило. Раз тут что-то дают — надо глянуть. Я пристроился в хвост очереди.

Двигались медленно, короткими, редкими шажками. Впереди меня оказалась группа пионеров — подростков, лет по двенадцать-тринадцать, в красных галстуках под расстёгнутыми пальтишками, а с ними учительница: строгая, худая, в темном полушубке с каракулевым воротником, с лицом человека, для которого дисциплина — религия. Она построила своих цыплят по двое и, пока очередь ползла, вполголоса, но чётко их обрабатывала:

— Ребята, подтяните галстуки. Стойте смирно, не переминайтесь. Мы с вами находимся в самом сердце нашей великой Родины. Через несколько минут мы войдём в усыпальницу величайшего гения человечества — Владимира Ильича Ленина.

Дети притихли, заворожённые.

— Помните, с какими мыслями вы должны переступить этот порог. Враг не дремлет, ребята. Вы знаете, что всего два месяца назад подлая рука классового врага оборвала жизнь нашего любимого товарища Кирова. Осколки уничтоженных классов, недобитые троцкисты и зиновьевцы пытаются вставлять палки в колёса нашего социалистического строительства. Ленин всегда учил нас быть бдительными. И сегодня товарищ Сталин, верный продолжатель дела Владимира Ильича, ведёт нас вперёд железной рукой. Глядя в лицо Ленину, каждый из вас должен дать внутреннюю клятву: быть зорким, быть дисциплинированным, учиться только на «хорошо» и «отлично». Ваша плохая отметка, ваша расхлябанность — это радость для врагов революции.

Пионеры серьёзно кивали. Один, конопатый, шмыгнул носом и подтянул галстук с таким лицом, будто и правда клялся. А я стоял за ними и думал: вот она, стальная эпоха, куётся. Прямо тут, в очереди на морозе. Дети, которым «плохая отметка — радость врага», через шесть лет пойдут добровольцами на фронт.

Позади меня переговаривались двое рабочих.

— ...а я говорю, третий раз стою, — бубнил один. — Первый раз в двадцать четвёртом ещё, когда деревянный был. Народу — тьма, давка, мороз лютый. Ленина хоронить пришли — так и не попал тогда, куда там.

— Дак а чего третий-то?

— А тянет, — просто сказал первый. — Не объяснишь. Тянет поглядеть. Вроде живой лежит, а вроде... Сходишь — и на душе яснее. Порядок какой-то.

Порядок. Я усмехнулся про себя. Мёртвый вождь под стеклом даёт живым «порядок на душе». Ну да. А мне вон здоровье капает. Каждому своё от мощей.

Прождав примерно час и наслушавшись разговоров, я порядком заскучал. Здоровье продолжало ползти вверх, даже кушать не хотелось! Чтобы чем-то заняться, я вызвал Тима.

«Справка на семью Синелобовых. Что с ними сейчас. Отец, мать, брат».

— Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей. Стоимость — десять трудодней.

Десять! Опять грабёж.

«Плачу».

Кошелёк: 38 → 28. Справка развернулась.

СПРАВКА. Семья Синелобовых (по состоянию на текущий момент).

Синелобов Алексей Иванович (отец). Содержится во внутренней тюрьме на Лубянке. Ведутся допросы. Вину не признал; показаний на других не даёт, держится. Позиция следствия неизменна: исход дела предрешён, приговор — высшая мера, вопрос времени.

Синелобова Мария Фёдоровна (мать), Синелобов Лев (брат, 13 лет). Находятся в квартире. Наблюдение снято, подготовлено постановление об административной высылке членов семьи как ЧСИР — членов семьи изменника Родины. Направление: Астрахань. Срок исполнения: ближайшие дни.

Я дочитал, выдохнул.

Отца не спасти — это я знал и раньше. Иначе бы игра предложила какой-нибудь квест. А мать с Лёвкой… Высылка в Астрахань не так уж и страшна, устроятся. А я попробую как-то передать им денег. Вот и червонцы пригодятся!

Я снова вызвал Тима.

«Справку. Как легально сдать золото в СССР, какие нужны документы, риски».

— Запрос принят. Стоимость — один трудодень.

Интересно, по какому принципу у них формируется стоимость запросов? Разброс значительный.

«Плачу».

Кошелёк: 28 → 27. И развернулось:

СПРАВКА. Легально сдать золото можно в Торгсине (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами).

ЧТО ЭТО. Государственная сеть магазинов, где у населения официально принимают золото (лом, монеты, изделия), серебро, драгоценности, бриллианты и иностранную валюту в обмен на товары. Создано для получения ценностей у населения в казну. В Москве несколько отделений; крупнейшее — на Смоленской.

ЧТО ДАЮТ. Не деньги. За сданные ценности на руки выдают не рубли, а товарные боны (заборные книжки) на сумму приёма. Отоварить их можно только в магазинах Торгсина — там есть дефицит: мука, сахар, масло, крупа, мануфактура, обувь, консервы. «Живых» рублей не получить: система устроена так, чтобы ценности ушли государству, а взамен — товар.

КУРС (ориентировочно, по приёму золота).

— Принимают по содержанию чистого золота, а не по номиналу монеты. Царский золотой червонец (10 руб., 900-я проба) содержит ~7,74 г чистого золота.

— Приёмная цена — казённая, около 1 руб. 29 коп. золотом за 1 грамм чистого золота (в «золотых рублях» Торгсина).

— Итог: за один николаевский червонец — порядка 9–10 «торгсиновских» рублей в бонах. Курс невыгодный: реальная теневая цена монеты выше, но за операции на черном рынке — уголовная статья.

ДОКУМЕНТЫ.

— При сдаче ценностей паспорт формально не всегда обязателен для разовой мелкой операции, но приёмщик вправе записать данные сдатчика в квитанцию.

— Крупная или регулярная сдача → фиксируется, данные заносятся. Возможна отметка о происхождении.

— Царская монета вопросов «откуда» на приёмке обычно не вызывает (несут многие).

Вот и ответ, куда можно сдать золото. Заработаю опыта, закрою квест и еще и боны передам матери.

***

Очередь вползла в тень Мавзолея, к чёрному провалу входа. Караульный повёл глазами — я подобрался, но он скользнул по мне равнодушно: небритый очкарик, каких тут сотни. Ступени вниз, в холод, в полумрак.

Внутри было темно, прохладно и очень тихо — тише, чем на площади, тишина давила на уши. Чёрный полированный камень стен, приглушённый красноватый свет. Люди спускались молча, гуськом, сняв шапки; кто-то из баб крестился украдкой — по старой памяти, на всякий случай, хоть тут и не полагалось. Шаги глохли.

И вот — он.

В центре, в стеклянном саркофаге, подсвеченный снизу, лежал Ленин. Маленький, желтоватый, восковой — и до жути похожий на самого себя с портретов, и совсем не похожий на живого человека. Руки вдоль тела, знакомая бородка, прикрытые глаза. Люди проходили мимо по кругу, не задерживаясь, — караульные жестами двигали: не стоять, не стоять, — и в их лицах было всё: благоговение, страх, любопытство, слёзы у одной старухи, круглые глаза у пионеров.

Я поравнялся с саркофагом — и меня накрыло.

Интерфейс полыхнул мягким, тёплым:

Посещён объект высшей идеологической значимости: Мавзолей В. И. Ленина. Получен эффект: «Заряд ленинизма». Интеллект +1 (постоянно). Временный бонус: убедительность в идеологических спорах повышена (48 часов).

Плюс один к Интеллекту. Я аж запнулся на ходу, и караульный шевельнул бровью. Не бесплатная, выходит, экскурсия — платят не деньгами, а вот этим. Мёртвый Ленин прокачал мне мозги на единицу.

Я вызвал статы на ходу, не веря:

Иван («Алекс»). Уровень 3. Интеллект — 5 (было 4; +1 «Заряд ленинизма») Сила — 5 Скорость — 4 Здоровье — 7/9 (подросло у стен Мавзолея) Риск — 4/5

Пятёрка Интеллекта. Здоровье подтянулось до семи — само, от стояния в очереди. Я обалдело смотрел на цифры и чувствовал, как в голове, помимо воли, складывается что-то гладкое, лозунговое: «...верный продолжатель дела Ильича ведёт нас вперёд...» — тьфу ты! Я мотнул головой, отгоняя.

Меня вынесло потоком дальше, к выходу, вверх по ступеням — и я вывалился на свет, на площадь, на февральский воздух, щурясь и моргая.

И понял, что ноги подрагивают.

Не от страха. От... не знаю. От этого места, от мёртвого воскового лица под стеклом, от тысячи людей, идущих к нему как к святыне, от пионеров, клянущихся учиться на «отлично» ради победы над врагом, от собственных мыслей. От всего разом. Я стоял на краю пустой площади, глотал холодный воздух, и меня потряхивало — тонко, изнутри, как после сильного, странного, не своего переживания.

— Ну и аттракцион, — пробормотал я про себя. — Ставим Скайнету пятерку.

Плюс один к Интеллекту, семёрка здоровья и лозунги в голове. Обязательно еще разок загляну к дедушке Ленину за бафом.

Я надвинул кепку, сунул руки в карманы и пошёл обратно — через капающий, оживающий город, мимо трамваев и дворников, к тёплой квартире на Большой Полянке, куда вечером вернётся с дежурства моя красавица.

Глава 19

Решился идти на дело я только девятого февраля.

Два дня ходил вокруг да около, примеривался, тянул. Не трусость — расчёт: соваться к Кремлю без подготовки нельзя, а подготовка требовала того, чего у меня не было, — времени наедине с квартирой и уверенности, что Ольга не вернётся некстати. Девятого всё сошлось: она заступала на сутки, до утра десятого квартира была моя. Ушла затемно, чмокнув меня в щёку и наказав есть суп и не геройствовать. Про «не геройствовать» — это она в точку, конечно. Знала бы куда я собрался...

Инструмент я собрал загодя. Лома у Ольги, ясное дело, не водилось — а вот кочерга от титана, длинная, тяжёлая, с крюком на конце, вполне годилась, как рычаг. И ящик с инструментом, что остался от мужа, — я нашёл его в кладовке ещё давеча: молоток, зубила, долото, стамески, напильники, всё в масле, прибрано хозяйской рукой. Строев, царствие небесное, был мужик обстоятельный. Снова он меня выручал из гроба, вещами: кепкой, машинкой для стрижки, а теперь инструментом. Я даже мысленно его поблагодарил: спасибо, командир, пусть земля или что там у тебя… будет пухом.

Собрал холщовый мешок: кочерга, молоток, долото, стамеска, огарок свечи — фонарика у Ольги не было, спички, тряпьё — обмотать боёк. Дождался глухого часа — за полночь, когда город спит, а до утренней движухи ещё далеко, — надвинул кепку, поднял воротник и вышел.

Москва спала. Оттепель к ночи прихватило морозцем, лужи затянуло ледком, он хрустел под ногами предательски громко. Я не жался к стенам, не прятался, от патруля с собакой не убежишь. Но старался заранее проглядывать улицы вперед, чтобы не натолкнуться на неприятный сюрприз. Ну и сжимал в кармане ТТ. Отобьюсь.

До Кремля дошёл дворами, кружа, проверяясь. У Тайницкой было пусто и черно — фонари редкие, набережная безлюдна.

Я нашел люк, подсунул крюк кочерги под чугунный край, налёг. Крышка немного примёрзла, вросла в лёд. Я давил, кряхтел, сердце колотилось так, что казалось — слышно на стене. Интересно там есть часовые? Засек бы я их по свету фонариков?

Наконец лёд хрустнул, крышка подалась, пошла — я сдвинул её ровно настолько, чтобы протиснуться, не больше. Из чёрной дыры пахнуло сыростью, холодом, стоячей водой. Я сунул ноги в проём, нащупал ржавые скобы-ступени, вбитые в стенку колодца, и полез вниз, в темноту, задвинув за собой крышку почти до конца — оставил щёлку, чтоб не заклинило намертво и не примерзло заново.

Внизу была галерея.

Я запалил свечу — руки чуть дрожали, спичка ломалась, — и жёлтый огонёк выхватил свод. Старая кладка, белый камень пополам с крупным кирпичом, низкий коробовый свод, по полу — тонкая наледь и палая труха веков. Ход уходил в обе стороны, в черноту. Пахло землёй, известью, мышами. Тихо было так, что я слышал собственную кровь в ушах. И — странное дело — здесь, под землёй, страх отпустил. Наверху, под открытым небом у кремлёвской стены, я был как на ладони. А тут, в утробе, в тайном ходе было почти спокойно.

Отец говорил: боковое ответвление, южная стена, ниша с крестом. Я пошёл, считая шаги, ведя свечой по стенам. Ответвление нашлось — низкий отнорок вправо, пришлось согнуться. И в конце его, в торце, в южной стене, — она. Кладка. Заплатка из кирпича, явно моложе окружающего камня, положенная кустарно, вкривь, на скорую руку. А поверх, по центру, — крест. Маленький, косой, намалёванный известью, оплывший, но различимый. Метка.

Вот оно.

Я приладил свечу в трещину камня, размотал тряпьё, обмотал боёк долота — чтоб глуше. Приставил жало к шву между кирпичами, примерился, ударил. Глухой тюк. Ещё. Старый известковый раствор — не цемент, слава богу, — крошился, сыпался. Я вёл долото по шву, по периметру одного кирпича, того, что с краю, расшивал его со всех сторон. Первый кирпич не давался долго — сидел плотно, зараза, я взмок, стянул полушубок, бил, поддевал, качал. Потом он вдруг стронулся — пошёл, поехал, — и я вынул его, вытянул на себя, и он лёг мне в ладони тяжёлый, холодный.

Дальше — легче. Один вынут — остальные пошли как по маслу: расшатывались в осиротевших гнёздах, вынимались руками, почти без молотка. Я разбирал кладку кирпич за кирпичом, складывал их тихо в сторонку, и чёрный проём рос, дышал на меня спёртым, вековым воздухом. Когда дыра стала с голову, я поднял свечу и сунул её внутрь.

Ниша. Глубокая, в локоть. И в ней — свёрток. Промасленная тряпица, вернее уже задубевшая, ссохшаяся, обвязанная бечёвкой. Я взял свой клад — тяжёлый, увесистый, отозвался в руке знакомой плотной тяжестью, которую ни с чем не спутаешь. Развязал бечёвку, развернул промасленную ветошь.

Золото.

Кружочки тускло блеснули в свете свечи — тяжёлые, желтоватые, с профилем последнего императора. Николаевские червонцы, десятки, царской чеканки. Я пересыпал их с ладони на ладонь — холодные, гладкие, звякнули тихо, богато. Не пачка бумажек — золото, настоящее, вечное, которому плевать на курс, на войны и вождей. Отцовская заначка на чёрный день. Вот он и настал, чёрный день, батя, чернее некуда. На эти деньги мать в Астрахани вполне нормально устроится.

Интерфейс мягко звякнул:

Задание «Наследство» — ВЫПОЛНЕНО. Тайник обнаружен. Получено: золотые монеты (царский червонец) — 23 шт. Награда: 60 трудодней. Поздравляем! Общий уровень повышен: Иван («Алекс») — уровень 4. Открыта ветка развития: «Кладоискатель» (чутьё на тайники, скрытые полости, спрятанное; оценка построек на предмет схронов).

Двадцать три червонца. Шестьдесят трудодней сверху. Уровень четыре. И новая ветка — «Кладоискатель», нюх на спрятанное. Я хмыкнул: в самую точку, прям самое то. Еще разок спасибо, Скайнет! Ссыпал монеты обратно в тряпицу, туго обвязал, сунул за пазуху, под рубаху, к телу — тяжёлый холодный ком у сердца.

Кошелёк потолстел, золото грело грудь, квест закрыт. Пора было выбираться. Умный человек на этом бы и остановился — взял своё и ушёл. Но я же не такой! Слабоумие и отвага. Вот мой лозунг.

Я стоял в древней галерее, под кремлёвской стеной, со свечой в руке, и смотрел в ту сторону, куда уходил ход дальше — не к выходу, а вглубь, в черноту, под Кремль. И меня разбирало. Куда он ведёт? Отец про ход ничего не говорил — только про тайник. А галерея шла дальше, поворачивала и тянулась во тьму.

Один раз живём. Или сколько тут играют? Только гляну — и назад.

Я пошёл. Свеча плыла впереди, выхватывая свод, повороты, ответвления — ход ветвился, но главный рукав читался, широкий, торёный. Я шёл, считал шаги, прикидывал направление — и чем дальше шёл, тем яснее холодело внутри от одной догадки.

Кладка менялась. Древний белый камень сменился кладкой поновее, поаккуратнее — реставрация, те самые, о которых говорил отец: расчистили, засекретили. Пол пошёл ровнее, где-то под ногой хрустнула бетонная крошка. Свод укрепили, кое-где — свежая кирпичная перевязка, скобы, следы недавних работ. Это уже не заброшенный лаз. Это ход, который знали, чинили, вели. И направление...

Я остановился. Прикинул путь, что прошёл от Тайницкой. Расстояние. Я был уже не под стеной. Я был внутри. Под Кремлём. Ход вёл меня в самое сердце — туда, где дворцы, соборы, где кабинет из моего сна, где человек с рябым лицом.

Свеча дрогнула в руке.

***

Свеча дрогнула в руке, но я пошёл дальше.

Ход поднимался — плавно, ступенями, изгибаясь. Он больше не был заброшенным лазом: под ногами твёрдый пол, стены укреплены, своды подшиты. И он начал снова ветвиться — вправо, влево уходили узкие отнорки, глухие, с нишами. Я совался в них по очереди, светил — и в одной наткнулся на такое, от чего по спине пробежал холод.

В торцевой стене отнорка, на уровне глаз, был глазок. Не дырка — устроенная еле заметная щель со деревянной “шторкой”. А рядом, ниже, — раструб слуховой трубки, медный, уходящий в толщу стены. Кто-то оборудовал этот ход, чтобы смотреть и слушать. Тайно, за теми, кто снаружи. И не только. Под “шторкой” была защелка и маленькая дверная ручка.

Я тщательно ощупал периметр отнорка. Тут явно была дверь! Но очень точно подогнанная, не заметить. Я задумался. Кто это сделал? Старая ли это царская затея, чекистская ли выдумка, — но само существование этой системы, глазков и трубок, и тайных дверей, вмонтированных в не менее тайный лаз под самым сердцем власти, было тревожным. За кем тут подглядывали? За вождями? Друг за другом? За всеми сразу? Можно заглянуть к кому угодно?

Я потянулся к Тиму — по привычке, машинально: где я, что надо мной, что это за трубки…

И впервые за всё время игры Тим не ответил.

Точнее, ответил не он. В углу зрения, там, где обычно разворачивалась справка, проступило сухое, холодное:

Внешний контур недоступен в текущей зоне. Зона повышенной секретности. Уровень доступа наблюдателя недостаточен. Требуется навык «Разведчик» (ветка «Тень»), уровень 4. Доступно: базовый интерфейс. Недоступно: справки, навигация, идентификация объектов.

Ничего себе! Голос, который был со мной с первой минуты, который за трудодень выдавал что угодно, — замолчал. Я остался один. По-настоящему один: без подсказки, без ИИ за плечом, в тайном ходе под Кремлём. Значит, дальше — своей головой.

А раз своей головой — то вот они, глаза и уши, вмонтированные в стену. Грех не воспользоваться.

Я задул свечу — на всякий случай, чтоб не выдал огонёк, — и в полной темноте приник к слуховой трубке. Приложил ухо к холодному медному раструбу.

Сначала — ничего. Гул, шорох крови в ушах. Потом, издалека, глухо, как из-под воды, — звуки. Шаги. Скрип половицы или стула. И — голос.

Телефон. Звякнуло, щёлкнуло — явно сняли трубку.

— Приёмная товарища Сталина. Дежурный секретарь слушает.

Вот это номер... Я вжался ухом в медь, поколебавшись, открыл шторку глазка. Щелочка была очень маленькая, видно было еле-еле, из приемной ударил по глазам свет. Я поморгал, пригляделся. Шкафы, рабочий стол, немолодой плешивый мужчина в костюме с трубкой телефона.

— Нет. Товарища Сталина в Кремле сейчас нет. — Пауза. — На Ближней даче, с вечера уехал. Да. Если срочное — я записываю и передам утром, как обычно. Или звоните в Кунцево, дежурному по даче. — Снова пауза, шелест бумаги. — Нет, до утра его тут не будет. Что? Да, записал. Хорошо. Передам.

Трубка легла на рычаг. Скрипнул стул. Секретарь зевнул, прошёлся, переложил что-то на столе, снова сел. Ночь, скука…

Я стоял в темноте, вжавшись в стену, и в голове у меня начали крутиться шестеренки. Прямо был слышен их ход.

Запалив свечу только у самого выхода, я двинулся назад — тем же путём, к нише, к колодцу, к ночному городу. Золото грело грудь, в голове зрел план. Пока очень расплывчатый, без конкретики.

Я выбрался наверх, осмотрелся. Пусто. Осторожно задвинул люк, отдышался морозным воздухом — и пошёл домой, к Ольге. Я был точно уверен — сюда придется вернуться.