Красный Клинок Бабочки

Эпилог

Путь Самурая

Двадцать первый день шестой луны, пятнадцатый год Тэнсё. (21 июня 1582) Особняк в предгорьях Хиэйдзан.

Ветер, пришедший с озера Бива, шевелил бамбуковые шторы веранды. Запад разгорался алым - так же ало, как год назад горел храм Хонно-дзи.

Кинро Сато - тот, кого когда-то звали Виктором Андреевичем Орловым - сидел на циновке, скрестив ноги, и смотрел на это зарево. Перед ним на низком столике лежала вещь, пережившая семь лет, битву при Нагасино, чуму, голод и три кампании.

Карта.

Она истлела по краям, тушь выцвела, названия городов, которых здесь никогда не существовало - Москва, Петербург, Киев - читались с трудом. Пальцы, давно забывшие клавиатуру и привыкшие к рукояти меча, осторожно коснулись пергамента.

- Оти-сама, - раздался тихий голос за спиной. - Сын проснулся. Зовет тебя.

Он обернулся. В проеме раздвижной двери стояла Хару. Его жена. Маленькая, хрупкая, с глазами цвета старого меда. Семь лет назад он вырвал ее из рук пьяных ронинов на дороге в Оцу. Тогда она была дочерью ростовщика, которого казнили за неуплату налогов. Теперь она - госпожа Сато, мать его ребенка и единственный человек, который знала, что по ночам он иногда шепчет молитвы на чужом языке.

- Иду, - ответил он по-японски, чисто, без акцента. Акцент умер года три назад.

Он взглянул на карту еще раз. На продавленный диван в съемной хрущевке. На ипотечный договор. На жену Лену, которая осталась там, по ту сторону огня. Странно, но ее лицо уже расплывалось в памяти. А ведь когда-то он думал, что умрет без нее.

Во дворе закричали павлины, которых подарил сам кампаку - Тайко-сама, бывший «Обезьянка» Хидэёси. Тот самый парень, который когда-то драил коней Нобунаги, а теперь правил всей Японией. Хидэёси приходил в этот дом. Сидел на этой веранде. Пил саке и плакал, вспоминая Нобунагу.

- Он был дьяволом, - сказал тогда Хидэёси, глядя в ту же алую пустоту. - Но он был нашим дьяволом. Кто мы без него, Кинро?

Виктор не ответил. Он знал, кто они. Они - наследники пожара.

Он поднялся, бережно свернул карту и сунул ее за пояс кимоно. Прошел через внутренний садик, где карликовая сосна, которую он растил четыре года, наконец-то дала первую кривую ветвь. Поднялся на веранду детской.

Мальчику было три. Они назвали его Ямато - Древняя Япония. Сын сидел на циновке и сосредоточенно пытался надеть сломанное крыло стрекозы на травинку. Увидев отца, он расплылся в беззубой улыбке и выставил вперед деревянный меч - грубую поделку, которую Виктор выстругал сам прошлой зимой.

- Буси! - закричал Ямато. - Я буси! - Воин, - улыбнулся Виктор, садясь рядом. - Ты еще маленький воин.

Он взял сына на руки. Мальчик пах рисом, солнцем и травой. Хару села рядом, положила голову ему на плечо. Тишина была полной - только цикады начинали свою вечернюю песню.

- Оти-сама, - тихо спросила она. - О чем ты думаешь, когда смотришь туда? - она кивнула на запад, туда, где догорал закат.

Он долго молчал.

- Я думаю... - голос его был низким, спокойным. - Я думаю, что когда-то я боялся, что умру здесь. Чужой, одинокий, зарезанный в канаве за мешок риса.

- Ты не умер. - Нет. - Он поцеловал ее в макушку. - Я родился.

На дороге, ведущей к особняку, показался всадник. Красное знамя с золотой тыквой - личный гонец Тайко. Значит, война. Опять война. Кюсю, Сикоку, или снова север - какая разница? Виктор вздохнул.

- Хару, - сказал он. - Разожги огонь в очаге. - Сейчас, господин. Что-то сготовить? - Нет. Просто огонь.

Она ушла, унося с собой сына, который тут же заснул у нее на руках. Виктор остался один. Достал из-за пояса карту. Посмотрел на линии, проведенные чужой рукой в чужом мире.

Москва. Золотые купола. Красная площадь. Все это было. Было ли?

Он усмехнулся углом рта - той самой кривой усмешкой, которая семь лет назад бесила его начальника в риелторской конторе.

- Спасибо, - сказал он тихо, обращаясь к ветру, к небу, к горе Хиэйдзан. - Спасибо, что выкинули меня из той жизни. Я и не знал, что можно быть таким живым.

И он бросил карту в огонь.

Бумага вспыхнула мгновенно. Огонь жадно лизнул очертания континентов, пожрал города, реки, границы. На миг пламя окрасилось в зеленый - видимо, старая химия - и погасло.

Пепел лег на угли.

Виктор Андреевич Орлов умер окончательно и бесповоротно.

Самурай Кинро Сато, муж, отец, советник Тайко, друг поэтов и враг интриганов, встал с колен, поправил два меча у пояса и пошел встречать гонца.

Впереди была война. Впереди была жизнь.

Цикады пели оглушительно, как сама вечность, к которой ему теперь предстояло прикоснуться рукой.

Глава 1. Огонь с неба

Часть первая. ПЕПЕЛ НАГАСИНО

Пятый день пятой луны, третьего года Тэнсё. (16 июня 1575) Замок Нагасино, провинция Микава.

Огонь падал с неба.

Виктор подумал это сначала на русском, потом на японском, а потом перестал думать вообще, потому что рядом с ним разорвалось еще одно ядро, и земля вздыбилась, как спина раненого зверя.

Он лежал лицом в грязь. Грязь была теплой и липкой- он не хотел думать, почему. В ушах стоял звон, сквозь который пробивались крики. Кричали по-японски, но так дико, так отчаянно, что никакой словарь бы не помог.

«Встань», —сказал он себе. Ты же востоковед, мать твою. Ты писал диссертацию по фортификации этого периода. Ты знаешь эти стены. Ты знаешь эти пушки. Встань.

Он встал.

И пожалел об этом.

Потому что вокруг была не иллюстрация из научного журнала.

Вокруг был ад.

Замок Нагасино горел. Не так, как горят дома в его времени- аккуратно, с приездом пожарных и сочувственными взглядами соседей. Он горел, как горели замки пятьсот лет назад- жадно, с треском, с воплями людей, которые падали с горящих башен, потому что падение быстрее, чем огонь.

На стенах кипела рукопашная. Люди в доспехах, которые он видел только на музейных манекенах, резали друг друга бамбуковыми копьями. Кровь лилась по камням черными ручьями- в свете пожаров она казалась маслянистой, густой, как старый мед.

- Асигару1! - заорали рядом. - Асигару, твою мать, стройся!

Виктор обернулся.

Перед ним стоял человек. Точнее, стояло то, что еще недавно было человеком. Лицо в саже, правая рука висит плетью, но в левой - меч, и меч этот смотрит прямо на Виктора.

- Я сказал - стройся, грязный пес! Щиты! Щиты ставь, или я тебя сам прирежу, чтобы Такэда не мучились!

Виктор посмотрел на свои руки. В них была бамбуковая палка. Рядом на земле валялся плетеный щит, обтянутый кожей, - такой же, как на рисунках в его собственной кандидатской.

Такэда, - стукнуло в голове. - Такэда Кацуёри. Осада Нагасино. Пятый месяц. Значит, битва при Нагасино будет через...

Додумать он не успел.

Воздух снова взорвался свистом.

- Ложись! - заорал Виктор на японском, которым не пользовался семь лет, и рухнул в грязь, утягивая за собой раненого командира.

Ядро врезалось ровно в то место, где они только что стояли. Командира засыпало землей и щепками. Он закашлялся, выплюнул комок грязи и уставился на Виктора круглыми, бешеными глазами.

- Ты...- выдохнул он. - Ты откуда знал, куда упадет?

Виктор молчал. Он смотрел на небо.

Там, за стенами замка, на пологом холме, стояли ряды. Красные доспехи клана Такэда. Знаменитые «ветер, лес, огонь и гора». И перед ними - ровные квадраты. Три тысячи фигур с длинными палками.

Три тысячи, - подумал Виктор. - Три тысячи аркебуз2. Самое большое огнестрельное войско в истории Японии. Классическая тактика: залпы по очереди, чтобы не было пауз. Я писал об этом. Я защитился на этом.

- Аркебузы, - сказал он вслух.

- Чего? - Командир попытался встать, опираясь на меч.

- Осада кончится через три дня, - Виктор говорил механически, как во сне. - Воды нет. Еды нет. Подкрепление от Токугавы не успеет. Через три дня замок падет.

Командир замер. В его глазах мелькнуло что-то странное- страх пополам с надеждой.

- Ты кто такой, асигару? - прошептал он. - Ты откуда знаешь? Ты колдун? Лазутчик?

Виктор посмотрел на него. На свою бамбуковую палку. На щит с пятнами чужой крови.

И вдруг, впервые за этот безумный час, он вспомнил.

Вспомнил, как провалился сквозь пол горящей библиотеки. Как падал в пустоту. Как очнулся здесь, в чужом теле, с чужими шрамами на руках.

- Я.…- голос его сел. - Я никто.

Командир вдруг оскалился в страшной, кривой усмешке.

- Никто? - переспросил он. - Здесь все никто, парень. Здесь даже самураи- никто, если ядро найдет. Но ты... ты знаешь, куда упадет следующее ядро. Это уже кое-что.

Он выпрямился, морщась от боли в сломанной руке, и ткнул мечом в сторону восточной стены.

- Там. Видишь пролом? Такэда прут туда. Если пролом не заткнуть- к утру от нас мокрого места не останется. А у меня там два десятка таких же обосранных асигару, как ты.

Он посмотрел на Виктора в упор.

- Веди их, - сказал он. - Ты, кажется, знаешь, куда бежать. Так беги. Или умри здесь со мной.

Виктор открыл рот, чтобы сказать, что он историк, а не воин, что он ни разу в жизни не держал меч, что его диссертация- просто бумага, что у него ипотека, что...

Где-то в замке закричала женщина. Крик оборвался так же внезапно, как начался.

Виктор закрыл рот.

Поднял щит.

И пошел к пролому.

Щит был дурацкий. Плетеный бамбук, обтянутый сыромятной кожей, легкий, как школьный ранец, - от стрелы еще защитит, но от ядра? От ядра не защитит ничего, кроме Господа Бога, Будды или чистой случайности. Виктор не верил ни в Бога, ни в Будду. В случайность- верил. Именно случайность закинула его сюда, в этот дым, в эту грязь, в этот пятый день пятой луны, которого вообще не должно было существовать в его жизни.

- Бегом! - заорал раненый командир и подкрепил приказ ударом ногой пониже спины.

Виктор побежал.

Он бежал и думал: это сон. Это просто сон. Сейчас я проснусь в своей кровати, Лена будет ворчать, что я храплю, ипотека будет висеть над душой, начальник звонить с идиотскими вопросами...

Перед ним разверзлась земля.

Нет, не разверзлась в переносном смысле. Буквально: ядро - чугунный шар размером с детскую голову - врезалось в метре впереди, вырвало ком земли с травой и корнями, и Виктор едва успел выставить щит, чтобы не получить этим комом в лицо.

Земля ударила в щит с такой силой, что руку вывернуло из плечевого сустава. Виктор закричал. Не от боли- от неожиданности. Боль пришла потом, острая, горячая, как спица, воткнутая под лопатку.

- Цел? - рядом возник чей-то потный, перекошенный страх.

- Рука...- выдохнул Виктор.

- Херня, - сказал потный. - У меня вчера кисть отрубили, и ничего. Беги давай, там пролом!

Виктор посмотрел на потного. У потного действительно не было кисти. Культя была замотана грязной тряпкой, тряпка пропиталась кровью и гноем, но потный, кажется, действительно не считал это проблемой.

- Ты кто? - спросил Виктор, поднимаясь и прижимая больную руку к груди.

- Я? - потный оскалился. - Я крестьянин. Из Овари. Третью кампанию воюю. А ты?

- Я.…- Виктор запнулся. - Я тоже крестьянин.

- А говоришь как самурай, - потный прищурился. - И слова странные. Ты не лазутчик Такэда?

- Какой лазутчик, блин? - Виктор вдруг разозлился. Злость пришла неожиданно, вытеснив страх. - Если б я был лазутчик, я б не стоял здесь под ядрами, а сидел бы в теплом шатре и пил саке!

Потный подумал секунду, потом кивнул:

- Логично.

Они побежали дальше.

Пролом оказался именно тем, чем и должен быть - дырой в стене, которую вчера еще не было, а сегодня уже полно. В дыре копошились люди. Свои и чужие - Виктор научился различать их по цвету: свои в черном от копоти и грязи, чужие - в красных доспехах клана Такэда. Красные лезли внутрь, черные не пускали. Лезли и не пускали с одинаковым остервенением, с воплями, матом и хрипом, с хрустом ломающихся костей и чваканьем стали, входящей в живую плоть.

- В строй! - заорал кто-то, схватил Виктора за шиворот и швырнул в самую гущу.

Виктор влетел в строй, больно ударился плечом о чей-то доспех, выронил щит, нагнулся поднять- и замер.

Прямо перед ним, в полуметре, стоял самурай Такэда.

Красивый, как картинка из учебника. Красные лакированные ламели3, шлем с золотыми рогами, маска с оскалом демона, из-под маски- черные глаза, смотрящие ровно на Виктора.

Самурай поднял меч.

Виктор смотрел на меч и думал: надо же, настоящий нихонто4. Подлинный клинок периода Сэнгоку. Сколько такой на аукционе стоит? Тысяч сто долларов? Двести?

Меч пошел вниз.

Виктор даже не попытался уклониться. Просто стоял и смотрел, как завороженный. Красота убивала. Буквально.

В последний миг чья-то рука дернула его за шиворот. Он упал на спину, и над ним, закрывая небо, возник потный крестьянин с бамбуковым копьем. Копье вошло самураю под мышку- туда, где доспех не закрывал тело. Самурай охнул, выронил меч, попытался достать вакидзаси - короткий меч для добивания, - но потный ткнул еще раз, уже в горло, и самурай осел, хрипя и заливая землю кровью.

- Тупой ты, - сказал потный, вытирая копье о штаны самурая. - Смотреть надо. Не спи.

Виктор лежал на спине и смотрел в небо. Небо было черным от дыма и красным от пожаров. Где-то там, за этим дымом, была его Москва, его библиотека, его диссертация. Где-то там была Лена, которая, наверное, уже подала на развод. Где-то там был его диван, его пульт от телевизора, его привычный, скучный, безопасный мир.

- Вставай, - потный протянул руку. - Рано лег. Вечером ляжешь, если доживешь.

Виктор взял руку. Рука была мокрая от пота и крови, но сильная, как корень.

- Спасибо, - сказал он. - Ты спас мне жизнь.

- Потом спасибо скажешь, - отмахнулся потный. - Если оба доживем. Давай, бери копье того красавчика. Тебе с рукой твоей мечом не махать, а копье- оно дурака учит: тыкай да тыкай.

Виктор поднял копье самурая. Копье оказалось тяжелым, длинным, с узким лезвием на конце. Настоящее японское копье-яри. Тысяча долларов, не меньше. Он чуть не улыбнулся: вот и нашел способ закрыть ипотеку. Продать копье...

И тут до него дошло окончательно. Ипотеки больше нет. Квартиры больше нет. Лены больше нет.

Дивана, пульта, телевизора, утреннего кофе, вечернего пива, выходных на даче, нервного начальника, дурацких планерок, бессмысленных отчетов - ничего этого больше нет и никогда не будет.

Есть только это копье. Эта грязь. Этот дым. И красные люди, которые хотят его убить.

- Эй, - потный тряхнул его за плечо. - Ты чего застыл? Очухался давай! Щас новая волна пойдет.

- Как тебя зовут? - спросил Виктор.

- Меня? - потный усмехнулся. - Горо. Из Накамуры. А что?

- Запомнить хочу, Горо из Накамуры. Чтобы знать, кому жизнью обязан.

Горо посмотрел на него странно, как на сумасшедшего.

- Чудной ты, - сказал он. - Тут каждый час жизнью друг другу обязаны. Это ж война.

- Тем более, - сказал Виктор. - Запоминаю.

Новая волна действительно пошла.

Красные лезли через пролом, как вода сквозь прорванную плотину. Их было много. Слишком много. Виктор с Горо встали плечом к плечу- вернее, Горо встал, а Виктор просто стоял, потому что бежать было некуда. Сзади замок, спереди враги, справа и слева такие же, как они, вчерашние крестьяне, сегодняшнее мясо.

Первый красный налетел на Горо. Он ткнул его копьем в живот, но копье застряло между пластинами доспеха, и красный, не обращая внимания на рану, рубанул мечом. Горо уклонился, бросил копье, выхватил из-за пояса короткий нож и полоснул красного по лицу- туда, где маска не закрывала щеку. Красный взвыл, отшатнулся, и Виктор, сам не понимая, что делает, ткнул своим копьем ему в спину.

Лезвие вошло легко. Слишком легко. Как в масло. Виктор даже не понял сначала, что произошло, а когда понял, его вырвало.

Он стоял на коленях, блевал рисовой кашей, которую съел утром в чужом теле, и смотрел, как кровь из спины убитого им человека смешивается с его рвотой.

- Бывает, - сказал Горо, появляясь рядом.- У всех первое время бывает. Пройдет.

- Не пройдет, - прохрипел Виктор.

- Пройдет, - уверенно сказал Горо. - Я когда первый раз зарезал человека, тоже блевал. А теперь ничего. Рука не дрожит.

- Сколько ты людей убил? - спросил Виктор, вытирая рот рукавом.

Горо задумался. Честно задумался, как будто считал в уме.

- Не считал, - сказал он наконец. - Много.

Сверху снова засвистело. Ядра падали теперь чаще - Такэда подтянули пушки ближе. Одно ядро врезалось в стену прямо над проломом, и каменная крошка посыпалась на голову, мелкая, колючая, как стекловата.

- Плохо дело, - сказал Горо, глядя наверх. - Если они пушками стену развалят, нас тут задавят.

- Не развалят, - вдруг сказал Виктор.

- Чего?

- Не развалят, - повторил он. - Стена держится на деревянном каркасе. Пока дерево цело, стена стоит. А дерево сырое, оно не загорится.

Горо уставился на него, как на колдуна.

- Ты откуда знаешь?

Виктор открыл рот и закрыл. Он не мог сказать: «Я писал диссертацию по японской фортификации периода Сэнгоку. Я знаю, что замок Нагасино строили по новой технологии с двойными стенами и влажной глиной. Я знаю, что осада продлится еще три дня, а потом подойдет Нобунага и всех спасет».

- Догадался, - сказал он. - Я плотником был.

- Плотником? - Горо скривился. - Плотники не воюют. Плотники дома строят.

- Всяко бывает, - сказал Виктор и поднялся. Голова кружилась, рука болела, во рту было кисло от рвоты. Но стоять можно было.

Они продержались до темноты.

Когда солнце село за горы, окрасив небо в багровый, и красные наконец отступили- не разбитые, просто уставшие, - Виктор рухнул прямо там, где стоял, и закрыл глаза.

- Не спи, - Горо пнул его носком сандалии. - Сейчас воду принесут. Поесть. Потом спать.

- Отстань, - простонал Виктор. - Я никогда в жизни так не уставал.

- А ты вообще жил до этого? - Горо присел рядом, протянул флягу. Пахло от фляги рисом и еще чем-то кислым, возможно, забродившим саке. - На, глотни. Легче станет.

Виктор глотнул. Жидкость обожгла горло, ударила в голову, разлилась теплом по груди.

- Что это? - спросил он, кашляя.

- Саке. Лекарство. У нас больше нет лекарств.

Виктор сделал еще глоток. И еще. Саке было паршивым, кислым, но оно работало- боль в руке притупилась, страх ушел, мысли перестали метаться, как угорелые.

- Горо, - сказал он. - А ты веришь в судьбу?

- Чего?

- В судьбу. В то, что все предопределено. Что человек не выбирает, где ему родиться, когда умереть и кого убить.

Горо долго молчал. В темноте его лица было не разглядеть, только белки глаз блестели.

- Я крестьянин, - сказал он наконец. - Мой отец был крестьянин. Его отец - тоже крестьянин. Я должен был умереть крестьянином в своей деревне от голода или от болезни. А я тут. Воюю. Пью саке. Убиваю самураев. Это судьба?

- Судьба, - кивнул Виктор.

- Тогда судьба - дура, - усмехнулся Горо. - Потому что я не хочу быть крестьянином. Я хочу быть самураем.

- Самураем?

- А что? - Горо вдруг разозлился. - Чем я хуже? Я сильный. Я быстрый. Я не боюсь смерти. И у меня голова на плечах есть, не то, что у некоторых.

Он покосился на Виктора.

- Ты вот тоже странный. Говоришь как самурай, а воюешь как баба. Думаешь, как самурай, а блюешь как дитя. Кто ты такой на самом деле?

Виктор долго молчал. Потом сказал:

- Я тот, кто знает, что будет завтра.

- И что будет завтра?

- Завтра Такэда пойдут на штурм снова. И послезавтра тоже. А на третий день придет Нобунага и всех спасет.

Горо присвистнул:

- Ты точно колдун.

- Точно, - кивнул Виктор. - Колдун.

Они замолчали. Где-то в замке плакал ребенок. Где-то стонали раненые. Где-то кричала женщина, но крик быстро оборвался. Ночь в осажденной крепости не приносила покоя - только темноту, в которой больно и страшно вдвойне.

- Горо, - сказал Виктор. - А можно я с тобой завтра рядом встану? Вдвоем веселее.

- Можно, - кивнул тот. - Только не подведи. Если подведешь - сам прирежу, чтоб не мучился.

- Договорились.

Виктор закрыл глаза.

Перед внутренним взором встала карта - та самая, сгоревшая в библиотеке. На ней был XVI век. На ней был замок Нагасино. На ней был он сам, маленькая точка на склоне холма, и над ним занесен меч.

Я не хочу умирать, - подумал он. - Я еще не жил по-настоящему.

И провалился в сон без сновидений, тяжелый, как чугунное ядро.

Его разбудил крик:

- Вставать! Вставать, чертовы свиньи! Такэда идут!

Виктор открыл глаза.

Небо на востоке только начинало светлеть, но в этом бледном свете уже можно было разглядеть красные ряды, выползающие из утреннего тумана. - Вставай, колдун, - Горо тряс его за плечо. - Сказывай, куда сегодня ядра падать будут. Виктор встал. Рука болела, спина болела, всё болело. Но копье он взял. - Не знаю, - сказал он честно. - Я не ясновидящий. Я просто историк. - Кто? - Потом объясню. Давай работать.

Красные подходили.

И Виктор вдруг понял, что больше не боится. Совсем. Страх кончился. Кончился там, вчера, вместе с рвотой и первой кровью на руках. Осталась только усталость, злость и странное, пьянящее чувство свободы.

Я ничего не должен, - подумал он. - Ни ипотеки, ни жене, ни начальнику, ни государству. Я просто кусок мяса с копьем, который хочет жить. И это, оказывается, самое честное, что со мной было.

Первый залп грянул, когда солнце только показалось из-за гор. Ядра взрыли землю в сотне метров. Такэда пристреливались.

- Сейчас начнется, - сказал Горо.- Ты готов, колдун? - Готов, - сказал Виктор.

И война началась снова.

1 Асигару (яп. 足軽, букв. «легконогие», то есть «не прикрытые доспехами») — вид лёгкой пехоты в средневековой Японии, из не-самураев, основным оружием которой были копья-яри, а со второй половины XVI века — аркебузы танегасима. 2 Аркебу́за (франц. arquebuse, от средненидерл. hakebusse, буквально – ружьё на крюке), первое имевшее массовое применение ручное огнестрельное оружие. 3 Ламели (пластинки) — элемент конструкции ламеллярного (пластинчатого) доспеха в японских доспеха 4 Нихонто (яп. 日本刀) однолезвийного меча с характерной формой слабо изогнутого клинка, бывшего основным оружием воина-самурая.

Глава 2. Обезьяна

Шестой день пятой луны, третьего года Тэнсё. (17 июня 1575) Замок Нагасино, провинция Микава.

Утро второго дня осады пахло гарью, дерьмом и смертью.

Запах въедался в волосы, в одежду, в кожу, в самые глубокие складки сознания. От него нельзя было отмыться, отдышаться, отвернуться. Он был везде.

Виктор лежал за бруствером из трупов.

Их навалили вперемешку - своих и чужих, красных и черных, - чтобы создать хоть какую-то преграду для ядер. Мертвые тела громоздились друг на друге, образуя жуткий вал высотой в человеческий рост.

Виктор перевел взгляд на равнину.

Там, внизу, строились красные.

Это было зрелище, от которого захватывало дух - и не от красоты, а от масштаба надвигающейся смерти. Три тысячи аркебузиров клана Такэда выстраивались ровными шеренгами. Три тысячи стволов, нацеленных в небо. Три тысячи смертей, готовых упасть на голову.

- Красиво, - сказал Горо. - Прямо как цветы сакуры весной. Помнишь, как цветет сакура? Я один раз видел, когда в Киото дрова возил. Весь город розовый, как невеста. Люди под деревьями сидят, саке пьют, стихи читают. А тут - тоже красиво, только стихи не почитаешь.

- Какие, к черту, цветы, - Виктор сплюнул черную слюну, в которой чувствовался привкус крови - то ли своей, то ли чужой, он уже перестал различать. - Ты понимаешь, что это? Это же аркебузы. Европейские фитильные ружья. У них три шеренги - первая стреляет, вторая заряжает, третья передает. Без паузы. Непрерывный огонь. Если они сейчас пальнут залпом - от нас мокрого места не останется.

Горо посмотрел на него с любопытством, откусил еще кусок рыбы, прожевал, облизал пальцы и только потом ответил:

- Не пальнут.

- Почему ты так уверен?

- Потому что у них пристрелка была вчера, - спокойно объяснил Горо, будто речь шла о погоде или о видах на урожай риса. - Они уже знают, куда ядра летят. Сегодня они пойдут в атаку. Пехотой. Копьями и мечами. Самураи любят близкий бой. Крови хотят. Криков. Запаха. Чтобы видеть глаза врага, когда тот умирает. А пушки - это так, для острастки, чтобы мы боялись и не высовывались.

- Откуда ты всё это знаешь? - Виктор посмотрел на него с уважением.

Горо усмехнулся, обнажив щербатые зубы:

- Спросил вчера у одного пленного. Из красных. Молодой самурай, красивый, в доспехах с золотом. Думал, я его пощажу за красивые глаза. Он мне даже имя свое сказал - какое-то длинное, с кучей предков. Думал, я испугаюсь.

- И что ты?

- А что я? - Горо пожал плечами. - Я его не пощадил. Работа есть работа. Но перед смертью он говорил охотно. Всё рассказал: и про строй, и про пушки, и про то, что Кацуёри торопится, потому что боится, что Нобунага подойдет раньше, чем они замок возьмут. Люди перед смертью говорят. Особенно самураи. Они думают, что смерть - это красиво, что их запомнят, что стихи о них сложат. А смерть - она просто смерть.

Виктор промолчал. Горо был прав, хоть и страшно прав.

Вчера, после боя, он видел, как Горо добивал раненых. Не своих - чужих. Тех, кто еще дышал, но уже не мог двигаться. Горо подходил к каждому, смотрел в глаза, и если видел там жизнь - короткий нож входил под подбородок, ровно в то место, где заканчивается шлем. Быстро, без злобы, почти ласково. Он не мучил. Он не издевался. Он просто делал то, что надо.

- Ты не самурай, - сказал тогда Виктор, глядя, как Горо вытирает нож о траву.

- Нет, - кивнул тот. - Я крестьянин. У крестьян нет чести. Есть работа. Работа - воевать. Работа - убивать. Работа - кормить семью, если выживу. А честь... - он задумался, глядя на закат. - Честь - это когда у тебя есть рис и ты можешь думать о красивых вещах. У меня риса нет. Мне думать некогда.

Сейчас, лежа за стеной из мертвецов под утренним солнцем, которое уже начинало припекать, предвещая жаркий день, Виктор думал об этом. О работе. О том, что его работа - выжить. И, может быть, понять. А поняв - изменить.

- Горо, - сказал он, глядя в серое небо, по которому плыли редкие облака. - А ты хочешь стать самураем?

Тот не ответил сразу. Дожевал рыбу, облизал пальцы, вытер их о штаны, поправил доспех, почесал живот, посмотрел на равнину, где красные уже заканчивали построение, и только потом повернулся:

- Хочу. Очень хочу.

- Зачем?

И тут Горо посмотрел на него так, что Виктору стало не по себе. Глаза у него были темные, почти черные, и в них горел огонь, которого Виктор не замечал раньше. Огонь голодный, злой, неутолимый. Огонь человека, который слишком долго был на дне и теперь готов грызть землю, чтобы подняться.

- Затем, что самурай может выбирать, - сказал Горо тихо, но с такой страстью, что слова, казалось, обжигали воздух. - Может выбирать, кому служить. Может выбирать, как умереть. Может выбирать, жениться ему или в монахи уйти. Может выбирать, кого убить, а кого помиловать. А крестьянин не выбирает ничего. Крестьянин просто дохнет, когда придет время. От голода, от болезни, от меча какого-нибудь пьяного ронина, которому показалось, что я плохо поклонился. Или от того, что господину нужна земля, а на моей избе урожай лучше. Или просто так, для тренировки. Я не хочу так.

Он помолчал, сглотнул.

- Я хочу умереть со смыслом. За господина. За дело. За имя, которое останется. Чтобы мои дети знали, кто я был. Чтобы их не били по щекам и не говорили: «Твой отец - никто, твой отец - быдло». Чтобы у них было имя.

- Имя, - повторил Виктор.

- У крестьян нет имени, - усмехнулся Горо горько, почти зло. - Горо из Накамуры - это не имя. Это адрес. Это клеймо. Это табличка: «раб, годный для работы, кормежки не требует, размножается сам». А у самурая есть имя. Его помнят. Даже если он умрет глупо и нелепо, его имя останется в свитках, его дети будут носить его имя, его внуки будут ставить свечки в храме. А мои дети... если у меня будут дети, они будут такими же крестьянами, как я. И так до скончания веков. Пока какой-нибудь самурай не убьет их забавы ради, проверяя новый меч. И никто даже не спросит, как их звали. Потому что у них нет имени.

Он замолчал. Виктор молчал тоже.

Где-то внизу закричали птицы - или это люди подавали сигналы к атаке.

Виктор смотрел на этого маленького, щуплого, кривого человечка, на его руки в цыпках, на его рваные штаны, на его доспех, собранный с миру по нитке, на его лицо, изрезанное морщинами, хотя ему не могло быть больше тридцати, - и думал: вот он, двигатель истории. Не императоры, не полководцы, не философы с их высокими материями, а вот такие Горо, которые хотят имени. Которые готовы убивать и умирать за право называться человеком. За право, чтобы их дети не были скотом.

- Ты станешь самураем, - сказал Виктор. - Я точно это знаю.

Горо хмыкнул, хотел что-то ответить, но сверху засвистело.

Виктор вжался в землю инстинктивно, еще до того, как мозг успел обработать сигнал. Тело уже знало: свист - значит смерть. Это знание въелось в подкорку за вчерашний день.

Ядра пошли густо, часто, как град. Такэда решили не ждать - начали обстрел с утра, чтобы выбить защитников из колеи, чтобы не дать опомниться, чтобы страх нарастал, как снежный ком.

Первое ядро врезалось в стену в десяти метрах. Каменная крошка брызнула в лицо, острая, как битое стекло. Виктор зажмурился, прикрывая голову щитом.

Второе упало ближе. Прямо в груду трупов. Виктора забрызгало чем-то теплым и липким. Он не хотел думать, чем.

Третье разорвалось совсем рядом - в том месте, где только что стояли трое асигару с копьями. Виктор не видел, что с ними стало, потому что глаза были закрыты, но слышал крик - короткий, страшный, оборвавшийся на полуслове.

Рядом молился кто-то, быстро, сбивчиво, захлебываясь словами и слезами. Кто-то плакал навзрыд, по-детски, не стесняясь. Кто-то, наоборот, смеялся - истерично, страшно, заходясь в кашле. Психика людей ломалась на глазах, и Виктор вдруг понял, что его собственная психика держится только потому, что он еще не до конца осознал, где находится. Защитный механизм: отрицание.

Это не со мной. Это сон. Сейчас я проснусь в своей постели, Лена будет ворчать, что я храплю, ипотека будет висеть над душой, начальник звонить с идиотскими вопросами. Это просто кошмар. Просто кошмар.

Но ядра падали. И земля дрожала. И люди умирали. И сон не кончался.

Обстрел длился, кажется, вечность. На самом деле - минут двадцать. Когда он кончился, в ушах стоял звон, перед глазами плыли круги, а в голове была пустота. Ватная, звенящая пустота.

- Вставай, - Горо тряс его за плечо с неожиданной силой. - Вставай, они пошли. Вставай, мать твою, или я тебя здесь оставлю, и красные сами тебя добьют, как спящую курицу!

Виктор поднял голову.

Красные пошли.

Три тысячи аркебуз остались на холме - они сделали свое дело, посеяли страх, теперь их время прошло. В атаку шла пехота. Красная волна катилась на замок, на пролом, на них. Она росла, приближалась, затапливала равнину, как прилив. Над волной реяли знамена с гербами Такэда - четыре ромба, белые на красном.

- Красиво, - выдохнул кто-то рядом.

- В рот мне ноги этой красоты, - огрызнулся Горо. - Держать строй! Держать, суки, держать! Кто побежит - тому я сам кишки выпущу! Держать!

Виктор встал, подобрал копье. Рука все еще болела, плечо ныло, но он уже почти не замечал боли. Тело работало само, на каких-то древних инстинктах, о которых он даже не подозревал. Глаза сами выбрали цель. Ноги сами встали в позицию. Руки сами сжали древко.

Красные подошли к пролому.

И началось.

Это не было сражением. Это была мясорубка. Люди рубились в упор, не видя ничего, кроме врага перед собой. Крики, хрипы, лязг металла, хруст костей, чавканье стали, входящей в живую плоть.

Виктор тыкал копьем.

Тыкал, тыкал, тыкал, не думая, не целясь, просто в красное, в движущееся, в живое. Вытащить - ткнуть. Вытащить - ткнуть. Как в тренажере. Как в страшном сне, от которого невозможно проснуться.

Красное лицо с оскаленным ртом. Тычок - лицо исчезает. Красное плечо с нашивкой. Тычок - плечо дергается, из него хлещет. Красная грудь в лакированных пластинах. Тычок - копье скользит, не берет.

Кто-то упал рядом - свой, чужой, не разобрать, красный или черный - все серые в пыли и крови.

В какой-то момент, когда казалось, что этой мясорубке не будет конца, Виктор увидел его.

Буси.1

Настоящий самурай, не простой воин. Он пробивался сквозь толпу, раздавая удары направо и налево, и люди падали перед ним, как трава под косой. Доспехи на нем были дорогие, с золотым шитьем, шлем украшали ветвистые рога - такие Виктор видел только на картинках в учебниках. Маска демона скрывала лицо, и из прорезей горели холодные, спокойные глаза.

Буси двигался как машина смерти-расчетливо, экономно, страшно. Каждое движение рождало смерть.

Виктор завороженно смотрел на него, забыв о копье. В этом человеке не было ярости, не было злобы. Была работа. Такая же работа, как у Горо, когда тот добивал раненых. Только инструменты подороже.

Буси вдруг повернул голову прямо на Виктора.

Их взгляды встретились.

Секунда-вечность.

Виктор увидел свои глаза, отраженные в чужих зрачках. Испуганные, усталые, чужие.

Буси сделал шаг к нему.

И в этот миг строй дрогнул. Кто-то закричал: «Отходят! Отходят!» Красные, не выдержав натиска, начали откатываться назад, унося своих раненых, оставляя мертвых.

Буси остановился. Посмотрел на Виктора еще раз - долгим, изучающим взглядом - и растворился в отступающей массе, как камень, уходящий под воду.

- Цел? - Горо тряс его за плечо. - Ты чего застыл, как статуя в храме?

Виктор выдохнул.

- Видел... буси. Настоящего.

- Здесь все настоящие, - усмехнулся Горо. - И мертвые, и живые. Пошли, пока следующие не набежали.

- Куда?

- Командир зовет. Какой-то важный самурай приехал. Говорят, от самого Нобунаги. - Горо понизил голос, хотя вокруг все равно никто не мог их слышать из-за звона в ушах. - Говорят, тот самый, из Овари. Который крестьянином был, а теперь правая рука самого демона.

У Виктора перехватило дыхание.

- Пошли, - сказал он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Командир оказался тем самым раненым, который пнул Виктора вчера. Рука у него висела плетью, перемотанная грязными тряпками, пропитанными кровью и гноем, но держался он прямо, с достоинством.

- Ты, - сказал он, глядя на Виктора. - Плотник. Иди сюда.

Виктор подошел.

Рядом с командиром стоял человек. Невысокий, щуплый, с длинными, непропорционально длинными руками и умными, цепкими глазами. Глаза были черные, быстрые, как у обезьяны, - они бегали, сканировали, оценивали, не пропуская ни одной детали. Одет человек был просто - не в доспехи, а в походное кимоно из недорогой ткани, перетянутое простым поясом. Но держался он так, будто весь мир принадлежит ему. Будто стены этого замка, эти люди, эти трупы, эта кровь - всё это его, и он здесь хозяин.

- Это тот самый? - спросил невысокий, глядя на Виктора с нескрываемым интересом.

- Он, господин, - кивнул командир. - Вчера предсказал, куда ядро упадет. Я сам видел. Там, у пролома. Свист только начался, а он уже на земле валялся и меня за собой потянул. И ядро прилетело точно в то место, где мы стояли. Если б не он...

- Понял, - перебил невысокий. - А еще?

- А еще сказал, что стена не рухнет. Что дерево сырое, мокрое, не загорится. И она не рухнула. Хотя красные били прицельно по тому месту.

Невысокий подошел ближе. От него пахло потом, дымом и еще чем-то пряным - может, лекарствами, а может, дорогими благовониями, которыми пользовались знатные люди, чтобы перебить запах войны. Он обошел Виктора кругом, заглянул в лицо, пощупал его руку - больную, ту самую - и хмыкнул.

- Ты плотник? - спросил он. Голос у него был низкий, неожиданно глубокий для такого тщедушного тела.

- Да, - соврал Виктор, глядя прямо в эти черные глаза.

- Врешь, - спокойно сказал невысокий. - Плотники так не смотрят. Плотники смотрят в землю или на дерево, на сучки, на текстуру. А ты смотришь в глаза. Прямо, не мигая. Плотники не воюют так, как ты вчера. Мне рассказали. Троих зарубил? Четверых?

- Я не считал.

- И не надо. Плотники не знают, куда упадет ядро. Плотники не говорят о стенах так, как будто сами их проектировали. Плотники... - он усмехнулся. - Плотники не пахнут библиотекой.

Виктор вздрогнул.

- Чем?

- Библиотекой. Старыми свитками. Чернилами. Бумагой. Я знаю этот запах. У моего господина в замке Адзути 2 есть библиотека - большая, с китайскими книгами, с буддийскими сутрами, с картами. Там пахнет так же. Ты пахнешь не лесом и не деревом. Ты пахнешь знаниями.

Виктор молчал. Сердце колотилось уже не в горле, а где-то в висках, глухо и тяжело.

- Кто ты? - спросил невысокий. Вопрос прозвучал просто, без угрозы, но от него по спине побежали мурашки.

Виктор посмотрел ему в глаза.

- Я тот, кто знает, как выиграть эту войну, - сказал он, решившись.

Невысокий усмехнулся. Усмешка у него была кривая, но не злая.

- Все знают, как выиграть войну. Надо убить больше врагов, чем они убьют твоих. Тактика, стратегия, фланги, резервы - это всё слова. Войну выигрывают не знанием, а железом и мясом. Чье мясо крепче, тот и победил.

- Нет, - покачал головой Виктор. - Войну выигрывают головой. Надо заставить врага убивать себя самому. Надо сделать так, чтобы его сила стала его слабостью.

Тишина повисла в воздухе. Даже раненые перестали стонать. Даже ветер, кажется, замер.

- Интересно, - сказал невысокий после долгой паузы. - Очень интересно. - Он потер подбородок, покрытый щетиной. - И как же заставить врага убивать себя самому?

- Аркебузы, - выдохнул Виктор. - Три тысячи аркебуз. Это их главная сила. Но если поставить их неправильно, если дать залп слишком рано или слишком поздно, если поставить их на склоне, а не на вершине, если стрелки будут бояться, что свои закроют обзор, - они перебьют своих же. Если заставить их стрелять в упор, когда свои и чужие перемешаются в рукопашной... Тогда они не смогут стрелять вообще. Или будут стрелять по своим.

Невысокий смотрел на него, не мигая. Глаза его стали еще более цепкими, еще более внимательными.

- Ты был на войне, - сказал он. - Ты видел такое?

- Я читал об этом, - честно ответил Виктор. - Много читал. В книгах.

Невысокий моргнул.

- Как тебя зовут, плотник? - спросил он.

- Вик... - Виктор осекся. - Я не помню. Контузило вчера. Голова... плохо работает. Помню, что был плотником, а имя... ушло.

- Не помнишь? - невысокий снова усмехнулся. - Хорошо. Тогда я дам тебе имя. Будешь... - он задумался, глядя на небо, на закат, на багровые облака. - Будешь Кинро. Золотая волна. Потому что волна не помнит, откуда пришла. Она просто идет.

Виктор склонил голову.

- Благодарю, господин.

- А меня зови Токитиро, - вдруг сказал невысокий. - Просто Токитиро. Мы тут все простые люди. Самураи - они там, - он махнул рукой в сторону равнины, где догорали костры красных. - А мы тут просто воюем и хотим жить.

Он повернулся к командиру:

- Этого человека не бросать в мясорубку. Он мне нужен живым. Понял?

- Понял, господин.

Токитиро еще раз взглянул на Виктора - долгим, изучающим взглядом, от которого, казалось, не укрылась ни одна морщинка на лице, - и ушел так же быстро, как появился.

Виктор стоял, не в силах пошевелиться.

- Ты чего? - Горо подошел, тронул за плечо. - На тебе лица нет. Белый, как рис первого сорта.

- Ничего, - Виктор выдохнул, прогоняя дрожь. - Просто... встретил одного человека.

- Важного?

- Очень.

- Ну и ладно, - Горо пожал плечами. - Пошли, Кинро. Там раненых надо таскать. Ты теперь ценный, тебя в бой не пустят. Будешь при штабе. Воды носить, циновки стелить, бумаги перебирать, если грамотный, дрова таскать, командирский рис варить.

- При штабе?

- Ну да. При важных людях. Скажешь спасибо своему новому другу. Повезло тебе, плотник. Не каждому крестьянину сам Хидэёси имя дает.

Виктор вздрогнул.

- Хидэёси?

- Ну да. Ты что, не понял? - Горо удивился. - Это же Токитиро из Накамуры. Тот самый, который при Нобунаге. Обезьяной его кличут за спиной, но в лицо никто не скажет - убьет. Он из наших, из крестьян, а теперь вон куда выбился. Говорят, сам Нобунага его ценит и советуется. Хотя кто их, самураев, разберет... Пошли, не стой.

Виктор пошел за ним, но на полпути остановился и оглянулся туда, где скрылся Токитиро-Хидэёси.

Я встретил Хидэёси, - подумал он. - На второй день. И он дал мне имя. Кинро. Золотая волна. Это что-то значит.

Что-то значило. Но что - он еще не знал.

Весь остаток дня Виктор таскал раненых.

Их сволакивали в пустые сараи, в углы двора, под навесы - куда угодно, лишь бы не под ядра. Места не хватало. Раненые лежали вповалку, на земле, на циновках, на чьих-то брошенных доспехах, просто так. Крики стояли такие, что закладывало уши.

Виктор таскал, тащил, волок. Руки болели, спина болела, плечо горело огнем, но он тащил. Потому что, если не тащить - надо думать. А думать он пока не хотел.

Потому что если начать думать, придется признать: он действительно здесь. Это не сон. Это XVI век. Это осада. Это трупы. Это Хидэёси, который только что дал ему имя.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, ему дали воды.

Вода была холодной, пахла железом и спасением. Виктор пил жадно, не чувствуя вкуса. Потом упал на циновку, которую ему выделили - драную, старую, пропахшую потом и кровью, но циновку, а не землю, - и закрыл глаза.

Тело гудело. Каждая мышца, каждая косточка, каждый сустав кричали от усталости. Но в голове было странно ясно.

Хидэёси. Я видел Хидэёси. Я говорил с Хидэёси.

Он попытался вспомнить всё, что знал об этом человеке. Сын крестьянина. Носильщик дров. Слуга. Солдат. Генерал. Правитель. Человек, который построил замок Осака. Который запретил самураям быть крестьянами, а крестьянам - самураями. Который вторгся в Корею. Который умер, оставив страну сыну-младенцу, и началась новая смута.

Но сейчас он был просто Токитиро. Невысокий, щуплый, с обезьяньими глазами и кривой усмешкой. Который дал ему имя.

- Кинро, - прошептал Виктор. - Золотая волна.

Звучало красиво. Почти по-настоящему.

Он заснул, и ему ничего не снилось.

1 Буси (яп. 武士) — термин, который в Японии обозначал воина, представителя военно-феодального сословия — самураев. 2 Замок Адзути (яп. 安土城 Azuchi-jō) — замок в Японии, один из главных замков Оды Нобунаги. Расположен в районе Адзути города Омихачиман (префектура Сига).

Глава 3. Исповедь

Шестой день пятой луны, третьего года Тэнсё. 17 июня 1575 года, поздний вечер Лагерь защитников замка Нагасино

Посыльный появился, когда луна уже поднялась над горами, заливая холодным светом изуродованную землю.

- Кинро? - позвал он, подсвечивая себе масляным фонариком. Свет выхватывал из темноты лица раненых, груды окровавленных тряпок, чью-то оторванную руку, которую забыли убрать.

Виктор сел на циновке. Тело гудело, как телеграфный столб под ветром. Каждая мышца, каждая косточка, каждый сустав кричали об усталости. Но спать не хотелось. После того, что он видел сегодня, спать не хотелось вообще.

- Я, - отозвался он.

- Господин Токитиро зовет тебя. К себе в шатер. Сказал, разговор есть.

Виктор поднялся. Ноги дрожали, но он пошел.

Шатер стоял на краю лагеря, у самой стены, почти под проломом. Странное место для важного человека - слишком близко к врагу, слишком опасно. Любое ядро, любая шальная стрела могли оборвать жизнь того, кто, если верить Виктору, должен был объединить Японию.

Но, видимо, Токитиро не боялся. Или понимал, что судьбу не обманешь: если суждено умереть сегодня, не поможет и самый глубокий подвал. А если не суждено - можно стоять хоть на стене под обстрелом.

Внутри горела масляная лампа. Пахло рисом, рыбой и еще чем-то - может, самим Токитиро, его потом, его усталостью, его жизнью. Сам он сидел на циновке и ел из простой глиняной миски. Ел быстро, жадно, но аккуратно - ни крошки мимо. Привычка человека, который знает цену каждому зернышку.

- Садись, - кивнул он, не поднимая глаз. - Есть будешь?

- Буду.

Виктор сел. Ему дали такую же миску. Рис был пресный - ни соли, ни приправ. Рыба сухая, жесткая, пахла тиной. Но он никогда в жизни не ел ничего вкуснее. Он только сейчас понял, что не ел со вчерашнего утра. Целый день. Целую вечность. Целую жизнь, отделявшую его от того мира, где были ипотека, Лена, начальник и безопасный диван.

Токитиро молчал, пока Виктор ел. Просто смотрел на него своими обезьяньими глазами и молчал. Изучал. Оценивал. Прикидывал.

Когда миска опустела, Виктор облизал пальцы - как учил Горо - и поднял глаза.

- Ты не плотник, - сказал Токитиро. Не спросил - утвердительно сказал. - Я разбираюсь в людях. Лучше, чем в лошадях, лучше, чем в рисе, лучше, чем в женщинах. Плотники так не смотрят. Плотники так не говорят. Плотники не знают про аркебузы и про то, как заставить врага стрелять по своим. Кто ты?

Виктор молчал, глядя в пустую миску.

- Ты не враг, - продолжал Токитиро. - Если б я думал, что ты лазутчик Такэда, ты бы уже висел на стене вниз головой с распоротым животом. Но ты не лазутчик. Лазутчики не предсказывают ядра и не спасают командиров. Лазутчики не пахнут книгами. Лазутчики пахнут страхом. А ты... ты пахнешь чем-то другим. Я не могу понять. Но хочу.

Виктор поднял глаза.

- Если я скажу тебе правду, ты не поверишь.

- Поверю, - усмехнулся Токитиро. - Я много чему научился верить за эту войну. Я верил, что крестьянин может стать самураем - и стал. Я верил, что мы выстоим в этом аду - и выстояли пока. Я верил, что Нобунага не демон, а человек, - и ошибся. Он демон. Чистый демон из старых свитков. Но я все равно верю. Верить - это всё, что у меня есть. Без веры человек - пустой барабан: бьешь - а звука нет. Рассказывай.

Виктор глубоко вздохнул. Рис стоял комом в желудке. Сердце колотилось где-то в ушах.

- Я из другого времени, - сказал он.

Слова упали в тишину шатра, как камни в глубокий колодец.

Токитиро смотрел на него без удивления. Просто смотрел. Потом налил саке из глиняного кувшина в две чашки, одну подвинул Виктору.

- Пей, - сказал он. - Рассказывай дальше.

Виктор выпил. Саке обожгло горло, разлилось теплом по груди, ударило в голову.

- Из будущего, - повторил он. - Из того, что будет через четыреста с лишним лет. Почти пятьсот, если считать от вашего времени.

- Больше четырехсот лет? - переспросил Токитиро. - Это как от легендарного императора Дзимму до наших дней?

- Примерно.

- И что там, в будущем? - В голосе не было насмешки. Только жадное любопытство человека, который всегда хотел знать больше, чем можно было узнать.

- Там... всё по-другому. Люди летают по небу, как птицы. Разговаривают через моря. Могут убить тысячу человек одной бомбой, даже не видя их. Но суть не изменилась.

- Какая суть?

- Люди рождаются, любят, ненавидят, убивают, умирают. Богатые не хотят делиться с бедными. Сильные давят слабых. - Виктор помолчал. - И про вас там пишут книги.

- Про меня? - Токитиро приподнял бровь.

- Про всех. Про Нобунагу. Про Такэда. Про Токугаву. Про вас, Токитиро-доно. Про то, как вы станете великим человеком.

Токитиро хмыкнул.

- Великим? Я крестьянин. Максимум - управляющий у какого-нибудь мелкого князька, если повезет. Или сборщик риса. Или надсмотрщик над такими же крестьянами. Великим становятся те, кто родился в шелках.

Виктор покачал головой. - Вы станете правителем всей Японии.

Тишина.

Токитиро замер с чашкой в руке. Даже ламповое пламя, казалось, перестало дрожать.

- Ты бредишь, - сказал он наконец. - Или насмехаешься. Если насмехаешься - я тебя убью. Медленно. Сам. Своими руками. Я такого не прощаю.

- Я не смеюсь, - Виктор смотрел прямо в эти черные глаза, в которых плясали отблески огня. - Я говорю правду. Нобунага объединит половину страны, но погибнет. Через семь лет. От руки своего же генерала, Акэти Мицухидэ. В храме Хонно-дзи в Киото. Его предадут, и он совершит сэппуку.

Токитиро молчал. Чашка в его руке чуть дрожала - или это казалось от света лампы?

- А вы, - продолжал Виктор, - вы продолжите его дело. И закончите. Вы станете Тайко - великим правителем. Построите замок Осака. Соберете под своей рукой всю Японию. Запретите крестьянам носить мечи. Пошлете армию в Корею. Умрете своей смертью, в постели, окруженный детьми и слугами.

- В Корею? - переспросил Токитиро. - Зачем мне Корея?

- Затем, что мало Японии. Затем, что великим всегда мало. Затем, что власть - это болезнь, которая требует все больших доз.

Токитиро долго молчал. Очень долго. Лампа мигала, тени плясали на стенах шатра. Где-то снаружи стонали раненые, кричали птицы, перекликались часовые. Где-то далеко, на равнине, горели костры красных.

- И что там, в будущем? - спросил он наконец. Голос у него сел, стал хриплым. - Мы победим здесь? При Нагасино?

Виктор улыбнулся. Впервые за эти два дня - по-настоящему улыбнулся.

- Победите. Разгромно. Три тысячи аркебуз Нобунаги положат всю конницу Такэда. Красные пойдут в атаку - красиво, как на параде, - и вы их перестреляете, как куропаток. Кацуёри сбежит. Клан Такэда падет через семь лет. Их больше не будет. Никогда.

Токитиро смотрел на него. В черных глазах плясали отблески лампы - или это уже не лампы, а чего-то другого?

- Значит, выживем, - сказал он. - Это хорошо. Я не хочу умирать здесь, в этой дыре, под забором, как собака. Я хочу... - он запнулся.

- Чего?

- Я хочу посмотреть, как выглядит этот замок. Который я построю. Со стен.

Он снова наполнил чашки.

- Ну, за будущее, - сказал он. - За то, чтобы оно случилось.

- За будущее, - кивнул Виктор.

Они выпили.

Саке кончилось. Токитиро отставил кувшин, посмотрел на Виктора внимательно, как смотрит мастер на инструмент, который только что купил на базаре и теперь прикидывает, для какой работы лучше приспособить.

- Кинро, - сказал он. - Ты останешься при мне. Будешь советником. Будешь рассказывать мне, что будет. Не всё сразу, а понемногу. Чтобы я знал, как поступать. Чтобы я знал, кто друг, кто враг, кто предаст, кто останется до конца.

Виктор молчал, переваривая.

- Ты понимаешь, что это может изменить всё? - спросил он наконец. - Если я скажу тебе, кто предаст, ты можешь убить его раньше. Но тогда история пойдет по-другому. Ваши дети могут не родиться. Ваши победы могут стать поражениями.

Токитиро усмехнулся.

- А мне плевать на историю, - сказал он. - Мне плевать на детей, которые еще не родились. Мне плевать на будущее, которого я не увижу. Я хочу жить сейчас. Я хочу побеждать сейчас. Я хочу, чтобы мои люди меньше умирали сейчас. Если знание того, что будет завтра, поможет мне спасти хоть одного друга, который пойдет под пули - я возьму это знание. А с историей... - он махнул рукой. - История сама разберется. Она большая.

Виктор смотрел на этого человека и вдруг понял, почему именно он, а не кто-то другой, объединит Японию. Не потому, что самый умный. Не потому, что самый хитрый. А потому, что он думает о своих людях. О тех, кто сейчас лежит в грязи и ждет утра, чтобы снова идти под пули.

- Хорошо, - сказал Виктор. - Я останусь.

- Но это опасно, - добавил он после паузы. - Если кто-то узнает, откуда я, откуда мои знания... Меня сожгут как колдуна. И вас заодно. В Японии не любят колдунов.

Токитиро отмахнулся:

- Никто не узнает. Ты просто странный монах, который много читал. Который умеет считать и знает книги. Мало ли в Японии странных монахов? Полстраны в монахах ходит, особенно когда война. Никто не будет присматриваться. А если кто и присмотрится... - он провел пальцем по горлу. - Уберем. Тихо. Без шума.

Виктор кивнул.

- И еще, - Токитиро вдруг улыбнулся - по-детски, открыто, без той кривой усмешки, которая была у него весь день. - Спасибо. За то, что сказал правду. Никто мне правду не говорит. Все врут. Подхалимничают. Боятся. Лебезят. А ты сказал. Дурак ты, конечно. Но смелый дурак. Такие мне нужны.

Виктор не знал, что ответить, и просто поклонился.

- Ты веришь мне? - спросил он. - Просто так? Сразу?

Токитиро задумался.

- Верю, - сказал он наконец. - Не знаю почему. Может, потому что ты сам веришь в то, что говоришь. А может, потому что мне всю жизнь врали, и я научился отличать ложь от правды по глазам. У тебя глаза... странные. Как у человека, который видел слишком много. Такие глаза не врут.

Он помолчал.

- И потом, - добавил он тише, - если ты прав... если я правда стану тем, кем ты сказал... значит, боги есть. И они за меня. А если боги за меня - кто против меня?

Виктор посмотрел на него с новым уважением. В этой простой крестьянской логике была своя сила.

- Отдыхай, - сказал Токитиро. - Завтра будет тяжелый день. Красные пойдут снова. А послезавтра - еще тяжелее. Но ты теперь при мне. В мясо не пойдешь. Будешь думать. Думать за меня. Чтобы я мог не думать, а делать.

Виктор поднялся, поклонился еще раз и вышел из шатра.

Ночь была темная, беззвездная. Где-то далеко выли волки - или люди, уже не разобрать. Горели костры, перекликались часовые, стонали раненые. Кто-то молился - монотонно, заунывно, как будто разговаривал с небом на языке, понятном только им двоим.

Виктор шел к своей циновке и думал.

Я рассказал Хидэёси. Я рассказал всё. И он поверил. Или сделал вид, что поверил. И теперь я при нем. Советник. Человек из будущего.

Что я наделал?

Страха не было. Должен был быть, но не было.

Может, потому что за эти два дня он уже столько раз смотрел смерти в лицо, что перестал ее бояться. Может, потому что внутри что-то сломалось - та стенка, которая отделяла «нормальную жизнь» от этого ада. А может, потому что впервые за много лет он чувствовал себя... нужным.

Не винтиком в ипотечной машине. Не статистической единицей в отчетах. Не мужем, который уже не любит жену, но боится признаться. А человеком, от которого что-то зависит.

Где-то в темноте закричала ночная птица.

Виктор остановился и посмотрел на небо. Там, за этими черными тучами, за этим дымом, за этой эпохой, была его Москва. Его библиотека. Его диван. Его прошлая жизнь.

- Прощай, - сказал он тихо.

И пошел спать.

Потому что завтра будет новый бой. И новые смерти. И новая жизнь.

Та же ночь. Лагерь клана Такэда на равнине.

В шатре главнокомандующего пахло потом, конским навозом и дорогими благовониями, которые не могли перебить первых двух запахов.

Бабой Нобухару1 стоял у входа, прислонившись к опорному столбу, и слушал перепалку, не вмешиваясь. Он уже давно понял: когда молодые спорят, старикам лучше молчать. Всё равно не послушают.

- Мы должны атаковать сейчас! - горячился молодой самурай с холеным лицом и дорогими доспехами, на которых не было ни одной царапины. - Пока они не опомнились! Пока Нобунага не подошел!

- Трижды ты уже атаковал, - устало ответил Кацуёри2. Сын великого Сингэна3 сидел на складном стуле, обхватив голову руками. - И трижды откатывался. Сколько людей мы потеряли?

- То были разведки боем! - не унимался молодой. - Настоящий штурм сломает их! Стены уже дышат на ладан!

- Стены? - Кацуёри поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие от недосыпа. - Ты видел эти стены? Они даже не треснули. А наши лучшие инженеры клялись, что проломят их за день.

Бабой усмехнулся про себя. Инженеры клялись, потому что боялись признаться, что не знают, как брать замки с двойными стенами. Он знал. Он видел такие замки в провинции Синано. Но его никто не спрашивал.

- Господин, - подал голос другой советник, постарше, с седой бородой. - Может быть, стоит послушать Бабой-доно? Он служил еще вашему батюшке, он...

- Я помню, кому он служил, - оборвал Кацуёри. - И помню, что батюшка его слушал. А батюшка мертв. А я жив. И я хочу слышать тех, кто предлагает решение, а не тех, кто говорит, что всё плохо.

Бабой промолчал. Он и не собирался говорить. Бесполезно.

- Господин, - снова заговорил молодой, - разрешите мне завтра повести людей. Я клянусь, что возьму этот пролом или умру.

- Умрешь, - негромко сказал Бабой.

Все повернулись к нему.

- Что ты сказал? - молодой самурай шагнул вперед, положив руку на меч.

- Я сказал, что ты умрешь, - повторил Бабой спокойно. - И люди, которых ты поведешь, умрут с тобой. А пролом останется стоять.

- Ты!.. - молодой рванулся, но Кацуёри остановил его жестом.

- Говори, Бабой, - устало сказал он. - Раз уж начал.

Бабой отлепился от столба и вышел на свет лампы. Лицо у него было изрезано морщинами, как старая карта, - каждая морщина битва, каждая складка потеря.

- Я смотрел на этот пролом сегодня, - сказал он. - Смотрел долго. Пока наши воины лезли на стены и умирали, я смотрел.

Молодой самурай дернулся, но смолчал.

- Там, за стенами, не просто асигару, - продолжал Бабой. - Там появился кто-то... странный. Я видел его в бою. Он не воин. Он двигается, как крестьянин, который впервые взял копье. Но он знает, куда встать. Он знает, когда пригнуться. Он знает то, чего не может знать простой пехотинец.

- Лазутчик? - насторожился Кацуёри.

- Может быть. А может, просто человек с чутьем. - Бабой помолчал. - Но дело не в нем. Дело в стене. Вы все думаете, что она каменная? Она деревянная внутри. Сырая. Мокрая. Ее не поджечь, не проломить ядрами. Пока дерево не высохнет - стена будет стоять.

- И что ты предлагаешь? - спросил Кацуёри. - Ждать, пока она высохнет?

- Ждать, - кивнул Бабой. - Или искать другой способ. Обойти. Осадить по-настоящему, с голодом и жаждой. У них кончается вода. Я видел, как они делят последние фляги.

- Мы не можем ждать! - взорвался молодой. - Нобунага идет! Если он подойдет с армией, мы окажемся между замком и его войсками!

- Значит, надо встречать Нобунагу в поле, - пожал плечами Бабой. - А не биться лбом в стену, которая не падает.

Тишина повисла в шатре.

Кацуёри смотрел на Бабоя долго, тяжело. Потом махнул рукой.

- Идите все. Я подумаю.

Самураи начали выходить. Молодой на прощание зыркнул на Бабоя с такой ненавистью, что будь взгляды острее мечей - старик упал бы замертво.

Бабой вышел последним.

Ночь была холодная, звездная. Где-то в темноте кричали часовые, ржали кони, стонали раненые. Обычная ночь перед обычной битвой.

- Бабой-доно, - окликнул его чей-то голос.

Он обернулся. Из темноты вышел пожилой самурай, один из тех, кто тоже служил еще Сингэну.

- Ты правда думаешь, что стена не падет? - тихо спросил он.

- Думаю? - Бабой усмехнулся. - Я знаю. Я строил такие стены тридцать лет назад. Они простоят еще месяц, даже если мы будем долбить их каждый день.

- Тогда зачем ты сказал Кацуёри про воду?

- Затем, что вода нужна всем. И нам, и им. Только мы можем принести воду своим. А они - только молиться, чтобы пошел дождь.

Старый самурай покачал головой:

- Хитер ты, Бабой. Всегда был хитер.

- Не хитёр, - ответил тот. - Стар. Старые знают: побеждает не тот, у кого больше мечей, а тот, у кого дольше не кончится вода.

Они помолчали.

- Что будет с нами, Бабой? - спросил старый самурай.

Бабой посмотрел на небо. На звезды. На луну, которая равнодушно лила свет на лагерь, на замок, на поля, которым через две недели предстояло стать красными от крови.

- Не знаю, - сказал он. - Но сердце не на месте. Совсем не на месте.

Он повернулся и пошел в темноту, к своему шатру, где его ждала холодная циновка и старые, горькие мысли.

А в замке, за этими стенами, которые он строил, но которые теперь защищали врага, какой-то странный асигару с глазами, полными чужого знания, засыпал под вой ядер и крики раненых.

Бабой вдруг остановился и посмотрел на замок.

- Кто ты? - прошептал он в темноту. - И откуда ты знаешь то, чего не знаем мы?

Ответа не было.

Только луна равнодушно смотрела на обоих - на старика в красном и на чужака в черном, разделенных стеной, но связанных одной нитью, которой еще не суждено было оборваться.

1 Баба Нобухару (馬場春春; 1514/15 - 29 июня 1575), также известный как Баба Нобуфуса (馬場房房), был японским самураем периода Сэнгоку. Он был известен как один из «двадцати четырёх генералов Такэды Сингэна». 2 Такэда Кацуёри (1546 - 3 апреля 1582) - самурайский полководец средневековой Японии периода Сэнгоку, 20-й глава рода Такэда и правитель провинции Каи (совр. префектура Яманаси). Сын Такэды Сингэна. 3 Такэда Сингэн (яп. 武田 信玄, 1 декабря 1521 - 13 мая 1573) - даймё и полководец Японии периода Сэнгоку. Его называли «Кайским тигром», и он был одним из самых могущественных даймё позднего периода Сэнгоку несмотря на то, что его владения располагались в бедной местности с небольшим количеством пахотных земель и без выхода к морю.

Глава 4. Утро перед бурей

Седьмой день пятой луны, третьего года Тэнсё. 18 июня 1575 года, рассвет Замок Нагасино, провинция Микава

Третий день осады начался с тишины.

Это было самое страшное. Не свист ядер, не крики раненых, не лязг стали, не хруст костей под копытами, не предсмертные хрипы, не вой женщин над телами мужей, - тишина. Она пришла с рассветом и повисла над замком, как тяжёлое мокрое одеяло, как саван, как проклятие. Даже птицы молчали. Ветер замер, будто боялся пошевелиться, сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то неизбежного и страшного.

Виктор лежал на циновке и смотрел в небо. Циновка была старая, драная, пропахшая потом, кровью и ещё чем-то кислым, что он не мог опознать, но к чему уже начинал привыкать. Тело ныло. Каждая мышца, каждая косточка, каждая клетка кричали от усталости, но сна не было. Совсем. Словно внутри него что-то сломалось - тот механизм, который позволяет человеку отключаться и забываться.

Небо было серым, низким, набухшим дождём. Тучи висели так близко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Где-то там, за этой плотной пеленой, пряталось солнце, но его свет не пробивался сквозь серую вату. Казалось, мир сузился до размеров этой циновки, этого клочка земли, этого замка, обречённого на смерть.

Он не спал эту ночь. Совсем. Пытался - но не мог. Каждый раз, стоило закрыть глаза, перед внутренним взором вставали лица. Те, вчерашние. Красные и чёрные вперемешку. Мёртвые и живые. Те, кого он убил своим копьём, и те, кто пытался убить его. Они смотрели на него из темноты, разевали рты в беззвучном крике, тянули руки с обрубленными пальцами.

- Не спишь? - Горо появился бесшумно, как тень. Он вообще умел появляться бесшумно - качество, полезное для вора, но странное для честного крестьянина. Присел рядом на корточки, протянул флягу.

- Не сплю.

- Пей. Вода.

Виктор сделал глоток. Вода была тёплой, отдавала железом и тиной, пахла болотом, но горло благодарно приняло её. Он пил медленно, смакуя каждый глоток, понимая, что сегодня это, возможно, единственная вода, которая ему достанется.

- Сегодня будет тихо, - сказал Горо, глядя на небо. Глаза у него были красные, опухшие от недосыпа, но смотрели они ясно, остро.

- Почему?

- Дождь будет. Красные не любят воевать под дождём. Аркебузы мокнут. Порох мокнет. Лучники - те ещё могут, если тетиву закрыть, но аркебузы - нет. Бесполезная железяка под дождём. Так что сегодня, может, передохнём.

Он говорил спокойно, будто обсуждал погоду на рисовых полях - когда сеять, когда поливать, когда убирать. Для него это и была погода на рисовых полях. Только рисом здесь были люди. Посеяли весной, собрали летом, съела смерть.

- А завтра? - спросил Виктор.

Горо пожал плечами. Жест вышел усталым, почти обречённым:

- Завтра высохнет. Завтра полезут. Всей толпой. Последний штурм. Либо они нас, либо мы их. Третьего не дано.

Он помолчал, глядя куда-то в стену, в щель между брёвнами, за которой угадывалось серое небо. Потом добавил тише, почти шёпотом:

- Вчера Нобунага прислал гонца. Пробился ночью, через болота, где красные не ждали. Сказал - держаться. Ещё два дня. Послезавтра подойдёт.

- Два дня, - повторил Виктор.

- Два дня, - эхом отозвался Горо. - Много или мало - не знаю. Для мёртвых - вечность. Для живых - миг.

Они замолчали. Каждый думал о своём. Виктор думал о том, что знает, чем всё кончится - через два дня замок падёт, через три дня подойдёт Нобунага, через две недели будет битва. Он знал - и не мог ничего изменить. Знал - и должен был молчать. Знал - и это знание жгло изнутри, как калёное железо.

Где-то за стенами закричала птица. Коротко, отрывисто, будто её душили. И снова тишина.

Замок просыпался медленно, как больной после тяжёлой болезни, как старик, который уже не уверен, стоит ли вообще просыпаться.

Люди выползали из укрытий - из-под навесов, из подвалов, из щелей, куда забились на ночь, спасаясь от холода и страха. Многие не выползали. Их выносили. Тех, кто не дожил до рассвета, складывали у восточной стены, ровными рядами, как дрова, как поленья, как мешки с рисом. Руки к рукам, ноги к ногам, лица закрыты тряпками - чтобы не смотреть. Потом сожгут. Если успеют. Если будет время. Если красные дадут передышку.

Виктор побрёл вдоль стены, глядя на этих людей. Шёл медленно, почти не чувствуя ног. Крестьяне, ремесленники, мелкие самураи, просто бродяги, завербовавшиеся за горсть риса в день. Усталые, грязные, обожжённые солнцем и порохом, с глазами, в которых застыло что-то общее - то ли отчаяние, то ли принятие. То ли просто пустота. Пустота людей, которые видели слишком много смерти и перестали удивляться ей.

Кто-то чистил оружие - тусклое, в зазубринах, с чёрными пятнами крови, которую уже не отмыть. Кто-то жевал сухую рыбу, медленно, экономно, откусывая по миллиметру. Кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, и раскачивался в такт неслышной музыке, понятной только ему одному.

Женщин почти не было. Тех немногих, что оставались в замке, прятали в самом глубоком подвале, под тройным перекрытием из камня и брёвен. Виктор слышал, как иногда оттуда доносится детский плач. Тоненький, жалобный, как крик птенца, выпавшего из гнезда. На него никто не оборачивался. Привыкли. Не до того.

Он дошёл до пролома.

Здесь было тихо. Красные не лезли, ядра не падали. Только ветер шевелил тряпки на трупах, которые всё ещё лежали там, где упали два дня назад. Убирать было некогда. Не до того. Да и незачем - новые будут, свежие, горячие. Этих скоро сожгут, а новые лягут на их место.

Виктор смотрел на равнину. Там, в утреннем тумане, угадывались очертания вражеского лагеря. Костры почти погасли, только редкие искры взлетали к небу и гасли, не долетев, будто души умерших. Тысячи людей. Тысячи врагов. Тысячи смертей, застывших в ожидании своего часа.

Равнина дымилась после ночной сырости. Пар поднимался над землёй тонкими струйками, и в этом мареве лагерь Такэда казался призрачным, нереальным, миражом. Горным духом, наваждением, которое исчезнет, если долго смотреть.

Но он не исчезал. Он ждал.

- Кинро.

Он обернулся. Позади стоял молодой асигару, совсем мальчишка, лет шестнадцати, не больше. Лицо в саже, руки в грязных бинтах, но глаза живые, любопытные, не выжженные войной. Пока не выжженные.

- Господин Токитиро зовёт. К себе. Сказал, срочно.

- Иду.

Шатёр Хидэёси стоял на том же месте - у стены, почти под проломом. Странное место для штаба, но, видимо, хозяин шатра не боялся ни ядер, ни стрел. За ночь ничего не изменилось. Та же лампа, хотя утром она уже не горела, те же циновки, тот же запах риса, пота и ещё чего-то неуловимого - может быть, самого Хидэёси, его беспокойной энергии, которая чувствовалась даже в неподвижности.

Хидэёси сидел не один. Рядом с ним, на почтительном расстоянии, расположились трое - двое самураев в простых, но добротных доспехах, с усталыми, обветренными лицами людей, которые провели в седле не один день, и один пожилой монах с умными, цепкими глазами. Монах был брит, одет в простую серую рясу, но держался с таким достоинством, будто командовал армией.

- Садись, - кивнул Хидэёси, указывая на циновку с краю. - Слушай.

Виктор сел. Никто не обратил на него внимания - все смотрели на карту, разложенную на низком столике. Карта была грубая, схематичная, рисованная от руки на куске выделанной кожи, но главное на ней угадывалось: замок - квадратик в центре, река - извилистая линия слева, холмы - кружочки сверху, равнина - пустое пространство снизу. Война, уместившаяся на куске кожи размером с полотенце.

- Они пойдут не раньше послезавтра, - говорил пожилой монах, водя пальцем по карте. Палец у него был тонкий, с длинным жёлтым ногтем, похожий на коготь. - Кацуёри упрям, как бык, но не дурак. Дураки долго не живут, а он живёт. Он понимает, что лезть на стены под дождём - самоубийство. Сегодня и завтра он будет ждать. Высматривать. Нервничать.

- А послезавтра? - спросил один из самураев. Голос у него был хриплый, простуженный.

- Послезавтра высохнет. И тогда он пойдёт. Всей силой. Всеми, кто у него есть. Конница, пехота, аркебузы - всё в кучу, всё в пролом. Он не умеет ждать. Сын своего отца, а отец умел ждать годами. Сын - нет.

- Сколько у него людей? - подал голос второй самурай.

- Двенадцать тысяч. Может, пятнадцать. Считаные. Голодные. Злые. У нас - четыре. Если Нобунага не подойдёт...

- Подойдёт, - перебил Хидэёси. Тон у него был спокойный, уверенный, не терпящий возражений. - Он всегда приходит вовремя. Это единственное, что умеет демон - приходить вовремя. В нужное место, в нужный час. Хоть часы по нему сверяй.

Он повернулся к Виктору. Взгляд у него был тяжёлый, пронизывающий, как рентген:

- А ты что молчишь, Золотая волна? Скажи что-нибудь умное. Ты же у нас книжный червь. Скажи, чего не знаем мы.

Виктор посмотрел на карту. На замок - квадратик. На реку - линию. На холмы - кружочки. На равнину - пустоту.

- Они пойдут в лоб, - сказал он. - Кавалерией. По центру. Красиво, как на параде. С развёрнутыми знамёнами, с боевыми кличами, как учили деды. И Нобунага перестреляет их из засады. Там, - он ткнул пальцем в холмы за рекой, - он поставит стрелков. Три тысячи аркебуз. Три шеренги. Непрерывный огонь. Одна стреляет - две заряжают. Без паузы. Красные даже не добегут до середины поля.

Тишина.

Монах смотрел на него с любопытством, чуть прищурившись. Самураи - с недоверием, даже с усмешкой. Хидэёси - с той самой кривой усмешкой, которая означала, что он доволен.

- Откуда знаешь? - спросил монах тихо. - Не таи, сынок. Откуда?

- Видел.

- Во сне?

- В книгах. Которые ещё не написали.

Монах хмыкнул. Усмехнулся в седую бороду. Спорить не стал. Переглянулся с Хидэёси - и тот едва заметно кивнул.

- Ладно, - сказал Хидэёси. - Будем считать, что ты умный. Ступай. Отдыхай. Завтра тяжело будет.

Виктор поклонился и вышел.

После совета он побрёл наружу. Воздух был тяжёлым, влажным, душным, как в бане. Дождь так и не начался - тучи висели низко, почти касаясь верхушек стен, но не проливались. Дышать было трудно. Каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие забиты ватой.

Он побрёл обратно, к своему месту у стены. Ноги несли сами, почти без участия сознания. Мимо сновали люди - кто-то тащил воду в глиняных кувшинах, кто-то перевязывал раны грязными тряпками, кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, раскачиваясь в такт неслышной музыке. Лица сливались в одно - усталое, серое, обречённое.

Горо нашёл его через час. Подошёл, сел рядом, долго молчал, глядя на стену.

- Пойдём, - сказал наконец.

- Куда?

- Хоронить будем. Тех, кто за ночь умер. Пока дождь не пошёл. Пока земля мягкая.

Хоронили за стеной, с той стороны, где красные не доставали - в небольшой ложбине, прикрытой холмом. Яму вырыли большую, общую - на всех. Лопаты было две, остальные рыли руками, палками, чем придётся. Земля - глина, тяжёлая, мокрая, липнет к рукам, набивается под ногти, въедается в кожу.

Клали рядами. Плотно, как селёдку в бочку. Руки к рукам, ноги к ногам. Сверху - сухие ветки, солома, старые щиты, всё, что горит. Подожгут вечером. Чтобы души ушли с дымом. Чтобы не бродили по земле. Чтобы не мешали живым.

Виктор таскал тела. Тяжёлые, неудобные, уже начавшие пахнуть. Мужчины, женщины, даже двое детей - не уберегли, накрыло ядром их убежище. Дети маленькие, лет пяти-семи, лежат рядышком, держатся за руки даже мёртвые.

Он старался не смотреть на лица. Не получалось.

Вот этот - вчера стоял справа от него в строю. Молчаливый, с кривым копьём, с бельмом на глазу. Говорили, у него где-то жена и трое детей. Ждали за стеной. Не дождутся.

Вот этот - белобрысый, похожий на чужака. Может, из христиан, которых португальцы привезли. Молился какому-то своему богу. Видно, не помог бог.

Вот этот - просто мальчишка, ровесник того, что утром звал к Хидэёси. Лежит с открытыми глазами, смотрит в небо. В небе ничего нет. Только тучи.

Все они были сейчас просто мясом. Тем, что остаётся от человека, когда уходит душа. Оболочка. Скорлупа. Пустота.

- Не смотри, - Горо тронул за плечо. Рука у него была тёплая, живая. - Им уже всё равно. Им уже хорошо. А тебе ещё жить.

- Зачем? - спросил Виктор. - Зачем жить, если всё равно так закончится? Если всех, кого ты знаешь, положат в общую яму и сожгут? Если дети умирают от ядер, не понимая, за что? Если богов нет, а если есть - им плевать?

Горо посмотрел на него долго, внимательно. Глаза у него были странные - в них не было боли, не было отчаяния, не было вопроса. Только принятие.

- Затем, что сакура цветёт каждый год, - сказал он. - Даже если прошлой весной её сломали бурей. Даже если сожгли пожаром. Вырастает новая. Из корней. Из семян. Из ничего. И цветёт. Потому что так надо. Потому что весна.

Он помолчал, глядя на гору тел.

- Мы - сакура, Кинро. Нас ломают, а мы цветём. Пока можем. Пока есть силы. Пока земля держит. Потом придёт другой и тоже будет цвести. Так устроено.

Виктор молчал. Смотрел на свои руки, чёрные от земли, с запёкшейся кровью под ногтями. Сакура. Цветы. Весна.

Как далеко это было от этого места.

К вечеру дождь всё-таки пошёл.

Сначала редкие, тяжёлые капли, величиной с рисовое зёрнышко. Потом чаще, гуще. Потом - стена воды, плотная, как занавес. Небо разверзлось, и хлынуло.

Люди попрятались кто куда. Под навесы, под щиты, под повозки, в подвалы, в щели. Красные на равнине тоже попрятались - их костры погасли мгновенно, зашипели, задымили, лагерь погрузился во тьму и безмолвие.

Виктор сидел под навесом, пристроенным к стене из жердей и соломы, и слушал, как вода барабанит по крыше. Ритмично, монотонно, убаюкивающе. Рядом, привалившись друг к другу, спали Горо и ещё несколько асигару. Спали тяжело, с храпом, со стонами, ворочаясь, вздрагивая. Сны у них были нехорошие. Видно, было по лицам.

Дождь смывал кровь. Дождь смывал грязь. Дождь смывал запах смерти, въевшийся в одежду, в кожу, в волосы, в самые глубокие складки сознания. Вода лилась с неба, очищая землю для новых преступлений.

Но смерть никуда не делась. Она ждала за стенами. Она ждала в лагере красных. Она ждала на равнине, где через несколько дней должна была решиться судьба Японии. Она была здесь, рядом, дышала в затылок, трогала холодными пальцами шею.

Виктор закрыл глаза.

Перед внутренним взором встало лицо Хидэёси. Хитрое, умное, с обезьяньими глазами. Потом - лицо Горо. Простое, усталое, с морщинами вокруг рта. Потом - лица тех, кого он сегодня хоронил. Белый, как мел, мальчишка с открытыми глазами. Молчаливый сосед по строю. Белобрысый чужак. Дети, держащиеся за руки.

Потом - лицо жены, Лены. Оно уже начинало стираться из памяти, расплываться, как акварель под дождём. Черты плыли, таяли, превращались в ничто.

Где ты сейчас? - подумал он. - Знаешь ли ты, что я жив? Или уже забыла, похоронила, оплакала, перевернула страницу? Встретила кого-то другого, родила другого ребёнка, живёшь другой жизнью?

Ответа не было. Только дождь. Только тьма. Только запах мокрой земли, сырой соломы и близкой смерти.

Где-то далеко, в лагере красных, завыла собака. Протяжно, тоскливо, как по покойнику. Ей ответила другая. И третья. И скоро весь лагерь наполнился воем - то ли собачьим, то ли человеческим, уже не разобрать.

Виктор вспомнил, что в Японии собак едят не часто. Только в самых голодные годы. Значит, просто воют. Чуют смерть. Чуют её раньше людей. Нюх у них тоньше.

Он заснул под этот вой, под шум дождя, под тяжесть этого бесконечного дня. Заснул сидя, прислонившись к стене, сжавшись в комок, как зародыш. Заснул мгновенно, провалился в чёрную пустоту без сновидений, без образов, без мыслей.

Сон был пустым, чёрным, как сама смерть.

Утром четвёртого дня дождь кончился так же внезапно, как начался.

Тучи разошлись за час, словно их сдуло ветром. Солнце вставало над мокрой равниной, над размокшими дорогами, над остывшими кострами, над трупами, которые не успели сжечь. Воздух был чистый, прозрачный, как слеза, как горный ручей, как первый день творения.

Виктор вышел из-под навеса, щурясь от непривычно яркого света. Земля парила. От камней, от брёвен, от тел поднимался лёгкий пар, таял в утренних лучах, уходил в небо. Где-то запела птица - первую песню за три дня. Ей ответила другая. Третья. Мир оживал.

Он посмотрел на восток.

Там, за холмами, за рекой, за лесом, стояла армия Нобунаги. Он знал это. Он чувствовал это каждой клеткой своего измученного тела. Он видел это в книгах, которые читал в другой жизни, на другом языке, в другом мире. Сегодня - третий день осады. Послезавтра замок падёт. А через десять дней...

- Красиво, - сказал Горо, подходя и становясь рядом. Голос у него был хриплый со сна, но спокойный. - Прямо как в первый день.

- Что?

- Небо. Солнце. Воздух. Птицы. Красиво. Я забыл уже, как это бывает. Думал, никогда больше не увижу.

Виктор посмотрел на небо. Оно было высоким, голубым, без единого облачка. Синим-синим, как бывает только после долгого дождя, когда вся пыль прибита к земле и воздух прозрачен до звона.

- Да, - сказал он. - Красиво.

Они стояли вдвоём на мокрой земле и смотрели на восход. Мимо проходили люди - несли воду, тащили дрова, волокли раненых. Кто-то молился, глядя на солнце. Кто-то просто стоял, как они, и смотрел.

А за стенами, на равнине, уже строились красные полки. Сверкали на солнце мокрые доспехи, разворачивались знамёна, перекликались командиры. Сегодня они не пойдут - земля слишком сырая, аркебузы не стреляют. Но завтра...

Завтра будет последний штурм.

Виктор смотрел на красную армию и думал о том, что знает, чем это кончится. Знает, кто выживет, кто умрёт, кто прославится, кто сгинет без следа. Знает - и ничего не может изменить.

- Ты когда-нибудь думал, что будешь делать, когда всё это кончится?

Горо удивился. Видно было, что такого вопроса он не ждал.

- Когда кончится? - переспросил он. - А разве кончится?

- Когда-нибудь кончится. Война не может длиться вечно.

Горо долго молчал. Смотрел на свои руки - мозолистые, в цыпках, с чёрной каймой под ногтями.

- Рис посажу, - сказал наконец. - Дом починю. Жену найду. Детей нарожаю. Если выживу, конечно.

Он усмехнулся - той же кривой, доброй усмешкой.

- А ты?

Виктор посмотрел на небо.

- Не знаю, - сказал он. - Честно - не знаю.

И это была правда.

Глава 5. Последний рассвет

Восьмой день пятой луны, третьего года Тэнсё. 19 июня 1575 года, раннее утро Замок Нагасино, провинция Микава

Ночью ему снова снилась вода.

Не та вода, которую делили по каплям в осаждённом замке, не та, что воняла тиной и железом из бочек у стены, а другая - прозрачная, бездонная, холодная, текущая откуда-то сверху. Он стоял под водопадом, и струи били по плечам, по голове, по закрытым глазам, и невозможно было открыть рот, потому что вода заливалась внутрь, но это было не страшно, а хорошо. Очищающе. Как будто смывала всё - грязь, кровь, страх, саму память о войне.

А потом водопад кончился, и он проснулся.

Виктор сел на циновке, растирая лицо ладонями. Тело ломило, как после долгой болезни. Каждая мышца, каждая косточка, каждый сустав напоминали о себе тупой, ноющей болью. Три дня без нормального сна, три дня в постоянном напряжении, три дня на грани смерти сделали своё дело. Он чувствовал себя стариком. Столетним стариком, который чудом ещё дышит и удивляется этому.

Рядом, привалившись к стене, спал Горо. Спал тяжело, с открытым ртом, изредка вздрагивая всем телом. Во сне он что-то бормотал - короткие, отрывистые фразы на непонятном диалекте. Может, молился. Может, ругался. Может, разговаривал с теми, кого уже нет. Лицо у него было измученное, серое, с глубокими морщинами, которых Виктор не замечал раньше. Или они просто появились за эти три дня.

Виктор не стал его будить. Он осторожно поднялся, натянул потрёпанное кимоно, в котором ходил днём, и вышел из-под навеса.

Воздух был чистый, утренний, с лёгкой горчинкой свежести. За ночь земля просохла после позавчерашнего дождя, и теперь под ногами хрустела сухая трава, перемешанная с глиной и мелкими камешками. Небо на востоке только начинало светлеть - первые лучи ещё не пробились, но край горизонта уже налился мягким розовым светом, тем особенным светом, который бывает только перед хорошей погодой.

Тишина.

Странная, тягучая, настороженная тишина. Ни птиц, ни ветра, ни дальних голосов. Даже раненые, которые обычно стонали всю ночь, сегодня притихли. Будто всё живое замерло в ожидании.

Виктор подошёл к пролому, встал у края и посмотрел на равнину.

Там, внизу, красные не спали.

Лагерь Такэда гудел, как растревоженный улей.

Тысячи людей двигались в предрассветном полумраке - перестраивались, перекликались, разводили костры, седлали коней, точили мечи, проверяли снаряжение, перевязывали раны, молились, завтракали наскоро, пили воду, смотрели на замок - на эту проклятую стену, которая никак не хотела падать.

Факелы горели ярко, освещая суету, которая со стороны казалась хаосом, но на самом деле была стройным порядком, отлаженным годами войны. Каждый знал своё место. Каждый знал, что делать. Армия готовилась к последнему броску.

Виктор смотрел на это и считал. Привычка учёного, которая никуда не делась даже здесь.

Конница - справа, отдельным табуном. Тысячи три, не меньше. Лошади нервничали, били копытами, всхрапывали, мотали головами - их сдерживали с трудом. Всадники в красных доспехах уже сидели в сёдлах, поправляли оружие, переговаривались короткими фразами.

Пехота - в центре, плотными рядами, копья торчат частоколом. Тысяч восемь, наверное. Люди стояли плечом к плечу, ждали сигнала. Некоторые молились, некоторые просто смотрели вперёд, на стену, на пролом, на смерть.

Аркебузиры - слева, у холма. Перезаряжали, проверяли фитили, пересчитывали патроны, пересыпали порох. Их было меньше, чем хотелось бы красным, - может, тысяча, может, полторы. Но каждый знал: именно от них зависит успех штурма.

Знаменосцы - в разных местах, разворачивали стяги, чтобы каждый воин видел, где его полк, где его командир, куда идти и за кем.

Сегодня они пойдут. Сегодня будет последний штурм.

- Не спишь?

Горо подошёл бесшумно, как всегда. Виктор уже привык к этой его способности - появляться из ниоткуда, как призрак. Привычка крестьянина, который подкрадывается к дичи. Или воина, который привык выживать. Или просто человека, который не хочет умирать раньше времени.

- Не сплю, - ответил Виктор, не оборачиваясь.

- Видал? - Горо кивнул на равнину, где копошились тысячи фигурок. - Зашевелились. Чуют, что сегодня их день.

- Или последний.

- Для них - да. Для нас - тоже. Разницы мало, Кинро. Мёртвые не разбирают, кто прав, кто виноват. Мёртвые просто лежат.

Они помолчали. Где-то внизу заиграл рожок - протяжно, тоскливо, как плач по умершим. Ему ответил другой. Третий. Красные начинали молитву. Гул голосов поднялся над равниной, сливаясь в монотонный речитатив, от которого по коже шли мурашки.

- Сколько у нас людей? - спросил Виктор.

- Тысяча. Может, чуть больше. Половина раненые. Половина из тех, кто ранен, тоже будут драться. Потому что выбирать не из кого. Потому что если не они, то никто.

- Тысяча против десяти?

- Ага. - Горо усмехнулся. - Хорошие шансы, правда?

Виктор посмотрел на него. Горо улыбался - криво, устало, почти беззубо, но улыбался. Человек, который идёт на верную смерть и находит в этом повод для улыбки. Что-то в этом было неправильное, неестественное, но в то же время - единственно возможное. Потому что, если не улыбаться, остаётся только плакать.

- Ты не боишься? - спросил Виктор.

- Боюсь. Конечно, боюсь. - Горо пожал плечами. - Кто не боится - тот дурак или уже мёртвый. Но бояться - не значит бежать. Можно бояться и стоять. Я вот стою.

- Зачем?

- Затем, что если не я, то кто? - Горо посмотрел на небо. Небо светлело прямо на глазах, розовый переходил в оранжевый, оранжевый в золотой. - У меня там, в Накамуре, мать. Старая уже, слепая почти. Сестра с двумя детьми - мужа убили в прошлом году на той стороне, под чужими знамёнами. Если красные прорвутся, они пойдут дальше. И до Накамуры дойдут. А там никого, кроме баб и детей. Кто их защитит?

- Ты.

- Я. - Горо кивнул. - Значит, я должен стоять здесь. Чтобы они там могли спать спокойно. Хотя бы одну ночь. Хотя бы сегодня.

Виктор смотрел на него и думал: вот она, правда войны. Не в красивых речах про честь и славу. Не в философских трактатах про путь воина. Не в приказах полководцев. А в этом - в матери, в сестре, в детях, которые спят в ста километрах отсюда и не знают, что их защищает сейчас этот смешной, кривозубый мужик с копьём, в рваном доспехе, с усталыми глазами.

- Ты хороший человек, Горо, - сказал Виктор.

- Я никакой, - отмахнулся тот. - Я просто делаю, что должен. Как все. Как они. - Он кивнул в сторону защитников, которые уже строились внизу. - Мы все просто делаем, что должны.

Через час пришёл Хидэёси.

Он появился не один - с ним были трое самураев и тот самый пожилой монах, что сидел на совете. Монах нёс какой-то свиток и поминутно сверялся с ним, что-то бормоча себе под нос. Самураи были при полном параде - доспехи блестели, мечи начищены, лица суровы.

- Кинро, - кивнул Хидэёси, заметив Виктора. - Иди сюда. Смотреть будешь.

- Что?

- Всё. Сегодня такое увидишь, что потом внукам рассказывать будешь. Если выживешь, конечно.

Они поднялись на стену - туда, где был лучший обзор. Внизу уже построились защитники - все, кто мог держать оружие, стояли в строю плечом к плечу. Раненые перевязывали друг друга и тоже становились в ряд, кто на костылях, кто с замотанной головой, кто с одной рукой. Женщины, которых вытащили из подвалов, таскали воду, стрелы, патроны, камни, копья - всё, что могло пригодиться в бою.

Замок готовился к смерти.

- Красиво, - сказал Хидэёси, глядя на равнину. - Враги красиво строятся. Прямо как на параде. Люблю я это зрелище. Почти как цветущую сакуру.

- Вы их не боитесь? - спросил Виктор. - Их же так много. Они как море.

Хидэёси усмехнулся, поправил доспех, почесал щеку.

- Бояться - много ума не надо. Это любой дурак умеет. Ты на них посмотри внимательно. Они как волны. Приходят и уходят. Сегодня пришли, завтра уйдут. А мы - скала. Была бы скала покрепче.

Он хлопнул ладонью по стене. Камень был тёплым - утреннее солнце уже нагрело его.

- Эта, например, хорошая стена. Дед мой говорил: если стена стоит, значит, боги за тебя. А если падает - значит, боги решили по-другому. Наше дело маленькое - стоять. А уж боги сами разберутся.

- А если стена упадёт?

Хидэёси посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В чёрных глазах плясали отблески утреннего света.

- Тогда будем драться на камнях. А если камни кончатся - зубами. А если зубы выбьют - значит, своё мы сделали. Всё, что могли. Дальше - не наша забота.

Он ушёл так же внезапно, как появился, оставив Виктора одного на стене. Только пыль взвилась за ним.

Солнце взошло ровно в тот момент, когда красные начали движение.

Первый луч ударил в знамёна Такэда, и они вспыхнули алым - ярко, празднично, почти красиво. Тысячи воинов тронулись с места одновременно, и земля загудела под их ногами. Гул этот передавался через камни, через стены, через подошвы - чувствовалось, как дрожит всё вокруг.

Конница пошла первой.

Три тысячи всадников в красных доспехах - лавина, которая росла на глазах, затапливала равнину, приближалась к стенам. Кони храпели, всадники кричали боевые кличи, знамёна развевались на ветру. Это было страшно. Это было величественно. Это было похоже на конец света.

- Господи, - прошептал Виктор. - Господи, помилуй.

За конницей шла пехота. Плотными рядами, копья наперевес, лица скрыты масками, только глаза горят ненавистью. Десять тысяч человек, которые хотят только одного - прорваться, убить, растерзать, сломать эту проклятую стену, за которой сидят обречённые.

А за пехотой - аркебузиры. Тысяча, может, две. Несут своё оружие, перезаряжают на ходу, готовятся стрелять, перекрикиваются, проверяют фитили. Порох в рожках, пули в мешочках, смерть в стволах.

Виктор смотрел на это и вспоминал учебники. Картинки, схемы, стрелочки на картах, таблицы с цифрами потерь. Всё это было там, в другой жизни. А здесь - здесь это было взаправду. Кровь, грязь, пот, страх, смерть, которая уже дышала в лицо.

Первые ядра ударили в стены, когда красные были ещё в полукилометре. Ударили с глухим грохотом, выбивая крошку, заставляя камни дрожать.

- Началось, - сказал кто-то рядом.

Виктор не обернулся. Он смотрел.

Бой длился три часа.

Три часа, которые растянулись в вечность. В бесконечность. В ничто.

Виктор не спустился со стены. Он стоял и смотрел. Не мог оторваться. Смотрел, как красные волна за волной накатывают на пролом. Как защитники встречают их копьями, мечами, голыми руками, камнями, зубами. Как люди умирают - просто, буднично, без красивых поз, без последних слов, без прощаний. Упал - и всё. Следующий.

Горо был там, внизу. Виктор видел его несколько раз - мелькал в толпе, тыкал копьём, отступал, снова лез вперёд, что-то орал, размахивал руками, падал, вставал, снова падал. Один раз ему показалось, что Горо упал и не встанет, но потом снова увидел его - живого, злого, страшного в своей ярости, всего в чужой крови, с безумными глазами.

Хидэёси командовал. Он бегал вдоль стены, орал, размахивал руками, поднимал упавших, толкал в спину колеблющихся, ругался матом, молился, обещал награды, угрожал карами. Маленький, щуплый, похожий на обезьяну - но сейчас он казался великаном. Божеством войны.

А красные всё лезли и лезли.

Их было слишком много. Они заполнили пролом, завалили его своими трупами, но всё равно лезли - по трупам, по головам, по рукам, по ногам своих же, хватаясь за камни, за древки копий, за щиты, за всё, что попадалось под руки.

- Держать! - орал Хидэёси. - Держать, мать вашу! Держать, суки! Ещё немного! Ещё чуть-чуть!

И они держали.

Час. Второй. Третий.

Пот ручьями тёк по лицам, смешиваясь с кровью. Руки дрожали от усталости. Копья тупились, мечи ломались, пальцы стирались до кости. Но они держали.

А потом вдруг всё кончилось.

Красные откатились.

Не разбитые - просто выдохшиеся. Уставшие. Потерявшие веру в то, что этот проклятый замок можно взять. Потерявшие надежду. Потерявшие силы.

Трубы сыграли отступление. Красные уходили, унося раненых, оставляя мёртвых, оставляя мечты, оставляя честь.

Тишина.

Такая же тишина, как в первый день. Только теперь она была другой. Не предгрозовой. А послегрозовой. Когда всё уже случилось и ничего не изменить.

- Выстояли, - прошептал кто-то рядом.

- Выстояли, - эхом отозвался другой голос.

А потом закричали.

Кричали все. От радости, от облегчения, от боли, от того, что живы. Кричали и плакали, обнимались и падали на колени, целовали землю и небо, целовали камни, целовали руки друг друга.

Виктор стоял на стене и смотрел на это.

Где-то внизу Горо махал ему рукой - живой, целый, только весь в чужой крови, с дикой улыбкой на лице. Хидэёси сидел прямо на земле, вытирал лицо и улыбался - устало, но довольно, как человек, который только что обыграл смерть в кости.

А за стенами, на равнине, красные сворачивали лагерь. Они уходили.

Но Виктор знал: это не конец. Завтра они вернутся. Или послезавтра. Или через неделю. Но замок падёт. Потому что так написано в книгах. Потому что история не меняется. Потому что...

Только сегодня об этом не хотелось думать.

Сегодня они выстояли.

Когда солнце поднялось выше и жара начала становиться невыносимой, когда трупы уже начали попахивать, а мухи зажужжали над ними чёрными тучами, на стене появился запыхавшийся мальчишка - тот самый молодой асигару, что вчера звал к Хидэёси.

- Кинро-сан! - закричал он ещё издалека, размахивая руками. - Кинро-сан, там! Там! Скорее!

- Что случилось? - Виктор рванул к нему, думая, что красные вернулись.

- Гонец! Гонец от Нобунаги! Пробился! Живой!

Виктор побежал вниз, к штабу, перепрыгивая через трупы, через раненых, через обломки.

В шатре Хидэёси уже было тесно. Толпились самураи, монах, несколько командиров, какие-то раненые, какие-то женщины. Все говорили разом, кричали, махали руками. В центре стоял человек в грязном, изодранном доспехе, с лицом, чёрным от пыли и пота - гонец, судя по виду, скакавший, не останавливаясь много часов подряд, без отдыха, без воды, без надежды.

Он пил воду из ковша, жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку, смешиваясь с потом и пылью, падала на доспех, на пол, на ноги стоящих рядом. Ковш опустел, ему дали другой, и он снова пил.

- Говори, - приказал Хидэёси. Голос у него был спокойный, но в глазах горело нетерпение.

Гонец оторвался от ковша, перевёл дух, вытер рот рукавом:

- Армия Нобунаги-доно в двух днях перехода. Двадцать пять тысяч. Токугава 1 с ним, со всеми силами. Идут форсированно, днём и ночью, без остановок.

Тишина.

А потом шатёр взорвался.

- Два дня! - орал кто-то. - Всего два дня!

- Двадцать пять тысяч! Мы спасены!

- Нобунага! Нобунага идёт!

Кричали все. Обнимались, хлопали друг друга по плечам, плакали, смеялись, молились.

Хидэёси стоял неподвижно, глядя на гонца. Потом медленно, очень медленно повернулся к Виктору.

- Ты знал, - сказал он тихо, почти шёпотом. - Ты знал, что они успеют. Ты знал с самого начала.

- Знал, - ответил Виктор.

Хидэёси усмехнулся своей кривой усмешкой. В глазах его плясали чёртики.

- Золотая волна, - сказал он. - Чёрт бы тебя побрал, Кинро. Чёрт бы тебя побрал со всеми твоими книгами.

И вышел из шатра - на стену, смотреть на равнину, где ещё дымились костры отступающих красных, где уходила армия, которая больше никогда не будет такой сильной.

Виктор остался стоять в шатре, среди криков, объятий, слёз.

Где-то рядом Горо хлопал его по плечу и что-то кричал.

А он думал: Два дня. Всего два дня. А потом всё изменится.

Но это будет потом.

А сегодня они выстояли.

1 Токугава Иэясу (31 января 1543 года — 1 июня 1616 года) — принц Минамото, дипломат и военачальник, основатель династии сёгунов Токугава. Ближайший сподвижник и последователь Оды Нобунаги и Тоётоми Хидэёси, завершивший создание централизованного феодального государства в Японии.

Глава 6. Демон с запада

Девятый день пятой луны, третьего года Тэнсё. 20 июня 1575 года, полдень Замок Нагасино, провинция Микава

Ночь после штурма была странной.

Никто не спал. Вернее, все пытались спать, но не могли. Тело требовало отдыха, мышцы сводило судорогой, глаза слипались, но стоило закрыть глаза - перед внутренним взором вставало вчерашнее. Красные волны, накатывающие на стены. Крики умирающих. Хидэёси, орущий так, что, казалось, его слышно было в стане врага. Горо, весь в чужой крови, с безумными глазами.

Виктор лежал на своей циновке и смотрел в потолок. Рядом ворочался Горо, вздыхал, бормотал что-то во сне. Где-то далеко плакал ребёнок - тот самый, из подвала. Плакал тонко, жалобно, и этот плач въедался в мозг хуже любого шума битвы.

Перед рассветом Виктор всё-таки провалился в сон. Короткий, чёрный, без сновидений. А когда открыл глаза - солнце уже стояло высоко, светило прямо в лицо сквозь дырявый навес.

- Проснулся? - Горо сидел рядом, жевал сухую рыбу. Выглядел он ужасно - опухший, с красными глазами, с запёкшейся кровью в волосах, которую так и не смыл, с глубокими синяками под глазами. Но улыбался. Улыбался, как человек, который только что побывал в аду и вернулся обратно.

- Который час? - спросил Виктор, растирая лицо.

- А кто ж его знает. Солнце вон где. Полдень, наверное. Или около того. Я в этих ваших часах не разбираюсь.

- Почему не разбудил?

- А зачем? - Горо пожал плечами. - Красные сегодня не пойдут. Они вчера зубы обломали. Им перегруппироваться надо. Похоронить своих. Посчитать, сколько осталось. Раненых перевязать. Командиров переругать. День, может, два у нас есть.

- Два дня, - повторил Виктор.

- Ага. А потом Нобунага подойдёт. И тогда уже не мы, а они будут бегать. По полям, по лесам, по горам. Красиво будет.

Горо усмехнулся, протянул Виктору кусок рыбы.

- Ешь давай. Завтрак. Обед. Ужин. Одно название. Главное, что есть.

Виктор взял, откусил. Рыба была жёсткая, солёная, пахла тиной и ещё чем-то неуловимым - может, самой войной. Но желудок благодарно заурчал. Три дня на голодном пайке давали о себе знать.

- Слушай, Горо, - сказал он с набитым ртом. - А ты когда-нибудь видел Нобунагу?

- Нет, - мотнул головой тот. - А что?

- Просто интересно. Легенда. Демон. Все о нём говорят, а никто не видел.

- Я слышал, у него глаза красные, - вмешался молодой асигару, сидевший у соседнего костра. - Как у настоящего демона. И ещё говорят, у него хвост есть, но он его прячет под доспехами.

- Врут, - лениво отозвался Горо. - У демонов глаза чёрные. Красные - это у вампиров. Португальцы рассказывали. А хвост... ну, хвост может быть. Не проверял.

- Ты португальцев видел? - удивился Виктор.

- А то. В прошлом году в Осаку заходили. Чернокнижники. Кресты носят, вино пьют, в своего бога верят, женщин не бреют. Странные, но не злые. Торговать хотели.

- И что?

- А ничего. Нобунага их принял. Говорят, даже ружья у них купил. Те самые, из-за которых мы тут мучаемся. И теперь, получается, они нас спасут. Круговорот.

Виктор кивнул. История сходилась с учебниками.

- А Нобунагу ты так и не видел? - вернулся он к теме.

- Не довелось. - Горо пожевал рыбу, задумался. - А ты?

- Я... - Виктор запнулся. - В книгах видел. Портреты.

- И какой он? На портретах?

- Страшный. Глаза злые. Лицо грубое.

Горо хмыкнул, сплюнул рыбью косточку в костёр.

- Демон не демон, а наши головы пока на плечах. Значит, не такой уж и демон. Демоны головы снимают, а не спасают. Хотя... - он задумался. - Может, он просто хочет, чтобы мы ему были должны. Чтобы потом спросить.

- Что спросить?

- А кто ж его знает. Долг - он долг. Может, жизнь. Может, службу. Может, просто спасибо.

Они помолчали, глядя на огонь. Костерок весело потрескивал, выбрасывая искры в синее небо.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты бы хотел стать самураем?

- Опять ты за своё. - Горо вздохнул. - Хотел. Раньше. А теперь...

- Что теперь?

- А теперь я на красных насмотрелся. На самураев. Красивые, да. Сытые. В доспехах. А умирают так же, как мы. И кровь у них такая же красная. И кишки так же воняют.

Он помолчал.

- Не знаю, Кинро. Может, и не надо мне никакого имени. Может, и так хорошо. Горо из Накамуры. Живой пока. Это уже неплохо.

К вечеру того же дня в замке началось необычное оживление.

Сначала просто бегали какие-то люди, перешёптывались, показывали пальцами на запад. Потом на стену полезли командиры, следом - простые асигару. Кто-то крикнул сверху:

- Там! Там пыль! Идёт кто-то!

Виктор тоже поднялся на стену. Горо увязался за ним - просто так, из любопытства.

На западе, там, где дорога уходила в холмы, поднималось облако пыли. Огромное, густое, как туча, как грозовой фронт. Оно росло на глазах, приближалось, затягивало горизонт. Земля под ногами начала мелко дрожать.

- Это он, - сказал кто-то рядом. - Нобунага.

- Тысячи, - выдохнул другой голос. - Там тысячи. Десятки тысяч.

Виктор смотрел и считал. Привычка учёного, которая никуда не делась. По пыли, по фронту, по скорости движения, по тому, как дрожит земля. Двадцать тысяч. Может, двадцать пять. Тридцать. Столько, сколько нужно, чтобы стереть красных с лица земли.

- Красиво, - сказал Горо, появляясь рядом. - Прямо как в первый раз.

- Что?

- Враги. Теперь у них враги. А мы - просто свидетели. Просто зрители. Просто те, кто выжил. Те, кому повезло.

Они стояли на стене и смотрели, как приближается армия. Та самая армия, которая через несколько дней переломит ход войны. Армия демона. Армия спасителя. Армия, о которой Виктор читал в книгах и никогда не думал, что увидит своими глазами.

- Красиво, - повторил Горо. - Жалко, мать не видит.

- А что мать?

- Она у меня старая. Глаза почти не видят. А тут такое зрелище - армия идёт. Она бы порадовалась. Сказала бы: «Сынок, ты молодец, что живой».

- Она знает, где ты?

- Не. - Горо мотнул головой. - Я ж не писал. Да и кто б понёс письмо через войну? Она думает, я или умер, или скоро умру. Как все.

- Тяжело.

- А кому легко? - Горо усмехнулся. - Ты вон тоже откуда-то издалека. Тоже не знаешь, живы ли твои.

Виктор промолчал.

- Ладно, - сказал Горо. - Пошли вниз. Там сейчас такое начнётся. Командиры будут встречать. Хидэёси твой, наверное, тоже там.

- Он не мой.

- А чей?

- Сам по себе.

Горо хмыкнул, но спорить не стал.

Хидэёси встретил Нобунагу у ворот.

Виктор видел это издалека - маленькая фигурка в простых доспехах склонилась перед высокой фигурой на коне. Фигура на коне даже не спешилась. Просто кивнула, что-то сказала, махнула рукой. Хидэёси закивал, засуетился, побежал куда-то, раздавая распоряжения.

- Пошли, - Горо тронул его за плечо. - Надо быть поближе. Вдруг пригодишься. Ты же у нас советник.

- Я не советник.

- А кто?

- Сам не знаю. Никто.

- Тем более. Никто тоже должен быть поближе. Вдруг чего увидит.

Они спустились вниз, протиснулись сквозь толпу зевак, которым, конечно, не положено было здесь находиться, но которые всё равно собрались поглазеть на легенду. Люди шептались, переглядывались, показывали пальцами. Кто-то крестился. Кто-то молился по-буддийски. Кто-то просто стоял с открытым ртом.

Нобунага слез с коня.

Виктор смотрел на него и не верил своим глазам.

Высокий. Для японца - очень высокий. Худой, жилистый, с длинными руками и непропорционально большой головой. Лицо грубое, обветренное, с глубокими морщинами у рта, с тяжелой челюстью, с широким носом. Глаза - чёрные, колючие, быстрые. Они бегали по сторонам, сканировали толпу, цеплялись за каждую мелочь, за каждое лицо, за каждую складку одежды. Таким глазам нельзя было ничего не заметить.

Он был одет просто - походное кимоно из недорогой ткани, лёгкие доспехи, никаких украшений, никаких знаков отличия. Но от него исходила такая сила, что хотелось отступить на шаг. Или на десять. Или просто упасть на колени и не вставать.

- Где тот, кто предсказывал ядра? - спросил Нобунага.

Голос у него оказался низкий, скрипучий, как несмазанная телега. Он резанул по ушам, заставил вздрогнуть.

Хидэёси обернулся, поискал глазами, нашёл Виктора, махнул рукой:

- Иди сюда. Не бойся. Он не кусается. Почти.

Виктор подошёл. Ноги стали ватными, сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Он чувствовал, как на него смотрит вся толпа, как смотрят самураи из свиты, как смотрит сам демон.

- Ты? - Нобунага посмотрел на него сверху вниз. - Ты предсказываешь ядра?

- Я... - голос сел. Виктор откашлялся. - Я просто знаю, куда они упадут.

- Откуда?

- Из книг.

Нобунага усмехнулся. Усмешка у него была страшная - кривая, злая, как у волка, который нашёл ягнёнка.

- Из книг, говоришь. А сам на книгу не похож. Скорее на облезлого кота. Или на крысу, которая книги грызла.

Кто-то в толпе хихикнул. Кто-то засмеялся громче. Виктор почувствовал, как краснеет.

- Ты, - Нобунага ткнул пальцем в Виктора. - Будешь при мне. Обезьяна сказал, ты умный. Посмотрим. Если нет - голову сниму. Если да - тоже сниму, но позже.

Он развернулся и пошёл к штабу, даже не взглянув больше. Свита засуетилась, побежала за ним, как стая собак за хозяином.

Виктор стоял и смотрел ему вслед.

- Ну, - Горо хлопнул его по плечу так, что чуть не сбил с ног. - Поздравляю. Теперь ты при самом демоне. Доживёшь до завтра - вообще молодец будешь. Не каждый может похвастаться, что Нобунага лично пригрозил ему головой.

- Спасибо, - машинально ответил Виктор. - Утешил. Прямо отлегло.

- Не за что. - Горо ухмыльнулся. - Пошли, Кинро. Надо выпить. За встречу.

- С демоном?

- За то, что живы. Это главнее. Демоны подождут.

Вечером в замке было не протолкнуться.

Армия Нобунаги разбила лагерь прямо у стен - ровные ряды палаток, костры, коновязи, походные кузни, полевые кухни, временные навесы для раненых. Двадцать пять тысяч человек заполнили равнину, которая ещё вчера была пустой, мёртвой, выжженной. Гул стоял такой, что закладывало уши. Ржание коней, лязг оружия, крики команд, смех, ругань, молитвы - всё сливалось в один непрерывный шум.

Виктор сидел у костра вместе с Горо и ещё десятком асигару. Все молчали. Все смотрели на огонь. Каждый думал о своём.

- Страшно? - спросил кто-то.

- А то, - ответил другой. - Демон же. Своими глазами видел. Рожа страшная.

- Говорят, он людей живьём варит. В котлах. И ест. С солью.

- Врут, - лениво отозвался Горо, помешивая палкой угли. - Не варит. Жарит. На костре. С рисом. С луком. Я слышал, он лук любит.

Кто-то нервно засмеялся. Кто-то перекрестился - странно, в японском лагере, но видно, португальцы уже научили. Кто-то просто сидел и молчал, глядя в огонь пустыми глазами.

- А ты, Кинро, - обратился к нему молодой асигару, тот самый, что утром рассказывал про красные глаза. - Ты с ним говорил. Страшный он?

Виктор помолчал, глядя на огонь. Пламя плясало, бросало тени на лица.

- Не знаю, - сказал он наконец. - Страшный не страшный. А только я таких людей никогда не видел.

- Каких?

- Которые знают, что умрут, но всё равно идут. Которые знают, что всё решено, но всё равно делают. Которые не боятся. Совсем.

- Это ты про Нобунагу?

- Это я про всех вас, - Виктор обвёл рукой костёр, сидящих вокруг людей, замок за спиной, стену, на которой ещё виднелись следы вчерашнего боя. - Вы три дня держались против десятикратно превосходящего врага. Вы не убежали. Вы не сдались. Вы просто стояли и умирали. И выстояли.

Тишина.

Только огонь трещал.

- Красиво говоришь, Кинро, - сказал Горо после долгой паузы. - Прямо как монах. Или как тот португалец, что про своего бога рассказывал.

- Я и есть монах. Почти.

- Монахи не воюют.

- Этот воюет, - усмехнулся Виктор.

И все засмеялись. Впервые за долгое время.

Ночью его позвали к Нобунаге.

Посыльный прибежал затемно, разбудил, тряс за плечо, пока Виктор не открыл глаза.

- Вставай. Господин зовёт. Быстро. Сказал, если не придёшь - сам придёт.

Шатёр демона стоял на холме, отдельно от всех, на самом виду, чтобы все видели - здесь хозяин. Внутри горели свечи - много, десятки, не жалели. Пахло благовониями и чем-то ещё, неуловимым - может, самим Нобунагой, его энергией, его страхом, его силой. Или просто потом и дорогим вином, которое португальцы привозят.

- Садись, - кивнул Нобунага, указывая на циновку. - Пить будешь?

- Буду.

Налили саке. Нобунага пил молча, глядя на Виктора поверх чашки. Изучал. Оценивал. Прикидывал. Словно товар на базаре.

- Обезьяна говорит, ты из будущего, - сказал он наконец.

Виктор поперхнулся. Саке пошло не в то горло, закашлялся, покраснел, замахал руками.

- Он... сказал?

- А ты думал, он будет от меня тайны хранить? - Нобунага усмехнулся. - Обезьяна мне как сын. Почти. Он всё рассказывает. Каждую мелочь. Каждую мысль. Каждого странного человека, который предсказывает ядра и говорит умные вещи.

- И вы... верите?

- А какая разница? - Нобунага пожал плечами. - Верю - не верю. Ты предсказываешь правильно. Это главное. Остальное - болтовня. Пустые разговоры. Вода.

Он отставил чашку, посмотрел на Виктора в упор. Взгляд у него был тяжёлый, как каменная плита. Как будто на тебя гора смотрит.

- Скажи мне, человек из будущего. Я умру?

Виктор замер. Сердце ухнуло в пятки, заколотилось где-то в животе. Пот выступил на лбу.

- Говори, - приказал Нобунага. - Не бойся. Я не убиваю за правду. Только за ложь. Только за предательство. Только за глупость. Только за то, что смотрят косо.

- Умрёте, - сказал Виктор. - Через семь лет. В Киото. В храме Хонно-дзи.

Тишина.

Нобунага смотрел на него не мигая. Глаза у него были чёрные, глубокие, как колодцы. Как бездна.

Потом медленно кивнул.

- Как?

- Предательство. Ваш генерал Акэти Мицухидэ окружит храм. Вы совершите сэппуку.

- Акэти? - Нобунага удивился. Даже бровь приподнял. - Этот книжный червь? Этот поэт? Этот... он же предан как собака. Как старый пёс, который лижет руки и спит у ног.

- Собаки иногда кусаются. Особенно старые. Особенно если их не кормить.

Нобунага вдруг расхохотался. Громко, страшно, как безумный. Смех заполнил шатёр, выплеснулся наружу, разбудил, наверное, поллагеря.

- Хорошо! - закричал он. - Хорошо сказано! Собаки кусаются! Я запомню. Я это запишу. Великим воинам скажу. Пусть знают. Пусть боятся.

Он встал, прошёлся по шатру. Тени плясали на стенах, делали его ещё страшнее, ещё выше, ещё безумнее.

- Значит, семь лет. Целых семь лет. Думал, меньше. Думал, завтра или послезавтра. А тут - семь. Богато. Подарок.

Остановился, посмотрел на Виктора.

- А ты, человек из будущего? Ты знаешь, когда умрёшь?

- Нет, - честно ответил Виктор. - В книгах про меня не написано. Я там не родился ещё. Меня там нет.

- Повезло. - Нобунага усмехнулся. - Знать дату смерти - тяжёлое знание. Я вот теперь буду ждать. Семь лет. Каждый день. Каждое утро. Каждую ночь. Думать об этом. Считать. Ждать.

- Простите.

- Не извиняйся. Ты правду сказал. Это дорогого стоит. Дороже золота. Дороже риса. Дороже жизни почти. Почти.

Он вернулся на своё место, снова налил саке.

- Ладно. Иди. Завтра покажу тебе, как демоны воюют. Посмотришь, сравнишь со своими книгами. Может, научишься чему. Может, расскажешь потом. Через семь лет. Если доживёшь.

Виктор поклонился и вышел.

Ночь была тёмная, беззвёздная. Где-то в лагере пели песни - кто-то праздновал спасение. Где-то плакали - кто-то оплакивал погибших. Где-то ругались, смеялись, молились, ели, пили, любили, умирали.

Виктор шёл к своему костру и думал.

Я сказал Нобунаге, когда он умрёт. Я сказал человеку, который объединит Японию, что его предадут и убьют. Я сказал демону, что он не бессмертен. Что он просто человек. Что его можно убить.

Что я наделал?

Ответа не было.

Только ветер. Только тьма. Только запах близкой битвы. Только где-то далеко - вой собаки. Или волка. Или человека.

Где-то в темноте закричала ночная птица. Коротко, отрывисто, как будто её душили.

Виктор подошёл к костру. Горо уже спал, свернувшись калачиком, подложив руку под голову. Лицо у него было спокойное, почти детское. Без морщин. Без страха.

Виктор сел рядом, подбросил дров в огонь. Искры взметнулись к небу, погасли, не долетев.

Семь лет, - подумал он. - У Нобунаги семь лет. У Хидэёси - двадцать. У Горо... а сколько у Горо?

Он не знал.

И это было, наверное, единственное, что его сейчас утешало.

Потому что не знать - это жить.

Глава 7. Восемь дней до конца света

С 20 по 28 июня 1575 года Лагерь армии Оды Нобунаги, провинция Микава

День первый. 21 июня. Утро в стане демона.

Он проснулся от того, что кто-то наступил ему на руку.

- Ай! - Виктор отдёрнул ладонь, сел. Над ним стоял незнакомый асигару с вязанкой хвороста и смотрел с недоумением.

- Ты чего тут разлёгся? - спросил асигару. - Это место для костра.

- Извини, - пробормотал Виктор, отползая.

Вокруг уже кипела жизнь. Тысячи людей просыпались, разводили огонь, варили рис, чистили оружие, ругались, смеялись, справляли нужду - всё одновременно, и от этого многоголосого гула закладывало уши.

Горо сидел у своего костра, жевал вчерашнюю рыбу. Увидел Виктора, кивнул:

- Живой? А я думал, тебя демон ночью сожрал.

- Не дождёшься.

Виктор сел рядом, потёр руку. На ладони остался красный след от сандалии.

- Есть хочешь? - Горо протянул половину рыбы.

- Хочу.

Ели молча. Рыба была жёсткая, солёная, но горячей еды не предвиделось, так что сойдёт.

- Слышал новость? - спросил Горо, жуя.

- Какую?

- Токугава сегодня подходит. Со всей своей армией.

- Знаю.

- Откуда?

- Из книг.

Горо хмыкнул, но спорить не стал. За эту неделю он привык, что Кинро знает то, чего знать не может.

- И какой он, этот Токугава? - спросил он. - На демона похож?

- Не похож. Он тихий. Спокойный. Терпеливый.

- Скучный, значит.

- Не скучный. Опасный. Такие, как он, живут долго.

Горо посмотрел на него с интересом.

- Долго - это сколько?

- Семьдесят пять лет.

- Ого. - Горо присвистнул. - Это ж сколько риса надо съесть.

Они засмеялись. Впервые за долгое время.

День первый. Полдень. Очередь за водой.

Воды в лагере не хватало. Речка была далеко, колодцев на всех не напасешься, и Виктор простоял в очереди два часа, прежде чем добрался до бочки.

Перед ним стоял пожилой асигару с пустым ведром и рассказывал соседу историю своей жизни:

- ...а он мне говорит: «Ты кто такой?» Я говорю: «Крестьянин». А он: «А почему не кланяешься?» А я и не заметил, что он самурай. Без доспехов был, в простом кимоно, как мы. Ну, я поклонился. А он засмеялся и говорит: «Ладно, живи». И ушёл.

- И кто это был? - спросил сосед.

- А кто ж его знает. Может, сам Нобунага. Говорят, он так ходит - переодевается и смотрит, что люди говорят.

- Врёшь.

- А вот и не вру.

Виктор слушал и думал: это и есть история. Не та, что в учебниках. А та, что рассказывают у костров, в очередях за водой, на привалах. Про то, как самурай пожалел крестьянина. Про то, как Нобунага ходит в народ. Про то, как Токугава однажды...

- Эй, - толкнули его в спину. - Твоя очередь.

Виктор набрал воды и пошёл обратно.

День первый. Вечер. Костер Горо.

У костра собралось человек десять. Сидели, грели руки, смотрели на огонь. Кто-то затянул песню - тягучую, протяжную, про то, как парень уходит на войну и прощается с девушкой. Подпевали не все, но слушали все.

- Красиво поёт, - сказал Горо. - Жалко, завтра может умереть.

- Ты всегда о смерти думаешь? - спросил Виктор.

- А ты нет?

Виктор промолчал.

- Я вот что думаю, - продолжал Горо. - Если завтра умирать, то сегодня надо сделать что-то хорошее. Чтобы потом, когда помирать, было о чём вспомнить.

- И что ты сегодня сделал хорошего?

- Рыбой поделился. С тобой.

- Это считается?

- А то. - Горо ухмыльнулся. - Ты бы без меня с голоду помер.

Виктор улыбнулся.

Песня кончилась. Кто-то хлопнул певца по плечу. Кто-то полез за новой порцией риса. Кто-то просто смотрел в огонь и молчал.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты умеешь писать?

- Нет. А зачем?

- Письмо домой написать. Матери.

Горо задумался.

- А что писать?

- Что жив. Что скоро вернёшься. Что любишь её.

- Люблю, - кивнул Горо. - Это я и сам могу сказать. Когда вернусь.

- А если не вернёшься?

Горо посмотрел на него долгим взглядом.

- Тогда она и так узнает. Без письма. Матери чувствуют.

Он помолчал, потом добавил:

- Ты лучше себе напиши, - сказал Горо. - Кому-нибудь там, в своих краях. Чтобы знали, что ты жив.

Виктор кивнул.

- Напишу.

Но писать было некому.

Ночь. Сон Виктора.

Ему приснилась Москва.

Он стоял на Кузнецком мосту, смотрел на витрины. Люди спешили мимо, смотрели в телефоны, не замечая ни его, ни друг друга. Солнце светило по-летнему ярко, девушка в коротком платье ела мороженое, пахло бензином и кофе.

- Лена, - позвал он.

Но Лены не было.

Он пошёл по улице, заглядывая в лица прохожих. Чужие. Все чужие. Никто не смотрел на него, никто не узнавал.

- Помогите, - сказал он. - Я здесь. Я живой.

Никто не обернулся.

Он проснулся оттого, что Горо тряс его за плечо.

- Кричишь, - сказал Горо. - Страшно кричишь. Проснись.

Виктор сел, вытер пот со лба.

- Приснилось.

- Плохое?

- Странное.

Горо кивнул, будто понял.

- Сны перед битвой всегда странные. Мне тоже снится. То мать, то рис, то красные.

- И что твои сны значат?

- А ничего. - Горо зевнул. - Сны - они сны. Главное - проснуться.

Он лёг обратно и через минуту засопел.

Виктор долго сидел, глядя на огонь.

Проснуться, - думал он. - А где я на самом деле сплю? Где моя настоящая жизнь? Там, в Москве, или здесь, в этом лагере, среди людей, которые завтра могут умереть?

Ответа не было.

Только угли тлели в костре. Только звёзды горели в небе. Только где-то далеко перекликались часовые.

Он лёг и закрыл глаза.

Второй раз за эту ночь сон не пришёл.

День второй. 22 июня. Утро. Прибытие Токугавы.

Токугава Иэясу приехал верхом, в сопровождении всего трёх самураев. Никакой пышности, никаких знамён, никаких фанфар. Просто невысокий человек лет сорока, с усталым лицом и внимательными глазами.

Нобунага встретил его у своего шатра. Они поклонились друг другу, обменялись несколькими фразами и скрылись внутри.

- И это великий полководец? - удивился кто-то из асигару. - На крестьянина похож.

- Крестьяне не выигрывают войны, - ответил другой.

- Этот выигрывает. Говорят, он ни разу не проиграл.

- Врут.

- А вот и не врут.

Виктор смотрел на шатёр и думал о том, что знает про Токугаву. Что он переживёт и Нобунагу, и Хидэёси. Что станет сёгуном. Что его род будет править Японией двести пятьдесят лет.

А сейчас он просто стоял у шатра и ждал, когда позовут.

- Чего задумался? - Горо тронул за плечо.

- Думаю, как мало мы знаем о людях.

- Много знаешь - плохо спишь, - философски заметил Горо. - Пошли лучше рис варить.

День второй. Полдень. Ссора у колодца.

Виктор как раз нёс воду, когда услышал крики. У колодца двое асигару из разных отрядов ругались из-за очереди. Один был здоровенный, с бычьей шеей, другой - щуплый, но злой.

- Я первый пришёл! - орал щуплый.

- А у меня люди без воды сидят! - ревел здоровенный.

- А мне плевать!

- Ах ты...

Драка началась внезапно. Здоровенный замахнулся, щуплый увернулся и вцепился ему в горло. Через минуту они уже катались по земле, поднимая тучи пыли.

Сбежался народ. Кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то пытался разнять.

Виктор стоял в стороне и смотрел. Это была не война. Это была просто жизнь. Глупая, злая, нелепая - но жизнь.

Драку разняли самураи. Обоих отправили чистить выгребные ямы. В наказание.

- Дураки, - сказал Горо, появляясь рядом. - Из-за воды подрались. А завтра, может, вместе умирать пойдут.

- Может, поэтому и подрались, - ответил Виктор. - Чтобы не думать о завтра.

Горо посмотрел на него с уважением.

- Умный ты, Кинро. Жалко, что не наш.

- А кто я, по-твоему?

- А кто ж тебя знает. - Горо пожал плечами. - Не наш - и всё тут. Но свой.

Это было, наверное, лучшее, что Виктор слышал за последние дни.

День третий. 23 июня. Дождь.

Утром пошёл дождь.

Сначала мелкий, противный, потом - стеной. Лагерь вмиг раскис. Палатки промокли, костры погасли, люди попрятались кто куда.

Виктор сидел под навесом, пристроенным к телеге, и смотрел, как вода заливает всё вокруг. Рядом сидел Горо и ещё несколько асигару. Все молчали.

- Хорошо, - вдруг сказал Горо.

- Что хорошо?

- Дождь. Красные тоже мокнут. Им сейчас хуже, чем нам. У них палаток меньше.

- Ты всегда так думаешь? Что врагам хуже?

- А ты нет? - удивился Горо. - Если мне плохо, я хочу, чтобы врагам было ещё хуже. Тогда легче.

Виктор задумался.

- Наверное, это правильно.

- Конечно, правильно. - Горо ухмыльнулся. - Я ж не самурай. У меня чести нет. Только работа.

- А самураи не так думают?

- Самураи? - Горо хмыкнул. - Самураи думают, что они особенные. А как до дела - так же мокнут, так же мёрзнут, так же умирают. Только молчат красиво.

Он помолчал, потом добавил:

- Я лучше буду говорить, что думаю. И мокнуть. И жить.

Дождь кончился только к вечеру. Когда тучи разошлись, небо на западе горело багровым закатом.

- Красиво, - сказал кто-то.

- Завтра ветер будет, - ответил другой. - Красным в лицо. Хорошо.

Виктор смотрел на закат и думал о том, что через пять дней всё кончится. Для многих - навсегда.

Ночь после дождя. Сырость и холод.

Ночь выдалась холодная. Земля ещё не просохла, и сырость пробирала до костей. Виктор сидел у костра, подложив под себя охапку сырой травы, и никак не мог согреться.

Горо ворочался рядом, тоже не спал.

- Холодно, - сказал он.

- Холодно.

- В такую ночь хорошо бы саке. И бабу.

- Саке есть?

- Нет.

- Баба есть?

- Тоже нет.

- Тогда терпи.

Горо засмеялся. Тихо, чтобы не разбудить остальных.

- Ты, Кинро, с тобой не соскучишься.

- Стараюсь.

Они помолчали. Где-то в лагере заржал конь - тоскливо, протяжно.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты завтра что будешь делать?

- Завтра? - Горо задумался. - Рис варить. Воду носить. Дрова собирать. Как всегда.

- А послезавтра?

- Послезавтра... - Горо помолчал. - Послезавтра, наверное, умирать.

- Не думай об этом.

- А о чём думать?

- О том, что послезавтра вечером ты будешь сидеть у костра и есть рис. И я буду рядом. И мы будем живы.

Горо посмотрел на него.

- Ты правда так думаешь?

- Правда.

- Тогда ладно. - Горо зевнул. - Буду думать о рисе.

Через минуту он уже спал.

Виктор ещё долго сидел, глядя на огонь. Потом тоже закрыл глаза.

Ночь тянулась медленно.

День четвёртый. 24 июня. Тишина.

День выдался странный. Никто никуда не спешил. Никто не ругался. Даже кони вели себя тихо.

Виктор бродил по лагерю, смотрел на людей. Кто-то чинил доспехи. Кто-то писал письма - те, кто умел. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку.

У одного костра он увидел старика, который учил молодого парня правильно держать копьё. Парень был неловкий, всё время сбивался, но старик терпеливо поправлял.

- Выше бери. Выше. В бою опустишь - сам напорешься.

- А если страшно? - спросил парень.

- Страшно всем. Ты не бойся, ты делай. Руки сами знают.

Виктор пошёл дальше.

У другого костра плакала женщина. Не громко, тихо, уткнувшись лицом в колени. Рядом сидел мужчина - муж? брат? - и гладил её по голове. Молча.

Виктор отвернулся.

К вечеру он нашёл Горо у их костра. Горо сидел и строгал палку - делал новое копьё. Старое вчера нелепо сломалось - наступил кто-то, когда Горо спал. Дураков в лагере хватает.

- Помочь? - спросил Виктор.

- Сиди уж, - буркнул Горо. - Ты руками не умеешь. Только головой.

- Это плохо?

- Это хорошо. Каждый должен делать своё. Ты думай. Я буду строгать.

Они сидели молча, слушали треск огня.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты боишься?

- Боюсь.

- Чего?

- Что не увижу мать. Что не посажу рис. Что умру, а меня забудут.

- Не забудут.

- Откуда знаешь?

- Знаю.

Горо посмотрел на него долгим взглядом.

- Ты странный, Кинро. Но хороший.

- Ты тоже.

Они улыбнулись друг другу. Впервые за эти дни.

День пятый. 25 июня. Гроза.

Днём снова собрались тучи. К вечеру грянула гроза - такая, какой Виктор не видел никогда в жизни. Молнии били в землю совсем рядом, гром сотрясал воздух, дождь хлестал так, что было больно.

Люди попрятались. Только часовые стояли на постах - мокрые, злые, но стояли.

Навес протекал, и Виктор перебрался под телегу, стоявшую рядом. Сидел там, прижимая колени к груди, и слушал, как грохочет небо. Рядом трясся какой-то молодой асигару - то ли от холода, то ли от страха.

- Гроза - это боги гневаются, - сказал асигару. - Насмотрелись на нас и гневаются.

- На войну? - спросил Виктор.

- На всё. На то, что убиваем друг друга.

- Боги сами войну придумали.

- Не, - покачал головой асигару. - Войну люди придумали. Боги только смотрят. И молнии кидают, когда терпеть не могут.

Виктор подумал, что в этом что-то есть.

Гроза кончилась так же внезапно, как началась. Выглянуло солнце, и лагерь сразу ожил - люди вылезали из укрытий, разводили костры, сушили одежду.

- Живой? - Горо нашёл его у телеги.

- Живой.

- Пошли есть. Рис сварили.

Они пошли к костру. Рис был горячий, и это было главным счастьем.

День шестой. 26 июня. Смотр войск.

Нобунага решил устроить смотр.

Всех построили на равнине - двадцать пять тысяч человек. Ровные ряды, знамёна, доспехи, блестящие на солнце. Красиво.

Виктор стоял в толпе зевак и смотрел, как демон объезжает войска. Нобунага был верхом, в парадных доспехах, с золотым шлемом. Выглядел он... как бог войны. Страшный, величественный, чужой.

- Глаз не оторвать, - сказал кто-то рядом.

- Ага, - ответил другой. - Жалко, что завтра половины не будет.

Виктор вздрогнул. Он знал, что это правда. Знал, сколько людей умрёт через три дня. Но слышать это от простого асигару было почему-то страшнее.

После смотра Виктор долго сидел у костра и молчал. Горо не приставал с вопросами. Просто сидел рядом и строгал палку.

- Горо, - сказал наконец Виктор.

- А?

- Ты будешь жить. Я точно знаю.

- Откуда?

- Из книг. Ты там есть. Не по имени, но есть. Такой, как ты. Крестьянин, который выжил и вернулся домой.

Горо усмехнулся.

- Значит, повезло.

- Повезло.

Они помолчали.

- А ты, Кинро? - спросил Горо. - Ты будешь жить?

Виктор задумался.

- Не знаю. Про меня в книгах не написано.

- Значит, сам напишешь.

- Что?

- Свою книгу. Про себя. Кто мешает?

Виктор улыбнулась.

- Ты прав. Сам напишу.

День шестой. Вечер. Совет у Нобунаги.

Когда стемнело и костры в лагере зажглись тысячами огней, за Виктором пришли.

- Идём, - сказал посыльный, молодой асигару с усталым лицом. - Господин зовёт.

Виктор поднялся с циновки, переглянулся с Горо.

В шатре Нобунаги было тесно. Вокруг низкого столика сидели генералы - человек десять, все в дорогих доспехах, с суровыми лицами. В центре, на грубой карте, лежала равнина Ситарагахара - река, холмы, лес, всё как на ладони.

- Садись, - кивнул Нобунага, указывая на циновку с краю.

Виктор сел. Сердце колотилось где-то в горле.

- Смотрите, - Нобунага ткнул пальцем в карту. - Здесь река. Здесь холмы. Красные пойдут оттуда. - Он провёл линию от восточного края. - Вопрос: где ставить стрелков?

Генералы зашумели. Каждый предлагал своё.

- На холмах, - сказал один. - Выше - дальше видно.

- У реки, - возразил другой. - Чтобы стрелять, пока они переправляются.

- За рекой, - третий ткнул в карту. - Чтобы река их задержала, а мы бы били с места.

Нобунага слушал молча. Потом поднял руку - шум стих.

- А ты что скажешь? - он посмотрел на Виктора. - Книжный червь. Ты же знаешь, что будет.

Все глаза уставились на него.

Виктор сглотнул. Подошёл к карте, вгляделся. Равнина, река, холмы. То самое место. Он видел его сотни раз на схемах в учебниках.

- Здесь, - сказал он и ткнул пальцем в точку за рекой, у подножия холмов. - Три тысячи аркебуз. Три шеренги. Первая стреляет, вторая заряжает, третья передаёт. Без остановки.

- Почему там? - спросил генерал с седой бородой.

- Потому что с этого места простреливается вся равнина. Красные не смогут подойти ближе, чем на триста шагов. А триста шагов под огнём - это вечность.

Тишина.

- Откуда знаешь? - спросил седой.

- Из книг.

- Из каких таких книг?

- Из тех, которые ещё не написали.

Генералы переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой.

Нобунага усмехнулся.

- Хорошо, - сказал он. - Будь по-твоему. Завтра с утра ставят стрелков там, где он сказал. Если ошибётся - голову сниму.

Виктор кивнул.

- Не ошибусь.

Совет кончился. Генералы расходились, косясь на странного советника. Нобунага задержал Виктора взглядом.

- Ты правда веришь в свои книги? - спросил он тихо.

- Правда.

- Тогда молись, чтобы они не врали.

Виктор вышел из шатра. Ночь была тёмная, звёздная. Где-то в лагере пели - протяжно, тоскливо.

Не врут, - подумал он. - Только бы не врут.

День седьмой. 27 июня. Выступление.

Утром трубы сыграли сбор.

Армия снималась с места. Тысячи людей сворачивали палатки, грузили телеги, седлали коней. Гул стоял невообразимый.

Виктор шёл в общем потоке, рядом с Горо. Вокруг - пыль, крики, лязг, ругань. Никакой торжественности. Просто работа.

- Скоро? - спросил Горо.

- К вечеру будем на месте.

- На том самом?

- На том самом.

Горо кивнул. Больше не спрашивал.

Дорога была длинной, утомительной. Солнце палило, пыль забивалась в нос, в глаза, в уши. Люди шли молча, экономя силы.

К вечеру показалась равнина.

Виктор остановился на холме и посмотрел вниз. То самое место. Равнина Ситарагахара. Где через два дня решится судьба Японии.

- Дошли, - сказал он. - А я уж думал, ноги отвалятся.

- Да.

- Страшно?

- Страшно.

- И мне страшно. - Горо помолчал. - Но отступать некуда.

- Некуда.

Они спустились вниз, к кострам.

День восьмой. 28 июня. Вечер перед битвой.

В лагере было тихо.

Слишком тихо. Люди говорили шёпотом, ходили медленно, старались не смотреть друг другу в глаза.

Виктор сидел у костра с Горо. Вокруг - никого. Остальные разбрелись кто куда - молиться, писать письма, просто думать.

- Горо, - сказал Виктор. - Завтра будет тяжело.

- Знаю.

- Ты держись рядом со мной. Не лезь вперёд.

- А ты?

- Я буду на холме. С командованием.

- Повезло, - усмехнулся Горо. - Сверху видней. Виктор покачал головой: - Не завидую. - А я завидую. - Горо посмотрел на огонь. - Сверху хоть видно, куда бежать. А снизу - только красные и смерть.

Виктор молчал.

- Горо, - сказал он через минуту. - Я знаю, что завтра будет. Знаю, кто победит, кто умрёт, кто прославится. Но я ничего не могу изменить.

- А зачем менять?

- Что?

- Зачем менять? - Горо повернулся к нему. - Если всё уже написано в твоих книгах, значит, так и должно быть. А если должно быть, то зачем менять?

- Чтобы спасти людей.

- Кого?

- Тех, кто завтра умрёт.

Горо покачал головой.

- Ты, Кинро, странный. Люди умирают всегда. Сегодня, завтра, через год. Если ты спасешь одного, умрёт другой. Так устроено.

- Ты философ.

- Я крестьянин. - Горо усмехнулся. - Крестьяне раньше философов всё поняли. Потому что ближе к земле.

Они замолчали.

Где-то в лагере запели. Протяжно, тоскливо - как будто прощались.

- Горо, - сказал Виктор. - Если завтра... если вдруг... я хочу, чтобы ты знал.

- Что?

- Ты мой друг. Единственный здесь.

Горо посмотрел на него долгим взглядом.

- И ты мой друг, Кинро. - Он помолчал. - Даже не знаю, как тебя по-настоящему зовут.

- Виктор.

- Вик-тор, - повторил Горо по слогам. - Странное имя. Но красивое.

Он протянул руку. Виктор пожал.

- Завтра, - сказал Горо. - Если выживем, напьёмся саке. Если нет - встретимся там, где нет войны.

- Договорились.

Они сидели у костра до глубокой ночи. Смотрели на огонь, слушали тишину, думали о своём.

А где-то на холме, в шатре демона, горели свечи и решалась судьба Японии.

Глава 8. Бойня

Двадцать девятый день пятой луны, третьего года Тэнсё. 29 июня 1575 года, рассвет Равнина Ситарагахара, провинция Микава

Ночь перед битвой не кончалась.

Виктор лежал на спине и смотрел в небо. Оно было чёрным, беззвёздным, тяжёлым - таким тяжёлым, что, казалось, давило на грудь, не давало дышать. Где-то там, за этой чернотой, уже прятался рассвет, но до него было ещё далеко. Очень далеко.

Рядом ворочался Горо. Спал он или нет - непонятно. Дышал тяжело, прерывисто, иногда бормотал что-то во сне. Или не во сне.

Вокруг, насколько хватало слуха, ворочались тысячи других. Лагерь не спал. Лагерь дышал, вздыхал, бормотал, молился, плакал, но не спал. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много того, что нельзя прогнать.

Где-то далеко, на равнине, горели костры красных. Тысячи крошечных огоньков, похожих на светлячков, на звёзды, упавшие с неба. Они мерцали, перемигивались, жили своей жизнью. Там тоже не спали. Там тоже ждали.

Виктор попытался сосчитать огоньки. Сбился на сотне. Потом на пятидесяти. Потом просто закрыл глаза.

Перед внутренним взором вставали картинки из учебников. Схемы битвы при Нагасино. Стрелочки, обозначающие атаки. Цифры потерь. Сухие строчки: «Конница Такэда была уничтожена огнём аркебузиров». Сухие строчки. А здесь - здесь будет мясо. Здесь будет кровь. Здесь будут люди, которые сейчас спят (или не спят) и не знают, что завтра для них - последний день.

- Кинро, - позвал Горо шёпотом.

- А?

- Страшно.

- Знаю.

- Ты говорил, я выживу.

- Говорил.

- А сам веришь?

Виктор повернул голову. В темноте лица Горо было не разглядеть, только белки глаз блестели. И ещё - зубы, когда Горо улыбнулся своей кривой улыбкой. Странно - улыбаться, когда завтра, может быть, умрёшь.

- Верю.

- Тогда почему мне страшно?

- Потому что ты живой. Живые боятся. Только мёртвым не страшно.

Горо помолчал. Слышно было, как он дышит - глубоко, прерывисто, как загнанный зверь.

- А ты боишься?

- Боюсь.

- Чего?

- Что ошибусь. Что книги врут. Что завтра всё будет не так, как я думал.

- А если не так?

- Тогда мы все умрём.

Горо хмыкнул. Коротко, без веселья.

- Хорошо. Значит, книги не врут.

Они замолчали. Где-то далеко заржал конь - тревожно, протяжно. Ему ответил другой. И третий. Скоро весь табун заходил ходуном, забил копытами, захрапел.

- Кони чуют, - сказал Горо.

- Что чуют?

- Кровь. Они всегда чуют кровь заранее. За версту. За две. За десять. Они знают.

Виктор промолчал. Что тут скажешь?

Небо на востоке начало светлеть. Сначала незаметно, потом - явственнее, неотвратимее. Звёзды гасли одна за другой, как свечи, как жизни. Чёрное становилось серым, серое - розовым, розовое - алым.

- Вставай, - сказал Горо. - Пора.

Они встали. Вокруг уже шевелились тысячи тел. Лагерь просыпался - медленно, тяжело, как больной после тяжёлой ночи. Люди выползали из-под навесов, из палаток, из щелей, куда забились на ночь. Разводили костры, грели воду, перевязывали раны, молились, ругались, смеялись над старыми шутками, плакали над новыми потерями.

Виктор посмотрел на восток. Солнце ещё не взошло, но край неба уже горел алым.

Цвет крови.

Рассвет 29 июня 1575 года был тихим и ясным.

Солнце поднималось медленно, окрашивая небо сначала в розовый, потом в золотой, потом в голубой. Ни облачка. Ни ветерка. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко перекликаются птицы.

Идеальная погода. Для прогулки. Для свадьбы. Для сенокоса.

Для бойни.

Виктор стоял на холме, рядом с Нобунагой и его генералами. Холм был невысокий, пологий, но с него открывался вид на всю равнину. Внизу, насколько хватало глаз, строились полки.

С одной стороны - красные Такэда. Конница, пехота, аркебузиры. Тысячи людей в доспехах, с оружием, со знамёнами. Они двигались медленно, слаженно, как единый организм.

С другой стороны - чёрно-золотые Нобунаги. Тоже тысячи. Тоже готовые.

А между ними - река. Неширокая, но глубокая. И холмы. И пустое пространство, которое через час станет красным.

Виктор смотрел и считал. Привычка учёного, которая никуда не делась, даже здесь, даже сейчас.

Конница Такэда - справа, отдельным клином. Тысячи три, не меньше. Лошади нервничали, били копытами, всхрапывали - их сдерживали с трудом. Всадники в красных доспехах поправляли оружие, переговаривались короткими фразами, смотрели в сторону врага.

Пехота - в центре, плотными рядами, копья торчат частоколом. Тысяч восемь, наверное. Люди стояли плечом к плечу, ждали сигнала. Некоторые молились, некоторые просто смотрели вперёд.

Аркебузиры Нобунаги - за рекой, на позициях, которые он вчера показывал на карте. Три тысячи. Три шеренги. Первая - на колене, вторая - чуть выше, третья - стоя. Фитили дымились. Ровные ряды, как на параде.

Нобунага долго смотрел на равнину, на ровные ряды войск, на знамёна, трепещущие на утреннем ветру, на солнце, играющее на полированных доспехах. Глаза его были холодны, как лёд.

- Там, где ты показывал, - сказал он наконец, кивнув на позиции стрелков. - Уверен?

- Уверен, - ответил Виктор.

Голос у него сел, пришлось откашляться.

- Если ошибёшься...

- Не ошибусь.

Нобунага усмехнулся. Усмешка у него была кривая, злая - но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

- Смотри.

Виктор смотрел.

Он смотрел и думал про слово - «красиво» - кто-то из генералов уже произнёс сегодня. Или вчера. Или всегда. Оно теперь преследовало его. Как можно называть красивым то, что через час станет адом? Как можно смотреть на эти шеренги и думать о красоте, когда они выстроились, чтобы убивать?

Где-то там, в этих рядах, стоял Горо. И тысячи таких же Горо. И все они через час могут умереть.

А Нобунага смотрел на них и, кажется, видел только фигуры на доске.

Вдалеке заиграли трубы. Звук был тонкий, пронзительный, он резанул по ушам, заставил вздрогнуть. Красные начали движение.

Конница пошла первой.

Тысячи всадников в красных доспехах - лавина, которая росла на глазах, затапливала равнину, приближалась к реке. Кони храпели, всадники кричали боевые кличи, знамёна развевались на ветру. Земля задрожала под копытами - дрожь передавалась через подошвы, через кости, через сердце.

- Идут, - сказал кто-то рядом.

- Ждём, - ответил Нобунага.

Виктор смотрел и не мог отвести взгляд. Это было страшно. Это было величественно. Это было похоже на конец света.

- Тысячи, - прошептал он. - Десять тысяч.

- Двенадцать, - поправил Нобунага. - Я считал.

Они приближались. С каждой секундой - ближе. С каждой секундой - громче. С каждой секундой - неотвратимее. Уже можно было разглядеть отдельные лица - молодые, старые, красивые, уродливые, всё равно. Уже можно было увидеть, как развеваются гривы коней, как блестят наконечники копий.

- Ещё немного, - сказал Нобунага. - Ещё чуть-чуть.

Виктор зажмурился.

- Огонь, - сказал Нобунага.

Грохот разорвал утро.

Тысяча стволов выплюнула смерть.

Ещё тысяча. Ещё.

Без паузы. Без остановки. Без жалости.

Первая шеренга стреляла - вторая заряжала - третья передавала. Первая отходила назад - вторая становилась на её место - третья подходила. Механизм, отлаженный до совершенства. Механизм, созданный для одной цели - убивать.

Красные падали.

Люди и кони смешались в кровавую кашу. Крики ужаса заглушали крики ярости. Знамя за знаменем исчезали в дыму. Кони без всадников носились по полю, топча раненых. Люди без ног ползли по траве, оставляя кровавые следы.

- Ещё, - сказал Нобунага. - Не останавливаться.

И они не останавливались.

Виктор стоял и смотрел. Смотрел, как умирают люди. Тысячи людей. Десятки тысяч. Прямо на его глазах.

Дым застилал равнину. Пахло порохом, кровью, смертью. Ветер относил запах в сторону, но он всё равно добирался до холма, забивался в нос, в горло, в лёгкие.

Он знал, что так будет. Знал по книгам, по схемам, по цифрам потерь. Но знать - это одно. А видеть - другое.

Где-то там, в этой мясорубке, Горо стоял в строю и тыкал копьём. Живой или мёртвый - неизвестно.

- Ещё, - повторял Нобунага. - Ещё.

И они стреляли.

Первый час.

Красные дошли до реки. Упали. Поднялись. Пошли дальше.

Аркебузы били без остановки. Тела падали в воду, река покраснела, трупы запрудили русло. Вода больше не текла - она сочилась сквозь мёртвые тела.

Второй час.

Красные прорвались к позициям стрелков. Не все - немногие. Их встретили копья. Они упали. На их место пришли другие.

Аркебузы били. Без остановки. Без жалости.

Третий час.

Равнина превратилась в месиво из грязи, крови и тел. Лошади бились в агонии, люди ползли по трупам товарищей, знамёна валялись в грязи. Крики стали тише - устали кричать. Или умерли те, кто кричал.

- Сколько? - спросил Нобунага.

- Десять тысяч, - ответил кто-то из генералов. - Может, больше.

Нобунага кивнул.

- Хорошо.

Виктор смотрел на него и не понимал. Как можно смотреть на это и говорить «хорошо»? Как можно стоять здесь, на этом холме, и считать трупы, как мешки с рисом?

- Ты не понимаешь, - сказал Нобунага, будто прочитав его мысли. Голос у него был спокойный, даже скучающий. - Это война. Они хотели убить нас. Мы убили их. Всё честно.

- Честно?

- Да. Честно. Тысячи их против тысяч нас. Кто сильнее - тот и жив.

- Это не честно. Это бойня.

Нобунага усмехнулся. Усмешка у него была кривая, злая.

- Бойня - это когда режут скот. А это война. Разницу видишь?

Виктор не ответил.

- Скот режут, чтобы есть, - продолжал Нобунага. - А это... это чтобы жить. Чтобы наши дети могли спать спокойно. Чтобы красные больше не пришли. Чтобы Япония знала: с нами шутки плохи.

- Дети, - повторил Виктор. - У них тоже дети.

- Были, - поправил Нобунага. - Теперь нет.

Он отвернулся и посмотрел на равнину.

Внизу красные наконец отступили. Трубы сыграли отступление. Те, кто мог идти, уходили, бросая раненых, бросая мёртвых, бросая знамёна. Те, кто не мог, остались лежать на поле.

Тишина.

Странная, звонкая, оглушительная тишина. После трёх часов стрельбы она давила на уши, как вата.

- Всё, - сказал Нобунага. - Клан Такэда больше не существует.

Он повернулся и пошёл вниз, в свой шатёр. Генералы потянулись за ним.

Виктор остался один на холме. Стоял и смотрел на равнину, усеянную трупами. Десять тысяч мёртвых. Десять тысяч жизней, которые оборвались за одно утро.

Где-то внизу, среди этих тел, кто-то застонал. Раненый, ещё живой. Ему никто не спешил на помощь. Потом застонал другой. Третий. Скоро стоны слились в один непрерывный гул.

Виктор закрыл глаза.

Перед внутренним взором стояли красные волны. И грохот выстрелов. И крики. И тишина.

Он открыл глаза.

Ничего не изменилось.

Солнце поднялось высоко и жгло немилосердно. Трупы начинали пахнуть. Запах был сладковатый, приторный, тошнотворный. Он поднимался над равниной, плыл к лагерю, забивался в нос, в рот, в лёгкие.

Виктор спустился с холма. Ноги не слушались, дрожали, подкашивались. Пришлось сесть прямо на траву, у края поля, где ещё не было трупов.

Мимо проходили люди. Кто-то нёс раненых. Кто-то тащил трофеи. Кто-то просто шёл, глядя перед собой пустыми глазами. У многих были такие глаза - пустые, стеклянные, неживые.

Один асигару остановился рядом, посмотрел на поле, сплюнул.

- Мясо, - сказал он. - Одно мясо.

И пошёл дальше.

Виктор сидел и смотрел, как мухи слетаются на трупы. Их было много - тучи, чёрные, жужжащие. Они садились на лица, на руки, на открытые раны, и никто их не прогонял.

Где-то вдалеке закричала птица. Падальщица. Чует добычу.

Виктор закрыл лицо руками.

Горо нашёлся только к вечеру.

Он сидел у костра, перевязывал руку - глубокий порез, но не опасный. Весь в чужой крови, с красными глазами, с трясущимися руками. Кимоно его превратилось в лохмотья, доспех был помят и пробит в нескольких местах. Но живой.

Рядом с ним сидели ещё несколько асигару. Молчали. Все молчали. Только костёр потрескивал, выбрасывая искры в темнеющее небо.

Увидел Виктора, улыбнулся криво:

- Живой?

- Живой, - ответил Виктор, опускаясь рядом. - Ты как?

- Рука. - Горо показал замотанную тряпкой кисть. - Не на мече, на своём же копье порезался. Дурак. В горячке не заметил, как пальцы на лезвие положил.

- Сильно?

- Заживёт. До свадьбы.

Он помолчал, глядя на огонь. В глазах его плясали отблески пламени.

- Ты видел?

- Видел.

- Страшно, Кинро. Очень страшно. Они шли, а мы стреляли. Они падали, а мы стреляли. Они кричали, а мы стреляли. А потом они кончились.

Он замолчал. Долго молчал. Смотрел на огонь пустыми глазами.

- Я никогда не думал, что людей может быть так много, - сказал он наконец. - И что они могут так быстро кончиться. Как дрова в костре. Горели-горели - и нет.

Виктор сел рядом.

- Ты молодец, Горо. Ты выжил.

- Выжил, - кивнул Горо. - А зачем - не знаю.

- Узнаешь.

Горо посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его было что-то странное - смесь надежды и неверия.

- Ты знаешь? Про меня? Что там, в будущем?

Виктор помолчал. Смотрел на огонь, на искры, улетающие в небо.

- Ты будешь жить, Горо. Ещё долго. Вернёшься в свою деревню. Посадишь рис. Женишься. Дети будут. Внуки. Ты будешь старым и счастливым. Будешь сидеть на веранде, смотреть на закат и вспоминать этот день. И не верить, что это было с тобой.

- Правда?

- Правда.

Горо улыбнулся. Впервые за этот день. Улыбка у него была усталая, но настоящая.

- Хорошо. Значит, есть ради чего жить.

Они сидели у костра, смотрели на огонь. Вокруг лагерь затихал - усталые, измученные люди засыпали прямо на земле, на траве, на брошенных доспехах. Кто-то ещё стонал - раненые. Кто-то плакал - те, кто потерял друзей. Кто-то смеялся - нервно, истерично, страшно.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты не хочешь узнать, когда умрёшь?

- Нет, - покачал головой тот. - Не хочу. Зачем? Я и так знаю, что умру. Все умрут. А когда - неважно. Важно - как.

- Как?

- Хорошо, - просто ответил Горо. - По-человечески. Чтобы не стыдно было перед матерью. Чтобы дети знали, за что. Чтобы... - он замялся. - Чтобы рис, который посадил, успел собрать.

Он зевнул, потянулся.

- Ладно, Кинро. Спать давай. Завтра новый день.

Он закрыл глаза и через минуту засопел.

Виктор сидел и смотрел на звёзды. Тысячи звёзд горели над равниной, над трупами, над живыми, над всей этой страной, которая не знала покоя уже сто лет.

Я здесь, - думал он. - Я в XVI веке. Я видел битву при Нагасино. Я видел, как умирают десять тысяч человек.

И я ничего не изменил.

Я просто стоял и смотрел.

Где-то далеко закричала ночная птица. Коротко, отрывисто, как будто звала кого-то. Ей ответила другая. И третья.

Виктор лёг на спину, закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Утром следующего дня Виктора вызвали к Нобунаге.

Шатёр демона стоял на холме, отдельно от всех. Внутри горели свечи - много, десятки. Пахло благовониями и чем-то ещё, неуловимым - может, самим Нобунагой, его энергией, его силой.

Демон сидел на циновке, пил саке и смотрел на карту. Увидел Виктора, кивнул на циновку напротив.

- Садись.

Виктор сел.

- Ты знал, - сказал Нобунага. - Ты всё знал с самого начала.

- Знал.

- И молчал.

- А что бы изменилось? Если бы я сказал им - не ходите, вас убьют? Они бы пошли. Потому что приказ. Потому что честь. Потому что самураи.

Нобунага усмехнулся. Усмешка у него была такая же, как вчера на холме - кривая, злая.

- Ты прав. Они бы пошли. Даже зная, что умрут. Потому что самураи. - Он помолчал. - Глупо, да?

- Глупо, - согласился Виктор.

- Но красиво.

- Красиво.

Они помолчали. Нобунага допил саке, налил ещё.

- Ты мне нужен, - сказал он. - Будешь при мне. Советником. Будешь говорить, что будет дальше.

- Это опасно.

- Я знаю. Но мне плевать. - Он посмотрел на Виктора в упор. - Ты знаешь, что меня убьют через семь лет. Ты сам сказал. Значит, мне терять нечего. А выиграть можно много.

Виктор молчал.

- Ты не боишься? - спросил он наконец.

- Чего?

- Что я ошибусь.

- Ошибаются все. - Нобунага допил саке. - Даже боги ошибаются. А мы - люди. Нам можно.

Он встал, прошёлся по шатру. Тени плясали на стенах, делали его ещё страшнее, ещё выше.

- Иди. Отдыхай. Завтра поговорим. У нас ещё много дел.

Виктор поклонился и вышел.

Через три дня армия Нобунаги выступила в обратный путь.

Виктор ехал на лошади - Нобунага распорядился, чтобы ему дали коня. Рядом шёл Горо - отказался садиться на лошадь, сказал, что так привычнее, что от земли видней, что на коне только самураям ездить, а он кто?

- Ну что, Кинро, - сказал Горо, шагая рядом. - Дальше куда?

Виктор посмотрел на дорогу, уходящую в холмы. Дорога была пыльная, разбитая, по краям росли какие-то кусты, пахло полынью и конским навозом.

- Дальше? - переспросил он. - Дальше будет Киото. А потом Осака. А потом...

- Потом?

- Потом я расскажу.

Горо усмехнулся.

- Ладно. Расскажешь. А пока - идти надо. Ноги ещё целы.

Они пошли.

Впереди, во главе колонны, ехал Нобунага. Маленькая фигурка на коне, окружённая генералами, знамёнами, свитой. Демон, который только что выиграл самую страшную битву в своей жизни.

Позади оставалась равнина Ситарагахара. Десять тысяч мёртвых. Тысячи жизней, оборванных за одно утро. Тысячи матерей, которые не дождутся сыновей. Тысячи детей, которые останутся сиротами.

Виктор обернулся и посмотрел назад.

Ничего не видно. Только пыль.

- Не оглядывайся, - сказал Горо. - Плохая примета.

- Ты веришь в приметы?

- Верю. - Горо кивнул. - Особенно после такого. Если оглянешься - назад потянет. А назад нельзя. Там только мёртвые.

Виктор кивнул и отвернулся.

Впереди была новая жизнь. Новая война. Новая кровь.

Но пока - просто дорога. Пыльная, длинная, бесконечная.

И Горо рядом. Живой.

Глава 9. Дорога на Киото

Часть вторая. ПУТЬ НА ЗАПАД Пятый день шестой луны, третьего года Тэнсё. 12 июля 1575 года, полдень Где-то между провинциями Микава и Овари

Дорога была пыльной, бесконечной и одинаковой.

Виктор давно перестал считать дни. Они слились в один бесконечный переход - утро, полдень, вечер, ночлег, снова утро. Впереди - такие же холмы, такие же поля, такие же деревни, такие же люди, провожающие армию настороженными взглядами.

Он ехал верхом. Лошадь досталась ему от какого-то убитого самурая - не то с той стороны, не то с этой, Горо не уточнял, а Виктор не спрашивал. Конь был спокойный, немолодой, с обтертыми боками и умными глазами. В другой жизни такой возил бы телегу с рисом, а теперь тащил человека из будущего в неизвестность. Иногда конь фыркал и косил глазом на хозяина, будто спрашивал: «И долго нам ещё?» Виктор только пожимал плечами.

Рядом, как всегда, шагал Горо. От лошади он отказался наотрез.

- Я на коне? - фыркнул он, когда Виктор предложил. - Ты меня видел? Я с печки в детстве упал - неделю встать не мог. А тут конь. Не, Кинро, я лучше пешком. Земля родная, она не сбросит. - Он похлопал ладонью по пыльной траве. - Видишь? Она меня держит. А конь - он сбросит, если что не так.

Вот и шёл. День за днём. Иногда обгонял, иногда отставал, иногда просто молчал и смотрел под ноги, считая шаги. Тысяча шагов - ри. Ещё тысяча - ещё ри. Он считал не хуже Виктора.

- Кинро, - сказал он вдруг, не поднимая головы.

- А?

- Далеко ещё до твоего Киото?

- Дней пять. Может, шесть.

Горо вздохнул.

- Ноги гудят. Как будто по ним бревном прошлись.

- Сядь на лошадь.

- Не сяду.

- Почему?

- Сказал же - не сяду. Я лучше пешком. Я привык.

Виктор усмехнулся. Спорить с Горо было бесполезно. Если он сказал «не сяду», значит, не сядет. Хоть ты тресни. Хоть сам Нобунага прикажи.

Они прошли ещё немного. Солнце пекло немилосердно. Пыль забивалась в нос, в рот, в глаза. Виктор прикрывал лицо рукавом, но это помогало слабо. Горо, казалось, не замечал пыли - привык.

Где-то впереди, в голове колонны, развевались знамёна Нобунаги. Демон ехал молча, не оглядываясь. Иногда доносились крики - генералы спорили, отдавали приказы, ругались на чем свет стоит.

- Кинро, - снова подал голос Горо.

- Что?

- А в Киото что?

- Столица. Император живёт. Сёгун. Дома большие. Храмы. Рынки. Красиво.

- Красиво, - повторил Горо. - Я слышал это слово. Много раз. А сам никогда не видел. Думал, может, это как закат над полем? Или как рис, когда созреет?

- Не знаю, - честно ответил Виктор. - Красота у каждого своя.

- А у тебя какая?

Виктор задумался.

- Не знаю, - сказал он наконец. - Раньше думал, что знаю. А теперь... теперь не знаю.

Горо хмыкнул.

- Странный ты, Кинро.

- Знаю.

К вечеру третьего дня пути остановились на ночлег у небольшой деревни.

Крестьяне встречали армию с испуганными лицами. Ещё бы - двадцать пять тысяч человек, коней, телег, обозов. Такая орава могла вытоптать поля, сожрать все припасы, сжечь дома - и никто бы слова не сказал. Мужики прятали баб и детей, старики выходили с дарами - кто с рисом, кто с овощами, кто с курицей, лишь бы солдаты прошли мимо.

Но Нобунага был строг. Мародёров вешали без суда. Вчера, на привале, Виктор видел, как двое асигару корчились на ветру за то, что стащили у местных курицу. Они висели на придорожных соснах до самого вечера, и никто не смел их снять.

- Жёстко, - сказал он тогда Горо.

- Правильно, - ответил тот, жуя сухую рыбу. - Если позволить грабить, завтра вся армия разбежится по деревням. А воевать кто будет? Нобунага знает, что делает.

Виктор посмотрел на него с уважением. Крестьянин, а мыслит, как стратег. Или просто знает цену порядку.

Сейчас они сидели у костра, грели руки, хотя вечер был тёплый. Просто привычка - сидеть у огня и молчать. Рядом сидели ещё человек пять асигару - все усталые, молчаливые, с глазами, которые видели слишком много.

- Кинро, - сказал Горо.

- А?

- А что там, в этом Киото? Ну, кроме императора?

- Храмы. Дома. Люди. Рынки. Как везде. Только больше.

- Богатые?

- Есть богатые. Есть бедные. Как везде. Всегда так.

Горо помолчал, помешивая палкой угли. Искры взлетали в тёмное небо и гасли, не долетев.

- А я буду там?

- Будешь.

- И что делать буду?

Виктор посмотрел на него. Горо сидел, сгорбившись, усталый, пропылённый, в рваном кимоно. Обычный крестьянин, каких тысячи. Но глаза у него были живые, умные, цепкие. Не выжженные войной.

- Ты будешь... - Виктор замялся. - Ты будешь просто жить, Горо. Работать. Есть. Спать. Иногда вспоминать войну.

- Это всё?

- А мало?

Горо усмехнулся.

- Нет. Не мало. Хорошо. - Он помолчал. - А мать? Сестру? Детей ихних?

- Увидишь.

- Когда?

- Скоро.

Горо кивнул и уставился в огонь. Глаза его блестели - то ли от пламени, то ли от чего-то ещё.

Они замолчали.

Где-то в лагере пели. Протяжно, тоскливо, как всегда. Виктор уже привык к этим песням. Солдаты всегда поют перед сном. Наверное, чтобы не думать о том, что завтра может не наступить. Или чтобы заглушить крики раненых.

- Кинро, - сказал Горо.

- А?

- А ты?

- Что я?

- Ты будешь жить?

Виктор задумался.

- Не знаю, - сказал он честно. - Про меня в книгах не написано.

- Значит, напишут.

- Кто?

- Ты сам. Или я. Или кто-то другой. Неважно.

Виктор посмотрел на него с удивлением.

- Ты философ, Горо.

- Я крестьянин, - поправил тот. - Крестьяне философами становятся, когда долго пашут. Время думать есть. Руки работают, а голова - сама собой.

Они засмеялись. Тихо, чтобы не разбудить остальных.

На четвёртый день дорога пошла через лес.

Сосны, дубы, клёны - высокие, старые, с могучими стволами. Солнце пробивалось сквозь листву редкими лучами, пятнами ложилось на землю. Пахло хвоей, прелыми листьями, грибами.

Виктор смотрел по сторонам и думал о том, что такие леса он видел только в кино. В реальной жизни, в его времени, таких лесов уже почти не осталось. Везде дороги, линии электропередач, вырубки.

- Хорошо здесь, - сказал Горо. - Тихо.

- Да.

- Дома у нас тоже лес был. Маленький, правда. Мы туда за грибами ходили. За дровами.

- Скучаешь?

Горо помолчал.

- Скучаю. - Он вздохнул. - По матери скучаю. По дому. По полю, которое пахал. Глупо, да? По полю скучать.

- Вернёшься.

- Вернусь, - кивнул Горо. - Теперь точно вернусь. Ты сказал - значит, вернусь.

Виктору стало не по себе. Столько ответственности. Столько веры в его слова.

Из леса вышли к вечеру. Впереди снова потянулись поля, деревни, рисовые чеки1 . Люди работали в полях, не обращая внимания на армию - привыкли.

- Смотри, - сказал Горо. - Рис сажают.

- Вижу.

- Хороший рис будет. Если дожди вовремя пойдут.

Виктор посмотрел на него. Горо смотрел на поля с такой тоской, с такой любовью, что стало понятно: это его мир. Не битвы, не походы, не слава. А вот это - зелёные ростки, вода, земля, небо.

- Горо, - сказал Виктор.

- А?

- Ты хороший человек.

- Я никакой, - отмахнулся тот. - Я просто крестьянин.

- Это и значит - хороший.

Горо хмыкнул, но спорить не стал.

Утром пятого дня к Виктору подошёл посыльный.

- Господин зовёт.

Виктор поднялся, отряхнул кимоно. Горо проводил его взглядом, но ничего не сказал.

Нобунага сидел на камне у дороги и смотрел на карту. Вокруг стояли генералы - человек пять, все в дорогих доспехах, с надменными лицами, с руками на мечах.

- А, книжный червь, - сказал Нобунага, завидев Виктора. - Иди сюда. Скажи им.

- Что сказать?

- Что дальше будет. Они спорят. У каждого своё мнение. У меня - своё. А ты скажи, как в книгах.

Виктор подошёл. Генералы смотрели на него с недоверием. Ещё бы - какой-то оборванец, непонятно откуда взявшийся, будет им рассказывать, как воевать.

- После Киото, - сказал Виктор, глядя на карту, - будет Осака. Там монахи. Они не захотят подчиняться. Придётся воевать.

- С монахами? - удивился один из генералов, тот самый, с седой бородой. - Мы что, монахов не победим? Они же только молятся.

- Их много. И они хорошо вооружены. У них есть ружья. У них есть укрепления. У них есть стены.

- Ерунда.

- Не ерунда. Исикава Гоэмон, их предводитель, - хитрый лис. Просто так не сдастся. Он будет драться до конца.

Генералы переглянулись.

- Откуда знаешь? - спросил другой.

- Из книг.

- Из каких книг?

- Из тех, которых вы не читали. И не прочитаете.

Нобунага усмехнулся. Ему, кажется, нравилась эта перепалка.

- Хорошо. Допустим, монахи. А дальше?

- Дальше будет война с кланом Мори. На западе. Они сильны на море. Придётся строить флот.

- Флот? - Нобунага приподнял бровь. - Мы - и флот?

- Да. Иначе их не победить. Они будут уходить на острова, прятаться, нападать с моря. Нужны корабли.

- Сколько?

- Много. Очень много.

Тишина.

Генералы молчали. Слишком много информации, слишком странный человек, слишком непонятно.

- Ладно, - сказал Нобунага. - Иди. Мы подумаем. А ты пока отдыхай. Завтра в Киото.

Виктор поклонился и ушёл.

Горо ждал его у костра.

- Ну что?

- Спрашивали про будущее.

- И что ты сказал?

- Правду.

Горо хмыкнул.

- Они поверили?

- Не знаю. Наверное, нет. Слишком странно для них.

- А ты?

- Что я?

- Ты веришь?

Виктор посмотрел на дорогу, уходящую в холмы. Там, за этими холмами, лежал Киото. А за Киото - Осака. А за Осакой - вся Япония, которую Нобунага собирался завоевать.

- Верю, - сказал он. - Приходится.

Дорога в этот день была тяжёлой.

Солнце пекло, пыль стояла столбом, люди устали, лошади еле тащились. Даже Нобунага, кажется, устал - ехал молча, не оглядываясь, не отдавая приказов.

Виктор тоже молчал. Думал о том, что сказал генералам. О монахах, о флоте, о войне. Всё это будет. Всё это сбудется. Он знал даты, знал имена, знал исход.

Но ничего не мог изменить.

- Кинро, - сказал Горо, нарушая молчание.

- А?

- А ты кем был там, у себя?

- Где?

- Ну, там, откуда пришёл. В будущем.

Виктор задумался.

- Учёным. Изучал историю.

- Историю? - Горо удивился. - Это что?

- Ну... - Виктор подбирал слова. - Это то, что было раньше. Битвы, правители, законы. Всё, что случилось до нас.

- Зачем?

- Что зачем?

- Зачем это изучать?

Виктор посмотрел на него.

- Чтобы понимать, что будет дальше.

Горо хмыкнул.

- Странно. У нас говорят: прошлое - как вода в реке. Утекла - не вернёшь. Зачем её изучать?

- Чтобы не повторять ошибок.

- А люди повторяют?

- Повторяют.

- Значит, зря изучали.

Виктор улыбнулся.

- Может быть.

Они прошли ещё немного.

- А у нас, - сказал Горо, - старики сказки рассказывают. Про героев, про битвы, про любовь. Это тоже история?

- Тоже.

- Значит, я тоже историю знаю. Только не по книгам.

- Так даже лучше.

Горо кивнул, довольный.

К вечеру пятого дня показались окраины Киото.

Сначала просто дома - побольше, побогаче, чем в деревнях. Потом стены, ворота, храмы. Потом - люди. Много людей. Тысячи. Они сновали по улицам, торговали, ругались, смеялись.

Виктор смотрел и не верил своим глазам. После месяцев в лесах, в грязи, в крови - этот город казался раем. Шумным, грязным, вонючим - но раем.

- Красиво, - сказал Горо. - Очень красиво.

- Да.

- Я такого никогда не видел.

- Увидишь ещё.

Горо усмехнулся.

- Ты всё знаешь, Кинро. А я ничего. Но мне и так хорошо.

Они въехали в город. Люди расступались перед армией, но не боялись - смотрели с любопытством, перешёптывались, показывали пальцами. Дети бежали следом, кричали что-то, смеялись.

- Смотри, - сказал Горо. - На тебя показывают.

- На меня?

- Ты на коне. Без доспехов. Странный. Конечно, на тебя.

Виктор оглянулся. Действительно, на него смотрели. Кто с удивлением, кто с подозрением, кто просто так. Одна девочка лет пяти показала пальцем и сказала что-то матери. Мать засмеялась.

- Привыкай, - сказал Горо. - Теперь ты важный.

- Я не важный.

- Важный. Раз с Нобунагой едешь - значит, важный.

Виктор вздохнул.

Они остановились у постоялого двора. Горо спрыгнул с телеги (всё-таки не удержался, сел на подводу последние пару миль), потянулся.

- Всё, Кинро. Я спать.

- Сейчас?

- А когда? Вечер же. Завтра всё будет. И Киото, и храмы, и люди. А сегодня - спать.

Он ушёл в дом, оставив Виктора одного.

Виктор стоял посреди улицы и смотрел на город, на огни, на людей. Где-то там, за этими стенами, жил император. Где-то там были храмы, дворцы, рынки. Где-то там начиналась новая жизнь.

Я здесь, - думал он. - В Киото. В XVI веке. Я дошёл.

Что дальше?

Ответа не было.

Только шум города, только запахи, только огни.

Он улыбнулся и пошёл в дом.

Ночью ему снова снилась Москва.

Он стоял на Красной площади, смотрел на Кремль. Люди ходили мимо, говорили по-русски, смеялись, ругались, целовались. Солнце светило, мороженое таяло, дети бегали за голубями.

- Лена, - позвал он.

Лена обернулась.

- Ты где был? - спросила она. - Я так волновалась.

- Я был... - он замялся. - Я был далеко.

- Иди сюда.

Она протянула руку.

Виктор шагнул.

И проснулся.

Вокруг была тьма. Пахло деревом, соломой, лошадьми. Где-то рядом храпел Горо.

Виктор сел, вытер пот со лба.

Сон, - подумал он. - Просто сон.

Но на душе было муторно. Странное чувство, будто он потерял что-то важное. Или нашёл.

Он вышел на улицу. Ночь была тёплая, звёздная. Где-то вдалеке горели огни города.

Я здесь, - думал он. - В XVI веке. В Японии. Я никогда не вернусь.

И, наверное, уже не хочу.

Странная мысль. Но она пришла и осталась.

Он постоял ещё немного, глядя на звёзды, потом вернулся в дом и лёг.

Второй раз за эту ночь сон не пришёл.

Утром его разбудил Горо.

- Вставай, Кинро. Там тебя какой-то важный самурай ищет. Говорит, Нобунага зовёт. На завтрак.

Виктор встал, натянул кимоно, вышел.

На улице стоял молодой самурай в дорогих доспехах. Увидел Виктора, поклонился.

- Господин просит вас к завтраку.

- Меня?

- Вас.

Виктор удивился, но пошёл.

Замок Нобунаги в Киото оказался огромным. Стены, башни, ворота, дворы. Слуги сновали по коридорам, пахло едой и благовониями. Везде чистота, порядок, тишина.

Нобунага сидел в большой комнате на циновке, перед низким столиком, уставленным едой. Рядом сидели несколько генералов - те самые, что вчера смотрели на Виктора с недоверием.

- Садись, - кивнул Нобунага. - Ешь.

Виктор сел. Еда была невероятная - рыба, рис, овощи, какие-то соусы, даже мясо. После месяцев походной жизни это казалось пиром богов.

- Нравится? - спросил Нобунага.

- Очень.

- Ешь. Потом поговорим.

Виктор ел. Генералы молча смотрели. Нобунага пил саке и улыбался своей кривой улыбкой.

Когда тарелки опустели, Нобунага отставил чашку.

- Ты мне нужен, - сказал он. - Будешь жить здесь. В замке. Будешь советником. Будешь говорить, что будет.

- Я уже говорил.

- Говорил. Теперь будешь говорить постоянно. Каждый день. Каждую неделю. Пока не ошибешься.

- А если ошибусь?

- Тогда умрёшь. - Нобунага усмехнулся. - Но ты не ошибаешься. Пока. - Он помолчал. - И потом, даже если ошибешься, я, может, не убью. Если ошибка будет красивой.

Виктор молчал.

- Что скажешь?

- Скажу, что согласен.

- Хорошо. - Нобунага кивнул. - Иди. Осваивайся. Завтра начнём.

Виктор поклонился и вышел.

На улице его ждал Горо. Топтался у входа, крутил головой по сторонам, разглядывая замок, стражников, слуг.

- Ну что? - спросил он, завидя Виктора.

- Буду жить здесь. Советником.

- Повезло. - Горо ухмыльнулся. - А я?

Виктор открыл рот, чтобы ответить, но его опередили.

Из дверей замка вышел Нобунага. Остановился, посмотрел на Горо долгим, цепким взглядом. Тот съёжился под этим взглядом, но не отступил.

- А это кто с тобой? - спросил Нобунага, кивнув на Горо.

- Мой... друг, - ответил Виктор. - Вместе в Нагасино были. Он меня спас. Не раз.

Нобунага усмехнулся.

- Друг? У тебя, книжного червя, есть друг? - Он ещё раз оглядел Горо с головы до ног. Крестьянское кимоно, мозолистые руки, обветренное лицо. - Крестьянин?

- Крестьянин, - подтвердил Горо, осмелев. - Из Накамуры.

Нобунага хмыкнул.

- В Нагасино все были молодцы. И крестьяне, и самураи. - Он помолчал. - Пусть остаётся. В замке работа найдётся. Конюшни там, кухня, дрова. А ты, книжный червь, будешь при мне.

Горо вытаращил глаза.

- В замке? Я?

- А что, не хочешь?

- Хочу! - выпалил Горо и тут же смутился. - То есть... если позволите, господин.

Нобунага усмехнулся и пошёл дальше, даже не взглянув.

Горо стоял, открыв рот.

- Ты видел? - спросил он Виктора. - Он со мной говорил! Сам Нобунага!

- Видел.

- С ума сойти. Крестьянин - и в замке. Мать не поверит.

- Поверит.

- Думаешь?

- Знаю.

Они засмеялись и пошли в город - смотреть, как живут люди в столице.

Киото оглушал.

Узкие улицы, толпы народа, крики торговцев, запахи еды, благовоний, пота, цветов. Горо вертел головой, разглядывая всё сразу. Вывески, лавки, нищих у ворот, торговцев с корзинами, детей, бегающих между ног.

- Шумно тут, - сказал он. - У нас в деревне тихо.

- Привыкнешь.

- Наверное.

В толпе мелькнули знакомые лица - европейцы в тёмных рясах, с крестами на груди.

- Португальцы, - сказал Горо. - Видал я их в Осака.

- И как тебе?

Горо пожал плечами:

- Люди как люди. Два глаза, две руки. Только волосатые сильно. И в бога своего верят. А наш бог, говорят, не настоящий. - Он усмехнулся. - Ну и пусть.

Они прошли через рыбный ряд. Горо остановился у одного прилавка, прищурился, разглядывая товар.

- Дорого, - сказал он. - У нас в деревне такая рыба в три раза дешевле. Правда, её сначала поймать надо.

- Купишь? - спросил Виктор.

Горо покачал головой:

- Не, подожду. Мне ещё до дома добираться. Протухнет по дороге. Маме свежую привезу, когда время придёт.

- А когда время придёт?

- А кто ж его знает. - Горо усмехнулся. - Ты скажешь, наверное. Ты же всё знаешь.

Виктор улыбнулся.

- Скажу.

Они пошли дальше.

К вечеру они вернулись в замок. Усталые, набродившиеся, полные впечатлений. Горо нёс небольшой узелок с рисовым печеньем - купил по случаю, когда торговец уже сбавил цену.

- Хороший город, - сказал Горо, жуя. - Шумный, пыльный, вонючий местами. Но хороший.

- Да, - согласился Виктор.

- Кинро, а ты тут надолго?

- Не знаю. Наверное, да.

- А я?

- А ты как хочешь. Захочешь домой - поедешь.

Горо задумался. Жуёт, смотрит на закат, молчит.

- Не хочу пока, - сказал наконец. - Дом - он никуда не денется. А тут... интересно. Люди странные, порядки чужие. Надо разобраться.

Виктор улыбнулся.

- Разбирайся.

Они сидели на ступеньках, смотрели, как садится солнце над крышами Киото. Жевала печенье.

Горо вдруг усмехнулся:

- Мать бы сейчас посмотрела на меня. Сидит её сын в замке, жрёт сладкое, как какой-нибудь князь.

- Ты не князь.

- А кто?

Виктор посмотрел на него.

- Ты Горо. Этого достаточно.

Горо хмыкнул, но спорить не стал.

Так и сидели. Двое на ступеньках. Один - из будущего, другой - из деревни. И оба не знали, что будет завтра.

Но сегодня был хороший день.

1 Заливное поле (чек) - термин, который означает участок пахотной земли для выращивания риса или других культур, залитый водой и ограждённый валами для её удерживания.

Глава 10. Первый день в замке

Седьмой день шестой луны, третьего года Тэнсё. 14 июля 1575 года, утро Замок Киёсу, провинция Овари

Утро в замке начиналось не так, как в лагере.

Там, в походе, просыпались от холода, от криков, от того, что кто-то наступит на руку. Здесь - от тишины. От того, что тихо. Настолько тихо, что это будит само по себе.

Виктор открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Потолок был высокий, деревянный, с тёмными балками. В углу - тусклый свет из-за бумажной перегородки. Пахло не дымом и потом, а сухой травой и чем-то ещё, неуловимым - может, просто чистотой.

Он сел на футоне. На циновке в углу - пусто. Горо уже ушёл на кухню, к своей работе. Ранняя пташка.

И тут же, будто ждала этого момента, в комнату осторожно заглянула девушка. Молодая, лет шестнадцати, в простом, но опрятном кимоно. Увидев, что Виктор проснулся, она тут же вошла и поклонилась.

- Господин... - голос у неё был тихий, испуганный. - Вам велено приготовиться. Скоро завтрак.

Виктор посмотрел на неё. Она смотрела в пол, не поднимая глаз.

- Как тебя зовут? - спросил он.

Девушка удивилась. Видимо, не привыкла, чтобы с ней разговаривали.

- Меня? - переспросила она. - Миюки.

- Спасибо, Миюки. Я встаю.

Она кивнула и указала на угол комнаты:

- Там вода для омовения. И одежда.

Виктор подошёл. В углу стоял деревянный таз с водой - ещё тёплой, над ней поднимался пар. Рядом на подставке лежало полотенце, гребень, маленькое зеркальце из полированного металла.

А на циновке - аккуратно сложенная одежда.

Виктор взял её в руки. Кимоно было не его старое, не то драное, пропахшее потом и кровью, в котором он ходил от самой Нагасино. Другое. Из хорошего хлопка, тёмно-синее, с едва заметным узором из мелких листьев. Рядом - штаны, носки, даже нижнее бельё, чистое, мягкое, пахнущее травами.

- Это мне? - спросил он, хотя ответ был очевиден.

- Господин Нобунага велел, - ответила Миюки. - Сказал, что советник не может ходить в обносках. Велел подобрать из того, что есть в замке. Если не подойдёт - сошьют новое.

Виктор усмехнулся. Демон заботится о гардеробе советника. Сюрреализм.

Он умылся, переоделся. Кимоно сидело хорошо - не в обтяжку, не мешком, рукава нужной длины. Видно, подбирали тщательно.

Миюки, стоявшая в углу, подняла глаза и вдруг улыбнулась.

- Хорошо, господин, - сказала она. - Теперь вы похожи на человека.

- А раньше на кого?

Девушка смутилась, опустила глаза.

- Раньше вы были... как воин. А теперь - как самурай.

Виктор посмотрел на себя в зеркальце. Из полированного металла на него глядел незнакомец. Чистое лицо, причёсанные волосы, приличная одежда. Только глаза остались те же - чужие, усталые, смотревшие слишком много.

- Спасибо, Миюки, - сказал он.

Она поклонилась:

- Вас ждут к завтраку. Я провожу.

Завтракал Нобунага в одиночестве.

Миюки провела Виктора через несколько коридоров - мимо слуг, мимо стражников, мимо закрытых дверей, за которыми угадывалась чужая жизнь, - и остановилась у раздвижной двери.

- Сюда, господин.

Виктор вошёл.

Комната была небольшая, но светлая - одна стена целиком выходила в сад. Утреннее солнце золотило бамбук, камни, маленький пруд с карпами. Нобунага сидел на циновке перед низким столиком, на котором дымились миски.

Увидев Виктора, кивнул на место напротив.

- Садись. Ешь.

Виктор сел. Еда была простой, но после походной жизни казалась пиршеством - рис, варёные овощи, рыба, мисо-суп, какие-то соленья. Он взял палочки, помедлил.

- Спасибо, - сказал он.

- Не за что, - отозвался Нобунага, жуя. - Ты мне нужен выспавшимся и сытым. Усталые советники плохо думают. Голодные - ещё хуже.

- Я не советник. Пока.

- Уже. - Нобунага отставил пустую миску. - Я сказал - значит, уже.

Виктор кивнул и принялся за еду.

Какое-то время они ели молча. Нобунага смотрел в сад, Виктор - в миску. Тишина была уютной, не напряжённой.

- Сегодня будешь знакомиться с замком. С людьми. С порядками. Завтра начнём работать.

- Что я должен буду делать?

- Говорить, что будет. Предсказывать. Советовать. Спорить, если надо. - Нобунага усмехнулся своей кривой усмешкой. - Ты же книжный червь. Книги читал, про будущее знаешь. Твоё дело - книги. Моё дело - война. Посмотрим, что получится.

- А если я ошибусь?

- Значит, ошибёшься. - Нобунага пожал плечами. - Я тоже ошибаюсь. Иногда. Редко, но бывает. Главное - чтобы ошибки были не фатальными.

Он помолчал, глядя в сад.

- И ещё. Ты теперь советник. Это значит, что ты при мне. Люди будут на тебя смотреть. Будут завидовать. Будут ненавидеть. Будут пытаться подставить. Запомни: в этом замке никому нельзя верить. Кроме меня.

Виктор помолчал, потом спросил:

- А вам можно?

Нобунага усмехнулся:

- Мне - можно. Но не советую.

Нобунага расхохотался. Громко, от души, так, что карпы в пруду шарахнулись в стороны.

- Меньше всего! - выдохнул он сквозь смех. - Мне верить нельзя совсем. Я в любой момент могу передумать, предать, убить. Если будет нужно. Ты это знаешь лучше других.

Виктор улыбнулся.

- Знаю.

- И всё равно здесь?

- И всё равно здесь.

Нобунага посмотрел на него долгим взглядом.

- Странный ты, книжный червь, - сказал он. - Ладно. Иди. Осваивайся.

После завтрака за Виктором пришёл тот самый молодой самурай, что вчера звал к Нобунаге.

- Меня зовут Ясукэ, - представился он. - Я проведу вас по замку. Покажу, где что.

Виктор кивнул.

Они пошли по коридорам. Замок оказался огромным - комнаты, переходы, лестницы, внутренние дворики. Везде сновали люди - слуги, воины, чиновники, повара, конюхи. У каждого своё дело, своя спешка, свой взгляд.

- Это кухня, - показывал Ясукэ. - Здесь готовят для господина и его гостей. Работает круглые сутки. Поваров - два десятка. Слуг - ещё больше.

Виктор заглянул внутрь. Там кипела жизнь - грохот посуды, запахи еды, крики, пар. Кто-то резал рыбу, кто-то месил тесто, кто-то таскал дрова. Всё двигалось, вертелось, работало.

- Вон там - казармы для стражи, - продолжал Ясукэ. - Там - склады. Там - конюшни. Там - мастерские, где чинят доспехи и оружие.

- Сколько всего людей в замке? - спросил Виктор.

- Постоянно - около трёхсот. Вместе с прислугой. А когда господин собирает совет - может быть и тысяча.

Виктор присвистнул. Целый город под одной крышей.

- А это что? - спросил он, указывая на закрытые двери с охраной.

- Личные покои господина. Туда нельзя без разрешения. Даже мне.

- Понял.

Они прошли во внутренний двор. Там, у колодца, кипела другая жизнь - слуги набирали воду, стирали бельё, чистили посуду, перекрикивались, смеялись. Виктор вдруг заметил среди них знакомую фигуру.

- Горо!

Горо обернулся. Он был в простой рабочей одежде, рукава засучены, штаны мокрые, в руках - тяжёлое ведро. Увидев Виктора, расплылся в улыбке.

- А, Кинро! - обрадовался он. - Смотри, устроился уже. Работа есть работа.

- Ты чего здесь делаешь?

- Воду ношу. Дрова колю. Помогаю на кухне. - Он поставил ведро, вытер пот со лба. - Сказали, что за это кормить будут и спать дадут. Не самурайское дело, конечно, но нам, крестьянам, привычно.

Ясукэ смотрел на эту сцену с недоумением. Советник - и крестьянин, который обращается к нему запросто? Странно.

- Это мой друг, - пояснил Виктор. - Мы вместе в Нагасино были. Он меня спас.

Ясукэ кивнул, но по лицу было видно, что он ничего не понимает. Самурай и крестьянин? Друзья? В замке?

- Ладно, Горо, - сказал Виктор. - Вечером увидимся.

- Давай, Кинро. Работай там, советуй. А я пока воду поношу.

Виктор улыбнулся и пошёл дальше.

Они обошли почти весь замок. Ясукэ показывал, объяснял, иногда отвечал на вопросы. Виктор старался запомнить - расположение комнат, имена, порядки.

К полудню они оказались в библиотеке.

Это была небольшая комната, заставленная свитками и книгами. Тяжёлые полки от пола до потолка, узкие проходы, пыль в лучах света. Пахло бумагой, чернилами, старой кожей и чем-то ещё - временем, наверное.

- Господин сказал, что вы можете пользоваться, - пояснил Ясукэ. - Только ничего не выносить. И ничего не портить.

- Хорошо.

Ясукэ ушёл, оставив Виктора одного.

Он ходил между полками, трогал корешки, читал названия. Летописи, стихи, трактаты по военному делу, буддийские сутры, китайские философы, японские хроники. Много всего. Сотни, тысячи свитков.

Виктор взял один, развернул. Это была хроника какой-то старой войны - имена, даты, битвы. Сухой язык, без эмоций, только факты.

Он читал и думал о том, что через несколько сотен лет эти события назовут историей, а людей, которые в них участвовали, - историческими личностями. А для него они были просто людьми. Такими же, как Горо. Как Ясукэ. Как Нобунага.

За этим занятием его застал хозяин замка.

- Нравится? - спросил Нобунага, останавливаясь в дверях.

Виктор обернулся.

- Очень. У вас прекрасное собрание.

- Собирал долго. Люблю книги. - Нобунага вошёл, взял с полки один свиток. - Это про моего деда. Он тоже воевал.

- Можно посмотреть?

- Смотри. Только не испорти.

Виктор взял свиток, развернул. Почерк был старый, выцветший, но разобрать можно.

- Здесь написано, как он брал этот замок, - сказал Нобунага. - Двести лет назад.

- Красиво написано.

- Да. Только вранья много. На самом деле он его не брал. Ему его отдали. Потому что боялись.

Виктор посмотрел на него.

- Откуда вы знаете?

- Семейные хроники. Тайные. Те, что не для чужих глаз. - Нобунага усмехнулся. - История - это то, что пишут победители. А правда - то, что они сжигают.

Виктор кивнул.

- Я знаю.

- Знаешь? - Нобунага прищурился. - Откуда?

- Из будущего.

Нобунага расхохотался.

- Хороший ответ. Ладно, книжный червь. Идём обедать.

Обед проходил в большом зале.

За длинными низкими столами сидели самураи, чиновники, приближённые. Человек пятьдесят, не меньше. Виктору указали место почти у самого края - не главный, но и не последний.

Он сел. Соседи покосились, но ничего не сказали.

Ели молча. Только слышался стук палочек, чавканье, изредка - кашель, звон посуды. Никто не разговаривал. Видимо, так было принято.

Виктор оглядывался по сторонам, запоминал лица. На него тоже смотрели - с любопытством, с подозрением, с неприязнью. Новый человек, да ещё советник, да ещё непонятно откуда взявшийся. Кто-то улыбался, но улыбки были недобрые.

Он заметил, как двое самураев напротив переглянулись и что-то шепнули друг другу, покосившись в его сторону. Один из них, молодой, с холёным лицом и дорогими доспехами, смотрел открыто враждебно.

- Кто это? - тихо спросил Виктор у соседа справа - пожилого самурая с усталым лицом.

- Моримаса, - так же тихо ответил тот. - Племянник одного из приближённых. Думает, что ему место советника больше подходит.

- Понял.

Виктор вернулся к еде, но краем глаза следил за Моримасой. Тот больше не смотрел, но напряжение чувствовалось.

После обеда, когда все стали расходиться, к Виктору подошёл тот самый пожилой самурай, что сидел справа.

- Ты тот самый, что при Нобунаге? - спросил он.

- Да.

Старик огляделся по сторонам, понизил голос:

- Смотри, парень. Здесь многие хотели бы на твоём месте. И многие хотели бы тебя убрать. Будь осторожен. Здесь не поле боя, здесь убивают тихо. Во сне, в еде, в тёмном углу.

- Спасибо за совет.

Старик кивнул и ушёл.

Виктор проводил его взглядом. Предупреждение было не лишним.

Вечером он нашёл Горо на кухне.

Тот сидел у очага, грел руки и доедал остатки ужина. Рядом валялась пустая миска и палка, которой он, видимо, мешал угли. Несколько поваров ещё возились у плит, но в целом на кухне было уже тихо.

- Ну как первый день? - спросил Горо, жуя.

- Странно. Непривычно. Много новых людей, много взглядов. - Виктор сел рядом на корточки. - Один там, Моримаса, смотрел так, будто хочет прирезать.

- А, этот, - Горо махнул рукой. - Слышал о нём. Повара треплются. Говорят, злой, как пёс, и глупый, как бревно. Но опасный, потому что у дяди его ухо.

- Ухо?

- Ну, слушает он его. Дядя важный.

Виктор кивнул. Информация полезная.

- А ты как? - спросил он.

- Привыкаю. - Горо кивнул на очаг. - Работа, конечно, дурацкая - воду таскать, дрова колоть, но зато кормят хорошо. И крыша над головой. И не стреляют. Повара вон добрые, подкармливают.

Он показал на миску.

- Вот, даже добавки дали.

Виктор улыбнулся.

- Рад за тебя.

- А ты?

- А мне завтра работать. Советовать. Предсказывать. И следить за спиной.

Горо хмыкнул.

- Ну, это ты умеешь. Главное, не ошибись. А спину я постерегу. Если что - крикну. Или ведро кину.

Виктор улыбнулся.

- Спасибо.

Они сидели у очага, смотрели на огонь. Как в старые времена, в походах. Только вокруг были не палатки, не ночной лес, а стены замка, запахи еды и тёплая кухня.

- Горо, - сказал Виктор. - Ты не жалеешь, что остался?

- Нет, - покачал головой тот. - Интересно тут. Люди странные, всё не как у нас в деревне. Еда вкусная. Но интересно. - А дом?

- Дом никуда не денется. Успею. Мать подождёт. Она привыкла, что я пропадаю.

Виктор кивнул.

- А ты? - спросил Горо. - Жалеешь?

- Не знаю. - Виктор задумался. - Иногда кажется, что это всё сон. Что я проснусь, и ничего этого не было. И Лена рядом, и Москва, и... - Он замолчал.

- Кто такая Лена?

- Жена. Бывшая. Из той жизни.

Горо помолчал.

- Скучаешь?

- Уже нет. - Виктор удивился своим словам. - Раньше скучал. А теперь... теперь не знаю. Здесь всё по-другому.

- Здесь - это где?

- Здесь - это тут. - Виктор обвёл рукой кухню, замок, весь этот мир. - Странно, да?

Горо пожал плечами.

- Нормально. Люди всегда там, где они есть. А где были - забывают. Это хорошо.

- Хорошо?

- Конечно. Если помнить всё, что было, - с ума сойдёшь. Надо забывать. Понемногу.

За окном темнело. Где-то в замке зажгли первые огни.

- Ладно, - сказал Горо, поднимаясь. - Пойду я. Завтра рано вставать. Воду носить.

- Спокойной ночи.

- И тебе, Кинро.

Горо ушёл. Виктор остался один у очага. Повара уже ушли, только угли тлели, бросая тёплый свет на стены.

Он посидел ещё немного, потом тоже поднялся и пошёл к себе.

Ночью ему снова снилась Москва.

Но теперь она была далеко, как будто за стеклом. Он смотрел на неё и не чувствовал боли. Люди ходили по улицам, говорили по-русски, но он их не слышал. Только видел.

Лена стояла на том же месте, что и в прошлый раз. Улыбалась. Махала рукой.

Виктор хотел шагнуть к ней, но не мог. Что-то держало. Невидимая стена.

- Прости, - сказал он. - Я не вернусь.

Лена кивнула, будто знала.

- Я знаю, - сказала она. - Ты там, где должен быть.

И исчезла.

Виктор проснулся.

Было тихо. Только где-то в коридоре ходили - шаги, приглушённые голоса. Ночная стража.

Он полежал ещё немного, глядя в потолок, потом встал и подошёл к окну. Ночь была тёмная, беззвёздная. Где-то внизу горел одинокий огонёк - может, в караулке, может, на кухне.

Новая жизнь, - подумал он. - Новый дом. Новые люди. Новая война.

Странно.

Он вспомнил слова Горо: «Надо забывать. Понемногу». Может, он и прав. Может, единственный способ выжить здесь - перестать быть там.

Он вернулся в свою комнату, лёг на футон и закрыл глаза. Утром всё начнётся сначала.

Утро второго дня началось с того же - тишина, скрип двери, испуганные глаза Миюки.

- Господин... вас снова ждут к завтраку.

Виктор вздохнул.

- Иду.

Он оделся - в то же новое кимоно, уже привычное - и пошёл за девушкой. По дороге он смотрел по сторонам внимательнее, чем вчера. Запоминал повороты, лица, звуки. Теперь это был его дом.

Нобунага сидел на том же месте, смотрел в тот же сад.

- Садись, - кивнул он. - Ешь. Потом работать будем.

Виктор сел.

- С чего начнём? - спросил он.

Нобунага усмехнулся.

- С малого. Расскажешь мне, что будет в этом году. А там посмотрим. - Нобунага отставил пустую чашку. - Но не сейчас. Сначала осмотрись, привыкни. Людей узнай. Вечером поговорим.

Виктор кивнул.

- Хорошо.

После завтрака, когда Виктор уже собирался идти в библиотеку, за ним снова пришёл Ясукэ.

- Господин велел показать вам мастерские, - сказал он. - Чтобы знали, где что шьют, чинят, делают.

Виктор кивнул. Лишним не будет.

Они спустились на первый этаж, прошли мимо кухни, мимо складов, и оказались в длинном коридоре, где пахло кожей, краской и чем-то ещё, неуловимым.

- Здесь работают те, кто делает доспехи, - пояснил Ясукэ. - А здесь - те, кто шьёт одежду.

Он открыл одну из дверей. Виктор заглянул.

В небольшой комнате сидели три женщины - две пожилые и одна молодая. Перед ними лежали куски ткани, нитки, иголки. На стене висели готовые кимоно.

- Это наша портная, - сказал Ясукэ, указывая на пожилую женщину с умными глазами. - Госпожа Такако. Лучшая в замке.

Женщина поднялась, поклонилась.

- Господин советник, - сказала она. - Мы слышали о вас. Если нужно что-то сшить или починить - обращайтесь.

Виктор посмотрел на неё, потом на свою одежду.

- Всё хорошо, - сказал он. - Спасибо.

- Если что - мы здесь.

Он кивнул и вышел.

- Зачем вы меня сюда привели? - спросил он Ясукэ.

- Господин велел, - пожал тот плечами. - Сказал, что советник должен знать всё о замке. Даже где иголки хранят.

Виктор усмехнулся. Нобунага был предусмотрителен.

Когда стемнело, за Виктором пришли.

- Господин ждёт, - сказал Ясукэ.

Нобунага сидел в той же комнате, что и утром. Только теперь за окном была темнота, и горели свечи - много свечей, мягкий свет ложился на стены.

- Садись, - кивнул он. - Рассказывай.

Виктор сел.

- С чего начать?

- С этого года. Что будет?

Виктор помолчал, собираясь с мыслями.

- В этом году вы возьмёте несколько замков на западе. Монахи будут сопротивляться, но вы их победите.

Нобунага усмехнулся:

- Про монахов ты уже рассказывал. И про флот тоже. Я запомнил. Что дальше?

- Дальше... - Виктор задумался. - Дальше будет война с кланом Мори. Она затянется на годы.

- На сколько?

- На семь. Почти до самого...

Он замолчал.

- До Хонно-дзи? - спросил Нобунага спокойно.

Виктор кивнул.

- Да.

Нобунага долго молчал. Потом кивнул.

- Хорошо. Спасибо за правду.

- Это всё?

- Пока всё. Иди. Отдыхай. Виктор поклонился и вышел.

Глава 11. Обезьяна и бабочка

Двадцать пятый день седьмой луны, третьего года Тэнсё. 30 августа 1575 года, полдень Замок Киёсу, провинция Овари

Прошло полтора месяца с тех пор, как Виктор поселился в замке.

Полтора месяца тишины, сытости и странной, непривычной скуки. После недель в походах, после крови Нагасино, после бесконечных переходов - эта спокойная жизнь казалась сном. Он просыпался утром, завтракал, шёл в библиотеку, читал свитки, обедал, снова читал, ужинал, ложился спать.

Иногда его звал Нобунага - расспрашивал о будущем, о войнах, о людях. Виктор рассказывал. Нобунага слушал, кивал, иногда усмехался. Никто больше не приходил. Никто не беспокоил.

Горо приходил по вечерам. Садился на пороге комнаты, грел руки о кружку с саке и рассказывал кухонные сплетни.

- Слышал, Кинро? - говорил он. - Тот самурай, Моримаса, опять скандалил. Говорят, дядя его скоро со стыда сгорит.

- Не сгорит, - отвечал Виктор. - Такие не горят.

- И то верно. - Горо вздыхал. - Такие, как он, живут долго. Жаль.

Виктор улыбался. Горо был единственным, кто остался с ним. Единственным, кто не смотрел на него как на диковинку.

Иногда они вспоминали Нагасино. Горо рассказывал, как впервые взял в руки копьё, как учился не закрывать глаза при ударе, как понял, что война - это не как в песнях. Виктор слушал и думал о том, что у каждого своя правда.

- А ты, Кинро? - спрашивал Горо. - Ты как там выжил?

- Не знаю, - честно отвечал Виктор. - Наверное, повезло.

- Повезло, - соглашался Горо. - Нам обоим повезло.

Сегодня вечером Горо пришёл раньше обычного. И не один.

- Кинро! - заорал он ещё из коридора. - Кинро, там такое!

Виктор поднял голову от свитка.

- Что?

- Там... там Обезьяна приехал! Хидэёси! - Горо запыхался от быстрого бега. - Он в замке! С воинами! Нобунага его встречает!

Виктор встал. Сердце забилось быстрее.

Хидэёси. Тот самый, что дал ему имя. Тот самый, что поверил в его историю. Тот самый, что сидел с ним в шатре и пил саке под вой ядер.

- Где он?

- Во дворе! Все туда бегут!

Виктор пошёл за Горо.

Внутренний двор замка был полон народа.

Самураи, слуги, стража - все высыпали смотреть на прибытие. Кто-то кричал приветствия, кто-то просто глазел. В центре, спешившись, стоял Хидэёси. Маленький, щуплый, с длинными руками и обезьяньим лицом. Рядом с ним - десяток воинов в дорожных доспехах, усталые, но довольные.

Нобунага уже был там. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на своего генерала с лёгкой усмешкой.

- Явился, Обезьяна, - сказал он.

- Явился, господин, - поклонился Хидэёси.

- Долго ехал.

- Дороги плохие. Дожди.

- Отговорки.

Хидэёси усмехнулся той же кривой усмешкой, что и тогда, в шатре.

Виктор стоял в толпе и смотрел. Хидэёси его пока не видел.

- Идём, - шепнул Горо. - Подойдём.

- Неудобно. Он с Нобунагой.

- Чего неудобно? Ты советник. Ты при Нобунаге. Можешь подойти.

Виктор всё же остался на месте. Решил подождать.

Нобунага и Хидэёси о чём-то говорили, потом пошли в замок. Толпа начала расходиться. Кто-то хлопал Виктора по плечу, кто-то просто проходил мимо.

- Кинро! - раздалось вдруг.

Виктор обернулся. Хидэёси стоял в дверях и смотрел прямо на него.

- Иди сюда, Золотая волна!

Виктор подошёл. Поклонился.

- Здравствуйте, господин.

- Здравствуй, здравствуй. - Хидэёси оглядел его с головы до ног. - Хорошо выглядишь. Не то что тогда, в грязи.

- Стараюсь.

- А Горо где? Твой друг?

Горо, стоявший чуть поодаль, шагнул вперёд, поклонился.

- Здесь я, господин.

Хидэёси усмехнулся:

- А, прячешься? Нехорошо. Герои Нагасино не должны прятаться.

Горо смутился, покраснел.

Хидэёси оглядел его с головы до ног.

- Ты, я слышал, воду на кухне таскаешь?

- Было дело, господин. Работа есть работа.

- Было, - кивнул Хидэёси. - Больше не будет. Я скажу, чтобы взяли в стражу. Хватит героям воду носить.

Горо вытаращил глаза.

- В стражу? Меня?

- Тебя. Или не хочешь?

- Хочу! - выпалил Горо. - То есть... спасибо, господин!

- Вечером увидимся, - сказал Хидэёси Виктору. - Посидим, поговорим.

И ушёл вслед за Нобунагой.

Горо стоял, открыв рот.

- Ты слышал? - спросил он Виктора. - Он сказал - в стражу!

- Слышал.

- Мать не поверит!

- Поверит.

- Да как она поверит? Я ей письмо напишу! - Горо засуетился. - Только писать не умею. Кинро, напишешь?

- Напишу, - улыбнулся Виктор. - Вечером.

- Спасибо! - Горо чуть не обнял его, но сдержался. - Ладно, я побежал. Надо форму получать!

И умчался.

Виктор смотрел ему вслед и думал о том, что даже маленькая радость - это радость.

Вечером в замке устроили пир.

В большом зале собрались все - Нобунага, Хидэёси, генералы, приближённые. Виктору указали место недалеко от центра - статус позволял.

Ели, пили, слушали музыку. Хидэёси рассказывал о своих походах, о стычках с разбойниками, о новых землях, которые удалось прибрать к рукам. Нобунага слушал, кивал, иногда вставлял короткие замечания.

Виктор сидел и наблюдал. Смотрел, как Хидэёси жестикулирует, как Нобунага усмехается, как генералы переглядываются. Всё это было похоже на театр - красивый, опасный, завораживающий.

После пира, когда гости разошлись, Хидэёси нашёл Виктора в библиотеке.

- Сидишь, книжный червь? - спросил он, входя.

- Сижу.

- А я думал, ты уже спишь.

- Не спится. Мысли.

Хидэёси сел рядом, на циновку. Помолчал.

- Хорошо у тебя тут, - сказал он. - Тихо. Книг много. Пылью пахнет.

- Да.

- А я вот всё в походах. Устал уже. Кости ноют, спина болит.

- Отдохнёте.

- Отдохну, - кивнул Хидэёси. - Скоро. Ещё пару лет повоюю - и на покой.

Виктор улыбнулся про себя. Он знал, что никакого покоя у Хидэёси не будет. До самой смерти.

- Ты тогда не соврал, - сказал Хидэёси, меняя тему. - Про битву, про будущее. Всё так и было, как ты говорил.

- Я знаю.

Хидэёси усмехнулся.

- Везёт тебе. Знать всё наперёд. А я вот ничего не знаю. Только что вчера было, да и то забываю.

- Это не везение, - сказал Виктор. - Это тяжело.

- Тяжело? - Хидэёси удивился. - Почему?

- Знать, что будет. Знать, кто умрёт. И ничего не мочь изменить.

Хидэёси задумался. Долго молчал, глядя в стену.

- Да, - сказал он наконец. - Наверное, ты прав. Это тяжело. Как нести мешок с камнями.

- Примерно так.

Они помолчали. Где-то в замке пробили часы - редкость, португальский подарок. Хидэёси прислушался.

- Странные они, португальцы, - сказал он. - Время считают железками.

- Слушай, Кинро, - сказал он. - А ты про меня что знаешь? Про моё будущее?

Виктор посмотрел на него.

- Много.

- Расскажешь?

- Не сейчас.

- Почему?

- Потому что рано. И потому что знать своё будущее - это как... - Виктор замялся, подбирая слова. - Как смотреть в пропасть. Голова кружится. И падать страшно.

Хидэёси усмехнулся.

- Ты прав. Ладно, не надо. Я и так как-нибудь проживу. Не впервой.

Он встал.

- Я Горо твоего устроил, - сказал вдруг Хидэёси. - Сказал, чтобы взяли в стражу. Хватит ему воду таскать. Он в Нагасино воевал, не чужой человек.

Виктор улыбнулся.

- Спасибо. Он очень рад.

- Видел, - хмыкнул Хидэёси. - Летал по коридору, как угорелый. Чуть меня не сбил.

- Извините.

- Не за что. - Хидэёси направился к двери. - Ладно, пойду я. Завтра рано вставать. Дела.

- Спокойной ночи.

- И тебе, Кинро.

Он ушёл. Виктор остался один в тишине библиотеки.

На следующий день Хидэёси уехал.

Горо прибежал утром - сияющий, в новой одежде, с коротким мечом у пояса.

- Кинро! - заорал он. - Ты видел? Я теперь в страже! Настоящий воин! Почти самурай!

- Поздравляю.

- Это всё Обезьяна... то есть Хидэёси-доно. Слово сказал - и готово! - Горо крутился перед ним, разглядывая себя.

Горо ухмыльнулся и убежал - хвастаться дальше. Видно было, что он не нарадуется.

Виктор смотрел ему вслед и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько месяцев назад Горо был простым крестьянином, таскал воду и дрова, спал на голой земле, ел что придётся. А теперь - стражник в замке, при мече, при форме. И всё потому, что Хидэёси замолвил слово.

Власть, - подумал Виктор. - Даже маленькая - меняет всё.

Через неделю после отъезда Хидэёси Виктор впервые за долгое время вышел в город.

Он устал от стен. Устал от тишины. Устал от книг, которые уже перечитал почти все. Ему нужен был воздух, люди, движение.

Горо увязался сам. Даже спрашивать не пришлось.

- Ты куда? - спросил он, увидев Виктора в прихожей.

- В город. Прогуляться.

- Я с тобой.

- У тебя служба?

- А я скажусь, - Горо усмехнулся. - Я теперь стражник, могу себе позволить. К тому же ты важный человек. Одному нельзя.

- Почему?

- А мало ли. - Горо пожал плечами. - Врагов у тебя хватает. Тот же Моримаса.

- Моримаса меня не тронет.

- Не тронет, если я рядом буду, - ухмыльнулся Горо, похлопав по мечу.

Виктор улыбнулся.

- Пошли.

Они вышли за ворота. Город шумел, жил, дышал.

Киото был огромен. Узкие улицы, лавки, храмы, толпы народа. Виктор смотрел по сторонам, впитывал эту жизнь, которой так не хватало в замке.

Горо вёл его по рынку, показывал, где что продают, сколько стоит, где обманывают.

- Рыбу у этих не бери, - говорил он. - Вчерашняя. Видишь, глаза мутные? А вот у тех - бери, но торгуйся. Они цену заламывают, а скидывают хорошо, если поторговаться.

- Ты уже всё знаешь, - улыбнулся Виктор.

- А то. Я ж тут каждый день бываю. - Горо гордо выпрямился. - Стражнику положено знать, что в городе делается. Кто чем торгует, кто кого обманывает, где шумят, где тихо.

- И где тихо?

- Там, где храмы. - Горо махнул рукой в сторону пагод. - Там всегда тихо. Монахи.

Они прошли ещё немного. Виктор рассматривал ткани, Горо торговался с продавцом лепёшек.

И тут впереди раздались крики.

- Держи! Держи!

Виктор поднял голову. В десятке шагов двое пьяных ронинов тащили девушку в переулок. Она отбивалась, кричала, но силы были неравны.

- Стоять! - заорал Горо и рванул вперёд, выхватывая меч.

Виктор за ним.

Ронины обернулись. Пьяные, злые, с руками, уже готовыми к драке. Увидели двоих с оружием - и сразу сдулись.

- А ну пошли отсюда! - Горо наступал на них, размахивая мечом. - Быстро, пока я не рассердился!

Ронины выпустили девушку и, матерясь, скрылись в переулке.

- Трусы! - сплюнул Горо им вслед. - Только баб обижать могут.

Он убрал меч и обернулся к Виктору. Девушка стояла, прижимая руки к груди, вся дрожа.

- Вы целы? - спросил Виктор, подходя.

Она подняла глаза. Молодая, лет двадцати, с тёмными волосами, растрёпанными, в порванном кимоно. Лицо заплаканное, но красивое. Очень красивое.

- Цела, - прошептала она. - Спасибо, господа.

Горо крякнул, отвернулся. Ему было неловко от таких сцен.

- Вас проводить? - спросил Виктор.

Она покачала головой.

- Мне некуда идти. Они убили моих родителей. Третьего дня. Дом сожгли. Я одна.

Виктор посмотрел на неё, потом на Горо. Горо пожал плечами.

- Ну чего смотришь? - буркнул он. - Решай. Не на улице же её бросать.

Виктор помолчал секунду.

- Пойдёмте с нами, - сказал он. - В замок.

- В замок? - удивилась она.

- Я там живу. Советник Нобунаги.

Она посмотрела на него с удивлением и надеждой.

- Правда?

- Правда.

- Идём, - коротко сказал Горо. - Чего стоять. Ронины могут вернуться.

Они пошли. Горо шагал рядом, зыркал по сторонам - вдруг ронины вернутся. Девушка шла между ними, всё ещё дрожа.

У ворот замка она остановилась, посмотрела на стены.

- Я никогда не была в замке, - сказала она тихо. - Думала, туда только самураи заходят.

- Первый раз всё бывает, - буркнул Горо. - Идём. Не бойся.

Они вошли. Стража покосилась на девушку, но Горо махнул рукой - свои, мол.

Виктор привёл её в свои комнаты. Посадил на циновку, налил воды.

- Как вас зовут? - спросил он.

- Хару, - сказала она.

- Хару. Я Кинро. А это Горо.

Горо кивнул из-за двери. Сам он в комнату не зашёл - стоял на пороге, как пограничный пёс.

- Спасибо вам, - сказала Хару. - Вы спасли мне жизнь.

- Горо спас, - улыбнулся Виктор. - Я только бежал следом.

- Оба спасли, - проворчал Горо. - Ладно, Кинро. Ты с ней тут... а я пойду.

- Куда?

- К Нобунаге. Доложу, пока он сам не узнал. - Горо усмехнулся. - Он любит, когда докладывают первыми. И людей своих пошлёт проверить.

- Я с тобой.

- Сиди, - отрезал Горо. - С ней будь. Она вон вся трясётся ещё. Я быстро.

Он вышел.

Виктор остался с Хару.

- Пейте воду, - сказал он. - Отдыхайте. Здесь безопасно.

Она кивнула, сделала глоток.

- Господин, - сказала она тихо. - А почему вы мне помогаете?

Виктор задумался.

- Не знаю, - честно ответил он. - Просто... не мог пройти мимо.

- Странный вы, - улыбнулась она слабо.

- Мне уже говорили.

Горо вернулся через полчаса. Довольный, как кот, объевшийся сметаны.

- Ну что? - спросил Виктор.

- Доложил. - Горо уселся на пороге. - Нобунага сказал: «Пусть пока побудет. А там посмотрим».

- И всё?

- А что ещё? - Горо пожал плечами. - Он сейчас занят. Людей своих отправил проверять. Кто она, откуда, не врёт ли.

- А если не врёт?

- Тогда оставят. Если врёт... - Горо сделал многозначительную паузу. - Но не врёт. Я ж говорю - глаза не врут. Я таких навидался.

Виктор выдохнул.

- Спасибо.

- Не за что. - Горо встал. - Ладно, пойду. Дела. - И уже из дверей добавил: - Ты это... если что, зови.

И ушёл.

Хару посмотрела на Виктора.

- У вас хороший друг, господин.

- Хороший, - согласился Виктор. - Лучший.

- Это редкость.

- Знаю.

Первые дни с Хару были странными.

Виктор не привык, чтобы кто-то заботился о нём. В его прошлой жизни всё было по-другому - Лена работала, он работал, они виделись вечерами, уставшие, раздражённые, чужие. А здесь, в XVI веке, женщина в соседней комнате оказалась неожиданным утешением.

Хару приносила еду, убирала, чинила одежду. Делала всё молча, спокойно, без лишних слов. Иногда они разговаривали - о пустяках, о погоде, о замке.

Она научилась угадывать его настроение. Если он молчал, не приставала. Если смотрел в окно, садилась рядом и тоже молчала. Если спрашивал, отвечала коротко и ясно.

- Ты не боишься здесь? - спросил он однажды.

- Чего?

- Замок. Люди. Нобунага.

- Нет, - покачала она головой. - Здесь безопасно. А люди... везде люди.

- А Нобунага?

- Он далеко. Я его не вижу.

Виктор улыбнулся.

- Ты мудрая, Хару.

- Я не мудрая, господин. Я просто живу.

Однажды вечером она рассказала о себе.

- Я из Киото, - начала она тихо. - Отец держал лавку на улице Ткачей. Торговал тканями, шёлком, иногда красками. Мать помогала. Жили небогато, но и не бедствовали.

- И давно? - спросил Виктор.

- Всю жизнь. Лавка ещё деду принадлежала. Я там с детства. Помню, как пахло краской, как мать перебирала нитки, как отец ругался с покупателями.

- Хорошее было время?

- Хорошее. - Она улыбнулась воспоминаниям. - Простое.

Она помолчала, глядя в окно.

- А потом началась война. Пришли чужие воины. Не наши, из какой-то западной провинции. Они ворвались в лавку, потребовали денег. Отец сказал, что денег нет. Они... - голос её дрогнул. - Убили обоих. Прямо там. А лавку подожгли.

Виктор молчал. Что тут скажешь?

- Я спряталась в подвале, - продолжала Хару. - Там был тайник, отец сделал. Мать сунула меня туда и закрыла. Я сидела там два дня. Слышала, как они ходят наверху, как смеются, как матерятся.

- Страшно было?

- Страшно, - кивнула она. - Очень. Думала, найдут.

- А потом?

- Потом стихло. Я вылезла. Всё сгорело. Лавки нет. Дома нет. Родителей нет.

- И ты пошла по городу?

- А куда ещё? - Она пожала плечами. - Бродила. Ночевала где придётся. В храмах, на рынке, в подворотнях. А через несколько дней эти ронины... - Она передёрнула плечами. - Нашли меня на дороге.

- И мы нашли тебя, - тихо сказал Виктор.

- Да. - Она слабо улыбнулась. - Вы нашли.

Они помолчали.

- Как ты выжила в подвале? - спросил Виктор. - Два дня без еды, без воды...

- Вода была. Отец держал бочку на случай пожара. А еды... я не думала о еде. Я думала, что они меня найдут.

- Не нашли.

- Не нашли. - Она кивнула. - Наверное, боги берегли.

- Боги?

- Или вы, господин. - Она улыбнулась. - Вы появились вовремя.

Виктор смутился.

- Случайность.

- Случайностей не бывает, - тихо сказала Хару. - Мать так говорила.

Через несколько дней пришёл Горо.

- Кинро, - сказал он с порога. - Нобунага зовёт.

- Зачем?

- Идём, узнаешь.

Виктор пошёл. В приёмной у Нобунаги было несколько человек - какие-то чиновники, пара самураев. Сам Нобунага сидел во главе и смотрел на Виктора с обычной своей усмешкой.

- А, книжный червь, - сказал он. - Про женщину твою.

Виктор напрягся.

- Проверили, - продолжал Нобунага. - Всё правда. Из Киото, дочь торговца, лавка на улице Ткачей. Соседи подтвердили. Хорошая семья. Небогатая, но честная. Ни с кем не ссорились, долгов не оставляли.

Виктор выдохнул.

- Но это не значит, что я ей доверяю, - добавил Нобунага. - И ты не доверяй. Пока.

- Понял, господин.

- Смотри, книжный червь. - Нобунага посмотрел на него в упор. - Если что-то пойдёт не так - ответишь ты. Головой.

- Я понял.

- Хорошо. - Нобунага усмехнулся. - Иди. Живи пока.

Виктор поклонился и вышел.

Горо ждал в коридоре.

- Ну что?

- Всё хорошо.

- Я ж говорил, - довольно кивнул Горо. - Глаза не врут.

Они пошли обратно.

- А ронинов тех нашли, - сказал вдруг Горо. - В канаве лежат за городом. Кто-то их убрал.

- Кто?

- А кто ж их знает. - Горо пожал плечами. - Может, свои же зарезали. Может, ещё кто. Не наше дело. Главное - больше не появятся.

Виктор кивнул.

- Спасибо, Горо.

- За что?

- За всё.

Горо смутился.

- Ладно тебе, - буркнул он. - Иди к своей Хару. Я загляну вечером.

В комнате горел свет. Хару сидела у окна, что-то шила. Увидев Виктора, улыбнулась.

- Чай готов, господин.

- Спасибо.

Он сел, взял чашку. Чай был тёплым, ароматным.

- Хару, - сказал он.

- Да, господин?

- Ты останешься?

Она посмотрела на него.

- Если позволите.

- Позволяю.

- Надолго?

Виктор задумался.

- Не знаю. Наверное, да.

Она улыбнулась и вернулась к шитью.

Виктор пил чай и думал о том, что жизнь, кажется, налаживается.

Впервые за долгое время.

За окном темнело. Где-то в замке зажигали огни. Слышались шаги, голоса, смех.

Обычный вечер. Обычная жизнь.

Но почему-то сегодня она казалась особенно тёплой.

Глава 12. Ветер с гор

Пятнадцатый день восьмой луны, третьего года Тэнсё. 19 сентября 1575 года, вечер Замок Киёсу, провинция Овари

Осень пришла в Киёсу незаметно.

Ещё вчера казалось, что лето будет длиться вечно - жаркое, пыльное, ленивое. А сегодня утром Виктор вышел на веранду и понял: воздух другой. Прозрачный, холодный, с лёгкой горчинкой прелых листьев. Где-то далеко, в горах, уже лежал снег, и ветер приносил его дыхание.

Виктор стоял на стене замка и смотрел на запад. Там, за холмами, за лесами, за реками, лежали земли, которые Нобунага ещё не завоевал. Провинции, кланы, города - целый мир, который жил своей жизнью и не знал, что скоро всё изменится. Люди рождались, любили, торговали, ссорились, умирали - и не ведали, что над ними уже занесён меч.

Ветер дул с гор. Холодный, пронзительный, он приносил запах снега и далёкой опасности. Где-то там, за этим ветром, двигались армии, горели замки, гибли люди. А здесь, в Киёсу, было тихо.

Слишком тихо.

- Господин простудится, - раздался голос за спиной.

Хару подошла бесшумно, накинула ему на плечи тёплый халат. Она всегда появлялась незаметно - мягкая, тёплая, заботливая.

- Спасибо, - сказал Виктор, не оборачиваясь.

- О чём думаете?

- О ветре.

- О ветре?

- Он с запада. Там, откуда он дует, скоро начнётся война. Уже началась.

Хару помолчала. Встала рядом, тоже глядя на запад.

- Вы всегда так говорите - война, война. А здесь, в замке, тихо. Люди работают, дети играют, на кухне готовят. Разве это война?

- Тишина перед бурей. Самая страшная тишина.

- Почему?

- Потому что не знаешь, когда ударит. И откуда. И уцелеешь ли.

Она не ответила. Просто стояла рядом, глядя туда же, куда и он.

Виктор смотрел на запад и думал о том, что знает. Через несколько месяцев Нобунага начнёт большой поход на западные провинции. Против клана Мори, против монахов Исияма Хонган-дзи, против тех, кто ещё не покорился. Тысячи людей умрут. Города сгорят. Реки покраснеют.

А он будет здесь. В тишине. И знать.

И ничего не мочь изменить.

- Пойдёмте в дом, господин, - тихо сказала Хару. - Чай остынет.

- Идём.

Они спустились со стены.

В комнате было тепло. Горел очаг, пахло сушёными травами - мятой, полынью, ещё чем-то неуловимым. На столике дымился чай. Рядом лежала стопка свитков - отчёты, донесения, письма, которые Виктор должен был прочитать и рассортировать.

Виктор сел, взял чашку. Хару села напротив, взяла шитьё. Она всегда шила по вечерам - чинила его одежду, штопала носки, перешивала старые кимоно на новые. Руки у неё были быстрые, ловкие, привычные к игле.

- Господин, - сказала она, не поднимая глаз. - А что там, на западе?

- Война.

- Я знаю. Но что там за люди? Клан Мори, говорят, очень силён. Даже слуги о них шепчутся.

- Очень силён. У них флот, армия, союзники. Они контролируют много провинций. Нобунаге будет трудно.

- Но он победит?

Виктор помолчал. Глядел в чашку, на плавающие чаинки.

- Он умрёт раньше, чем победит их.

Хару подняла глаза. Игла замерла в руке.

- Откуда вы знаете?

- Знаю.

Она не стала спрашивать дальше. Только кивнула и вернулась к шитью. Но Виктор видел - она думает. Её игла двигалась медленнее обычного.

Виктор смотрел на неё и думал о том, как мало она знает. И как много. Дочь торговца, спасённая от ронинов, сидит сейчас в замке, шьёт, слушает разговоры о судьбах империй. Странная судьба.

- Хару, - сказал он.

- Да, господин?

- Ты не боишься?

- Чего?

- Всего этого. Войны. Нобунаги. Меня.

Она подумала.

- Войны боюсь. Нобунагу - нет. Он далеко. А вас... - она улыбнулась. - Вас я не боюсь совсем.

- Почему?

- Потому что вы добрый. Добрых не боятся.

Виктор усмехнулся.

- Добрых здесь едят первыми.

- Значит, вы не добрый. Вы просто кажетесь.

Он рассмеялся. Впервые за долгое время.

Через три дня прискакал гонец.

Виктор был в библиотеке, разбирал свитки, когда в коридоре поднялся шум. Топот, крики, лязг оружия. Он вышел и увидел Горо - тот тащил какого-то измождённого человека в пыльной, изодранной одежде. Лицо гонца было серым от усталости, губы потрескались, глаза лихорадочно блестели.

- Кинро! - заорал Горо. - Это к тебе! Из Киото! Скакал без остановки!

Человек поклонился, едва не упав, протянул свиток.

- От Хидэёси-доно, господин. Велел передать лично в руки.

Виктор развернул. Почерк был торопливый, неровный, буквы прыгали:

«Кинро. В Киото неспокойно. Монахи Исияма Хонган-дзи что-то затевают. Говорят, хотят ударить в спину, пока Нобунага на западе. У них деньги, оружие, люди. Будь осторожен. Я приеду, как только смогу. Хидэёси».

Виктор перечитал два раза. Потом третий.

- Что там? - спросил Горо.

- Монахи.

- Какие монахи?

- Буддийские. Из Осаки. Исияма Хонган-дзи.

Горо присвистнул. Даже он знал, что это значит.

- С этими шутки плохи. Они и замки брать умеют, и ружья у них есть. Им португальцы сколько угодно продают.

- Знаю.

Виктор посмотрел на гонца.

- Отдыхай. Ешь. Спасибо за службу.

Тот поклонился и ушёл, поддерживаемый Горо.

Виктор остался один в коридоре. Сжимал свиток, смотрел в стену.

Монахи, - думал он. - Конечно, монахи. Самые опасные враги. У них есть вера. А вера сильнее страха.

Горо вернулся через минуту.

- Ну что, Кинро? Что делать будем?

- Ждать. И готовиться.

- К чему?

- Ко всему.

Вечером пришёл Нобунага.

Без свиты, без охраны - просто вошёл в комнату, как к себе домой. Хару ахнула, вскочила, поклонилась, едва не выронив шитьё.

- Сиди, - махнул рукой Нобунага. - Не до церемоний. Чай есть?

- Есть, господин, - пролепетала Хару.

- Налей.

Он сел напротив Виктора. Хару дрожащими руками налила чай, поставила перед ним и забилась в угол.

Нобунага сделал глоток, поморщился.

- Горячо. - Он посмотрел на Виктора. - Получил письмо?

- Получил.

- И что скажешь?

Виктор помолчал, собираясь с мыслями.

- Монахи готовят заговор. Они не хотят терять власть. Храмы, земли, людей, влияние. Вы у них забираете слишком много. Слишком быстро.

Нобунага усмехнулся. Усмешка у него была кривая, злая.

- Я у них забираю всё. И заберу. До последнего камня.

- Они будут сопротивляться.

- Пусть. Я их сломаю. Как ветку.

Виктор посмотрел на него.

- Их много. И у них есть союзники.

- Кто?

- Клан Мори. И те, кто боится вас. А таких много.

Нобунага задумался. Пил чай маленькими глотками, глядя куда-то в сторону.

- Ты знаешь, что будет дальше, - сказал он. - Скажи.

Виктор покачал головой.

- Не всё. Я знаю общую картину, но детали... детали могут быть разными. Слишком много переменных.

- Какими?

- Если вы пойдёте на запад сейчас, вы выиграете. Но потеряете много людей. Если подождёте - выиграете легче, но дадите им время собраться. Укрепиться. Найти новых союзников.

Нобунага усмехнулся.

- Ты говоришь, как настоящий советник. И то хорошо, и это не плохо. Аккуратно стелешь.

- Я говорю правду. Так, как вижу.

- Знаю. - Нобунага встал. - Я подумаю.

Он пошёл к двери, но на пороге остановился.

- Женщина твоя, - кивнул он в сторону Хару. - Хорошая. Не порть.

И вышел.

Виктор остался один. Вернее, не один - Хару сидела в углу, бледная, сжимая в руках недошитое кимоно.

- Господин... это был...

- Да. Нобунага.

- Он... он простой?

- Он разный. Сейчас был простым. Иногда бывает другим.

Она кивнула и замолчала. Долго молчала, глядя на дверь, за которой скрылся демон.

- Он сказал... про меня, - прошептала она. - «Не порть». Это что значит?

Виктор помолчал.

- Что ты хорошая. Что ты ему подходишь. Что он не хочет, чтобы с тобой что-то случилось.

- Мне? - она удивилась. - Я же никто.

- Ты не никто. Ты та, кто рядом со мной. Он это ценит.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В глазах её было что-то новое - может, надежда, может, страх.

- Спасибо, господин.

- За что?

- За то, что не гоните. За то, что... вы есть.

Виктор улыбнулся.

- Не за что.

На следующий день Нобунага уехал в Киото.

Перед отъездом он снова позвал Виктора. Разговор был короткий - в седле, у ворот, под холодным осенним дождём.

- Слушай сюда, - сказал Нобунага, натягивая поводья. - Ты мне нужен здесь. Присматривай за замком. За людьми. За запасами. Если что-то случится - шли гонца. Немедленно.

- Хорошо, господин.

- И ещё. - Нобунага понизил голос. - Будь осторожен. Врагов у меня много. И они могут ударить не по мне. По тем, кто рядом.

- Я понял.

- Ты понял, - повторил Нобунага. - Но понял ли?

Он усмехнулся, пришпорил коня и уехал. Отряд всадников скрылся за воротами, только пыль ещё долго висела в воздухе.

Виктор стоял у ворот и смотрел, как пыль оседает. Дождь моросил, холодный, противный, затекал за ворот.

Горо подошёл сзади, встал рядом.

- Страшно?

- Немного.

- Мне тоже. - Горо вздохнул. - Но мы справимся. Мы же в Нагасино справились.

- Там было проще.

- Проще? - Горо усмехнулся. - Там было мясо. Кровь, крики, трупы. А тут... тут хуже. Тут тихо. И непонятно, откуда ждать.

- Да. Тут тихо.

Они стояли под дождём, смотрели на пустую дорогу.

- Пошли в дом, - сказал Горо. - Простынешь. Ты нам живой нужен.

- Идём.

Осень тянулась медленно.

Дни становились короче, ночи - длиннее. Дожди шли чаще, ветер дул сильнее. В замке готовились к зиме - солили овощи, сушили рыбу, чинили крыши, запасали дрова.

Виктор читал книги, гулял по стенам, разговаривал с Хару. Иногда приходили гонцы с новостями: Нобунага взял один замок, Нобунага осадил другой, Нобунага разбил монахов у Киото.

Война шла где-то далеко. А здесь, в Киёсу, было тихо.

Слишком тихо.

Однажды вечером Хару спросила:

- Господин, а вы не хотите домой?

- Куда?

- Туда, откуда пришли.

Виктор задумался. Смотрел на огонь в очаге, на тени, пляшущие на стенах.

- Там уже нет дома.

- А здесь?

- Здесь... - он посмотрел на неё. - Здесь, кажется, есть.

Она опустила глаза. Щёки её чуть порозовели.

- Я рада.

- Почему?

- Потому что вы хороший человек. Такие должны жить. И иметь дом.

Виктор улыбнулся.

- Спасибо.

- Не за что, господин.

Они сидели молча, слушали, как потрескивает огонь. Где-то в замке запели - протяжно, тоскливо, как всегда.

- Хару, - сказал Виктор. - А ты не хочешь уйти?

- Куда?

- Куда-нибудь. Туда, где безопасно. Где нет войн, нет Нобунаги, нет всего этого.

Она покачала головой.

- Нет таких мест, господин. Война везде. А здесь хоть стены есть. И вы.

- Я?

- Вы. С вами спокойно.

Виктор не знал, что ответить.

В конце месяца пришло письмо от Хидэёси.

Короткое, деловое, без лишних слов:

«Кинро. Монахи разбиты под Киото. Их предводитель Исикава Гоэмон бежал в горы. Преследуем. Скоро будем в Киото. Жди. Хидэёси».

Виктор отложил свиток.

- Хорошие новости? - спросила Хару.

- Хорошие. Война идёт, как надо. Хидэёси побеждает.

- Это хорошо?

- Для нас - да. Для тех, кто умирает - нет.

Она помолчала.

- Вы странный, господин. Радуетесь победе и жалеете врагов.

- Я не жалею врагов. Я жалею людей. Тех, кто оказался не с той стороны.

- Разве это не одно и то же?

Виктор посмотрел на неё.

- Ты умная, Хару.

- Я просто слушаю. И запоминаю.

Он улыбнулся.

- Этого достаточно.

Ночью ему приснился сон.

Он стоял на поле, усыпанном трупами. Над ним кружили вороны - чёрные, огромные, с красными глазами. Где-то далеко горел замок. Пламя поднималось до неба, и в его свете было видно, как по полю бредут люди. Много людей. Раненые, умирающие, мёртвые.

- Кинро, - позвал кто-то.

Он обернулся. Рядом стоял Горо. Не такой, как сейчас - усталый, поседевший, с морщинами вокруг глаз. А молодой, каким был в Нагасино - злой, живой, с копьём в руках.

- Ты чего? - спросил Горо. - Стоишь как вкопанный. Идём.

- Куда?

- На войну. Всегда на войну.

- Я не хочу.

- А кто хочет? - Горо усмехнулся. - Надо. Пошли.

Он протянул руку.

Виктор шагнул.

И проснулся.

Было темно. Хару спала в углу, свернувшись калачиком. За окном выл ветер - протяжно, тоскливо, как собака.

Виктор полежал ещё немного, глядя в потолок. Сердце колотилось где-то в горле.

Потом встал и подошёл к окну. Где-то там, на западе, горели костры. Или это звёзды? Или глаза воронов из сна?

Он не знал.

Странно, - подумал он. - Я уже не знаю, где сон, где явь. Где война, где мир. Где я сам.

Он вернулся на футон и закрыл глаза.

Утром пришёл Горо. Ворвался как всегда, без стука.

- Кинро! Новости!

- Какие?

- Хидэёси едет. Завтра будет. Гонец прискакал.

Виктор кивнул. Сел, потёр лицо.

- Хорошо.

- Ты не рад?

- Рад. Просто... задумался.

- О чём?

- О сне.

Горо хмыкнул.

- Сны - это сны. А тут явь. Готовься встречать. Обезьяна не любит, когда его не встречают.

Он ушёл.

Виктор смотрел ему вслед и думал о том, что Горо прав. Сны - это сны. А явь - это Хидэёси, который едет через холмы, чтобы рассказать о новых победах.

И о новых войнах.

Хидэёси приехал на следующий день к вечеру.

Не один - с ним было человек пятьдесят воинов, усталых, пропылённых, но довольных. Въехали во двор, спешились.

Виктор ждал у входа.

- Здравствуй, Кинро! - Хидэёси спрыгнул с коня, хлопнул его по плечу. - Живой?

- Живой, господин.

- Молодец. - Хидэёси огляделся. - Горо где? Твой друг?

- На службе.

- А, ну да. Стражник теперь. Молодец. - Хидэёси усмехнулся. - Я ж говорил - будет толк.

Они прошли в замок. Хидэёси сразу потребовал саке и еды.

- Устал, - сказал он, усаживаясь. - Загоняли совсем. Эти монахи... хуже красных. Не воюют, а прячутся. Как крысы.

- Разбили их?

- Разбили. - Хидэёси довольно улыбнулся. - Гоэмон ушёл, но мы его найдём. Куда он денется?

Он пил саке, закусывал рисом, рассказывал о боях. Виктор слушал.

- А ты как? - спросил Хидэёси. - Тут без нас не скучал?

Виктор улыбнулся.

- Скучал. Но книги спасали.

- Всё читаешь? - Хидэёси усмехнулся. - Книжный червь. Ну-ну. Хоть женщин не забывай.

- Не забываю.

- А женщина твоя? Говорят, Нобунага хвалил.

Виктор удивился.

- Хвалил?

- Ага. Сказал: «Хорошая баба у книжного червя. Не портит её».

Виктор не знал, что ответить.

- Ладно, - Хидэёси махнул рукой. - Не смущайся. Я тоже женщин люблю. Хорошая женщина - это счастье.

Он допил саке и уставился на Виктора.

- Слушай, Кинро. А что дальше? Ну, после монахов?

Виктор помолчал.

- Клан Мори.

- Мори, - Хидэёси вздохнул. - Это надолго.

- Надолго.

- И что? Мы их победим?

- Победите.

- Когда?

- Не скоро.

Хидэёси усмехнулся.

- Ты всегда так - знаешь, но не говоришь. Ладно, я привык.

Он встал.

- Пойду спать. Завтра поговорим.

Он ушёл.

Виктор остался один.

Утром Хидэёси уехал. Снова. Всегда уезжал - война не ждала.

Перед отъездом он зашёл к Виктору.

- Слушай, - сказал он. - Ты тут осторожней. Монахи - они злопамятные. Могут и сюда добраться.

- Я понял.

- Не понял, - покачал головой Хидэёси. - Но поймёшь. Когда придётся.

Он ушёл.

Виктор стоял у ворот и смотрел, как пыль оседает за отрядом.

Хару подошла сзади, встала рядом.

- Уехал?

- Уехал.

- Он хороший?

- Хороший. Сложный. Но хороший.

- Как вы.

Виктор посмотрел на неё.

- Я не хороший. Я просто... другой.

- Это одно и то же.

Он улыбнулся.

- Ты умная, Хару.

- Я просто рядом.

Они стояли у ворот, смотрели на пустую дорогу.

Ветер дул с гор. Холодный, пронзительный.

Осень только начиналась.

А впереди была зима.

Историческая справка: осень 1575 года

В то время как Виктор коротает осенние дни в замке Киёсу, реальная история набирает обороты. Сентябрь 1575 года - время, когда Япония затаила дыхание перед новой большой войной.

Война на два фронта

После разгрома клана Такэда при Нагасино (июнь 1575) Нобунага не мог позволить себе передышку. Главная угроза теперь исходила с двух сторон: от буддийских монахов Икко-икки и от западных кланов .

В августе 1575 года - всего через два месяца после Нагасино - Нобунага выступил в поход против Икко-икки в провинции Этидзэн. Десятитысячная армия повстанцев, укрепившаяся в монастырях, была разбита. Подавление восстания было жестоким даже по меркам того времени: по некоторым данным, казнили около тысячи человек . К концу августа провинция Этидзэн полностью перешла под контроль Нобунаги.

Одновременно на западе зрела новая угроза. В том же 1575 году бывший сёгун Асикага Ёсиаки, изгнанный Нобунагой из Киото, начал рассылать письма с призывами создать вторую антинобунагскую коалицию. В неё вошли кланы Мори, Уэсуги, монастырь Исияма Хонган-дзи, а также остатки разгромленного при Нагасино клана Такэда, которые доживали последние годы.

Монахи, которые воевали как самураи

Икко-икки (в переводе «восстания секты Икко») были не просто религиозными фанатиками. Это была хорошо организованная военная сила с собственными замками, армией и даже флотом. Монахи Исияма Хонган-дзи в Осаке контролировали важнейшие торговые пути и имели на вооружении португальские аркебузы. Борьба с ними затянется на долгие годы и закончится только в 1580 году.

Глава 13. Другая жизнь

Двадцать третий день девятой луны, третьего года Тэнсё. 27 октября 1575 года, ночь Замок Киёсу, провинция Овари

Всё началось с озноба.

Сначала Виктор не придал значения. Подумаешь, замёрз на стене - осень, ветер, дело обычное. Выпьет горячего чаю, посидит у очага, и пройдёт. Он стоял на стене каждый вечер, смотрел на запад, думал о войне. Ветер дул с гор - холодный, пронзительный, пробирающий до костей. Но он привык. За полгода в этом мире привыкаешь ко всему.

Но чай не помог. Очаг не помог. Тёплое кимоно, которое Хару накинула ему на плечи, не помогло тоже.

К вечеру его начало трясти.

- Господин, - Хару смотрела на него с тревогой. Глаза у неё были большие, тёмные, в них плескался страх. - Вы бледный. Совсем белый.

- Всё хорошо, - ответил Виктор, хотя зубы выбивали дробь. Он пытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной. - Просто устал. Осень. Ветер.

- Ложитесь. Я позову лекаря.

- Не надо лекаря. Я посплю и...

Он не договорил. Голова закружилась, стены поплыли, и он осел на циновку, даже не успев ничего понять. В последний момент он увидел лицо Хару - испуганное, бледное, с открытым ртом.

Хару закричала.

Дальше было как в тумане.

Чьи-то руки, чьи-то голоса. Горо орал так, будто его резали. Кто-то тряс за плечо, кто-то лил в рот горькое пойло - наверное, какое-то лекарство, от которого хотелось выплюнуть всё обратно. Потом всё стихло.

Виктор лежал на футоне, укрытый несколькими одеялами, и смотрел в потолок. Потолок был деревянный, с тёмными балками. Где-то далеко горел свет - одна свеча, не больше. Пламя колебалось, тени плясали на стенах, и казалось, что комната дышит.

Рядом сидела Хару. Глаза у неё были красные, опухшие. В руках она сжимала мокрую тряпку - наверное, клала ему на лоб, пока он был без сознания.

- Господин, - прошептала она. - Вы очнулись?

- Что случилось? - голос был чужим, хриплым, будто не его. Горло саднило.

- Вы упали. Три дня назад. Лекарь сказал - отрава.

- Отрава?

- Кто-то подсыпал вам в еду. - Хару сжала его руку. Пальцы у неё были холодные, но хватка сильная. - Горо ищет. Он всех перевернул в замке. Говорит, найдёт - своими руками...

Она не договорила.

Виктор попытался сесть. Голову тут же пронзила острая боль - такая, что перед глазами поплыли круги. Тело было ватным, чужим, не слушалось.

- Лежите, - Хару надавила ему на плечо. - Лекарь сказал - нельзя вставать. Тело борется. Надо дать ему время.

- Сколько?

- Что?

- Сколько я пролежал?

- Три дня. - Она всхлипнула. - Три дня, господин. Я думала, вы умрёте. Горо уже могилу присматривал. Место на холме, там, где сакура.

Виктор закрыл глаза.

Внутри было пусто и горячо одновременно. Тело горело, но где-то глубоко, в самой середине, был холод.

- Воды, - попросил он.

Хару поднесла чашку. Он пил медленно, маленькими глотками. Вода была тёплой, чуть сладковатой - наверное, с мёдом.

- Лекарь велел поить, - сказала Хару. - Говорит, надо силы поддерживать.

Виктор кивнул и снова закрыл глаза.

И тут пришёл сон.

Не сон - другое. Явь, но не эта. Другая. Совсем другая.

Он стоял на улице. Асфальт, фонари, машины. Люди шли мимо, смотрели в телефоны, никого не замечали. Женщина в красном пальто спешила куда-то с огромной сумкой. Мужчина в костюме говорил по телефону, размахивая руками. Подростки смеялись, пихали друг друга.

Москва.

Осень. Мокрый снег падал на тротуары и тут же таял. Под ногами хлюпало. Пахло бензином, мокрым асфальтом и шаурмой из ларька на углу.

Виктор пошёл вперёд. Ноги сами несли его к знакомому дому. Вот магазин, где он покупал хлеб. Вот скамейка, где они с Леной сидели вечером, пили пиво и смотрели на звёзды. Вот деревья, которые посадили в год их свадьбы - маленькие тогда, а теперь вымахали выше третьего этажа.

Подъезд. Домофон. Он нажал кнопку - квартира не отвечала. Странно. Раньше всегда отвечала.

Он подождал. Нажал ещё раз. Тишина.

Дверь открыла какая-то женщина с коляской.

- Вы к кому? - спросила она.

- Я... я здесь жил.

- Здесь? - она удивилась. - А мы тут уже год. Квартиру купили.

Виктор посмотрел на неё. Молодая, усталая, с ребёнком. Обычная.

- Извините, - сказал он и вошёл.

Лифт пах так же - застарелым табаком и сыростью. Кнопка четвёртого этажа загорелась жёлтым.

Дверь. Его дверь. Он достал ключи - они были в кармане. Странно. Откуда?

Ключ вошёл в скважину, провернулся. Дверь открылась.

В прихожей пахло знакомо - духами Лены, кофе, ещё чем-то родным, что невозможно описать словами. Из комнаты доносился голос телевизора. Там шла какая-то программа - женский голос, смех, музыка.

- Лена? - позвал он.

Никто не ответил.

Он прошёл в комнату. На диване сидела женщина. Не Лена. Другая. Молодая, с ребёнком на руках. Ребёнок сосал бутылочку и таращился на экран.

- Вы кто? - спросила она испуганно.

- Я... я здесь жил.

- Здесь? - она удивилась. - Мы эту квартиру год назад купили. У какой-то Лены. Она уехала, говорят, за границу. В Германию или куда-то там.

Виктор смотрел на неё и не мог ничего сказать. В голове было пусто. Только звон.

Ребёнок заплакал.

- Вам лучше уйти, - сказала женщина. - Вы не похожи на... я не знаю... Вы бледный какой-то. Вам плохо?

- Нет, - ответил Виктор. - Всё хорошо.

Он вышел.

На лестнице он сел на подоконник и долго смотрел в окно. Дождь. Огни. Чужая жизнь. Внизу ехали машины, спешили люди, горели витрины.

Год назад, - думал он. - Год. А кажется - вечность.

Он вспомнил, как они покупали эту квартиру. Как выбирали обои. Как спорили, куда поставить диван. Как Лена плакала, когда узнала, что ипотеку дали. Как он её успокаивал.

Всё это было. И ничего этого нет.

Очнулся от того, что Хару трясла его за плечо.

- Господин! Господин, вы кричали!

Виктор открыл глаза. Всё та же комната, свеча, тёплые одеяла. Хару склонилась над ним, в глазах тревога. Свеча отбрасывала тени на её лицо, делая его старше, усталее.

- Кричал?

- Да. - Она помедлила, будто вспоминая. - На каком-то чужом языке. Я не поняла ни слова. Только одно слово повторили несколько раз. Льена? Лина? Звучало странно.

Виктор замер.

- Лena, - сказал он тихо, по-русски.

Хару наклонила голову, вслушиваясь в незнакомые звуки.

- Лена, - повторила она, копируя его интонацию. Получилось похоже, но с мягким японским акцентом. - Кто это, господин?

Виктор долго молчал, глядя в потолок. Тени плясали, свеча догорала.

- Это имя, - сказал он наконец. - Женщина. Там, откуда я пришёл.

- Вы её любили?

Виктор закрыл глаза.

- Не знаю. Тогда казалось - да. А теперь... теперь не знаю.

Хару кивнула, не спрашивая больше. Только поправила одеяло, подоткнула его со всех сторон, как мать ребёнку.

- Спите, господин. Вам надо спать.

- Хаru, - позвал он, когда она уже собралась отойти.

- Да?

- Ты не уйдёшь?

- Нет, господин. Я здесь. Рядом.

Она села на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза.

Виктор смотрел на неё несколько мгновений, потом провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений.

Второй сон пришёл под утро.

Он сидел в своей старой квартире. За столом. Напротив - Лена. Такая, какой он её запомнил - красивая, усталая, с вечной чашкой чая в руках. На столе - пепельница (она бросила курить? или нет?), недопитый кофе, его ноутбук.

- Ты где пропадал? - спросила она.

- Далеко.

- Я волновалась. Звонила, звонила - бесполезно.

- Я не мог ответить.

- Знаю. - Она вздохнула. - Ты всегда так. Пропадаешь, потом появляешься.

Она поставила чашку.

- Знаешь, я подала на развод.

- Знаю.

- И квартиру продала.

- Знаю.

- И уезжаю.

- Куда?

- В Германию. Там работа. Хорошая. - Она улыбнулась. - Ты всё равно не вернёшься.

Виктор молчал.

- Ты там счастлив? - спросила она.

- Не знаю. Бывает по-разному.

- А женщина у тебя есть?

Виктор помолчал.

- Есть.

Лена кивнула.

- Хорошая?

- Кажется, да.

- Красивая?

- Красивая.

- Молодая?

- Молодая.

Лена усмехнулась.

- Везёт тебе.

- Не в этом дело.

- А в чём?

Виктор не знал, что ответить.

- Ты её любишь? - спросила Лена.

- Не знаю. Ещё не понял.

- А меня ты любил?

- Думал, что да.

- А на самом деле?

- На самом деле... - он замялся. - На самом деле мы были чужими. Просто жили рядом. Привычка.

Лена кивнула.

- Я тоже так думала. Потом, когда ты исчез, поняла. Дня три поревела - и отпустило.

- Прости.

- Не извиняйся. - Она встала. - Всё правильно. Живи там. А меня отпусти.

Она подошла к двери и обернулась.

- Прощай, Витя.

Дверь закрылась.

Виктор открыл глаза.

В комнате было светло. За окном - серое осеннее утро. Хару спала рядом, положив голову на край его футона. Волосы рассыпались по одеялу, лицо было спокойное, почти детское.

Он посмотрел на неё. Волосы растрёпаны, лицо усталое, под глазами тени. Все эти дни она не спала - сидела рядом, меняла повязки, поила водой, вытирала пот.

Вспомнился сон. Лена. Германия. Чужая квартира.

А здесь - Хару. Тёплая, живая, настоящая.

- Хару, - позвал он тихо.

Она вздрогнула, открыла глаза.

- Господин?

- Спасибо.

- За что?

- Что была рядом.

Она улыбнулась. Устало, но тепло. Очень тепло.

- Я всегда буду рядом, господин.

Виктор закрыл глаза.

Впервые за долгое время ему было спокойно.

Горо ворвался через час.

- Кинро! - заорал он с порога. - Ты живой?!

- Тише, - шикнула на него Хару. - Господин спит.

- Не сплю уже, - Виктор приподнялся на локте.

Горо подлетел, сел рядом. От него пахло улицей, дымом и потом.

- Ну ты даёшь! Три дня! Я уж думал - всё, помер книжный червь. Могилу присмотрел, место хорошее, с видом на горы.

- Как видишь - нет.

- Ага. - Горо ухмыльнулся. - Крепкий ты. Нашёл я того гада.

Виктор насторожился.

- Кого?

- Кто отраву подсыпал. Монах один. Из тех, что с Моримасой были. В городе поймали. Пьяный был, язык и развязал.

- И что с ним?

- Допросили. - Горо сделал многозначительную паузу. - Нобунага велел передать: «Книжный червь мне нужен живой. Пусть выздоравливает. А того... того больше нет».

Виктор кивнул.

- Спасибо, Горо.

- Да ладно... - Горо махнул рукой. - Ты главное поправляйся. А то без тебя тоска. Хару вон третью ночь не спит, всё у тебя сидит. Совсем себя не бережёт.

- Горо! - возмутилась Хару.

- Что Горо? Правду говорю. - Он встал. - Ладно, пойду. Доложить надо. Нобунага ждёт.

Ушёл.

Виктор посмотрел на Хару.

- Слышала?

- Слышала.

- Монахи не успокоятся.

- Знаю.

- Боишься?

- Нет. - Она покачала головой. - С вами не боюсь.

Вечером пришёл лекарь.

Старик с длинной седой бородой, в тёмном кимоно, с коробочкой лекарств. Долго щупал пульс, смотрел глаза, слушал дыхание. Потом долго молчал, собирая свои склянки.

- Крепкий организм, - сказал он наконец. - Выкарабкается. Ещё неделя покоя - и будет как новый. Если, конечно, не встанет раньше времени.

- Неделя? - Виктор поморщился.

- Неделя. - Лекарь строго посмотрел на него. - Если встанете раньше - пеняйте на себя. Сердце слабое, надо беречь.

- У меня всегда было слабое сердце?

- Теперь будет. После такого.

Он ушёл.

Хару улыбнулась.

- Слышали, господин? Неделя покоя.

- Я не могу лежать неделю.

- Можете. - Она подала ему чашку с бульоном. - Пейте. Набирайтесь сил.

Виктор взял чашку, отпил. Бульон был горячий, наваристый, с какими-то травами.

- Ты строгая, Хару.

- Я заботливая. Это разные вещи.

Он улыбнулся.

Ночью снова пришёл сон.

Москва. Мороз. Минус пятнадцать, не меньше. Красная площадь. Люди в шубах, шапках, счастливые, спешат куда-то. Горит ёлка. Пахнет мандаринами и глинтвейном.

Виктор стоял в толпе и смотрел на них. Чужие лица. Чужая жизнь. Семья с детьми, туристы с фотоаппаратами, влюблённые парочки.

- Замёрзнешь, - сказал кто-то рядом.

Он обернулся. Старушка в платке, с авоськой. Лицо морщинистое, глаза добрые.

- Я не замёрзну, бабушка.

- Замёрзнешь. Ты легко одет. Вон куртка на тебе - осенняя. А тут зима.

- Я из другого времени.

- Из какого?

- Из шестнадцатого века.

Старушка посмотрела на него долгим взглядом.

- А чего сюда пришёл?

- Не знаю. Тянет.

- Тянет, - повторила она. - Это бывает. Только зря. Там твой дом теперь.

- Там?

- Ага. Где люди, которые тебя ждут. Где тебя любят. Где ты нужен.

Она показала рукой куда-то вдаль, за Кремль, за Москву-реку.

Виктор посмотрел. Там, за горизонтом, было что-то другое. Тёплое. Родное.

- А здесь что? - спросил он.

- Здесь уже нет никого. Все ушли. И ты ушёл. Назад дороги нет.

- Совсем?

- Совсем. - Она вздохнула. - Так бывает. Уходят люди. Возвращаются редко.

Виктор молчал.

- Иди, - сказала старушка. - Иди. Не оглядывайся.

- Спасибо, бабушка.

- Иди.

Он пошёл.

Проснулся от того, что Хару гладила его по голове.

- Господин, - шептала она. - Господин, вы опять кричали.

- Кричал?

- Да. Звали кого-то. Маму? Или ту женщину?

- Не помню. - Он провёл рукой по лицу. - Сон.

- Страшный?

- Разный. Сначала страшный, потом нет.

Она убрала руку, но он поймал её.

- Не уходи.

- Я здесь, господин. Я никуда не уйду.

Он закрыл глаза.

Сон ушёл. Вместо него пришёл покой.

Ещё один сон. Самый долгий.

Он стоял перед высокими деревянными дверями.

Старый особняк в центре Москвы, каких осталось немного. Табличка на двери: «Институт востоковедения. Отдел рукописей». Ручка тёплая, потертая - тысячи рук касались её до него.

Виктор толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло так, как пахнет только в настоящих библиотеках - бумагой, пылью, тишиной. Старые шкафы до потолка, стремянки, картотеки. В углу - стол научного руководителя, заваленный книгами.

- А, Виктор Андреевич, - сказал кто-то.

Он обернулся. За столом сидел его научный руководитель, профессор Сергей Иванович. Старый, седой, с вечной лупой в глазу - такой, каким Виктор запомнил его навсегда.

- Заходите, заходите, - кивнул профессор. - Я как раз вашу диссертацию смотрел. Вы там с цифрами напутали.

- С какими цифрами? - спросил Виктор.

- С битвой при Нагасино. Вы пишете, что Нобунага использовал три тысячи аркебуз. А по новым данным - всего тысячу. Придётся переписывать.

Виктор усмехнулся.

- Не надо переписывать, Сергей Иванович. Тысяча или три - разницы нет. Они всё равно всех перестреляли.

Профессор посмотрел на него поверх очков.

- Вы странно говорите. Как будто сами там были.

- Был, - тихо сказал Виктор.

- Что?

- Ничего. Скажите, а где та карта? Ну, которую я вам приносил. Старинная, с пометками.

Профессор махнул рукой в сторону стеллажей.

- Там, в отделе. Хотите посмотреть?

- Хочу.

Виктор пошёл между стеллажами. Рукой касался корешков - китайские свитки, японские хроники, корейские летописи. Сколько лет он прожил среди них.

Карта лежала на отдельном столе, под стеклом. Старая, пожелтевшая, с выцветшими иероглифами. Провинции, города, дороги. Япония XVI века.

Он смотрел на неё и узнавал каждую линию. Вот Овари, где сейчас стоит замок Киёсу. Вот Микава, где они с Горо умирали в грязи. Вот Нагасино, где полегли тысячи.

Он протянул руку, чтобы коснуться стекла...

И вдруг стены библиотеки вздрогнули.

Где-то далеко завыла сирена. Потом ещё одна. Ближе, громче.

- Пожар! - закричали в коридоре. - Пожар!

Виктор обернулся. В проёме двери уже клубился дым. Чёрный, густой, удушливый.

- Уходите! - крикнул кто-то. - Все на улицу!

Люди бежали мимо, толкались, кашляли. А Виктор стоял и смотрел на карту.

- Идите же! - профессор схватил его за руку. - С ума сошли?

- Карта... - сказал Виктор.

- Плевать на карту! Спасайтесь!

Профессор потащил его к выходу. Они бежали по коридору, задыхаясь в дыму. Вокруг трещало, рушилось, горело.

А потом пол под ногами провалился.

Виктор летел в пустоту, в огонь, в никуда.

И успел подумать: Карта...

Виктор открыл глаза.

В комнате было тихо. Свеча почти догорела. Хару спала рядом, положив голову ему на руку.

Он смотрел в потолок и вспоминал. Пожар. Библиотека. Карта, которая так и осталась лежать под стеклом.

Так вот как я сюда попал, - подумал он. - Просто провалился сквозь огонь.

- Хару, - позвал он шёпотом.

Она не проснулась.

- Спасибо, - сказал он тихо. - За всё.

За окном светало.

Новый день начинался.

Через неделю Виктор встал.

Ноги дрожали, голова кружилась, но он стоял. Сам. Без помощи.

Хару смотрела на него с гордостью. В глазах её блестели слёзы - то ли от радости, то ли от усталости.

- Молодец, господин.

- Я не молодец. Я просто живучий.

- Это одно и то же.

Он подошёл к окну. За ним было серое небо, мокрые крыши, далёкие горы. Листья с деревьев почти облетели. Зима была близко.

- Осень, - сказал он.

- Осень, - согласилась Хару.

- Скоро зима.

- Скоро.

- А потом весна.

- И весна.

Он обернулся.

- Спасибо, Хару.

- За что?

- За то, что ждала. За то, что не ушла. За то, что была рядом.

Она улыбнулась.

- Я всегда буду рядом, господин. Куда ж я денусь?

Виктор посмотрел на неё и вдруг понял: это и есть дом. Не там, в Москве. Не в прошлом. А здесь. С ней.

- Хару, - сказал он.

- Да, господин?

- Может, хватит «господин»? Зови меня просто Кинро.

Она удивилась.

- Как? Просто Кинро?

- Просто Кинро.

- Так нельзя, господин. Вы...

- Можно, - улыбнулся он. - Если я разрешаю.

Она подумала, потом кивнула.

- Хорошо, Кинро.

Он усмехнулся.

- Непривычно.

- Мне тоже.

Они стояли у окна и смотрели на осень.

Война подождёт.

Глава 14. Вести с запада

Пятнадцатый день десятой луны, третьего года Тэнсё. 17 ноября 1575 года, полдень Замок Киёсу, провинция Овари

Осень в том году выдалась долгая.

Листья уже облетели, но снег всё не выпадал. Земля промёрзла, почернела, ветер дул с гор не переставая. Люди в замке кутались в тёплые одежды, жались к очагам и ждали зимы. На кухне сушили рыбу, солили овощи, пересчитывали запасы риса. В конюшнях лошади жались друг к другу, греясь. Даже собаки во дворе почти перестали лаять - лень было разевать пасть на морозе.

Виктор поправился. Неделя покоя, которую прописал лекарь, превратилась в две - Хару следила строго, не позволяла вставать раньше времени, кормила бульонами, поила травами. Она входила в комнату бесшумно, поправляла одеяло, меняла повязки, смотрела на него долгим взглядом и выходила. Виктор чувствовал себя нашкодившим ребёнком.

Горо заходил каждый вечер. Садился на пороге, ворчал, что без Кинро на службе скучно, рассказывал новости и уходил.

- Ты как наседка, - сказал Виктор Хару однажды.

- Я заботливая, - ответила она, поправляя одеяло. - Это разные вещи.

- Какие?

- Наседка кудахчет. А я молчу.

Виктор усмехнулся. Возразить было нечего.

К концу второй недели он встал окончательно. Ноги ещё дрожали, но голова больше не кружилась. Хару смотрела на него с гордостью.

- Молодец, господин.

- Я не молодец. Я просто живучий.

- Это одно и то же.

Он подошёл к окну. За ним было серое небо, мокрые крыши, далёкие горы. И холодный ветер, который нёс с собой запах снега.

- Зима будет ранняя, - сказал он.

- Откуда знаете?

- Чувствую. И воздух другой.

Хару кивнула. Она уже привыкла, что господин говорит странные вещи.

- Горо говорил, на севере уже снег, - сказала она. - В горах.

- Значит, скоро и здесь будет.

Они стояли у окна и смотрели на запад. Там, за холмами, лежала земля, по которой ещё не ступала нога Виктора. Но он знал о ней всё.

- Господин, - тихо спросила Хару. - А что там?

- Война.

- Я знаю. Но что там за люди? Клан Хатано1, говорят, силён.

- Не очень. Но упрям. Их замок Яками2 стоит на горе, его трудно взять.

- Вы там будете?

- Буду.

Она помолчала.

- Берегите себя.

- Постараюсь.

Она взяла его за руку. Просто так. Чтобы не отпускать.

- Хару, - сказал он.

- Да, господин?

- Ты не бойся. Я вернусь.

- Я знаю. - Она улыбнулась. - Вы всегда возвращаетесь.

- Пока да.

- И дальше будете.

Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов.

В тот день гонец прискакал под вечер.

Виктор сидел в библиотеке, читал старую хронику. Это была летопись какого-то мелкого княжества, давно исчезнувшего с карты. Имена, даты, битвы - всё это было сухо, скучно и бесконечно далеко от того, что он знал из учебников.

Но читать было интересно. Сравнивать, что знали тогда, и что знает он. Искать ошибки, нестыковки, намёки на правду, которую авторы боялись написать прямо.

В библиотеке пахло пылью, старой бумагой и временем. Виктор любил этот запах. Он напоминал ему о прошлой жизни, о Москве, о диссертации, которая так и осталась незащищённой. Сколько ночей он провёл в таких же библиотеках, вчитываясь в пыльные фолианты, выискивая крупицы истины. Теперь он сам стал частью этой истины.

Он отложил свиток и посмотрел в окно. Солнце уже садилось, тени становились длиннее. Где-то в замке зажигали первые огни.

В коридоре поднялся шум. Топот, крики, лязг оружия. Виктор насторожился. В замке редко бывало шумно - Нобунага не любил суеты.

Он вышел.

Горо уже тащил какого-то человека в пыльной одежде. Гонец еле держался на ногах - видно, скакал без остановки много часов. Лицо серое, губы потрескались, глаза лихорадочно блестят. Одежда была в грязи, кое-где порвана - видно, пробирался через леса, а не по дорогам.

- Кинро! - заорал Горо. - Из Киото! Срочно!

Гонец поклонился, протянул свиток дрожащей рукой.

- От Нобунаги-доно, господин. Велел передать лично в руки. Три коня загнал, пока скакал.

Виктор развернул. Почерк был торопливый, но твёрдый - Нобунага писал сам, не доверяя писцам:

«Кинро. В Киото совет. Приезжай немедленно. Дело важное. Очень важное. Жду. Нобунага».

- Что там? - спросил Горо.

- Нобунага зовёт.

- Едем?

- Едем.

Хару, стоявшая в дверях библиотеки, побледнела.

- Господин, вы ещё слабы... Две недели назад вы умирали. Лекарь сказал - покой нужен.

- Всё хорошо, - перебил Виктор. - Я должен.

- Но...

- Хару. - Он подошёл к ней, взял за руку. - Я должен. Понимаешь?

Она посмотрела в его глаза. Долго. Потом кивнула.

- Понимаю.

- Я вернусь.

- Знаю.

Она ушла собирать вещи. Горо стоял рядом, молчал, смотрел на гонца, который уже пил воду из фляги, жадно, захлёбываясь.

- Что думаешь? - спросил Виктор.

- Думаю, что Нобунага просто так не дёргает. Значит, что-то серьёзное. Может, война.

- Я тоже так думаю.

Горо помолчал.

- Хару жалко. Она тут с ума сойдёт одна.

- Ты останешься?

- Нет. Я с тобой.

- А она?

Горо усмехнулся.

- Она сильная. Переживёт. И потом - ей не привыкать ждать.

- Почему?

- Отец её, говорят, тоже всё время в разъездах был. Торговля. Она с детства привыкла.

Виктор кивнул.

Через час они уже скакали по дороге в Киото. Ветер дул в лицо, холодный, колючий. За спиной оставался замок, Хару, тишина.

Впереди была война.

В Киото было неспокойно.

Город гудел, как растревоженный улей. На улицах толпились самураи, купцы, монахи, нищие. Кто-то что-то кричал, кто-то спорил, кто-то просто бежал куда-то с обезумевшим лицом. У ворот стояли усиленные караулы, проверяли каждого входящего. Лавки были наполовину закрыты, люди старались не выходить без надобности.

- Что случилось? - спросил Виктор у Горо.

- Не знаю. Но воняет войной. Сильно воняет.

Они въехали в замок Нидзё3. Там уже было полно народу - генералы, советники, чиновники. Все взволнованные, перешёптывающиеся, бросающие тревожные взгляды по сторонам. У входа стояла стража с обнажёнными мечами.

Виктора провели в зал совета. Нобунага сидел во главе стола, мрачнее тучи. Рядом - Хидэёси, Акэти Мицухидэ, ещё несколько знакомых лиц. Все молчали.

- А, книжный червь, - кивнул Нобунага. - Садись. Долго ехал.

- Торопился, господин.

- Вижу.

Виктор сел. В зале было холодно - никто не позаботился об очаге. Или просто не до того.

- Что случилось, господин?

- Война, - коротко ответил Нобунага. - Снова.

Хидэёси наклонился к Виктору, понизил голос:

- Хатано Хидэхару поднял восстание. В провинции Тамба. Акэти пойдёт на него. Нобунага хочет, чтобы ты был с ним.

Виктор похолодел.

Хатано Хидэхару. Он помнил это имя из учебников. Мелкий даймё, владелец замка Яками, который осмелился бросить вызов Нобунаге. Его подавят, но не сразу. И цена будет высока.

Он посмотрел на Акэти. Тот сидел спокойно, с непроницаемым лицом, разглядывая карту на столе. Красивый, утончённый, с глазами поэта. Он совсем не походил на человека, который через семь лет убьёт Нобунагу.

- Когда выступаем? - спросил Виктор.

- Через три дня, - ответил Акэти, не поднимая головы. - Ждём подкрепления из провинции Оми.

- Сколько у нас людей?

- Пять тысяч. Будет шесть.

Виктор кивнул. Он знал, что этого хватит. Знал, что Хатано сдастся. Знал, что его казнят. Знал всё.

- Ты поедешь с Акэти, - сказал Нобунага. - Будешь его советником.Ты скажешь, когда ждать удара, когда отступать, когда нападать. - Нобунага усмехнулся. - Ты мой талисман, книжный червь. Живой учебник истории.

- А если я ошибусь?

- Не ошибайся.

Виктор промолчал. Что тут скажешь?

Совет закончился. Генералы расходились, переговариваясь вполголоса. Акэти вышел первым, даже не взглянув на Виктора. Хидэёси задержался.

- Кинро, - сказал он, понижая голос. - Пойдём, поговорим.

Они вышли в пустой коридор. Хидэёси огляделся - никого.

- Ты помнишь, - тихо сказал он, - что говорил мне тогда, в шатре? Про него?

Виктор замер.

- Помню.

- Я тоже. - Хидэёси посмотрел ему прямо в глаза. - С ним осторожней. Очень осторожней. Ты понял?

- Понял.

- И Горо с собой бери. Он парень надёжный.

- Возьму.

Хидэёси кивнул, хлопнул его по плечу и ушёл.

Виктор остался один в пустом коридоре. Где-то вдалеке слышались голоса, шаги, лязг оружия. Замок жил своей жизнью.

Он посмотрел на дверь зала совета, за которой остался Нобунага.

Семь лет, - подумал он. - Семь лет до Хонно-дзи.

Что я творю?

После совета Виктор не поехал в Киёсу.

Горо удивился:

- А Хару?

- Пошлю гонца. Письмо.

- Она расстроится.

- Переживёт.

Горо хмыкнул, но спорить не стал.

Виктор нашёл писца, продиктовал короткое письмо:

«Хару. Я в Киото. Выступаем через три дня. Не волнуйся. Вернусь. Кинро».

Гонец ускакал.

- Всё? - спросил Горо.

- Всё.

- А если она не получит?

- Получит.

- Откуда знаешь?

- Знаю.

Горо вздохнул.

- Ладно. Пойдём, скажем, что нам место нужно.

- Кому скажем?

- А вон тем. - Горо кивнул на распорядителей у входа.

Они подошли. Распорядитель, увидев Виктора, поклонился.

- Господин советник? Вам уже приготовили комнату. Прошу за мной.

- А это со мной, - Виктор указал на Горо.

Распорядитель поколебался, но кивнул.

- Как скажете, господин.

Они пошли за ним. Комната оказалась небольшой, но чистой - циновки на полу, очаг в углу, даже небольшой столик для письма. Горо огляделся, присвистнул.

- Ничего себе. А я думал, в конюшне ночевать придётся.

- Я же сказал - ты со мной.

- Спасибо, Кинро.

- Не за что.

Горо бросил свою сумку в угол, уселся на циновку.

- Ну что, будем ждать?

- Будем.

- Три дня, - Горо покачал головой. - Долго.

- Быстро пролетят.

- Для тебя может быть. А для Хару?

Виктор промолчал.

Вечером они сидели у очага. Горо пил саке, Виктор - чай.

- Кинро, - сказал Горо. - А ты не думал, что будет, когда война кончится?

- Какая война?

- Ну... вообще. Все войны.

Виктор усмехнулся.

- Они никогда не кончатся.

- Совсем?

- Совсем. Будут новые. Другие. Но войны будут всегда.

Горо задумался.

- Грустно.

- Грустно, - согласился Виктор.

- А что тогда делать?

- Жить. Как ты говоришь.

Горо кивнул.

- Жить - это хорошо.

Они помолчали. Огонь в очаге потрескивал, тени плясали на стенах.

- Кинро, - сказал Горо. - А ты когда-нибудь думал о доме?

- О каком?

- Ну... о настоящем. Где ты родился.

Виктор задумался.

- Думал.

- И что?

- Там уже нет дома.

- А здесь?

- Здесь... - Виктор посмотрел на огонь. - Здесь, кажется, есть.

Горо усмехнулся.

- Хару постаралась.

- И ты.

- Я? - Горо удивился. - Я при чём?

- Ты друг. Это тоже дом.

Горо смутился, отвернулся.

- Ладно тебе... - пробормотал он. - Спать давай.

Они легли. За окном выл ветер.

Ночью ему приснился сон.

Акэти Мицухидэ стоял на мосту, залитом лунным светом. В руках у него был меч, с которого капала кровь. Внизу, в реке, плыли трупы.

- Ты знал, - сказал Акэти. - Ты знал, что я сделаю.

Виктор молчал.

- Почему не сказал?

- Не мог.

- Не мог или не хотел?

Виктор проснулся.

В комнате было темно. Горо спал рядом, похрапывая. За окном выл ветер.

Он долго лежал, глядя в потолок, и думал о том, что Хидэёси прав. Акэти опасен. Но опасен не сейчас. Сейчас он просто воин, который делает свою работу.

А через семь лет...

Не думай об этом, - сказал он себе. - Думай о завтра. Думай о Хару. Думай о Горо.

Об Акэти будешь думать потом.

Утром пришёл Горо. С порога, не раздеваясь:

- Ну что, Кинро? Когда выступаем?

- Послезавтра.

- Я готов. - Горо хлопнул по мечу. - Ты тоже?

Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали. Совсем чуть-чуть.

- Готов, - сказал он.

Врёт, конечно. Но кому какая разница?

- Хару жалко, - сказал Горо. - Она там одна.

- Я письмо послал.

- Письмо - это хорошо. Но она бы хотела тебя увидеть.

- Увидит. Когда вернусь.

Горо усмехнулся.

- Ты ей скажи что-нибудь, когда вернёшься.

- Что?

- Ну... - Горо замялся. - Скажи, что она тебе нужна. Бабы это любят.

Виктор посмотрел на него.

- Ты специалист?

- Я крестьянин. - Горо ухмыльнулся. - Мы про баб всё знаем.

Они посмеялись.

- А серьёзно, - сказал Горо. - Ты с ней... это... береги её.

- Берегу.

- Мало. - Горо покачал головой. - Ты её ещё не потерял, чтобы беречь.

Виктор задумался.

- Ты прав.

- Я всегда прав. - Горо встал. - Ладно, пойду, посмотрю, что там в лагере.

Он ушёл.

Два дня пролетели быстро.

Виктор почти не выходил из комнаты - читал, думал, писал письмо Хару (потом порвал). Горо приходил, рассказывал новости, уходил.

На третий день, на рассвете, армия выступила.

Виктор ехал в середине колонны, рядом с Горо. Впереди развевались знамёна Акэти. Позади тянулись обозы с провизией и боеприпасами. Тысячи воинов растянулись по дороге длинной змеёй.

Дорога на запад тянулась долго.

Виктор молчал, смотрел по сторонам. Леса, поля, деревни, горы. Всё серое, холодное, мёртвое. Иногда они проезжали мимо крестьян, которые с ужасом смотрели на армию и крестились - или молились по-своему, по-буддийски.

Горо рядом ворчал:

- Холодно. Снег бы уже. А то ветер, ветер...

- Скоро будет.

- Откуда знаешь?

- Чувствую.

Горо хмыкнул.

- У тебя всё - чувствую. Прямо баба на сносях.

Виктор усмехнулся.

- Ты бы помолчал.

- Помолчу. - Горо замолчал на минуту. - Не могу молчать. Скучно.

- Расскажи что-нибудь.

- Про что?

- Про жизнь.

Горо задумался.

- Про жизнь... Жизнь она простая, Кинро. Родился, жил, умер. Главное - чтобы между этим делом что-то хорошее было.

- А у тебя было хорошее?

- Было. - Горо улыбнулся. - Мать хорошая. Сестра. Деревня наша. Рис, когда урожай. А теперь ещё и ты.

- Я?

- Ага. С тобой не скучно. Хотя ты странный.

- Чем?

- Говоришь много. Думаешь много. Спишь мало.

Виктор улыбнулся.

- Ты тоже не промах.

- Я крестьянин. Мы такие.

Они ехали дальше. Ветер стихал. Где-то вдалеке показались горы.

- Скоро будем на месте, - сказал Горо.

- Скоро.

- Страшно?

- Немного.

- И мне. - Горо вздохнул. - Но ничего. Вместе мы справимся.

- Справимся.

Они въехали в лес.

Война ждала впереди.

На третий день пути они увидели замок Яками.

Он стоял на вершине горы, окружённый скалами и лесом. Стены были высокие, каменные, с башнями по углам. Подойти к нему можно было только по узкой тропе, которая простреливалась со всех сторон.

- Красивый, - сказал Горо.

- Страшный, - ответил Виктор.

- И то и другое.

Акэти разбил лагерь у подножия горы. Воины ставили палатки, разводили костры, выставляли охрану. Лагерь гудел, как растревоженный улей - тысячи людей готовились к осаде.

Виктор сидел у огня и смотрел на замок.

- О чём думаешь? - спросил Горо, садясь рядом.

- О том, сколько людей здесь погибнет.

- Много?

- Много.

Горо помолчал.

- А ты не можешь сделать так, чтобы поменьше?

- Не знаю. - Виктор покачал головой. - Я знаю, что будет. Но изменить... не знаю.

- Попробуй.

- Что?

- Попробуй изменить. Вдруг получится?

Виктор посмотрел на него.

- Ты веришь, что можно?

- А ты нет? - Горо усмехнулся. - Ты же всё знаешь наперёд. Про битвы, про людей, про всё. Значит, можешь сделать, чтобы было по-другому.

- Не всё так просто.

- Всё просто, Кинро. - Горо встал. - Жизнь - она простая. Родился, жил, умер. А между этим - делай, что можешь.

Он ушёл.

Виктор остался один у костра, глядя на замок.

Делай, что можешь, - подумал он. - А что я могу?

Ответа не было.

Только ветер шумел в горах, да где-то в лагере пели воины.

Война ждала.

1 Клан Хатано (波多野氏Хатано-Ши) был кланом феодальной Японии, потомком Фудзивара-но Хидэсато. Хатано Цуненори был первым, кто взял фамилию Хатано. После войны Онин одна ветвь клана, называемая Хигаси-Хатано, поселилась в Ягами, провинция Тамба, а другая-в Хигами, называемая Сагами-Хатано, провинция Сагами. О ветви Сагами-Хатано мало сообщений, сообщается, что во время сегуната Камакура был перемещен в провинцию Этидзен.

2 Замок Яками (Яки-дзо) - японский замок периода Сэнгоку, расположенный на территории, которая сейчас является частью города Тамба-Сасаяма префектуры Хего.

3 Замок Нидзё - укреплённая резиденция сёгунов рода Токугава в японском городе Киото. Замковый комплекс состоит из множества построек и нескольких садов.

Глава 15. Поход на Тамбу

Двадцать пятый день десятой луны, третьего года Тэнсё. 27 ноября 1575 года, полдень Лагерь у подножия горы Яками, провинция Тамба

Замок Яками стоял на вершине горы, окружённый скалами и лесом.

Они смотрели на него уже третий день - с того самого момента, как армия разбила лагерь у подножия. Стены были высокие, каменные, с башнями по углам. Подойти к нему можно было только по узкой тропе, которая простреливалась со всех сторон. Над стенами развевались знамёна Хатано.

- Красивый, - сказал Горо.

- Страшный, - ответил Виктор.

- И то и другое.

Они стояли на небольшом холме, откуда открывался лучший вид. Акэти уже провёл совет, разведчики ушли в лес, воины ставили палатки, разводили костры, выставляли охрану. Лагерь гудел, как растревоженный улей - тысячи людей готовились к долгой осаде.

Виктор смотрел на замок и вспоминал, что знает из учебников. Хатано Хидэхару - мелкий даймё, но упрямый. Его замок считался неприступным. Акэти возьмёт его хитростью, но цена будет высока.

- Кинро, - позвал Горо. - Пойдём. Акэти зовёт.

- Иду.

Они спустились с холма.

В шатре Акэти было тесно от карт и свитков.

Сам полководец сидел у низкого столика, водя пальцем по нарисованной от руки схеме замка. Рядом стояли несколько командиров - все хмурые, усталые, с красными от недосыпа глазами.

- А, Кинро, - кивнул Акэти. - Садись. Смотри.

Виктор сел. Горо остался у входа, прислонившись к опорному столбу.

- Вот тропа, - Акэти ткнул в карту. - Единственный путь к воротам. Узкая, камни, обрывы. Тридцать воинов могут держать её против тысячи.

- Я знаю.

- Знаешь. - Акэти усмехнулся. - Ты много знаешь. Скажи, что делать?

Виктор помолчал.

- Ждать.

- Сколько?

- Сколько потребуется.

- У нас нет времени.

- Время есть всегда. Вопрос - сколько людей вы готовы потерять.

Акэти посмотрел на него долгим взглядом.

- Нобунага торопит.

- Нобунага далеко. А мы здесь. Ему не видно этих стен. Ему не слышно, как кричат раненые.

Тишина. Командиры переглядывались.

- Хорошо, - сказал Акэти. - Ждём. Но долго ждать не можем.

- Я знаю.

Виктор вышел. Горо за ним.

- Ты чего такой смелый? - спросил Горо. - С самим Акэти споришь.

- Я не спорю. Я говорю правду.

- Правда здесь никому не нужна.

- Нужна. Просто не все это понимают.

Горо хмыкнул.

- Странный ты, Кинро.

- Знаю.

Осада затянулась.

Дни тянулись медленно, один за другим. Воины мёрзли в палатках, болели, роптали. Снег выпал на четвёртый день - густой, тяжёлый, он заметал дороги, гасил костры, леденил руки.

Хатано не сдавался. Со стен летели стрелы, камни, насмешки. Иногда по ночам защитники спускались с горы и нападали на дозорных - тихо, зло, без жалости. Утром находили трупы со стрелами в спинах.

Виктор почти не спал. Каждую ночь он думал о том, что знает из учебников. О том, что Хатано продержится ещё долго. О том, что Акэти в конце концов возьмёт замок хитростью. О том, что мать Акэти погибнет из-за этого.

Знал. Но ничего не мог изменить.

- Кинро, - позвал Горо. - Ты чего не спишь?

- Думаю.

- Опять?

- Опять.

Горо сел рядом, протянул флягу.

- Пей. Саке. Согреешься.

Виктор сделал глоток. Тёплое, крепкое, обжигает горло.

- Слишком много думаешь, - сказал Горо. - От этого голова болит. И спать не хочется.

- И что делать?

- Не думать.

- Легко сказать.

Горо хмыкнул.

- Я вот не думаю. Я делаю. Воду ношу, дрова колю, в карауле стою. И ничего, живой пока.

- Ты мудрый, Горо.

- Я крестьянин. Крестьяне мудрыми не бывают. Они просто живут.

Они замолчали. Где-то в лагере пели. Протяжно, тоскливо.

- Горо, - сказал Виктор. - А если бы ты знал, что кто-то умрёт, но не мог сказать - ты бы молчал?

- Не знаю, - честно ответил Горо. - Наверное, сказал бы.

- А если бы от этого умерло ещё больше?

Горо задумался. Долго молчал, глядя на огонь.

- Тогда молчал бы. - Он посмотрел на Виктора. - Ты про что?

- Про жизнь.

- Сложная у тебя жизнь, Кинро.

- Сложная.

- Но хорошая?

- Иногда.

- А Хару?

- Хару - это другое.

- Другое? - Горо усмехнулся. - Хару - это и есть жизнь. Остальное - так, суета.

Виктор посмотрел на него с удивлением.

- Ты философ, Горо.

- Я крестьянин. Мы всё про жизнь знаем.

Горо встал и ушёл в темноту.

На пятую ночь осады Виктору приснился странный сон.

Он стоял на стене замка Яками. Вокруг горели факелы, внизу кричали воины, кто-то звал на помощь. Рядом стоял Хатано - невысокий, коренастый, с усталыми глазами.

- Ты знаешь, что будет? - спросил Хатано.

- Знаю.

- И молчишь.

- Молчу.

- Почему?

- Потому что если скажу - умрёт больше.

Хатано покачал головой.

- Ты ошибаешься. Если скажешь - может, выживут те, кто должен выжить.

- Не могу.

- Не можешь или не хочешь?

Виктор проснулся.

В палатке было темно. Горо спал рядом, похрапывая. За стеной выл ветер.

Он долго лежал, глядя в потолок, и думал о том, что сказал Хатано.

Может, выживут те, кто должен выжить.

Но кто должен?

Ответа не было.

На десятую ночь осады случилось то, чего все боялись.

Отряд Хатано спустился с горы не с той стороны, где ждали. Ударили по обозу, подожгли телеги с провизией, перебили охрану. Пока основные силы собирались, нападавшие ушли обратно в горы.

Утром считали потери. Сорок человек убитыми, шестьдесят ранеными. Провизия сгорела почти вся.

Акэти был мрачнее тучи. Он стоял на пепелище, смотрел на обгоревшие телеги, на трупы, на мечущихся людей.

- Кинро, - сказал он. - Ты знал, что так будет?

- Нет. - Виктор покачал головой. - Я знаю историю, а не каждую вылазку.

- Толку от твоего знания, если оно не помогает.

- Помогает. Я говорил - осада будет долгой.

- Долгой - это сколько?

Виктор помолчал.

- До весны. Может, дольше.

Акэти выругался. Впервые за всё время.

- Нобунага не будет ждать до весны.

- Тогда штурмуйте.

- И сколько людей потеряем?

- Много. Очень много.

- Сколько?

Виктор посмотрел на замок, прикинул.

- Тысячи две. Может, три.

Акэти побелел.

- Три тысячи?

- Да. Если пойдёте в лоб.

- А если по-другому?

- По-другому нельзя. Тропа одна.

Акэти долго молчал. Потом отвернулся.

- Иди.

Виктор вышел.

Горо ждал снаружи.

- Что сказал?

- Что штурмовать нельзя.

- И что теперь?

- Будем ждать.

Горо кивнул.

Ждали ещё неделю.

Снег валил каждый день. Люди мёрзли, болели, умирали. Лекари не успевали перевязывать раненых. Цинга, простуда, лихорадка косили воинов быстрее вражеских стрел.

Виктор ходил по лагерю, смотрел на лица. Молодые, старые, красивые, уродливые - все одинаково серые, одинаково усталые. Где-то там, в замке, тоже мёрзли и умирали. Война никого не жалела.

- Кинро, - окликнул его Горо. - Иди есть.

- Не хочу.

- Надо. Силы нужны.

Виктор послушно пошёл к костру. Рис был пресный, рыба сухая, но горячее - горячее было важно.

- Горо, - сказал он. - А ты не хочешь домой?

- Хочу. - Горо кивнул. - Очень хочу.

- И что держит?

- Ты.

- Я?

- Ага. Ты без меня пропадёшь.

Виктор улыбнулся.

- Спасибо.

- Не за что. - Горо помолчал. - И потом, дом - он никуда не денется. А война - она сейчас.

- Разумно.

- Я крестьянин. Мы разумные.

В лазарете Виктор увидел то, что запомнил навсегда.

Раненые лежали вповалку - на соломе, на циновках, просто на земле. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то уже не дышал. Лекари ходили между ними, делали, что могли, но рук не хватало.

Один молодой воин лет двадцати тянул к нему руку.

- Господин... господин, помогите...

Виктор подошёл. У парня не было ноги - отрубили выше колена, перевязали кое-как, но кровь всё сочилась.

- Потерпи, - сказал Виктор. - Сейчас позову лекаря.

- Не надо лекаря, - прошептал парень. - Я умру. Я знаю.

- Не говори так.

- Правду говорю. - Он схватил Виктора за руку. - Вы... вы из Киото?

- Да.

- Матери передайте... я из деревни Оми... мать там...

- Как зовут?

- Таро. Скажите... что я не зря...

Он не договорил.

Виктор стоял над ним и смотрел. Мёртвые глаза. Молодое лицо. Никто никогда не узнает, что этот парень жил, любил, надеялся.

- Кинро, - позвал Горо. - Пойдём отсюда.

- Идём.

Они вышли.

- Тяжело? - спросил Горо.

- Тяжело.

- Привыкай.

- Не хочу привыкать.

Горо посмотрел на него.

- Придётся.

Через три недели осады пришёл гонец от Нобунаги.

Акэти прочитал письмо, нахмурился, потом усмехнулся - криво, зло.

- Что там? - спросил Виктор.

- Нобунага велит заканчивать. Любым способом.

- И что будем делать?

Акэти посмотрел на замок. Долго смотрел, молча.

- Предложим Хатано сдаться. Пообещаем жизнь.

- Он не поверит.

- Поверит, если дадим заложников.

Виктор замер. Сердце ухнуло в пятки.

- Кого?

- Мою мать.

Тишина. Даже ветер, казалось, замер.

- Вы... вы серьёзно?

- Вполне. - Акэти усмехнулся. - Нобунага сказал - любым способом. Мать - это способ.

- Но... она же...

- Что? - Акэти посмотрел на него. - Умрёт? Может быть. Но это война. На войне все умирают.

Виктор хотел возразить, хотел сказать, что знает, чем это кончится, что мать убьют, что это станет одной из причин... Но не мог. Слова застряли в горле.

- Хорошо, - сказал он. - Делайте.

Акэти кивнул.

- Я знал, что вы поймёте.

Он ушёл. Виктор остался стоять, глядя на замок.

Горо подошёл сзади.

- Плохо?

- Плохо.

- Что там?

- Не спрашивай.

Горо кивнул и отошёл.

Мать Акэти привезли через три дня.

Маленькая женщина в тёмном кимоно, с седыми волосами и спокойным лицом. Она не плакала, не просила пощады. Просто смотрела на сына долгим взглядом и молчала.

- Матушка, - сказал Акэти, кланяясь до земли. - Простите.

- За что, сынок?

- За то, что посылаю вас в замок врага.

- Это война, - ответила она. - Я понимаю.

- Если они...

- Ничего не случится, - перебила она. - Я вернусь.

Её увели. Она шла ровно, не оглядываясь, ступая твёрдо по замёрзшей тропе.

Виктор стоял в стороне и смотрел на это. Внутри всё переворачивалось. Он знал, что она не вернётся. Знал, что её убьют, когда Хатано узнает о казни. Знал, что это будет. И ничего не мог сделать.

- Кинро, - подошёл Горо. - Ты чего такой бледный?

- Ничего.

- Врёшь.

- Правду не могу сказать.

Горо посмотрел на него долго, потом кивнул.

- Ладно. Не говори.

Они стояли и смотрели, как мать Акэти поднимается по тропе к замку.

- Красивая женщина, - сказал Горо.

- Да.

- И смелая.

- Очень.

- Она вернётся?

Виктор молчал.

Горо всё понял.

- Плохо, - сказал он. - Очень плохо.

И отошёл.

Ночью Виктор не спал.

Он сидел у костра, смотрел на огонь и думал о матери Акэти. О том, что она сейчас в замке, у врага. О том, что Хатано может сделать с ней что угодно. О том, что Акэти знает это, но всё равно послал её.

- Кинро, - позвал Горо. - Иди спать.

- Не могу.

- О чём думаешь?

- О ней.

- О матери Акэти?

- Да.

Горо сел рядом.

- Тяжело ей там.

- Тяжело.

- Но она держится. Я видел - она держится.

- Она умрёт, Горо.

Горо замолчал.

- Откуда знаешь?

- Знаю.

- И ничего не сделаешь?

- Не могу.

Горо долго молчал.

- Тогда не думай. Думать бесполезно.

- Бесполезно, - согласился Виктор.

- Но ты всё равно думаешь.

- Всё равно.

Горо вздохнул.

- Странный ты, Кинро.

- Знаю.

Хатано сдался через четыре дня.

Увидев заложницу, он поверил, открыл ворота, вышел с повинной. Его заковали в цепи и отправили в Киото, к Нобунаге. Акэти стоял у ворот замка и смотрел, как уводят врага.

Мать Акэти вернулась в лагерь. Живая, целая, спокойная.

- Всё хорошо, - сказала она сыну. - Он меня не тронул. Держал в отдельной комнате, кормил хорошо. Даже вежлив был.

Акэти поклонился до земли.

- Спасибо, матушка.

- Не за что, сынок. Я горжусь тобой.

Виктор смотрел на эту сцену и знал, что это не конец. Знал, что через несколько месяцев Нобунага казнит Хатано, несмотря на обещание сохранить жизнь. Знал, что его сторонники отомстят. Знал, что мать Акэти погибнет.

Но молчал.

- Кинро, - позвал Горо. - Пошли. Сворачиваем лагерь.

- Иду.

Они пошли собирать вещи.

Обратный путь был долгим и тяжёлым.

Воины устали, многие были ранены, многие умерли. Осада забрала своё. Тела убитых везли на телегах, чтобы похоронить дома. Раненые стонали, просили воды, проклинали войну, богов и собственную судьбу.

Виктор ехал молча, смотрел на заснеженные горы. Снег выпал - как он и говорил. Белый, чистый, равнодушный к человеческой боли.

- Красиво, - сказал Горо, шагая рядом.

- Да.

- А ты грустный.

- Не грустный. Задумчивый.

- Это одно и то же?

- Для меня - да.

Горо хмыкнул.

- Ты странный, Кинро.

- Знаю.

- Но хороший.

- Спасибо.

Они шли дальше. Ветер стихал. Где-то вдалеке показались холмы, за которыми лежал Киото.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты знаешь, что будет с Акэти?

- Нет. А ты?

- Знаю.

- И что?

- Не могу сказать.

Горо посмотрел на него.

- Опять тайны?

- Опять.

- Ладно. Не говори. Я и так знаю, что ничего хорошего.

- Почему?

- Потому что таких, как он, судьба не любит.

Виктор удивился.

- Каких?

- Умных. Красивых. Правильных. Они всегда плохо кончают.

- А ты?

- Я крестьянин. - Горо усмехнулся. - Мы живём долго.

В Киото их встретил Нобунага.

- Молодцы, - сказал он коротко. - Хатано казнят завтра. Больше проблем не будет.

Акэти поклонился.

- Благодарю, господин.

- Ты свободен, - сказал Нобунага. - Иди, отдыхай. Мать свою обними.

Акэти ушёл.

Виктор остался.

- А ты, книжный червь, - сказал Нобунага. - Ты как?

- Нормально, господин.

- Врёшь. - Нобунага усмехнулся. - Но ничего. Иди. Отдыхай. Завтра поговорим. Весной начнётся новое.

- Что именно, господин?

- Новый замок. Адзути. Будешь там жить.

Виктор кивнул.

- Спасибо, господин.

- Не за что. Ты полезный. Полезных я берегу.

Он ушёл.

Горо ждал у ворот.

- Ну что?

- Отдыхать.

- Хорошо. Пошли.

Они пошли в город.

Ночью ему снова приснился сон.

Акэти стоял на мосту. Меч в руках. Кровь капала. Внизу плыли трупы.

- Ты знал, - сказал он.

- Знал.

- Почему не сказал?

- Не мог.

- Не мог или не хотел?

- И то, и другое.

Акэти покачал головой.

- Ты тоже предатель, Кинро. Только моё предательство убьёт одного. А твоё - многих.

- Я знаю.

- И молчишь.

- Молчу.

- И будешь молчать.

- Буду.

Акэти исчез.

Виктор проснулся.

В комнате было темно. Горо спал рядом, похрапывая. За окном шумел ветер.

Скоро весна, - подумал Виктор. - А потом лето. А потом...

Не думай.

Он закрыл глаза.

Утром пришло письмо от Хару.

Короткое, тёплое:

«Кинро. Я знаю, ты вернёшься. Я жду. Хару».

Виктор перечитал три раза.

- От кого? - спросил Горо, заглядывая через плечо.

- От Хару.

- Что пишет?

- Ждёт.

- Хорошая, - сказал Горо. - Не то что некоторые.

- Какие некоторые?

- А которые не ждут.

Виктор улыбнулся.

- Ты прав.

- Я всегда прав.

Они сидели у окна, смотрели на улицу. Город жил своей жизнью - люди спешили, торговали, ругались, мирились, влюблялись, умирали.

- Кинро, - сказал Горо. - А ты когда-нибудь думал, что будет, когда всё это кончится?

- Что именно?

- Война. Все войны.

Виктор покачал головой.

- Они не кончатся. Никогда.

- Грустно.

- Грустно.

- А что тогда делать?

- Жить. Как ты говоришь.

Горо кивнул.

- Жить - это хорошо.

Они замолчали.

За окном падал снег. Первый снег в новом году.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты знаешь, что сегодня первый день нового года?

- Знаю.

- И что ты чувствуешь?

- Ничего. - Горо пожал плечами. - Год сменился, а война осталась. Рис нужен. Мать ждёт. Хару ждёт. А ты здесь.

- Ты хочешь домой?

- Хочу. Но не сейчас. Сейчас ты нужнее.

- Почему?

- Потому что без меня ты пропадёшь.

Виктор улыбнулся.

- Спасибо, Горо.

- Не за что.

Они сидели молча, глядя на снег.

Где-то в городе звонили колокола - встречали новый год.

А здесь, в маленькой комнате, было тихо и тепло.

- Хару бы понравилось, - сказал Виктор.

- Что?

- Вот это. Тишина. Снег. Мы.

- Понравилось бы, - согласился Горо. - Бабы любят такое.

- А ты?

- А я люблю, когда тихо. И когда есть с кем помолчать.

Виктор кивнул.

- Это хорошо.

- Хорошо.

Они замолчали до вечера.

А когда стемнело, Горо встал.

- Пойду я. Завтра рано вставать.

- Иди.

- Ты не скучай.

- Не буду.

Горо ушёл. Виктор остался один.

Он смотрел в окно на снег и думал о том, что скоро весна. А весной начнётся новое.

Новый замок. Новая война. Новая жизнь.

Где-то там, в Киёсу, ждала Хару.

Где-то там был дом.

Глава 16. Исповедь на мосту

Пятый день первой луны, четвёртого года Тэнсё. 4 февраля 1576 года, вечер Киото, мост через реку Камо

Новый год встретили тихо.

В Киото было холодно. Снег лежал на крышах, на улицах, на ветвях деревьев. Люди кутались в тёплые одежды, жгли уголь в жаровнях, пили саке и желали друг другу счастья. Где-то в храмах звонили колокола - сто восемь ударов, чтобы прогнать сто восемь человеческих страстей.

Виктор сидел в своей комнате и смотрел на снег. Он падал крупными хлопьями, медленно, лениво, укрывая город белым одеялом. Красиво. Спокойно. Так не похоже на войну.

Он думал о Хару. Она осталась в Киёсу, ждала его. Письма приходили каждые три дня - короткие, тёплые, пахнущие домом. «Кинро. В Киёсу снег. Я смотрю на него и думаю о тебе. Возвращайся скорее. Я жду. Хару». Он перечитал последнее письмо три раза, потом спрятал за пазуху, ближе к сердцу.

Горо ушёл в город, обещал вернуться к вечеру с новостями и саке. Сказал, что хочет посмотреть, как в Киото встречают Новый год - говорят, там бывает весело.

Новости пришли раньше.

- Кинро-сан, - в дверях стоял слуга, запыхавшийся, раскрасневшийся от быстрого бега. - Господин Акэти просит вас прийти к мосту через реку Камо. Говорит, дело важное. Очень важное. Велел передать, что ждёт, даже если поздно.

Виктор удивился. Акэти? Зачем? Они не были близки, никогда не говорили по душам. После похода на Тамбу Акэти держался отчуждённо, вежливо, но холодно. Иногда Виктор ловил на себе его взгляд - долгий, изучающий, будто Акэти пытался что-то понять.

- Передай, что иду.

Он оделся - тёплое кимоно, поверх ещё одно, накидка. На улице мороз, ветер с реки пробирает до костей.

Вышел.

Город спал под снегом.

Улицы были пусты, только редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шарфы и поднимая воротники. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок, где-то скрипели полозья саней. Из-за закрытых дверей доносились голоса, смех, иногда песни - люди встречали Новый год в кругу семьи.

Виктор шёл быстро, проваливаясь в снег. Мысли путались. Зачем Акэти зовёт его на мост в такой час? Что случилось? Может, что-то с Нобунагой? Или с войной?

Мост через Камо был пуст.

Ледяной ветер дул с реки, снег кружился в воздухе, оседал на перилах, на досках, на воде, которая ещё не замёрзла до конца. Река текла чёрная, холодная, равнодушная. Где-то вдали, на том берегу, горели огни - редкие, тусклые.

Акэти стоял у края, смотрел на воду. Без доспехов, в простом тёмном кимоно, он казался совсем не воином - скорее поэтом, задумавшим грустные стихи. Плечи его были опущены, спина ссутулена - так не стоял полководец, победивший врага.

Виктор подошёл, остановился в нескольких шагах.

- Вы звали, господин?

Акэти обернулся. Лицо его было серым, глаза красными - то ли от ветра, то ли от слёз.

- Звал. - Он усмехнулся - криво, горько. - Спасибо, что пришли. Думал, не придёте.

- Почему?

- Потому что я не звал вас никогда. А тут вдруг... Ночью, в такой холод... Вы могли просто не прийти.

- Но я пришёл.

- Да. - Акэти кивнул. - Пришли. Спасибо.

Он замолчал. Смотрел на воду.

- Что-то случилось? - тихо спросил Виктор.

Акэти долго молчал. Ветер выл, снег летел в лицо.

- Вчера я получил письмо из дома, - сказал он наконец. Голос его был спокоен, но в нём чувствовалась такая боль, что Виктору стало не по себе. - Мать... мать умерла.

Виктор замер.

- Как?

- Её убили. - Акэти сглотнул. - Люди Хатано. Те, что остались на свободе. Те, кого мы не нашли. Они пришли ночью, ворвались в дом, убили её и двух служанок. Старую служанку, которая нянчила меня с детства. И ещё одну, молодую, дочку повара.

Тишина. Только ветер свистел над рекой.

- Мне очень жаль, - сказал Виктор. - Я... я не знал.

- Знали. - Акэти посмотрел на него. В глазах его горела такая боль, что Виктор отшатнулся. - Вы знали. Вы всё знаете, Кинро. Вы знали, что так будет.

Виктор молчал. Что он мог сказать?

- Я знал, когда посылал её в замок, - продолжал Акэти. - Знал, что Хатано казнят. Знал, что его люди будут мстить. Знал... но надеялся, что пронесёт. Глупо, да?

- Не глупо.

- Глупо. - Акэти усмехнулся. - Глупо надеяться, когда идёшь против судьбы. А вы знали точно. Вы знали всё с самого начала.

- Знал.

- И молчали.

- Молчал.

- Почему?

Виктор долго молчал. Собирался с мыслями.

- Потому что не мог сказать. Если бы я сказал вам тогда, в лагере, вы бы не поверили. Или поверили, но ничего бы не изменили. А может, изменили бы, и тогда умерло бы ещё больше людей.

- Вы не знаете.

- Не знаю. - Виктор кивнул. - Я ничего не знаю наверняка. Я знаю только то, что написано в книгах. А книги... книги иногда врут.

Акэти посмотрел на него долго, потом отвернулся к реке.

- Расскажите мне, - сказал он тихо. - Расскажите всё, что знаете. Про меня. Про будущее. Я хочу знать.

Виктор подошёл к перилам, встал рядом.

Снег падал на них, таял на плечах, на головах. Река текла внизу чёрная, холодная.

- Что вы хотите знать? - спросил он.

- Всё. - Акэти повернулся к нему. - Как я умру? Когда? За что?

Виктор помолчал. Слова давались тяжело.

- Вы умрёте через семь лет, - сказал он. - В битве при Ямадзаки. Вас убьют крестьяне. Простые крестьяне с копьями.

Акэти побледнел.

- Меня? Убьют крестьяне?

- Да. После того как вы... после того как вы убьёте Нобунагу.

Тишина стала оглушительной.

- Что? - переспросил Акэти. - Вы... вы с ума сошли?

- Нет. Я говорю правду. Через семь лет, в храме Хонно-дзи, вы окружите Нобунагу и заставите его совершить сэппуку. А через одиннадцать дней вас настигнут войска Хидэёси. И вы погибнете в битве при Ямадзаки. Вашу голову выставят на всеобщее обозрение в Киото. Её будут носить по улицам, чтобы все видели, что стало с предателем.

Акэти слушал, не перебивая. Лицо его было белым, как снег.

- Зачем? - спросил он наконец. - Зачем мне это делать?

- Я не знаю. В книгах пишут по-разному. Одни говорят - личная обида. Нобунага якобы оскорбил вас, унизил перед другими. Говорят, он отобрал у вас землю, отдал другому. Другие - что вы действовали по приказу свыше, может быть, от императора. Третьи - что вы просто сошли с ума. Никто не знает точно. Может, и вы сами не будете знать.

- А вы? - Акэти посмотрел ему в глаза. - Что вы думаете?

Виктор задумался.

- Я думаю, что это всё вместе. И обида, и приказ, и безумие. Вы не один такой. История знает много предателей. У каждого своя правда. Каждый считает, что поступает правильно.

- И вы верите, что я способен на это?

- Не знаю. - Виктор покачал головой. - Сейчас - нет. Сейчас вы кажетесь мне честным человеком, верным слугой. Но люди меняются. Семь лет - большой срок. Много может случиться.

Акэти долго молчал. Смотрел на реку, на снег, на тёмное небо.

- Если это правда, - сказал он наконец, - зачем вы мне говорите? Чтобы я изменил будущее?

- Может быть.

- Или чтобы снять груз со своей души?

Виктор усмехнулся.

- Тоже верно. Знание - тяжёлый груз, господин Акэти. Я ношу его уже полгода. И каждый день он давит на меня всё сильнее. Я знаю, кто умрёт, кто предаст, кто победит. И ничего не могу изменить.

- И вы решили разделить его со мной?

- Да.

Акэти кивнул.

- Что ж, спасибо. - В голосе его не было благодарности. Только горечь. - Теперь я знаю, что меня ждёт. Предательство, смерть, позор. Моё имя проклянут. Мои дети будут скрывать своё происхождение.

- Вы можете всё изменить.

- Могу? - Акэти усмехнулся. - Вы сами сказали - люди не меняются. Семь лет - большой срок. Может, я уже сейчас иду к этому, сам не зная. Может, каждое моё слово, каждый шаг приближает меня к тому дню.

- Не знаю. - Виктор пожал плечами. - Я не пророк. Я просто человек, который читал книги.

- Из будущего?

- Из будущего.

Акэти посмотрел на него долго, потом кивнул.

- Верю. - Он вздохнул. - Почему-то верю. Может, потому что вы сами верите в то, что говорите. Может, потому что от вас пахнет правдой.

Они помолчали.

- Знаете, Кинро, - сказал Акэти. - Я всегда чувствовал, что вы не такой, как все. Что вы знаете что-то, чего не знаем мы. Но чтобы такое...

- Простите.

- За что?

- За то, что не сказал раньше. За то, что молчал, когда ваша мать...

- Хватит. - Акэти поднял руку. - Если бы вы сказали раньше, я бы не поверил. Или поверил, но ничего бы не изменил. Вы правы - будущее не так просто изменить. Слишком много нитей, слишком много людей.

- Вы не злитесь?

- Злюсь. - Акэти усмехнулся. - Очень. Но не на вас. На судьбу. На Нобунагу. На себя. На того, кем я стану через семь лет.

- Вы можете не стать.

- Могу. - Акэти кивнул. - И, наверное, попробую. Но знаете... теперь, когда я знаю, что меня ждёт, я буду всё время думать об этом. Каждое слово Нобунаги, каждый взгляд, каждое унижение будет казаться мне знаком. Я буду искать подтверждение.

- Это тяжело.

- Тяжело. - Акэти усмехнулся. - Но вы тоже это несёте. И как-то живёте.

- Живу.

- Значит, и я смогу.

Они стояли на мосту, и снег падал на них.

- Кинро, - сказал Акэти после долгого молчания. - А что ещё вы знаете? Про войну? Про Нобунагу? Про Японию?

- Много.

- Расскажете?

- Не всё сразу.

- Почему?

- Потому что знать слишком много - опасно. Для вас. Для меня. Для всех.

- Вы уже сказали мне самое страшное. Что может быть опаснее?

- Правда, - ответил Виктор. - Правда опаснее всего. Но если хотите...

- Хочу.

Виктор помолчал, собираясь с мыслями.

- Через год Нобунага начнёт строить новый замок. Адзути. Он станет его резиденцией. Там будет библиотека, золото, башни. Нобунага будет жить там и править. Говорят, замок будет самым красивым в Японии.

- А я?

- Вы будете воевать на западе. Против клана Мори. Долго, тяжело, без особых побед. Вы будете брать замки, терять людей, но не сможете победить окончательно.

- И в конце концов предам.

- Да.

Акэти помолчал.

- А Хидэёси? Что с ним?

- Хидэёси станет великим. После смерти Нобунаги он объединит Японию. Станет правителем. Построит замок Осака. Запретит крестьянам носить мечи.

- Обезьяна? - Акэти удивился. - Этот маленький, кривой...

- Да. Он самый. Он умнее, чем кажется.

- А Токугава1?

- Токугава переживёт всех. Он станет сёгуном. Его род будет править Японией двести пятьдесят лет. Мир настанет, но какой ценой...

Акэти покачал головой.

- Странно. Обезьяна - правитель. Тихий Токугава - сёгун. А я - предатель, чьё имя проклянут.

- История несправедлива.

- История - это то, что пишут победители.

Виктор кивнул.

- Именно.

- Кинро, - сказал Акэти после паузы. - А что будет с Нобунагой? После того, как я... после того, как всё случится?

- Его убьют. Вы убьёте. А потом Хидэёси отомстит за него. И станет правителем.

- А его дети?

- Тоже умрут. Почти все. Война не щадит никого.

Акэти долго молчал.

- Значит, я убью не только его, но и его род?

- Да.

- И за это меня проклянут.

- Да.

- И правильно сделают.

Виктор посмотрел на него.

- Вы ещё не сделали этого.

- Но сделаю. - Акэти усмехнулся. - Теперь я знаю. И ничего не могу изменить.

- Можете.

- Не знаю. - Акэти покачал головой. - Не знаю, Кинро. Слишком много всего. Слишком тяжело.

Они помолчали.

- Знаете, - сказал Акэти. - Я всегда думал, что умру в бою. Красиво, с мечом в руках, защищая своего господина. А теперь... теперь я знаю, что умру от рук крестьян. Как собака.

- Вы можете изменить это.

- Могу. - Акэти кивнул. - Но тогда умрёт кто-то другой. Так всегда.

- Так всегда, - согласился Виктор.

Они стояли на мосту уже больше часа.

Снег не прекращался. Ветер дул сильнее. Виктор замёрз, но не уходил.

- Кинро, - сказал Акэти. - Спасибо.

- За что?

- За правду. За то, что сказали. За то, что не побоялись.

- Я боялся.

- И всё равно сказали.

Виктор кивнул.

- Устал бояться.

Акэти усмехнулся.

- Понимаю.

Он повернулся и пошёл прочь.

- Господин Акэти! - окликнул Виктор.

Акэти обернулся.

- Что?

- Я... я правда соболезную. Насчёт матери. И... я надеюсь, вы сможете всё изменить.

Акэти посмотрел на него долгим взглядом.

- Знаю. - Он кивнул. - Спасибо, Кинро.

И ушёл в темноту.

Виктор вернулся в комнату поздно.

Горо уже был там, сидел у очага, грел руки. Перед ним стояла фляга с саке - наполовину пустая.

- Где был? - спросил Горо.

- Гулял.

- По такому холоду?

- Надо было.

Горо посмотрел на него долгим взглядом.

- Ты чего такой? Как будто призрака встретил.

- Вроде того.

Горо хмыкнул.

- Расскажешь?

Виктор помолчал. Сел рядом, протянул руки к огню.

- Встретился с Акэти.

- С Акэти? Зачем?

- Его мать убили. Люди Хатано.

Горо присвистнул.

- Вот оно что. Теперь понятно, почему он такой хмурый ходил. Я его видел в городе вчера - сам не свой.

- Я ему рассказал.

- Что рассказал?

- Всё. Про будущее. Про то, что он сделает.

Горо замер. Даже саке перестал пить.

- Ты что? Зачем?

- Устал молчать.

- И что он?

- Не знаю. - Виктор покачал головой. - Сказал, что подумает. Сказал, спасибо.

- Спасибо? За такое?

- За правду.

Горо долго молчал. Потом налил саке в две чашки, одну подвинул Виктору.

- Пей.

Виктор выпил. Саке обожгло горло, разлилось теплом.

- Ты рисковал, Кинро, - сказал Горо. - Если он расскажет Нобунаге...

- Не расскажет.

- Откуда знаешь?

- Знаю. Он не такой.

- Люди разные бывают, Кинро. Особенно когда им такое скажешь.

- Не расскажет, - повторил Виктор.

Горо хмыкнул.

- У тебя всё - знаю.

- Потому и жив пока.

Они помолчали. Огонь в очаге потрескивал, тени плясали на стенах.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты не боишься, что с тобой будет?

- А что со мной будет?

- Не знаю. Я про тебя ничего не знаю. В книгах про тебя нет.

- И хорошо. - Горо усмехнулся. - Не знать - легче.

- Правда?

- Правда. Я вот не знаю, что завтра будет, и живу спокойно. А ты знаешь и мучаешься. Кому лучше?

- Не знаю.

- Мне. - Горо улыбнулся. - Мне точно лучше.

Виктор улыбнулся.

- Ты мудрый, Горо.

- Я крестьянин.

- Это одно и то же.

Горо засмеялся.

- Ладно, спать давай. Завтра в Киёсу едем. Хару ждёт.

- Хару, - повторил Виктор.

Он лёг, закрыл глаза.

Перед глазами стоял Акэти на мосту. Снег. Ветер. Боль в глазах.

Я сказал ему. Я снял с себя часть груза.

Но легче не стало.

Утром пришло письмо от Хару.

«Кинро. Снег всё идёт. Замок стал совсем белым. Горо говорит, что в Киото теплее, а я не верю. Здесь холодно без тебя. Возвращайся. Хару»

Виктор перечитал три раза. Потом ещё раз. Потом спрятал за пазуху.

- От Хару? - спросил Горо, заглядывая через плечо.

- Да.

- Что пишет?

- Скучает.

- Поедем?

- Поедем.

Они собрали вещи и выехали в Киёсу.

Дорога заняла два дня.

Снег, ветер, холод. Лошади еле шли, проваливаясь в сугробы. Горо шагал рядом, ворчал, ругался, но шёл.

- Замёрз, - сказал он на второй день. - Совсем замёрз.

- Терпи.

- Терплю.

- Скоро будем.

- Ты вчера то же говорил.

- Сегодня правда скоро.

- Опять врёшь?

- Не вру.

Горо вздохнул и пошёл дальше.

К вечеру показались стены Киёсу.

Виктор пришпорил коня.

Хару ждала у ворот.

Увидев его, побежала навстречу, прямо по снегу, не разбирая дороги.

- Кинро!

Он спрыгнул с коня, поймал её в объятия.

- Я вернулся.

- Я знала. - Она прижалась к нему. - Я знала, что вернёшься.

Они стояли, обнявшись, и снег падал на них.

Горо подошёл, кашлянул.

- Ладно, вы тут... а я пойду. В конюшню. Коня отведу.

Он увёл лошадей.

Виктор и Хару пошли в дом.

В комнате было тепло.

Очаг горел, чайник кипел, пахло травами и домом. На столе стояла еда - рис, рыба, соленья. Хару всё приготовила.

Она налила чай, села напротив.

- Рассказывай.

- Что рассказывать?

- Всё. Как там было? Страшно?

- Страшно.

- Ты жив - и хорошо.

- Да.

Она смотрела на него долгим взглядом.

- Ты какой-то другой, - сказала она. - Не такой, как уезжал.

- Устал.

- Не только. - Она покачала голвовй. - Ты другой. Глаза другие.

Виктор помолчал.

- Я встретил там Акэти. Поговорил с ним.

- О чём?

- О жизни. О будущем.

Хару кивнула. Не стала спрашивать дальше.

- Ты мне расскажешь? Когда-нибудь?

- Расскажу.

- Хорошо.

Она взяла его за руку.

- Ты дома, Кинро. Всё остальное подождёт.

- Подождёт, - согласился он.

Они сидели у огня и молчали.

Хорошо было молчать.

Ночью ему снова приснился сон.

Акэти стоял на мосту. Теперь он улыбался.

- Спасибо, Кинро, - сказал он.

- За что?

- За правду. Я теперь знаю, что делать.

- И что?

- Жить. Просто жить. Каждый день. А там будь что будет.

Он исчез.

Виктор проснулся.

В комнате было темно. Хару спала рядом, тихо дыша.

За окном падал снег.

Жить, - подумал Виктор. - Просто жить.

Он закрыл глаза.

Пояснительная записка: Токугава Иэясу — тот, кто переживёт всех

Для читателей, которые ещё не знакомы с этим персонажем

Кто такой Токугава Иэясу?

В 1575 году, когда происходит действие нашей книги, Токугава Иэясу — один из самых влиятельных полководцев Японии, верный союзник Нобунаги. Ему 32 года. Он не кричит о себе, не лезет вперёд, не ищет славы — но именно в этом его сила.

Читатель ещё не встречал его в нашем романе, и это не случайно. Токугава — человек, который умеет ждать. Пока Нобунага гремит на всю страну, пока Хидэёси лезет из кожи вон, чтобы стать великим, Токугава тихо сидит в своей провинции, копит силы и ждёт своего часа.

И он дождётся.

Почему о нём важно знать

После смерти Нобунаги (1582) и Хидэёси (1598) Токугава станет тем, кто объединит Японию окончательно. В 1603 году он получит титул сёгуна и основает династию, которая будет править страной 250 лет — до самого XIX века.

Это он построит замок Эдо (современный Токио). Это он запретит христианство и закроет Японию от внешнего мира. Это его потомки будут править, когда в Америке ещё только начнётся война за независимость.

Самый интересный парадокс: Нобунага был гением, Хидэёси — титаном, но именно тихий, осторожный, неяркий Токугава оказался умнее всех. Он просто дал другим перегореть и подождал.

Когда мы его увидим?

Токугава обязательно появится в следующих главах. Он приедет в замок Адзути, встретится с Виктором, и наш герой, знающий будущее, поймёт: вот он, человек, который переживёт всех.

А пока — просто запомните это имя. Токугава Иэясу.

Глава 17. Снег и обещания

Пятнадцатый день первой луны, четвёртого года Тэнсё. 14 февраля 1576 года, вечер Замок Киёсу, провинция Овари

Снег в тот год шёл не переставая.

Виктор стоял у окна и смотрел, как белые хлопья падают на замковые стены, на крыши, на замёрзший пруд в саду. Было тихо. Так тихо, что казалось - весь мир замер в ожидании чего-то важного. Даже ветер стих, даже птицы не кричали. Только снег - бесшумный, бесконечный, завораживающий.

Прошла неделя с тех пор, как он вернулся из Киото. Неделя тишины, покоя и странного, непривычного счастья. Никто не звал на войну. Никто не требовал советов. Даже Нобунага молчал - видно, был занят своими делами в новой резиденции, которую уже начали строить на берегу озера Бива.

Хару вошла бесшумно, поставила на столик чай. Она всегда двигалась так, будто боялась потревожить тишину.

- О чём задумался?

- О снеге.

- О снеге?

- Да. - Он обернулся. - Смотри, как красиво. Там, откуда я пришёл, тоже был снег. Но там он другой.

- Другой?

- Там он грязный. Быстро тает. Люди топчут его, а здесь... чистый. Как будто мир заново родился.

Она подошла, встала рядом. Их плечи соприкоснулись.

- Ты скучаешь по тому месту?

- Раньше скучал. - Он помолчал. - А теперь нет.

- Почему?

- Потому что здесь есть ты.

Она покраснела, отвернулась. Даже после стольких месяцев вместе она всё ещё смущалась, когда он говорил такие вещи.

- Ты всегда так говоришь...

- Правду?

- Слишком красиво. Так не бывает.

- Бывает. - Он взял её за руку. - Вот же ты. Рядом. Значит, бывает.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

- Расскажи мне о том месте, - попросила она тихо. - Откуда ты пришёл.

Виктор задумался.

- Там всё по-другому. Люди живут в больших домах из камня. Ездят на машинах - это такие повозки, которые двигаются сами, без лошадей. Летают по небу на железных птицах.

- Железных птицах? - Хару подняла на него глаза. - Ты шутишь?

- Нет. Я серьёзно.

Она покачала головой.

- Странный у тебя дом. Не хотела бы я там оказаться.

- А я рад, что оказался здесь.

- Правда?

- Правда.

Вечером пришёл Горо.

С порога, не раздеваясь, весь в снегу:

- Кинро! Ты слышал? Нобунага новый замок строит! Адзути! Говорят, там башни до неба, золото на стенах, озёра вокруг! А внутри - библиотеки, сады, даже зверинец!

- Слышал.

- И мы туда поедем?

- Поедем.

- И Хару?

- И Хару.

Горо довольно ухмыльнулся, стряхивая снег с плеч.

- Хорошо. Семья должна быть вместе.

Виктор посмотрел на него.

- Ты опять про семью?

- А что? - Горо пожал плечами. - Ты, Хару, я. Кто ж ещё? Вы теперь скоро муж и жена, я друг. Самая настоящая семья.

- А ты свою семью когда-нибудь заведёшь?

Горо задумался. Подошёл к очагу, протянул руки к огню.

- Не знаю. Сначала вас пристрою, потом себя. Вон, Хару какая хорошая - её беречь надо. А ты без меня пропадёшь.

- Ты как отец родной.

- Я крестьянин. - Горо усмехнулся. - Мы за всех отвечаем. У нас так заведено.

Он ушёл, оставив после себя лужу талой воды у порога.

Хару смотрела ему вслед.

- Хороший он.

- Хороший.

- Друг.

- Да.

Она взяла его за руку.

- Кинро...

- Что?

- Я... я хотела спросить.

- Спрашивай.

Она помолчала, собираясь с духом. Пальцы её дрожали.

- Ты останешься? Здесь? Со мной?

Виктор удивился.

- А куда я денусь?

- Не знаю. - Она опустила глаза. - Ты всё время уезжаешь. На войну, в Киото, ещё куда-то. А я жду. И боюсь, что однажды не дождусь.

Он взял её лицо в ладони. Кожа её была тёплой, мягкой.

- Послушай меня. Я никуда не денусь. Я вернусь всегда. Слышишь? Всегда.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она прижалась к нему.

- Я люблю тебя, Кинро.

- Я тоже тебя люблю, Хару.

Ночью он не спал.

Лежал, смотрел в потолок, думал. Рядом тихо дышала Хару. За окном падал снег.

Я люблю её, - думал он. - Впервые за много лет. По-настоящему.

А что дальше?

Он вспомнил ту, другую жизнь. Там, откуда пришёл. Далеко. Ту женщину, которая была когда-то рядом. Она казалась теперь далёкой, чужой, почти нереальной. Словно не с ним было, а с каким-то другим человеком, которого он когда-то знал. Имя её он ещё помнил, но лицо уже начинало расплываться.

Здесь моя жизнь. Здесь мой дом. Здесь моя женщина.

Чего я жду?

Он повернулся на бок, посмотрел на Хару. Она спала, подложив ладони под щёку, как ребёнок. Такая беззащитная, такая родная.

Завтра, - решил он. - Завтра скажу.

Утром он проснулся раньше неё.

Лежал, слушал её дыхание, смотрел, как свет медленно заполняет комнату. Снегопад кончился, небо было чистым, голубым.

Хару открыла глаза.

- Ты не спишь?

- Не сплю.

- Долго?

- Давно.

- Смотрел на меня?

- Смотрел.

Она улыбнулась.

- Странный ты.

- Знаю.

Она села, потянулась.

- Завтракать будешь?

- Буду. Но сначала...

Он встал, подошёл к сундуку, достал маленький свёрток.

- Это тебе.

Хару удивилась. Развернула ткань - внутри лежала деревянная заколка для волос, простая, но аккуратная, с вырезанным на конце цветком сакуры.

- Ты... ты сделал это?

- Горо научил. - Он усмехнулся. - Неделю строгал. Хотел, чтобы красиво было. Думал, вдруг пригодится.

Она смотрела на заколку, и глаза её наполнялись слезами.

- Хару? - встревожился он. - Не нравится?

- Нравится. - Она подняла на него глаза. - Очень нравится. Ты сам... сам сделал... для меня...

- Для тебя.

- Я хочу, чтобы мы были вместе, - сказал Виктор. - Всегда. Не знаю, как правильно... но ты мне нужна. Если ты согласна.

Она долго молчала. Смотрела на заколку, потом на него. В глазах её блестели слёзы, но она улыбалась.

- Ты знаешь, - сказала она тихо, - у нас в Японии не принято так говорить. Обычно сначала договариваются родители, потом сваты, потом...

- У тебя нет родителей.

- Нет.

- И сватов у нас нет.

- Нет.

- Только ты и я.

- Только мы.

Она помолчала.

- В Японии говорят, что женщина должна быть покорной, тихой, ждать, когда её выберут. Но я... я не хочу ждать. Я хочу быть с тобой.

- Я тоже.

- Тогда... - Она взяла его руку. - Тогда я согласна.

- Правда?

- Правда.

Он обнял её.

- Спасибо.

- За что?

- За то, что есть.

Весь день они ходили сами не свои.

Хару то смеялась без причины, то замирала, глядя в одну точку. Виктор поймал себя на том, что уже в десятый раз переставляет свитки на полке, не понимая, что делает. Он пытался читать, но буквы расплывались перед глазами.

- Кинро, - сказала Хару. - А как мы скажем Горо?

- А никак. Он сам всё узнает.

- Как?

- Увидишь.

Горо прибежал через час. Влетел, как всегда, без стука.

- Что я слышу?! - заорал он с порога. - Вы женитесь?!

- Да, - ответил Виктор.

Горо замер. Потом расплылся в улыбке.

- Ну наконец-то! А то я уж думал, вы никогда не решитесь. Я тут уже третью неделю гадаю - скажет, не скажет?

- Ты знал?

- Я всё знаю. - Горо усмехнулся. - Я крестьянин. Мы про любовь всё понимаем. У нас в деревне каждая баба за версту чует, кто на ком женится.

Он подошёл к Хару, поклонился низко, по-настоящему.

- Поздравляю, госпожа.

- Спасибо, Горо.

- Ты его береги. - Горо кивнул на Виктора. - Он у нас странный, но хороший. Другого такого нет.

- Буду.

- И ты, Кинро, её береги. А то я...

- Что ты?

- Ничего. - Горо махнул рукой. - Ладно, пойду, обрадую всех. Скажу, что у нас свадьба!

- Не всем, - остановил его Виктор. - Только тем, кому надо.

- Это кому?

- Нобунаге. Хидэёси. Ещё паре человек.

- А остальным?

- Остальным потом.

Горо кивнул и убежал.

Хару посмотрела на Виктора.

- У нас будет свадьба?

- Будет.

- Какая?

- Не знаю. - Он улыбнулся. - Какая захочешь.

- Я хочу тихую. Только свои.

- Хорошо.

- И чтобы Горо был.

- Обязательно.

- И чтобы снег.

- Будет снег.

Она улыбнулась.

На следующий день пришёл ответ от Нобунаги.

Гонец прискакал под вечер, вручил свиток и сразу уехал - видно, торопился обратно.

Виктор развернул. Почерк был торопливый, но твёрдый:

«Кинро. Слышал, ты женишься. Поздравляю. Женщина у тебя хорошая, я помню. Береги её. Весной жду в Адзути. Покажешь новый замок. Нобунага».

Виктор перечитал два раза.

- От кого? - спросила Хару.

- От Нобунаги. Поздравляет.

- Он знает?

- Он всё знает.

Хару улыбнулась.

- Какой он?

- Разный. Но сейчас - добрый.

- Добрый Нобунага? Бывает?

- Редко. Но бывает.

Она засмеялась.

- Я люблю тебя, Кинро.

- Я тоже тебя люблю, Хару.

Свадьбу назначили на двадцатый день первой луны (19 февраля 1576 года).

Хару хлопотала, готовила приданое - хотя какое приданое у сироты? Несколько кимоно, которые она сшила сама, старый сундук матери, фамильная безделушка - маленькая деревянная фигурка бодхисаттвы Каннон.

- Это от матери, - сказала она, показывая фигурку. - Она всегда говорила, что она хранит семью.

- Будет хранить и нашу.

- Думаешь?

- Уверен.

Она поставила фигурку в угол, где обычно сидела за шитьём.

- Теперь она будет здесь.

Виктор смотрел на неё и думал, как ему повезло.

Каждый день она находила новые мелочи, которые нужно было сделать. Перебрать одежду, заштопать то, что порвалось, приготовить угощение для гостей. Она была счастлива этой суетой.

- Ты не устала? - спросил он однажды.

- Нет. - Она улыбнулась. - Это приятная усталость. Когда знаешь, что всё это - для своего дома.

- Для нашего дома.

- Да. - Она кивнула. - Для нашего.

За день до свадьбы пришёл Горо с большим свёртком.

- Это тебе, - сказал он Хару. - Свадебный подарок.

Она развернула. В свёртке оказалось кимоно - не новое, но очень красивое, из тяжёлого шёлка, с вышитыми журавлями.

- Горо! - ахнула она. - Где ты взял?

- Не важно. - Горо смутился. - Носи на здоровье.

- Но это же дорого!

- А ты дороже. - Он отвернулся. - Ты теперь наша. Семья.

Хару заплакала.

- Ты чего? - испугался Горо.

- Ничего. - Она улыбнулась сквозь слёзы. - Я просто... я никогда не думала, что у меня снова будет семья. После смерти родителей я думала, что останусь одна навсегда.

- Будет, - буркнул Горо. - Теперь будет. Мы теперь родня. Навсегда.

Он быстро вышел, чтобы не показывать слёз.

Виктор смотрел ему вслед.

- Хороший он, - сказала Хару.

- Хороший.

- Ты знаешь, - она помолчала, - у меня ведь никого не осталось. Совсем. А теперь есть ты, есть Горо. Как будто боги услышали мои молитвы.

- Услышали.

- Или ты.

- Я не бог.

- Для меня - да.

Свадьбу сыграли в маленьком храме за городом.

Утром выпал свежий снег - пушистый, чистый, как в той самой мечте Хару. Они поехали на лошадях через заснеженные поля. Горо был свидетелем. Ещё несколько человек из замка - те, кому Виктор доверял: повар с кухни, который всегда подкармливал Горо, старый лекарь, лечивший его после отравления, двое стражников из отряда Горо.

Храм был маленький, деревянный, с потемневшими от времени стенами. Священник - старенький, добрый, с глазами, полными света. Он встретил их у ворот, благословил.

- Редко теперь молодые в храм приходят, - сказал он. - Всё больше дома женятся, по-быстрому. А вы приехали. Хорошо.

Хару была в белом - том самом кимоно, что подарил Горо. Простое, но такое красивое, что у Виктора перехватило дыхание. Волосы её были убраны в сложную причёску, а в них - та самая деревянная заколка, которую он сделал.

- Красивая, - сказал Горо.

- Очень.

- Любишь?

- Люблю.

- Тогда живите.

Священник прочитал молитвы, благословил их перед алтарём. Потом они выпили саке - три глотка, три раза, скрепляя союз. Хару пила маленькими глотками, осторожно, стараясь не пролить ни капли.

Горо стоял рядом, серьёзный, как никогда.

После церемонии они сидели в маленьком домике при храме, пили саке, ели простую еду. Снег падал за окном.

- Ну, - сказал Горо, поднимая чашку. - За молодых!

- За молодых! - подхватили остальные.

Виктор смотрел на Хару и думал, что счастливее не был никогда.

Вечером они остались вдвоём.

Хару сидела у окна, смотрела на снег. Кимоно она уже сняла, надела простое домашнее платье. Волосы распустила - Виктор впервые видел её такой. Они лежали на плечах тёмной волной, блестели в свете свечей.

- Красивая, - сказал он.

- Ты уже говорил.

- Мало.

Она улыбнулась.

- Кинро, - сказала она тихо.

- Что?

- Я так счастлива. Боюсь даже.

- Чего боишься?

- Что это сон. Что проснусь, и ничего не будет. Что ты уедешь, и я останусь одна.

Он подошёл, обнял её.

- Не бойся. Это не сон. Я здесь. Я рядом. Навсегда.

- Навсегда?

- Навсегда.

Она прижалась к нему.

- Я верю.

Ночью ему снова приснился сон.

Он стоял на Красной площади. Люди в шубах спешили мимо. Старушка с авоськой стояла на том же месте, где и в прошлый раз.

- Ну что, женился? - спросила она.

- Женился.

- Хорошая?

- Хорошая.

- Счастлив?

- Счастлив.

- Тогда живи. - Она улыбнулась беззубым ртом. - Не оглядывайся. Там, позади, ничего нет.

- А та женщина?

- Какая?

Виктор задумался. Имя ускользало, таяло, как снег на ладони.

- Не помню, - сказал он.

- Вот и правильно. Иди.

Он пошёл.

Проснулся от того, что Хару гладила его по голове.

- Кинро, - шептала она. - Ты улыбался во сне.

- Хороший сон приснился.

- Расскажешь?

- Потом.

- Когда?

- Когда-нибудь.

Она улыбнулась и прижалась к нему.

За окном падал снег.

Утром пришло письмо от Хидэёси.

Короткое, тёплое, с огромными иероглифами - видно, писал сам, не доверяя писцам:

«Кинро! Поздравляю! Баба - дело хорошее. Я вот тоже всё собираюсь, да всё некогда. Приезжайте в гости, покажу свои земли. Хидэёси».

Виктор прочитал вслух. Хару засмеялась.

- Какой он смешной.

- Он хороший. Один из лучших.

- Ты его любишь?

- Уважаю. И люблю. Он меня спас.

- От чего?

- От самого себя.

Хару кивнула, не спрашивая больше.

- А ты ему расскажешь? О нас?

- Уже знает. Видишь, письмо прислал.

- Правда. - Она улыбнулась. - Как много людей радуются за нас.

- Ты этого не ждала?

- Не ждала. - Она покачала головой. - Я думала, что никому не буду нужна. Что так и проживу одна, в тени, никому не заметная.

- А теперь?

- А теперь... - она посмотрела на него. - А теперь у меня есть ты. Есть Горо. Есть дом. Есть будущее.

- Всё только начинается.

- Я знаю.

Первая неделя семейной жизни пролетела как один день.

Они вставали вместе, завтракали вместе, гуляли по замку, смотрели на снег. Горо заходил каждый вечер - пил чай, рассказывал новости, ворчал на службу.

- Скучно мне без вас, - сказал он однажды. - Вы тут счастливые, а я один.

- Ты не один, - ответила Хару. - Ты с нами.

- Это да. - Горо усмехнулся. - Но спать одному холодно.

- Найди себе кого-нибудь, - посоветовал Виктор.

- Кого? - Горо вздохнул. - Я же крестьянин. Кому я нужен?

- Хорошей девушке - нужен.

Горо задумался.

- Может, и нужен. Да где ж её взять, хорошую-то?

- В Киото много девушек.

- В Киото дорого.

- Горо, - сказала Хару. - Ты хороший человек. Добрая душа. Такие не остаются одни.

- Думаешь?

- Знаю.

Горо смутился и быстро ушёл.

Хару посмотрела на Виктора.

- Он найдёт?

- Найдёт. Всё будет хорошо.

- Откуда знаешь?

- Знаю.

В конце месяца пришло ещё одно письмо. Уже от Нобунаги.

«Кинро. Стройка идёт. Замок будет великим. Приезжай весной. Посмотришь. Нобунага».

- Поедем? - спросила Хару.

- Поедем.

- Там красиво?

- Говорят, очень.

- А мы там будем жить?

- Наверное.

- Вместе?

- Вместе.

Она улыбнулась.

- Хорошо.

- Ты не боишься? - спросил Виктор.

- Чего?

- Нового замка. Нового места. Новой жизни.

- Нет. - Она покачала головой. - Я боюсь только одного - потерять тебя. А остальное... остальное не важно.

- Не потеряешь.

- Обещаешь?

- Обещаю.

В последний день месяца они стояли на стене замка и смотрели на запад.

Солнце садилось за горы, окрашивая снег в розовый цвет. Небо было чистым, прозрачным, бесконечным.

- Красиво, - сказала Хару.

- Да.

- Спасибо тебе.

- За что?

- За то, что есть.

Виктор обнял её.

- Это тебе спасибо.

- За что?

- За то, что согласилась.

Она засмеялась.

- Глупый.

- Знаю.

Они стояли и смотрели на закат.

- Кинро, - сказала Хару. - А что будет дальше?

- Не знаю. - Он помолчал. - Война. Новый замок. Новые битвы. Но теперь это всё будет не страшно.

- Почему?

- Потому что ты со мной.

Она прижалась к нему.

- Всегда.

- Всегда.

Впереди была весна.

Новый замок. Новая жизнь.

Вместе.

Глава 18. Дорога на Адзути

Пятый день третьей луны, четвёртого года Тэнсё. 4 апреля 1576 года, утро Замок Киёсу, провинция Овари

Весна пришла в Киёсу неожиданно быстро.

Ещё вчера лежал снег, а сегодня уже вовсю таяло. С крыш капало, ручьи бежали по дорогам, в саду набухали почки. Воздух пах свежестью, землёй и чем-то ещё - может, надеждой. Или просто жизнью, которая просыпалась после долгой зимы.

Виктор стоял у окна и смотрел, как Хару собирает вещи. Она хлопотала по комнате, складывала кимоно, перебирала свитки, упаковывала посуду. Всё делала быстро, ловко, с какой-то особенной радостью, которая светилась в каждом её движении. Даже со спины было видно, как она счастлива.

- Ты как птица, - сказал он.

- Какая?

- Которая собирается в дорогу. Всё время в движении, никак не успокоишься.

Она улыбнулась, поправляя стопку одежды.

- Я никогда не уезжала далеко. Только в Киото, когда маленькая была, с отцом. А теперь - новый замок! Новое место! Новые люди!

- Адзути.

- Адзути, - повторила она, словно пробуя слово на вкус. - Красивое имя.

- Говорят, очень красивый замок. Самый красивый в Японии.

- Ты там был?

- Нет. Только читал.

- В своих книгах?

- Да.

Она подошла, заглянула ему в глаза.

- Ты знаешь, что там будет?

- Знаю.

- И молчишь?

- Расскажу, когда приедем. Не хочу портить сюрприз.

Она кивнула и вернулась к сборам.

Виктор смотрел на неё и думал о том, что знает. Знает, что Адзути простоит недолго. Знает, что через шесть лет его сожгут. Знает, что Нобунага погибнет, и начнётся новая война. Знает всё.

Но сейчас об этом не хотелось думать.

Сейчас была весна. И она была рядом.

Горо ворвался без стука.

- Кинро! - заорал он с порога. - Там такое!

- Что?

- Люди! Повозки! Лошади! Все готовятся к переезду! Там суматоха, как на базаре в праздник!

- Мы тоже готовимся.

- Я вижу. - Горо оглядел комнату, заваленную вещами, тюками, коробками. - Хару, ты всё это одна тащить собралась?

- Не одна. С вами.

- С нами. - Горо усмехнулся. - Ладно, помогу. Где мой меч?

- Зачем тебе меч?

- А вдруг разбойники? Дорога длинная, леса тёмные, мало ли кто напасть может.

- Какие разбойники, Горо? Там же армия идёт.

- А вдруг? - Горо пожал плечами. - Разбойники тоже люди. Могут и на армию напасть, если дураки. Или если их много.

- Ты просто хочешь меч поносить.

- И это тоже. - Горо ухмыльнулся. - Я теперь стражник. Мне положено. А то хожу как крестьянин какой, без оружия. Непорядок.

Хару засмеялась.

- Горо, ты неисправим.

- Я крестьянин. Мы такие.

Сборы затянулись на три дня.

Казалось бы, чего собирать? Но вещей накопилось много. Кимоно, свитки, посуда, подарки от Нобунаги, деревянная фигурка Каннон, подарок Горо - кимоно с журавлями, заколка, которую сделал Виктор. Всё это нужно было упаковать так, чтобы ничего не разбилось, не порвалось, не потерялось в дороге.

Хару хлопотала с утра до вечера. Она перебирала каждую вещь, каждую тряпочку, каждую безделушку. Что-то заворачивала в мягкую ткань, что-то складывала в сундуки, что-то откладывала, чтобы взять с собой в повозку. Каждое кимоно она сворачивала особым способом, чтобы не помялось. Каждую чашку заворачивала отдельно, чтобы не разбилась.

Виктор пытался помогать, но только мешался.

- Ты лучше иди, - сказала она на второй день. - Погуляй. А то под ногами вертишься, ничего не даёшь сделать.

- Я помогаю.

- Ты мешаешь. Вот, видишь? - она показала на стопку кимоно, которую он нечаянно смахнул на пол. - Теперь перестирывать придётся.

- Я постираю.

- Ты? - она посмотрела на него с сомнением. - Ты хоть раз в жизни стирал?

- Ну... в общем... не припомню.

- Вот именно. Иди уже.

Горо, сидевший в углу и с интересом наблюдавший за этой сценой, засмеялся.

- Слушай жену, Кинро. Она знает. Бабы в этих делах лучше разбираются.

Виктор вздохнул и пошёл гулять по замку.

Замок было не узнать.

Везде суета, беготня, крики. Люди таскали тюки, сундуки, мебель. Кто-то грузил повозки, кто-то ссорился из-за места, кто-то просто стоял и смотрел на этот хаос, разводя руками.

По двору сновали слуги, стражники, чиновники. Лошади ржали, телеги скрипели, начальники отдавали приказы, подчинённые их не слушали. Всё перемешалось в один огромный муравейник.

В одном углу грузили мешки с рисом, в другом - связки оружия, в третьем - какие-то сундуки, из которых торчали свитки. Женщины тащили утварь, дети бегали между ног, собаки лаяли на лошадей.

- Кинро! - окликнул его знакомый голос.

Он обернулся. Это был старый лекарь, тот самый, что лечил его после отравления. Старик стоял у стены, опираясь на палку, и смотрел на суету с лёгкой усмешкой.

- Здравствуйте.

- Здравствуй, здравствуй. - Лекарь подошёл поближе. - Тоже собираетесь?

- Да. В Адзути.

- Хороший замок, говорят. Я там не был. Стар уже. Куда мне такие дали.

- Вы не едете?

- А зачем? - Лекарь усмехнулся. - Я тут всю жизнь прожил. Тут и умру. Здесь мои стены, мои больные, моя память.

Виктор помолчал.

- Жаль.

- Не жаль. - Лекарь покачал головой. - Каждому своё. Ты молодой, тебе нужно новое. А мне и тут хорошо. Старость надо встречать там, где прожил жизнь.

Он похлопал Виктора по плечу и пошёл дальше, осторожно переставляя палку.

Виктор смотрел ему вслед и думал о том, как много людей остаётся здесь. Как много жизней остаётся в этом замке. Сколько историй, сколько судеб, сколько воспоминаний.

А мы уезжаем, - подумал он. - В новое место. Новую жизнь.

Вечером они сидели втроём у очага.

Хару устала, но была счастлива. Глаза её блестели, щёки раскраснелись от хлопот. Горо пил саке и рассказывал байки из своей деревенской жизни.

- А помнишь, Кинро, как мы в Нагасино... - начал он.

- Помню.

- Страшно было?

- Страшно.

- А помнишь, как ты первый раз копьё в руки взял? Трясся весь, как лист на ветру.

- Помню.

- А помнишь, как я тебя спас?

- Помню.

Горо усмехнулся.

- Много ты помнишь.

- А ты мало?

- Я крестьянин. - Горо пожал плечами. - Крестьяне помнят только хорошее. Плохое забывают. Иначе с ума сойти можно.

- Это правильно.

- А ты?

- А я всё помню.

- Тяжело?

- Тяжело.

Хару взяла его за руку.

- Теперь будет легче, - сказала она. - Вместе.

- Легче.

Горо кивнул.

- Хорошо - это правильно.

Он помолчал, глядя на огонь.

- А я вот думаю: что там, в этом Адзути? Люди какие? Порядки? Может, там стражников кормят хуже?

- Не знаю.

- А может, лучше?

- Может.

- А если не понравится?

- Куда денешься?

Горо усмехнулся.

- Правда. Куда я денусь? Вы теперь моя семья. Семья вместе - и в хорошем, и в плохом.

Хару улыбнулась.

- Спасибо, Горо.

- За что?

- За то, что ты есть.

Горо смутился, допил саке и быстро ушёл, бормоча что-то про утренний караул.

Виктор посмотрел на Хару.

- Ты его смущаешь.

- Пусть привыкает.

- Он никогда не привыкнет.

- Значит, будем смущать всю жизнь.

Виктор засмеялся.

- Ты жестокая.

- Я любящая.

Утром четвёртого дня пришёл приказ выступать.

Колонна выстроилась у ворот - повозки, лошади, люди. Человек двести, не меньше. Кто-то ехал верхом, кто-то шёл пешком, кто-то сидел на телегах, привалившись к тюкам и сундукам.

Шум стоял невообразимый. Лошади ржали, телеги скрипели, люди перекрикивались, начальники пытались навести порядок. Всё это напоминало скорее табор, чем военное подразделение.

Повозки были нагружены до самого верха - мебель, сундуки, тюки с одеждой, связки оружия, корзины с провизией. Лошади нервничали, били копытами, мотали головами.

Виктор помог Хару забраться на повозку. Она уселась на тюки, поправила кимоно, огляделась.

- Удобно?

- Удобно.

- Не замёрзнешь?

- Весна же.

- Весна, но ветер.

- Я в кимоно. Тепло. И у тебя накидка есть.

Горо подошёл, поправил меч на поясе. Выглядел он очень гордо.

- Ну что, Кинро? Готов?

- Готов.

- Тогда поехали.

Колонна тронулась. Сначала медленно, потом быстрее.

Виктор обернулся. Замок Киёсу оставался позади - серый, каменный, родной. Ворота, стены, башни. Место, где он прожил почти год. Где нашёл дом. Где нашёл Хару.

- Жалко? - спросила она, глядя на него.

- Немного.

- Я тоже буду скучать. Здесь всё такое... привычное. Каждый угол знаком, каждый камень.

- Мы вернёмся?

- Не знаю. - Она покачала головой. - Наверное, нет.

- Тогда прощай, Киёсу.

- Прощай.

Они поехали дальше.

Дорога была длинной.

Сначала поля, потом леса, потом горы. Весна только начиналась, но уже было тепло. Солнце светило ярко, птицы пели, ручьи журчали. Всё вокруг дышало жизнью, молодостью, надеждой.

Хару смотрела по сторонам, не переставая удивляться. Каждый новый вид вызывал у неё восхищение - то необычное дерево, то странный камень, то далёкая гора.

- Красиво, - сказала она.

- Да.

- Я никогда так далеко не уезжала. Даже в детстве мы только до Киото добирались. А тут - горы, леса, реки...

- А я уезжал.

- Далеко?

- Очень. Через моря, через горы, через время.

Она посмотрела на него.

- Скучаешь?

- Нет.

- Правда?

- Правда. Там не по ком скучать. Там никого не осталось.

Она взяла его за руку.

- Теперь есть по кому.

- Да.

- И по чему.

Они ехали молча, глядя на весенний лес.

Горо шагал рядом с повозкой. Иногда обгонял, иногда отставал, но всегда держался близко.

- Кинро, - сказал он, - а ты знаешь, что в этом Адзути будет?

- Знаю.

- И что?

- А что тебе сказать?

- Не знаю. - Горо пожал плечами. - Вдруг что важное.

- Важное будет.

- Например?

- Например, там будет библиотека. Огромная, с книгами со всего света.

- Книги? - Горо скривился. - Это не важно.

- Для кого как.

- А ещё?

- Ещё там будет золото. Много золота. На стенах, на башнях, на воротах.

- Золото - это хорошо. - Горо оживился. - Золото я люблю.

- Ты его даже не увидишь.

- Увижу. Я стражник. Мне всё видно.

Хару засмеялась.

- Горо, ты когда-нибудь перестанешь думать о золоте?

- Никогда. - Горо ухмыльнулся. - Золото - это рис. Рис - это жизнь. А жизнь я люблю.

К вечеру остановились на ночлег.

Разбили лагерь на поляне у леса. Костры, палатки, телеги. Люди грелись у огня, варили ужин, переговаривались. Кто-то уже спал, кто-то ворчал на усталость.

Виктор с Хару сидели у костра, смотрели на звёзды. Их было много - ярких, чистых, весенних. Небо было тёмным, но звёзды светили так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой.

- Красиво, - сказала она.

- Да.

- Я никогда не ночевала в лесу.

- А я часто.

- На войне?

- Да. В Нагасино, в походах. Иногда в лесу, иногда в горах, иногда просто в поле.

- Страшно было?

- Сначала да. Потом привык. Когда каждый день видишь смерть, перестаёшь бояться.

Она прижалась к нему.

- С тобой не страшно.

- Хорошо.

- А с Горо?

- С Горо тоже не страшно. Он надёжный.

Горо подошёл, сел рядом. Протянул руки к огню.

- Скучно, - сказал он.

- Терпи.

- Терплю.

- Умница.

Горо усмехнулся.

- Ты как отец, Кинро.

- Я старше.

- Немного.

- Достаточно.

Они засмеялись.

На второй день пути случилось то, чего никто не ждал.

Колонна остановилась. Впереди кричали, бегали, размахивали руками. Люди столпились у моста через горную реку.

- Что там? - спросил Виктор.

- Не знаю. - Горо уже бежал к голове колонны.

Через минуту вернулся. Лицо у него было озадаченное.

- Мост рухнул.

- Как рухнул?

- А вот так. - Горо развёл руками. - Старый был, вода подмыла. Весна, таяние. Теперь не перейти.

- Что делать?

- Чинить.

Виктор посмотрел на Хару. Она сидела на повозке, смотрела на него спокойно. Ни тени страха, ни тени раздражения.

- Придётся подождать, - сказала она.

- Придётся.

Они ждали три дня.

Три дня в лесу.

Разбили лагерь, разожгли костры, выставили охрану. Люди ворчали, но делать было нечего. Мост чинили всем миром - кто топором, кто пилой, кто просто руками.

Днём стучали топоры, визжали пилы, падали деревья. К вечеру запах свежей древесины смешивался с дымом костров. Люди уставали, но работали - понимали, что без моста никуда не уедешь.

Виктор с Хару сидели у костра, смотрели на огонь. Горо где-то пропадал - то ли помогал чинить, то ли просто прятался от работы.

- Кинро, - сказала Хару. - А что будет, когда мы приедем?

- Не знаю.

- Ты всегда знаешь.

- Не всегда. Я знаю большие события. Войны, смерти, предательства. А мелочи - нет.

- Это мелочь?

- Для истории - да. Для нас - нет.

Она задумалась.

- Странно. Для истории мы - никто. А для себя - всё.

- Именно.

- И что важнее?

- Не знаю. - Он покачал головой. - Наверное, и то, и другое.

Она прижалась к нему.

- Для меня важно только то, что ты рядом.

- И ты.

На третий день мост починили.

Колонна снова тронулась. Люди устали, но были рады, что наконец-то движутся дальше. Телеги скрипели, лошади фыркали, дети (их было несколько) кричали от радости.

- Скоро? - спросила Хару.

- К вечеру будем.

- Там красиво?

- Говорят, очень.

- Я волнуюсь.

- Не бойся. Я рядом.

Она улыбнулась.

К вечеру показался Адзути.

Замок стоял на холме у озера Бива. Стены были ещё не достроены, но уже было видно, каким он будет - огромным, величественным, прекрасным. Башни вздымались к небу, ворота сияли свежим деревом, а вокруг, насколько хватало глаз, простиралась вода.

- Красивый, - сказала Хару.

- Да.

- Там будет наш дом?

- Там будет наш дом.

Они въехали в ворота.

Внутри замок оказался ещё больше, чем казался снаружи.

Стены, башни, переходы, лестницы. Везде сновали люди - строители, стражники, слуги. Кто-то таскал камни, кто-то носил доски, кто-то просто стоял и смотрел.

Их встретил распорядитель - важный человек в дорогом кимоно.

- Кинро-сан? - спросил он.

- Да.

- Вам уже приготовили комнаты. Прошу за мной.

Они пошли за ним по длинным коридорам, мимо строящихся стен, мимо рабочих, мимо других переселенцев. Хару смотрела по сторонам, не веря своим глазам.

Комнаты оказались на втором этаже, с окнами на озеро. Просторные, светлые, с циновками на полу и очагом в углу. Стены были ещё голые, но уже чувствовалось - здесь будет уютно.

- Нравится? - спросил Виктор.

- Очень. - Хару подошла к окну. - Смотри, какое озеро. Оно бесконечное.

- Красиво.

- Наш дом.

- Наш.

Горо заглянул с порога.

- Ладно, пойду искать своих. Спрошу, где казармы.

- Точно не хочешь остаться?

- Не, Кинро. - Горо покачал головой. - Я стражник. Мне с другими стражниками надо. Тут рядом будут, недалеко.

- Как знаешь.

- Завтра зайду. Покажете, как тут всё устроено.

Он ушёл.

Виктор обнял Хару.

- Мы дома.

- Да.

Первая ночь в новом доме.

Хару заснула быстро - устала за дорогу. А Виктор лежал и смотрел в потолок. Слушал, как плещется озеро за окном. Думал о том, что будет дальше.

Адзути, - думал он. - Шесть лет. Всего шесть лет.

А потом - огонь. Потом - смерть. Потом - новая война.

Он повернулся на бок, обнял Хару. Она что-то пробормотала во сне и прижалась к нему.

Но сейчас - здесь. И сейчас - хорошо.

Он закрыл глаза.

Утром их разбудил стук.

- Кинро! - это был Горо. - Вставайте! Нобунага приехал! Всех собирает!

Виктор встал, оделся. Хару тоже поднялась, быстро привела себя в порядок.

Они вышли во двор.

Там уже собралась толпа. Нобунага стоял на возвышении, смотрел на всех сверху вниз.

- Рад видеть вас в новом замке! - сказал он. - Здесь будет наша новая столица. Здесь мы будем править Японией!

Толпа зашумела. Кто-то кричал «Да здравствует Нобунага-доно!», кто-то просто радовался, кто-то перешёптывался.

Виктор смотрел на Нобунагу и думал о том, что знает. Знает, что этот замок сгорит. Знает, что Нобунага умрёт. Знает, что начнётся новая война.

Но сейчас он просто стоял и смотрел.

Рядом была Хару.

Рядом был Горо.

Остальное не важно.

- Красиво, - сказала Хару, глядя на замок.

- Да.

- Мы будем здесь счастливы?

- Будем.

Она улыбнулась и взяла его за руку.

Солнце поднималось над озером, заливая замок золотым светом.

Новый день начинался.

Новая жизнь начиналась.

А за стенами замка уже просыпался город, который вырастет здесь, у подножия Адзути. Люди будут приходить, селиться, строить дома, растить детей. Они не будут знать, что ждёт этот замок впереди. Им будет хорошо здесь и сейчас.

Виктор посмотрел на Хару, на Горо, который уже куда-то убежал по своим делам, на суетящихся людей, на величественные стены.

Может, - подумал он, - в этом и есть смысл. Не в том, чтобы знать будущее. А в том, чтобы прожить настоящее. С теми, кто рядом.

- Пойдём, - сказала Хару. - Надо обустраиваться.

- Пойдём.

Они пошли в свою новую комнату, чтобы начать новую жизнь.

Глава 19. Нож в темноте

Часть третья. ЗОЛОТОЙ ВЕК

Пятнадцатый день шестой луны, четвёртого года Тэнсё. 1 июля 1576 года, поздний вечер Замок Адзути, провинция Оми

Лето в Адзути было душным.

Озеро Бива, такое прекрасное днём, когда солнце золотило его гладь и лёгкий ветерок гнал рябь к берегам, к ночи становилось тяжёлым, влажным одеялом, которое накрывало замок и не давало дышать. Даже в самых дальних покоях, даже у самой воды, воздух стоял неподвижно, липко, душно. Казалось, сама природа замерла в ожидании чего-то страшного.

Виктор не спал.

Он лежал на футоне, смотрел в потолок и слушал, как тихо дышит Хару. Рядом, за тонкой стеной, возились какие-то люди - замок никогда не затихал до конца. Где-то далеко перекликались часовые, где-то лаяла собака, где-то скрипела телега, которую кто-то вёз в ночи. Все эти звуки сливались в один непрерывный гул, к которому Виктор уже привык, но который сегодня почему-то раздражал, не давал покоя.

Три месяца прошло с тех пор, как они переехали в Адзути. Три месяца новой жизни, нового замка, нового распорядка. Три месяца, как они обустраивали своё жильё, привыкали к новым стенам, новым соседям, новым звукам.

Виктор привык. Хару привыкла. Горо привык и даже успел подружиться с местными стражниками, сдружиться с поварами, выучить все тайные ходы и закоулки замка.

Всё было хорошо.

Слишком хорошо.

Виктор сел на футоне. Сердце колотилось почему-то быстрее обычного. Он прислушался. Тишина. Только дыхание Хару, только далёкие звуки ночного замка.

И вдруг - скрип.

Тихий, осторожный, едва слышный. Где-то в коридоре.

Виктор замер. Скрип повторился. Кто-то шёл. Очень медленно. Очень осторожно. Так, как ходят только те, кто не хочет, чтобы их слышали.

- Хару, - шепнул он.

Она не проснулась.

Скрип стал ближе. Теперь уже слышно было дыхание - чьё-то тяжёлое, хриплое дыхание за дверью.

- Хару! - громче.

Она открыла глаза.

- Что?

- Тсс.

Она села, прислушалась. Скрип. Шаги. Совсем близко.

- Кто это? - прошептала она.

- Не знаю.

Виктор бесшумно встал, нащупал в темноте короткий меч - тот самый, что подарил ему Хидэёси ещё в Нагасино. Холодная рукоять, тяжёлый клинок. Рука сама сжала её, вспоминая тренировки с Горо.

Он подошёл к двери. Прижался ухом к бумажной перегородке. Дыхание. Чьё-то тяжёлое, хриплое дыхание по ту сторону.

- Кто здесь? - спросил он громко.

Ответом была тишина. А потом - удар.

Дверь разлетелась в щепки.

Виктор едва успел отскочить.

В комнату ворвался человек - огромный, в чёрном, с мечом в руках. Он не кричал, не угрожал, просто молча рубил воздух, пытаясь достать Виктора. Глаза его горели безумным огнём, лицо было скрыто чёрной тканью.

- Хару, назад! - заорал Виктор, выставляя меч.

Человек налетел на него, мечи скрестились, высекли искры. Виктор едва удержал удар - противник был сильнее, тяжелее, злее. Каждый его удар мог стать последним.

- Кинро! - закричала Хару.

- Беги! Зови Горо!

Но бежать было некуда. В дверях уже стоял второй - пониже, но такой же молчаливый, такой же страшный. Он перекрыл выход, поигрывая мечом, явно наслаждаясь моментом.

Виктор понял: это конец.

- Хару, в угол, - сказал он тихо. - Не двигайся.

Она забилась в угол, сжалась в комок. Но в глазах её не было страха. Только ненависть. Только ярость.

Первый нападавший снова замахнулся. Виктор принял удар, но ноги подкосились, он упал на колено. Меч противника просвистел над самой головой, высек искры из камня.

- Помогите! - закричала Хару изо всех сил. - Помогите! Убивают!

Второй шагнул к ней. Виктор рванулся, но первый схватил его за плечо, прижал к полу. Сталь холодом коснулась шеи.

- Не тронь её! - заорал он, пытаясь вырваться. - Не тронь, ублюдок!

Второй не слушал. Он поднял меч над Хару.

Она смотрела на него не отрываясь. В глазах её не было страха. Только ненависть. Только вызов.

- Горо! - закричала она.

И в этот миг дверь, уцелевшая половина, разлетелась снова.

Горо влетел в комнату, как разъярённый зверь. Меч его сверкнул в лунном свете, и второй нападавший отлетел к стене, не успев даже закричать. Глухой удар, хруст, и тело сползло на пол.

- Кинро! - заорал Горо.

- Здесь!

Горо рванул к первому. Тот отпустил Виктора, развернулся, принял бой. Мечи зазвенели, искры полетели. Горо дрался яростно, как в последний раз, каждый удар был точен, каждый выпад смертелен.

Виктор поднялся, схватил свой меч. Руки дрожали, но он держал. Он шагнул вперёд, готовый биться насмерть.

- Вдвоём! - крикнул Горо.

Они напали одновременно. Слева - Горо, справа - Виктор. Противник отбивался, но было видно - ему не выстоять. Двое против одного, ярость против ярости.

- Кто ты? - заорал Горо. - Кто послал? Говори, и, может, оставим в живых!

Молчание. Только звон мечей, только тяжёлое дыхание, только скрежет стали.

А потом в коридоре зашумели. Стража. Много. Топот десятков ног, крики командиров, лязг оружия.

Нападавший понял - пора уходить. Он рванул к окну, выбил раму, прыгнул в темноту.

Горо кинулся за ним, но было поздно. Внизу только кусты, вода, тьма. И тишина.

- Ушёл, - выдохнул Горо, перегибаясь через подоконник. - Чёрт!

Виктор обернулся к Хару. Она сидела в углу, целая, живая. Дрожала, но была жива.

- Хару!

- Я... я в порядке. - Голос её дрожал, но она держалась. - Ты?

- Жив.

- Слава богам.

Горо подошёл, посмотрел на труп второго. Перевернул тело, сорвал маску.

- Знаешь его?

Виктор подошёл, посмотрел. Обычное лицо. Ничего особенного. Таких тысячи.

- Нет.

- И я нет. - Горо нахмурился. - Но кто-то послал. И кто-то заплатил. Такие даром не работают.

Стража ворвалась в комнату.

- Господин! Госпожа! Что случилось?

- Поздно, - махнул рукой Горо. - Ушёл один. Этого заберите. Утром разберёмся. И выставьте охрану у дверей. Всю ночь.

Командир стражи кивнул, отдал приказы. Тело унесли, дверь загородили щитами, у входа встали двое стражников.

Виктор обнял Хару. Она дрожала, прижимаясь к нему.

- Всё хорошо, - шептал он. - Я здесь. Я рядом. Всё кончилось.

- Я думала... я думала, они тебя убьют.

- Не убили. Горо успел.

Горо усмехнулся, устало опускаясь на циновку.

- А ты как думала? Я всегда успеваю. Иначе какой из меня друг?

Утром замок гудел.

Новость о ночном нападении разнеслась мгновенно, как огонь по сухой траве. Кто-то шептался по углам, кто-то строил догадки, кто-то просто боялся выходить из комнат. Стражники ходили хмурые, злые - как так, пробрались, убили бы советника, если бы не этот странный Горо.

Виктора вызвали к Нобунаге.

Демон сидел в своём кабинете, пил чай, смотрел на озеро. Увидев Виктора, кивнул на циновку.

- Садись.

Виктор сел. Руки ещё дрожали, но он старался не показывать.

- Жив?

- Жив, господин.

- Хорошо. - Нобунага помолчал, глядя на него. - Говоришь, двое?

- Двое, господин. Один убежал, второй мёртв.

- Кто?

- Не знаем. Горо говорит - лицо незнакомое. Никто в замке таких не видел.

Нобунага усмехнулся.

- Горо теперь главный сыщик?

- Он меня спас, господин. Без него бы...

- Знаю. - Нобунага поставил чашку. - Я уже распорядился выдать ему награду. Десять коку риса. И место в личной страже.

- Спасибо, господин.

- Не за что. - Нобунага посмотрел на него долгим взглядом. - Ты знаешь, кто это мог быть?

Виктор задумался.

- Не знаю, господин. Но врагов у меня много. Те, кто не любят вас, могут ударить через ваших советников.

- У нас, - поправил Нобунага. - Враги у нас общие. Мои враги - твои враги.

- Да.

Нобунага встал, подошёл к окну. Озеро плескалось внизу, спокойное, равнодушное.

- Я прикажу усилить охрану. Твою комнату. Горо пусть будет рядом всегда. Если надо - отпущу со службы, будет только при тебе.

- Спасибо, господин.

- И ещё. - Нобунага обернулся. - Тот, второй. Его опознали.

Виктор замер.

- Кто?

- Монах. Из Осаки. Из Исияма Хонган-дзи.

Виктор похолодел.

- Монахи?

- Они. - Нобунага кивнул. - Те самые, что с Моримасой были. Те самые, что отраву тебе подсыпали. Они не успокоятся, пока мы не сожжём их логово.

- Они не успокоятся, - повторил Виктор.

- Не успокоятся. - Нобунага усмехнулся. - Но и мы не будем сидеть сложа руки. Скоро пойдём на них. Всей силой.

- Скоро?

- Скоро. Готовься. Ты мне понадобишься.

Виктор поклонился и вышел.

Горо ждал в коридоре, прислонившись к стене. Увидев Виктора, сразу подошёл.

- Ну что?

- Охрану усилят. Ты теперь при мне. Официально. Нобунага сказал - десять коку риса и место в личной страже.

- Десять коку? - Горо присвистнул. - Да я на эти деньги мать до конца дней прокормлю!

- Ты заслужил.

- А того, второго, опознали?

- Монах. Из Осаки.

Горо присвистнул ещё раз, теперь уже мрачно.

- Монахи? Опять? Они что, с ума посходили? Им своих войн мало?

- Не успокоятся.

- Видать, не успокоятся. - Горо вздохнул. - Придётся нам с тобой, Кинро, почаще мечи точить. И спать с открытыми глазами.

- Точить, - согласился Виктор.

- Хару как?

- В себя приходит. Держится.

- Пойдём к ней. Она там одна, наверное, с ума сходит.

Они пошли.

Хару сидела в комнате, бледная, но спокойная. Увидев Виктора, встала, подошла.

- Всё хорошо?

- Всё хорошо. Нобунага усилит охрану. Горо теперь при мне. И награду получил.

- Я так испугалась за тебя, - сказала Хару. - Когда ты упал...

- Всё уже позади.

Горо кашлянул, деликатно отворачиваясь.

- Вы тут... это... а я пойду. Осмотрюсь вокруг. Вдруг тот, второй, ещё где-то прячется. И вообще, надо с новыми стражниками познакомиться, объяснить, где стоять, когда смены.

Он ушёл.

Хару взяла Виктора за руку.

- Кинро... я так испугалась.

- Я тоже.

- Когда он на тебя напал... когда ты упал... я думала, всё. Думала, убьют, а я ничего не смогу сделать. Даже пошевелиться не могла. Просто сидела и смотрела.

- Но всё обошлось.

- Благодаря Горо.

- Да.

Она прижалась к нему.

- Я не хочу тебя терять.

- Не потеряешь.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Они стояли обнявшись, и за окном плескалось озеро.

Днём к ним пришли стражники.

Они ставили новую, крепкую дверь вместо разбитой. Работали быстро, молча, только инструменты звенели. Потом пришли слуги - убирали следы ночного боя: кровь с пола, осколки, обрывки бумаги.

Хару сидела в углу, наблюдала за ними. Виктор видел - она держится из последних сил. Руки её дрожали, когда она протягивала слугам воду, голос срывался, когда она отвечала на вопросы. Но она держалась. Держалась ради него.

Вечером, когда все ушли, она села у окна и долго смотрела на озеро.

- О чём думаешь? - спросил Виктор.

- О том, что будет дальше.

- Что?

- Не знаю. - Она покачала головой. - Но теперь я знаю, что ты можешь умереть в любой момент. И я ничего не смогу сделать.

- Сможешь. Ты уже сделала. Ты кричала. Ты звала Горо. Ты не дала им меня убить.

- Я просто кричала.

- Этого было достаточно.

Она улыбнулась.

- Ты странный, Кинро.

- Знаю.

- Но я тебя люблю.

- И я тебя.

Они сидели молча, глядя на закат.

Вечером был совет.

Нобунага собрал всех - генералов, советников, командиров. Говорили о войне, о планах, о монахах.

- Они не успокоятся, - сказал Нобунага. - Пока мы не уничтожим их гнездо, они будут мстить. Им плевать на потери, плевать на жизни. У них есть вера, а вера сильнее страха.

- Исияма Хонган-дзи неприступен, - возразил кто-то из генералов. - Там стены, там рвы, там тысячи воинов. Мы уже пробовали. Три раза пробовали.

- Ничто не неприступно. - Нобунага усмехнулся. - Мы возьмём его. Вопрос времени. Вопрос потерь.

- Сколько мы готовы потерять?

- Сколько потребуется.

Тишина. Генералы переглядывались, но молчали. Никто не хотел лезть под горячую руку.

Виктор сидел и молчал тоже. Он знал, что Исияма Хонган-дзи падёт только через четыре года, после долгой осады, после тысяч смертей. Знал, что монахи будут драться до конца, что многие погибнут, что Нобунага будет жесток. Знал всё.

Но молчал.

После совета к нему подошёл Хидэёси.

- Кинро! Слышал о нападении. Жив?

- Жив.

- Молодец. - Хидэёси хлопнул его по плечу. - Говорят, Горо тебя спас?

- Да.

- Хороший парень. Держись его. Такие друзья на дороге не валяются. Я таких мало встречал.

- Держусь.

Хидэёси усмехнулся.

- Ладно, пойду. Завтра выступаем. Монахов бить.

- Удачи.

- Спасибо. Она мне понадобится.

Он ушёл.

Виктор остался один в пустом коридоре. Где-то вдалеке слышались голоса, шаги, лязг оружия. Замок жил своей жизнью.

Сколько ещё? - думал он. - Сколько ещё продлится эта война?

Ответа не было.

Ночью он проснулся от тишины.

Луна светила в окно. Хару спала рядом, тихо дыша. За окном плескалось озеро - мерно, спокойно, убаюкивающе.

Он полежал немного, слушая её дыхание, глядя, как лунный свет играет на её лице. Она была прекрасна. И она была жива. Они оба были живы.

Он осторожно коснулся её волос, поправил прядь.

- Спи, - прошептал он. - Всё хорошо.

Она что-то пробормотала во сне и прижалась к нему.

Он закрыл глаза.

Утром всё будет хорошо. Должно быть хорошо.

Утром пришёл Горо.

- Кинро! Того, второго, нашли.

- Где?

- В лесу. За озером. Мёртвый. Похоже, свои же убрали.

- Монахи?

- Похоже. Или кто-то, кто не хотел, чтобы он говорил. Такое часто бывает. Не любят свидетелей.

Виктор кивнул.

- Значит, не успокоятся.

- Не успокоятся. - Горо усмехнулся. - Но мы тоже не лыком шиты. Я теперь при тебе, охрана усилена, новые стражники обучены. Ещё раз сунутся - пожалеют. Я их сам встречу.

- Ты прав.

- Я всегда прав.

Они пошли завтракать.

За завтраком Хару была молчалива.

- Ты чего? - спросил Виктор.

- Думаю.

- О чём?

- О том, что мы не можем так жить.

- Как?

- В страхе. В вечном ожидании. За закрытыми дверями. Всё время ждать, что кто-то придёт. Всё время бояться за тех, кого любишь.

Виктор помолчал.

- А что ты предлагаешь?

- Не знаю. - Она покачала головой. - Но я хочу жить. Не выживать - жить.

- Жить, - повторил он.

- Да.

Горо кашлянул.

- Жить - это хорошо. Но сначала надо выжить. А для этого - надо быть готовым.

- Ты всегда такой практичный? - спросила Хару.

- Я крестьянин. - Горо усмехнулся. - Мы такие. Если не думать о завтра - сегодня умрёшь.

Они засмеялись.

Днём пришло письмо от Хидэёси.

Короткое, деловое:

«Кинро. Выступили. Идём на Осаку. Монахи заперлись в крепости. Будет жарко. Если что - держись. Хидэёси».

Виктор перечитал два раза.

- Что там? - спросила Хару.

- Хидэёси пошёл на монахов.

- Он вернётся?

- Вернётся.

- Откуда знаешь?

- Знаю.

Она кивнула.

- Ты всегда знаешь.

- Не всегда. Но это - знаю.

- А про нас ты знаешь?

Виктор посмотрел на неё.

- Про нас - нет.

- Хорошо, - сказала она. - Не надо знать.

Вечером они сидели на веранде, смотрели на озеро.

Солнце садилось, золотя воду. Было тихо, спокойно, мирно.

- Красиво, - сказала Хару.

- Да.

- Знаешь, я думаю... может, всё будет хорошо.

- Будет.

- Ты правда так думаешь?

- Правда.

Она взяла его за руку.

- Я верю тебе.

- И правильно.

Они сидели молча, глядя на закат.

Где-то вдалеке кричали птицы. Где-то в замке зажигали огни. Где-то начиналась новая ночь.

Но эта ночь была спокойной.

Впервые за долгое время.

Утром пришло известие.

Гонец прискакал на взмыленной лошади, ворвался в замок, потребовал немедленной встречи с Нобунагой. Его пропустили сразу - таких гонцов не задерживают.

Виктор узнал об этом через час.

- Что случилось? - спросил он у Горо.

- Не знаю. Но Нобунага всех собирает. Идём.

Они пошли в главный зал.

Там уже было полно народу. Генералы, советники, командиры - все стояли, перешёптывались, смотрели на возвышение. Нобунага стоял там, бледный, злой. В руках он сжимал свиток.

- Монахи заперлись в крепости Исияма Хонган-дзи, - сказал он. - Хидэёси осаждает их, но ему нужна помощь. Выступаем сегодня же. Всей армией.

Тишина. Такая тишина, что слышно было, как за окном плещется озеро.

- Собирайте людей, - добавил Нобунага. - Через час выступаем.

Виктор смотрел на него и думал о том, что знает. Знает, что Хидэёси выживет. Знает, что монахи будут разбиты. Знает, что это только начало.

Но сейчас он просто стоял и слушал.

Рядом была Хару. Она взяла его за руку, сжала пальцы.

Рядом был Горо. Он стоял, готовый ко всему.

Остальное не важно.

Глава 20. Огни на воде

Двадцать пятый день восьмой луны, четвёртого года Тэнсё. 17 сентября 1576 года, вечер Замок Адзути, провинция Оми

Осень пришла в Адзути тихо.

Никто не заметил, когда зелёные листья на деревьях вокруг озера начали желтеть, когда воздух стал прозрачнее и холоднее, а вода в Бива - темнее и спокойнее. Просто в один из дней Виктор вышел на веранду и понял: лето кончилось. Оно ушло так же незаметно, как пришло - без резких границ, без прощаний, без сожалений.

Озеро дышало прохладой. Где-то далеко кричали птицы, собираясь в стаи для дальнего перелёта. Небо было высоким, чистым, с лёгкой дымкой на горизонте. Такое небо бывает только осенью - глубокое, прозрачное, почти бесконечное. Казалось, можно смотреть на него часами, забывая обо всём на свете.

- Красиво, - сказала Хару, подходя сзади и кладя голову ему на плечо.

- Да.

- Ты грустный?

- Нет. Задумчивый.

- Это одно и то же?

- Для меня - да.

Она улыбнулась.

- Странный ты.

Они стояли молча, глядя на озеро. Хару грела его своим теплом, и Виктор чувствовал, как уходит куда-то тревога, как тает напряжение последних месяцев. Три месяца, проведённые под стенами Исияма Хонган-дзи, оставили глубокий след. Он всё ещё просыпался по ночам от криков, всё ещё вздрагивал от любого резкого звука, всё ещё чувствовал запах крови, въевшийся в ноздри.

- Ты опять не спал, - сказала Хару.

- Немного.

- Тебе снятся кошмары?

- Снятся.

- Расскажи.

- Не хочу.

Она не настаивала. Просто стояла рядом, и этого было достаточно.

Лето 1576 года. Начало осады

Двадцать пятый день шестой луны, четвёртого года Тэнсё. 21 июля 1576 года, утро Лагерь под стенами Исияма Хонган-дзи

Крепость Исияма Хонган-дзи стояла на берегу моря, окружённая рвами, стенами, башнями. Это был не просто храм - это был город-крепость, где десятки тысяч монахов и их сторонников готовились умереть за свою веру. Стены вздымались на высоту пяти домов, ров был полон воды, а на башнях стояли аркебузы - подарок португальцев, купленный на золото верующих.

Виктор впервые увидел её в конце шестой луны, когда армия Нобунаги только подошла к крепости. Дорога от Адзути заняла три дня - три дня пыли, пота и нервного ожидания.

- Красиво, - сказал Горо, стоя рядом.

- Страшно, - ответил Виктор.

- И то и другое.

Они стояли на холме, откуда открывался вид на крепость. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся лагерь армии Нобунаги - палатки, костры, люди, лошади, телеги. Тридцать тысяч человек готовились к долгой осаде. Воздух был пропитан запахом пота, конского навоза и близкой смерти. Где-то внизу играли трубы, подавая сигналы к построению.

- Кинро! - окликнул его Хидэёси. - Иди сюда.

Виктор подошёл.

- Смотри. - Хидэёси указал на крепость. - Как думаешь, сколько продержатся?

- Долго.

- Сколько?

- Годы.

Хидэёси усмехнулся.

- Ты всегда так - скажешь, и легче не становится.

- Правда не всегда легка.

- Знаю. - Хидэёси вздохнул. - Ладно. Пошли. Нобунага зовёт.

Они пошли в шатёр главнокомандующего.

В шатре было тесно от генералов.

Нобунага сидел во главе стола, разглядывая карту крепости. Рядом стояли Акэти, Хидэёси, ещё несколько командиров. Все хмурые, сосредоточенные.

- Кинро, - кивнул Нобунага. - Садись. Скажи, что думаешь.

Виктор подошёл к карте.

- Штурмовать бесполезно, - сказал он. - Стены слишком высоки, ров слишком широк. Потеряете много людей.

- У нас нет времени на долгую осаду.

- Время есть всегда. Вопрос - сколько людей вы готовы потерять.

- А что предлагаешь ты?

- Блокаду. Перекрыть все пути снабжения. Ждать, пока у них кончатся припасы.

- Это может занять годы.

- Да. Но это единственный способ взять крепость без огромных потерь.

Нобунага задумался.

- Хорошо. Будем ждать. Но штурмы тоже будут. Пусть знают, что мы здесь.

Виктор кивнул.

Совет закончился.

Первый штурм

Двадцать седьмой день шестой луны 23 июля 1576 года

Первый штурм начался на рассвете.

Виктор стоял на холме рядом с Нобунагой и смотрел, как волны воинов накатывают на стены. Со стен летели стрелы, камни, кипяток. Крики раненых смешивались с боевыми кличами. Каждую минуту десятки людей падали, чтобы больше не встать.

- Глупо, - сказал Нобунага.

- Что?

- Штурмовать в лоб. Но надо показать им, что мы не боимся.

- А вы боитесь?

Нобунага посмотрел на него.

- Боюсь. Но не их.

- А чего?

- Времени. Оно работает против нас. Каждый день осады - новые потери, новые болезни, новое недовольство.

Виктор понял. С каждым днём осады росло недовольство в войсках, росли потери, росла вероятность, что союзники монахов ударят с тыла.

К вечеру насчитали три тысячи убитых. Крепость стояла.

- Ещё будут штурмы? - спросил Виктор у Хидэёси.

- Будут. Много.

- Зачем?

- Чтобы они знали - мы не уйдём. Чтобы страх поселился в их сердцах.

- Он уже есть.

- Мало.

Будни осады

Следующие недели слились в один бесконечный кошмар.

Днём - обстрелы из аркебуз, попытки подкопа под стены, стычки с вылазками монахов. Ночью - крики раненых, запах смерти, вечный страх внезапного нападения.

Виктор почти не спал. Он жил в палатке рядом с Хидэёси, вместе с Горо. Каждую ночь они ждали атаки, каждую ночь сжимали мечи в руках.

- Кинро, - сказал Горо однажды ночью. - Ты как?

- Нормально.

- Врёшь.

- Немного.

- Я тоже. - Горо вздохнул. - Страшно здесь.

- Страшно.

- Но мы справимся.

- Справимся.

Они сидели у костра, глядя на огонь. Где-то вдали кричали раненые. Где-то в лагере пели - протяжно, тоскливо, как всегда.

- Горо, - сказал Виктор. - А ты не хочешь домой?

- Хочу. - Горо кивнул. - Очень хочу. Мать повидать, сестру.

- И что держит?

- Ты. - Горо посмотрел на него. - Ты без меня пропадёшь.

- Я справлюсь.

- Не справишься. - Горо усмехнулся. - Ты умный, но глупый. Таких, как ты, надо беречь.

Виктор улыбнулся.

- Спасибо.

- Не за что.

Ночная вылазка

Пятый день седьмой луны 31 июля 1576 года

Через неделю монахи сами перешли в наступление.

Ночью, когда лагерь спал, они вышли из крепости и ударили по передовым позициям. Их было много - сотни, может, тысячи. Они двигались бесшумно, как тени, и убивали молча, без криков, без предупреждения.

Виктор проснулся от криков и звона мечей.

- Кинро! - заорал Горо, вбегая в палатку. - Вставай! Нападение!

Виктор схватил меч и выбежал.

Вокруг было столпотворение. Люди бежали, кричали, падали. В свете факелов мелькали чёрные фигуры монахов, рубящих всё, что движется. Кровь была везде - на земле, на лицах, на руках.

- За мной! - крикнул Горо и рванул в гущу.

Виктор за ним.

Он не помнил, как дрался. Помнил только меч в руках, крики, кровь, чьё-то лицо перед собой. И Горо рядом - всегда рядом, всегда плечом к плечу.

Когда всё кончилось, Виктор упал на колени, тяжело дыша. Руки дрожали, меч выпал из ослабевших пальцев.

- Живой? - спросил Горо, наклоняясь к нему.

- Живой.

- Молодец.

Утром считали потери. Две тысячи. Хидэёси был ранен в плечо.

- Пустяки, - сказал он, когда Виктор пришёл его навестить. - До свадьбы заживёт.

- Ты как?

- Живой. - Хидэёси усмехнулся. - А ты?

- Живой.

- Говорят, ты дрался.

- Пришлось.

- Молодец. - Хидэёси кивнул. - Теперь ты настоящий воин. Кровь принял.

Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Пятнадцатый день седьмой луны 10 августа 1576 года

В середине седьмой луны монахи повторили вылазку.

На этот раз они прорвались к самому штабу. Виктор увидел, как десяток чёрных фигур бегут к палатке Нобунаги.

- Горо! - заорал он.

Они бросились наперерез.

Бой был коротким и страшным. Виктор рубил, не думая, не глядя, просто защищая жизнь. Рядом Горо работал мечом, как машина смерти, - быстро, точно, безжалостно.

Когда всё кончилось, Виктор упал на колени, тяжело дыша. Весь в чужой крови, с мечом, который, казалось, весил тонну.

- Живой? - спросил Горо.

- Живой.

- Молодец.

Нобунага вышел из палатки, посмотрел на трупы, на Виктора, на Горо.

- Хорошо, - сказал он. - Награжу.

И ушёл.

- Он даже спасибо не сказал, - пробормотал Горо.

- Сказал. «Хорошо» - это от него много.

- Правда?

- Правда.

К концу лета осада превратилась в рутину.

Обстрелы, вылазки, смерти. Монахи не сдавались. Нобунага зверел. Хидэёси носился между позициями, подбадривая воинов, ругаясь с командирами, организуя оборону.

Виктор почти не спал. Каждую ночь он ждал новой вылазки, новых криков, новой крови. Каждый день он видел смерть - своих и чужих, воинов и монахов, молодых и старых.

- Кинро, - сказал ему однажды Хидэёси в начале восьмой луны. - Ты должен вернуться в Адзути.

- Зачем?

- Отдохнуть. Ты нужен Нобунаге живым и здоровым. А здесь ты сдохнешь. Посмотри на себя - кожа да кости.

- А ты?

- Я солдат. - Хидэёси усмехнулся. - Мне можно. Я привык.

- Горо?

- Горо останется со мной. Прикроет, если что.

Виктор не хотел уезжать, но приказ есть приказ.

Он вернулся в Адзути в начале осени.

Первый день восьмой луны 25 августа 1576 года

Хару встретила его у ворот.

- Ты вернулся!

- Вернулся.

- Ты... ты какой-то другой.

- Устал.

Она обняла его.

- Идём в дом.

Они пошли.

Горо остался в лагере - сказал, что без него там пропадут. Виктор остался один. Впервые за долгое время.

В комнате было чисто, уютно, пахло травами и домом. Хару приготовила ужин, налила чай, села напротив.

- Рассказывай.

- Не хочу.

- Тогда молчи. Я просто посижу рядом.

Они сидели молча, и это было лучше любых слов.

Ночью он не спал.

Лежал, смотрел в потолок. Рядом спала Хару, тихо дыша. За окном плескалось озеро - мерно, спокойно, убаюкивающе.

Сколько ещё? - думал он. - Сколько ещё продлится эта война?

Он знал ответ. Знал, что крепость падёт только через четыре года. Знал, что тысячи людей умрут. Знал, что Нобунага станет ещё жестче, ещё беспощаднее. Знал всё.

Но молчал.

- Кинро, - прошептала Хару сквозь сон.

- Я здесь.

- Ты вернулся.

- Вернулся.

- Хорошо.

Она прижалась к нему и заснула.

Следующие дни были странными.

Виктор просыпался поздно, завтракал, гулял по замку, смотрел на озеро. Хару была рядом - тихая, заботливая, любящая. Они почти не говорили о войне, о монахах, о смерти. Только о простых вещах - о еде, о погоде, о том, что скоро построят новую башню.

- Тебе хорошо? - спросила Хару однажды.

- Да.

- Правда?

- Правда.

- А почему ты тогда грустный?

- Я не грустный. Я... не знаю.

- Привыкаешь?

- Наверное.

Она взяла его за руку.

- Привыкай. Здесь твой дом.

- Здесь.

Иногда к нему приходили воспоминания.

Как он рубился с монахами в темноте. Как Горо заслонял его собой. Как Хидэёси, раненый, продолжал командовать.

- Кинро, - сказала Хару, заметив, что он снова ушёл в себя. - Ты где?

- Там.

- Не надо. Ты здесь. Со мной.

- Знаю.

- Тогда будь здесь.

Он кивнул.

Десятый день восьмой луны 3 сентября 1576 года

Через неделю после возвращения пришло известие.

Гонец прискакал на взмыленной лошади, ворвался в замок, потребовал немедленной встречи с Нобунагой. Его пропустили сразу - таких гонцов не задерживают.

Виктор узнал об этом через час от Горо, который тоже прискакал с сообщением.

- Кинро! - заорал Горо, вбегая в комнату. - Хидэёси ранен!

Виктор побелел.

- Как?

- Вылазка. Ночная. Много наших погибло. Хидэёси прикрывал отход. В него стрела попала.

- Он жив?

- Жив. Тяжело ранен. Везут сюда.

- Куда?

- В Адзути. Лекари здесь лучше.

Виктор выбежал.

Хидэёси привезли к вечеру.

Он лежал на носилках, бледный, перевязанный, но живой. Глаза его блестели, губы кривились в усмешке. Увидев Виктора, он попытался сесть.

- Лежи, - сказал Виктор.

- Лежу. - Хидэёси вздохнул. - Дурак я. Полез в самое пекло.

- Зачем?

- А кто, если не я? - Он усмехнулся. - Там наши гибли. Я не мог смотреть.

Виктор не нашёлся, что ответить.

-Кинро, -сказал Хидэёси тихо. - Ты всё ещё веришь в то, что говорил тогда?

-Верю.

-И в меня?

-И в тебя.

Хидэёси усмехнулся.

-Тогда ладно. Значит, буду жить.

-Будешь.

Следующие дни Виктор провёл у постели Хидэёси.

Он менял повязки, поил водой, кормил бульоном. Хару приносила еду, помогала, чем могла. Лекарь заходил два раза в день, проверял рану, качал головой, но говорил, что всё идёт хорошо.

- Кинро, - сказал Хидэёси на третий день. - Ты как нянька.

- Я друг.

- Друг, - повторил Хидэёси. - Хорошее слово. У меня мало друзей.

- Теперь есть.

- Есть.

- Ты поправляйся. Мы ещё повоюем.

- Повоюем.

Когда Хидэёси смог ходить, они гуляли по замку.

- Хорошо здесь, - сказал Хидэёси, глядя на озеро. - Нобунага умеет строить.

- Умеет.

- А ты здесь счастлив?

- Да.

- И Хару?

- И Хару.

- Хорошо. - Хидэёси кивнул. - Значит, не зря всё.

- Не зря.

- Ты много для меня сделал, Кинро. Я не забуду.

- Я просто делал, что должен.

- Это и есть самое ценное.

Двадцатый день восьмой луны

13 сентября 1576 года

Через пять дней Хидэёси поправился настолько, что смог вставать и даже сделал несколько шагов по комнате, опираясь на плечо Виктора.

- Кинро, - сказал он. - Я уезжаю.

- Куда?

- В лагерь. Там без меня плохо. Без командира войско - что стадо без пастуха. Разбегутся, передерутся, монахи нас в порошок сотрут.

- Ты ещё слаб. Рана не зажила до конца.

- Ничего. - Хидэёси усмехнулся, но по лицу было видно, что ему всё ещё больно. - Я крепкий. Крестьяне живучие. Меня так просто не возьмёшь. В Нагасино, помнишь, каким я был? А выжил.

- Помню.

- Я поеду с тобой?

- Нет. - Хидэёси покачал головой. - Ты здесь нужен. Нобунага сказал - беречь тебя. Значит, береги себя. Ты ему ещё пригодишься. И не только ему - мне тоже.

- А ты?

- А я солдат. Мне можно. Солдаты не берегут себя. Солдаты берегут других.

Они обнялись.

- Спасибо, Кинро.

- За что?

- За то, что ты есть. За то, что был рядом. За то, что верил в меня, когда я сам в себя не верил. За то, что не дал мне умереть.

- Всегда.

Хидэёси уехал.

Виктор смотрел ему вслед, пока ладья не скрылась за поворотом. Долго стоял, вглядываясь в туман над водой, пока Хару не подошла и не тронула его за плечо.

- Вернётся? - спросила она.

- Вернётся.

- Откуда знаешь?

- Знаю. Такие, как он, возвращаются всегда. Они не умеют умирать.

- Он тебе дорог?

- Очень. Он мой первый настоящий друг. Кроме Горо. - Тогда я рада, что он есть.

Двадцать пятый день восьмой луны

17 сентября 1576 года

Вечером они сидели на веранде вдвоём.

Хару и Виктор. Смотрели на огоньки рыбацких лодок, мерцающие в темноте над озером. Их было много - десятки, сотни маленьких огоньков, отражающихся в тёмной воде. Озеро дышало прохладой, где-то вдалеке кричали ночные птицы, ветер шелестел листвой.

- Тихо как, - сказала Хару.

- Да.

- Знаешь, я думаю… всё будет хорошо.

- Будет.

Она взяла его за руку.

- Ты правда так думаешь?

- Правда.

- А что будет дальше с этой войной? - спросила она тихо.

- Долгая, - ответил Виктор. - Но кончится победой.

- И что?

- Победят.

- Когда?

- Через четыре года. В 1580-м.

Хару вздохнула.

- Четыре года… Много.

- Много.

- А мы?

- Мы будем жить.

Она посмотрела на него.

- Вместе?

- Вместе.

Она улыбнулась.

Огни на воде мерцали, переливались.

- Кинро, - сказала Хару. - А что будет через четыре года?

- Мир.

- Правда?

- На время.

- А потом?

- Потом снова война.

- И так всегда?

- И так всегда. Войны не кончаются. Просто иногда бывают перерывы, чтобы люди могли перевести дух и подготовиться к следующей.

Она вздохнула.

- Грустно.

- Грустно.

- Но мы будем вместе?

- Вместе. Что бы ни случилось. Пока мы живы.

- Тогда всё хорошо.

Они сидели молча, глядя на огоньки.

- Хару, - сказал Виктор. - Ты не жалеешь?

- О чём?

- Что вышла за меня. Что живёшь здесь. Что терпишь всё это - войну, страх, мои кошмары по ночам, мои бесконечные мысли о будущем.

- Нет. - Она покачала головой. - Ни разу.

- Правда?

- Правда. Ты - моя жизнь. Всё остальное не важно. Без тебя ничего этого не имело бы смысла. Ни замок, ни мир, ни даже эта тишина.

Он поцеловал её.

- Я тоже тебя люблю.

- Знаю.

- Откуда?

- Просто знаю. Как ты знаешь про Хидэёси. Сердцем.

Где-то в замке пели - протяжно, тоскливо, как всегда. Но здесь, на веранде, было тихо и тепло.

Новая ночь начиналась.

Новая жизнь.

Глава 21. Тени старого замка

Пятый день девятой луны, четвёртого года Тэнсё. 27 сентября 1576 года, утро Замок Адзути - дорога в Киёсу

Всё началось с письма.

Гонец прискакал на третий день после отъезда Хидэёси - взмыленный, грязный, едва держащийся на ногах. Он рухнул у ворот замка, и стражники едва успели подхватить его, прежде чем он упал лицом в грязь. Лошадь его, вся в мыле, тяжело дышала и дрожала всем телом. Так скачут только те, кто везёт весть, не терпящую отсрочки.

Виктор как раз завтракал с Хару. На столе стояли мисочки с рисом, суп мисо, солёная рыба. Простая еда, к которой он привык за эти месяцы. Он отложил палочки, когда в комнату постучали.

- Кинро-сан, - слуга поклонился, голос его звучал взволнованно. - Посыльный из Киёсу. Говорит, дело срочное. Гонец еле жив. Упал у ворот.

Виктор отложил палочки. Рис остыл, но он не чувствовал голода. Внутри что-то сжалось.

- Веди.

Гонец вошёл, шатаясь. Лицо его было серым, губы потрескались до крови, глаза лихорадочно блестели. Он протянул свиток дрожащей рукой.

- Старый лекарь... того... умирает. - Голос его срывался на хрип. - Просил передать, чтобы вы приехали. Сказал - дело важное. Три дня не спал, пока скакал. Простите, господин, что так долго - дороги размыло.

Виктор развернул свиток. Почерк был старый, дрожащий, буквы прыгали, но он узнал его сразу. Он узнал бы этот почерк из тысячи - крупный, неровный, с наклоном, который выдавал руки, привыкшие не к кисти, а к игле и ножу.

«Кинро. Стар я. Умираю. Приезжай, книжный червь. Лекарь».

Хару посмотрела на Виктора. В глазах её была тревога. Она уже знала ответ.

- Тот самый? Который тебя лечил? После отравления? Когда Горо уже могилу копал?

- Да.

- Ты поедешь?

Виктор задумался. Старый лекарь - один из немногих, кто был к нему добр в первые месяцы в замке. Кто не смотрел как на диковинку, как на выскочку, как на книжного червя, которому не место среди воинов. Кто лечил его после отравления, когда все думали, что он не выживет, когда даже Горо уже начал присматривать место на холме среди старых сакур.

Он вспомнил, как лекарь вливал в него горькие отвары, как менял повязки, как приходил каждое утро, щупал пульс и говорил: «Жить будешь».

- Поеду.

- Я с тобой.

- Дорога тяжёлая. Два дня туда, два обратно. Дожди начались, дороги размыло. И Нобунага не давал разрешения. Он в лагере под Осакой.

- А ты спросишь?

Виктор усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

- Нобунага далеко. В лагере под Осакой. Пока гонец доедет, пока ответ придёт... старик умрёт без меня.

- Ты поедешь без спроса?

- Поеду. Старик умирает. Я должен. Он меня спас. Если бы не он...

- Не думай об этом.

Хару взяла его за руку. Пальцы её были тёплыми, живыми. Она не пыталась его отговорить. Она никогда не пыталась.

- Тогда и я с тобой.

Они выехали через час.

Виктор - верхом, на том самом коне, которого ему дали ещё в Киёсу. Конь был старый, но верный, он знал эту дорогу лучше седока. Хару - в паланкине, который выделил распорядитель. Простой паланкин, без украшений, но с плотными занавесками от дождя.

Двое стражников для охраны - молодые парни, едва вышедшие из отрочества, но уже с серьёзными лицами. Старшего звали Кэнсукэ, ему было едва за двадцать, но он уже успел повоевать на западе и имел шрам через всю щёку. Второй, Томи, был ещё моложе - только-только получил меч.

Никакой свиты, никакой помпы. Только они, два стражника и дорога.

- Кинро-сан, - сказал Кэнсукэ, когда они выехали за ворота. - А если Нобунага-доно узнает?

- Узнает.

- И что?

- Ничего. Я сам отвечу. Он не убьёт меня за то, что я навестил умирающего.

Стражники переглянулись, но спорить не стали. Кто они, чтобы спорить с советником? Только Кэнсукэ ещё раз оглянулся на ворота, будто ожидая, что кто-то бросится им вдогонку.

Дорога была пустынна. Осень уже вовсю хозяйничала в полях - жёлтые листья, голые деревья, низкое небо. Пахло дымом и прелой листвой. Где-то вдалеке кричали птицы, собираясь в стаи для дальнего перелёта. Дожди, о которых говорил гонец, ещё не начались, но тучи уже собирались на западе.

- Ты молчишь, - сказала Хару, откинув занавеску паланкина. Глаза её блестели в утреннем свете.

- Думаю.

- О чём?

- О старике. О том, как мы сюда ехали в первый раз. Как я боялся. Думал, что меня убьют или прогонят.

- Я тогда боялась, - сказала она тихо. - Всего. Тебя. Замка. Новой жизни. Я думала, что умру от страха, когда мы въехали в ворота. А ты взял меня за руку.

- Я боялся, что ты убежишь.

- Я боялась, что ты меня прогонишь.

- Никогда.

Она улыбнулась. Улыбка была тихой, спокойной, как вода в озере в безветренный день.

- Теперь не боюсь. Теперь я знаю, что ты рядом.

К ночи первого дня пошёл дождь.

Сначала мелкий, редкий, потом - стеной. Стражники натянули навес над паланкином, Виктор накинул капюшон, но всё равно промок до нитки. Дорога размокла, превратилась в грязь, лошади еле шли.

- Кинро-сан, - крикнул Кэнсукэ, перекрывая шум дождя. - Может, остановимся? До Киёсу ещё полдня.

- Нет. Едем.

Хару из паланкина протянула ему сухую тряпицу.

- Вытри лицо.

- Спасибо.

- Ты замёрз?

- Немного.

- Залезай ко мне. В паланкине сухо.

- Нельзя. Я должен ехать.

- Глупый, - сказала она тихо, но не стала спорить.

Они ехали дальше. Дождь не прекращался до самого утра.

Киёсу встретил их серым, мокрым утром.

Замок стоял на холме, такой же серый, каменный, величественный, но какой-то... опустевший. После суеты Адзути, после тысяч огней, голосов, лязга оружия, здесь казалось, что все вымерли. Стражи у ворот было меньше, слуги не бегали, даже собаки не лаяли. Только ветер шумел в голых ветвях да дождь барабанил по крышам.

- Грустно, - сказала Хару, выходя из паланкина. Она куталась в накидку, лицо её было бледным после долгой дороги.

- Да.

- Помнишь, как мы сюда приехали?

- Помню. Ты была такая бледная. Я думал, ты упадёшь в обморок.

- А ты так переживал, что я упаду. Держал меня за руку всю дорогу.

- Не всю. Ты вырвала руку, когда стражник на нас посмотрел.

Она засмеялась. Смех её разнёсся по пустому двору, и на миг показалось, что замок ожил. Даже стражники, промокшие и усталые, улыбнулись.

В воротах их встретил старый распорядитель - тот самый, что когда-то устраивал Виктора в замке. Он почти не изменился - разве что морщин стало чуть больше, да двигался медленнее. Глаза всё так же блестели.

- Кинро-сан! - голос его дрожал от радости. - Вернулись! А мы уж думали...

- Что думали?

- Что не увидим больше. С тех пор как все в Адзути уехали, замок опустел. Молодёжь - туда, старики - здесь. Как в могиле. Никого, кроме нас, старых.

- А лекарь?

- Жив ещё. Ждёт вас. Каждый день спрашивал, не приехали ли вы. А вчера сказал: «Сегодня приедет книжный червь, я знаю».

- Ведите.

Старый лекарь лежал в своей каморке у кухни.

Там же, где и всегда. Та же циновка, те же склянки на полках, тот же запах трав - мяты, полыни, ещё чего-то горького, что он не мог определить. Только сам он стал совсем прозрачным - кожа да кости. Глаза ввалились, руки дрожали, дыхание было тяжёлым, с хрипом. Грудь едва поднималась.

Увидев Виктора, улыбнулся. Улыбка была бледной, но настоящей.

- А, книжный червь! Приехал.

- Приехал.

- Садись. - Лекарь указал на циновку рядом. Рука его тряслась, и Виктору пришлось помочь ему опустить её. - Жену привёл?

- Хару здесь.

- Хорошая женщина. Я сразу понял. - Лекарь перевёл взгляд на Хару, стоявшую в дверях. - Береги его. Он у нас... того... без царя в голове. Умный, но глупый.

- Буду, - тихо ответила Хару.

- Зачем звал? - спросил Виктор.

- Попрощаться. - Лекарь усмехнулся, и от этой усмешки стало видно, как мало осталось в нём сил. - Стар я, Кинро. Скоро уйду. Чую. Восемьдесят лет - не шутка.

- Выздоровеете.

- Не ври старику. - Лекарь покачал головой. - Я своё отжил. Девять войн видел. Четырёх господ сменил. Смерти в глаза смотрел столько раз, что она мне уже как родная.

- А тебе... - Он кашлянул. Глухо, надрывно. - Тебе жить долго. Я знаю.

- Откуда?

- Знаю. - Лекарь закрыл глаза. - Ты особенный. Я таких не встречал. Словно... словно ты не отсюда. Словно тебя кто-то послал.

- Откуда же?

- Не знаю. - Лекарь открыл глаза. В них блеснуло что-то - может, лукавство, может, мудрость. - Но чувствую. Боги тебя послали. Или кто повыше. Ты не умирай рано, книжный червь. Тебе ещё жить и жить.

Виктор просидел у него до вечера.

Говорили о всяком - о жизни, о смерти, о войне. Лекарь рассказывал, как лечил воинов ещё при деде Нобунаги. Как много смертей видел. Как мало радости. Как хоронили павших, как плакали жёны, как старики уходили в горы умирать, чтобы не обременять родных.

- Самое страшное, Кинро, - сказал он, когда солнце уже садилось за окном и тени стали длинными, - не смерть. Смерть - она как сон. Придёт и заберёт. Никто от неё не уходил.

- А что страшнее?

- А страшнее - это когда люди умирают внутри, а снаружи ещё живут. Когда душа уходит раньше тела.

- Таких много?

- Много. Я их видел. Солдаты, которые не вернулись с войны, хотя тела их вернулись. Женщины, которые потеряли детей. Старики, которые пережили всех. - Он помолчал. - Ты не становись таким, Кинро. Оставайся живым. Внутри.

- Постараюсь.

- Ты, - лекарь перевёл дыхание, - ты, когда в Адзути попадёшь, там... там много таких. Мёртвых внутри. Не смотри на них. Смотри на живых. Хару. Горо. Они тебя спасут.

- От чего?

- От всего. От одиночества, от тьмы, от себя самого.

Он закрыл глаза. Дыхание его стало ровнее, спокойнее. Виктор посидел ещё немного, слушая этот размеренный вдох-выдох, потом встал.

- Я завтра приду, - сказал он.

Лекарь не ответил. Он уже спал.

Вечером на кухне к ним подошёл кузнец.

Старый, седой, с руками, покрытыми шрамами от ожогов. Он сидел у очага, грел руки, пил саке из глиняной чашки. Увидел Виктора, кивнул.

- А, книжный червь. Живой?

- Живой.

- Молодец. - Кузнец усмехнулся, обнажив щербатые зубы. - Я твой меч помню. Хороший меч. Тяжёлый, но хороший. Рукоять я для него из лучшего дерева делал. Дуб был, столетний.

- Хороший. До сих пор со мной.

- Ещё сделаю, если надо. Новый, лучше. Теперь я больше умею, чем тогда. Монахи научили.

- Монахи?

- А то. У них свои мастера. Я у них кое-что подсмотрел.

Кузнец сел рядом, подвинул чашку с саке.

- Скучно здесь без вас, - сказал он. - Молодые в Адзути, старики здесь. А работать надо. Кому-то и старые замки нужны.

- Работаете?

- А то. - Кузнец кивнул на горн, который темнел в углу. - Там сейчас доспехи чиню. Старые, дедовские. Но для стражи сгодятся. Не всё новое лучше, Кинро. Старое - оно проверенное.

Они сидели у очага, пили саке, вспоминали. О Нагасино, о том, как Виктор впервые взял меч в руки, о том, как боялся, что уронит его перед строем.

- А сейчас? - спросил кузнец. - Боишься?

- Сейчас тоже.

- И правильно. Кто не боится - тот дурак. - Он допил саке. - А ты, Кинро, не дурак. Ты просто чужой. Но это пройдёт.

На второй день к ним пришла Миюки.

- Кинро-сан! - в дверях стояла молодая женщина. Виктор не сразу узнал её. Она изменилась - повзрослела, стала спокойнее, в глазах появилась глубокая усталость. Одета была бедно, но опрятно.

- Вы...

- Не помните? Я Миюки. Служанка. Когда вы только приехали, я вам завтрак носила.

- Миюки! - Виктор улыбнулся. - Конечно, помню. Как ты?

- Хорошо. - Она поклонилась. - А вы... говорят, вы женились. На Хару-сан?

- Да.

- Счастливы?

- Да.

- Хорошо. - Она улыбнулась. - Я рада за вас.

Она ушла.

Хару посмотрела на Виктора.

- Ты здесь многих знаешь.

- Многих.

- Они тебя помнят.

- Помнят.

- Это хорошо.

- Да.

Старый лекарь умер на третью ночь.

Виктор сидел у его постели, когда это случилось. Просто закрыл глаза и не открыл. Тихо, без мучений, как свеча, которая догорела до конца.

- Всё, - сказала Хару, заглянув в дверь.

- Всё.

- Жалко старика.

- Жалко.

- Хороший был?

- Хороший. Спас меня. Если бы не он...

- Не думай об этом. Он прожил долгую жизнь. Увидел многое. И ушёл спокойно. Это не каждому дано.

Она взяла его за руку. Долго стояли молча, глядя на лицо умершего. Оно было спокойным, даже счастливым.

Похороны были тихими.

Несколько человек из замка, кузнец, Миюки, Виктор, Хару. Монах - старый, как и сам лекарь, с голосом, дрожащим от старости, - прочитал молитвы. Тело сожгли на берегу озера, пепел развеяли над водой.

- Прощай, - сказал Виктор.

Хару стояла рядом, молчала. Ветер разносил пепел по воде, и он таял, исчезал, становился частью озера. Вода приняла его, как принимает всё, что приносит ветер.

- Он теперь здесь, - сказал кузнец. - В воде, в воздухе, в нас.

Виктор посмотрел на него.

- Красиво сказал.

- Я кузнец. - Кузнец усмехнулся. - Мы, когда огонь гасим, много думаем.

Они вернулись в Адзути через два дня.

В замке уже готовились к совету. Замок гудел, как улей. Слуги бегали, стражники суетились, повара готовили горы еды. Везде сновали люди, кричали, перетаскивали мебель, вешали новые знамёна. Всё пахло свежим деревом, лаком, потом и суетой.

У ворот их встретил распорядитель, всплеснул руками.

- Кинро-сан! Наконец-то! А мы уж думали, вы не вернётесь к совету. Все приехали! Все!

- Вернулся.

- Нобунага-доно уже здесь. Спрашивал о вас три раза. Говорил, что вы ему нужны.

Виктор удивился.

- Нобунага в Адзути?

- Вчера приехал. С большим отрядом. Говорят, осада идёт хорошо, можно и отдохнуть. Хидэёси-доно остался за старшего.

- Хорошо.

Они прошли в замок.

Нобунага сидел в своём кабинете, пил чай, смотрел на озеро. На столе перед ним лежали карты, свитки, какие-то бумаги. Рядом стоял слуга с веером.

Увидев Виктора, усмехнулся.

- А, книжный червь! Вернулся.

- Вернулся, господин.

- Говорят, в Киёсу ездил. Без спроса.

- Без спроса, господин. Старик умирал.

- И умер?

- Умер.

Нобунага кивнул. Лицо его было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

- Жалко. Хороший был лекарь. Меня в детстве лечил. Когда я упал с лошади, он меня на ноги поставил. Сказал, что я живучий.

- Он многих спас.

- Да. - Нобунага помолчал, глядя на озеро. - Ладно. В следующий раз спрашивай.

- Спрошу.

- Врёшь. - Нобунага усмехнулся. - Но ничего. Завтра совет. Будь готов.

- К чему?

- К тому, что будет.

Виктор поклонился и вышел. В коридоре его ждал Горо, который, видимо, уже освободился от службы и прибежал узнать новости.

- Ну что?

- Всё в порядке.

- А ты бледный.

- Устал. Дорога тяжёлая.

Горо посмотрел на него внимательно.

- Иди отдыхай. Завтра тяжело будет. Совет - это тебе не с лошадью разговаривать.

- Ты прав.

Они пошли к комнатам. Горо шёл рядом, поглядывал по сторонам, будто ждал нападения.

- Горо, - сказал Виктор. - Ты как в Адзути оказался? Ты же в лагере был.

- Хидэёси отправил. Сказал, что ты без меня пропадёшь. И что совет - дело важное, надо тебя охранять. - Горо усмехнулся. - А сам в лагере остался. Говорит, ему привычней.

- Хорошо, что ты здесь.

- Конечно, хорошо. Без меня ты бы точно в какую-нибудь историю вляпался.

Ночью Виктор не спал.

Лежал, смотрел в потолок. Рядом спала Хару, тихо дыша. За окном плескалось озеро - мерно, спокойно, убаюкивающе.

Совет, - думал он. - Все приедут. Токугава, Уэсуги. Нобунага строит империю. Строит то, что рухнет через шесть лет.

Он повернулся на бок, обнял Хару. Она что-то пробормотала во сне и прижалась к нему.

А я - часть этого. И ничего не могу изменить.

Но, может, и не надо.

Он закрыл глаза.

Утром его разбудил Горо.

- Кинро! - заорал он с порога. - Вставай! Нобунага всех собирает! Там такие гости приехали! Весь замок гудит!

Виктор сел на футоне, протёр глаза. Горо стоял в дверях, возбуждённый, глаза его горели.

- Кто?

- Токугава! Уэсуги! Все, кто есть! Там в зале уже толпа, а ты спишь! Кэнсин, говорят, приехал!

- Кэнсин? Уэсуги Кэнсин1?

- Ага! Тот самый, что с Нобунагой воевал! И Токугава с ним! И ещё кто-то!

Виктор встал, накинул кимоно.

- Иду.

Он оделся. Хару сидела на футоне, смотрела на него спокойными глазами.

- Осторожно, - сказала она.

- Всегда.

Он вышел.

1 Уэсуги Кэнсин (яп. 上杉 謙信; 18 февраля 1530 — 19 апреля 1578) — даймё, правивший провинцией Этиго, один из наиболее могущественных полководцев периода Сэнгоку в истории Японии. Легендарным стало противостояние Уэсуги Кэнсина с Такэдой Сингэном, которое является популярной темой в японском искусстве. Многие последователи Кэнсина верили в то, что он является воплощением бога Бисямонтэна, и называли его богом войны.

Глава 22. Совет в Адзути

Шестой день девятой луны, четвёртого года Тэнсё. 28 сентября 1576 года, утро Замок Адзути, провинция Оми

Зал для совета был огромен.

Виктор никогда не видел его таким полным. Длинные ряды циновок, на которых сидели даймё со всей Японии - человек сто, не меньше. Их доспехи блестели в свете сотен свечей, знамёна с гербами висели на колоннах, слуги бесшумно скользили между рядами, подливая чай, поправляя подушки, меняя блюда. Всё было продумано до мелочей - от расположения самых важных гостей в первом ряду до цвета циновок, на которых они сидели. Нобунага любил порядок. Порядок был властью.

Воздух был тяжёлым от лака, кожи, дорогих благовоний и напряжения. Сто человек, каждый из которых вчера был врагом, а сегодня - союзник. Сто человек, которые ненавидели друг друга, но собрались здесь, потому что Нобунага сказал «надо». Потому что Нобунага построил этот замок, этот город, эту новую столицу, и теперь все должны были прийти и поклониться.

Горо остался снаружи, у дверей, вместе с другими стражниками. Перед тем как отпустить, он шепнул:

- Смотри, Кинро. Здесь такие змеи, что в Нагасино не водились. В Нагасино враг был виден - вон он, красный, иди руби. А здесь... здесь не поймёшь, кто друг, кто враг. Тут всё в улыбках, в поклонах, в тихих голосах.

Виктор усмехнулся.

- Буду осторожен.

- Осторожен - мало. - Горо понизил голос, огляделся по сторонам. - Здесь надо молчать. Больше молчать. И слушать. Люди в таких местах многое говорят, когда думают, что их никто не слышит.

- Я умею.

- Ты - да. А язык твой - нет. Смотри, чтобы он тебя не подвёл.

Они рассмеялись, и Виктор вошёл.

Его место было недалеко от центра - не в первом ряду, где сидели Токугава, Уэсуги и другие великие даймё, но и не у дверей, где толпились мелкие вассалы. Советник, не полководец. Он сел, сложил руки на коленях, огляделся.

Слева от него сидел какой-то чиновник из Киото, толстый, важный, с лицом, которое ничего не выражало. Он смотрел на возвышение, где должен был появиться Нобунага, и улыбался - той улыбкой, которая ничего не значила. Справа - молодой самурай из клана Хосокава1, смотревший на всё с таким видом, будто он здесь главный. Виктор знал таких. Они долго не живут.

Виктор запомнил лица. Токугава - спокойный, невозмутимый, с глазами, которые видели всё, но ничего не выдавали. Он сидел в первом ряду, пил чай маленькими глотками и не смотрел ни на кого. И это было страшнее, чем если бы он смотрел. Потому что человек, который не смотрит, - тот, кто видит больше всех.

Уэсуги Кэнсин - молодой, горячий, с норовом, который чувствовался в каждом движении. Он то и дело переговаривался с соседями, иногда повышал голос, поглядывая на пустое возвышение, где должен был появиться Нобунага. Кэнсин был воином. Он не умел ждать, не умел сидеть, не умел молчать. Он хотел действовать. Он хотел войны. И он её получит.

Акэти Мицухидэ сидел отдельно, чуть в стороне от всех. Он был спокоен, как всегда, но Виктор заметил, как его пальцы сжимают колено. Акэти ждал. Ждал своего часа. Он всегда ждал.

Все ждали. Шёпот в зале стих, когда распахнулись дальние двери.

Нобунага появился не сразу. Сначала вошли стражники в парадных доспехах - десять человек, которые встали вдоль стен, замерли, как статуи. Потом слуги с жаровнями и веерами - они расставили жаровни так, чтобы в зале было тепло, но не жарко. Потом - тишина. Такая тишина, что слышно было, как потрескивают свечи. И только затем сам демон.

Он шёл медленно, в парадных доспехах, с мечом у пояса. На нём не было золота, не было украшений - только чёрный лак и сталь. И это внушало страх сильнее, чем любое золото. Он не смотрел ни на кого, шёл прямо к возвышению, и каждый его шаг отдавался в тишине.

Сев, он обвёл зал взглядом.

- Рад, что вы пришли, - сказал он. Голос его был спокоен, но в нём слышалась сталь. - Я собрал вас, чтобы говорить о будущем Японии.

Первый час совета ушёл на формальности.

Нобунага представлял гостей, гости кланялись, обменивались любезностями. Кто-то привёз подарки - резные шкатулки, куски шёлка, старые мечи. Кто-то предложения о союзе, кто-то просто посмотреть, что затеял демон на берегу озера Бива. Кто-то приехал из страха, кто-то из любопытства, кто-то - чтобы понять, можно ли ему доверять.

Токугава встал, поклонился. Он двигался плавно, как вода. Не было в его движениях ни суеты, ни гордости - только спокойная сила.

- Благодарю за приглашение, господин. Я рад быть здесь. Замок Адзути - это чудо. Я такого никогда не видел.

- Рад видеть тебя, - ответил Нобунага. - Садись.

Уэсуги Кэнсин встал следом. В отличие от Токугавы, он двигался резко, порывисто. В каждом его движении чувствовалась едва сдерживаемая ярость.

- Я тоже рад, - сказал он, но в голосе его слышалось что-то ещё. Может, вызов, может, насмешка.

Нобунага усмехнулся.

- Садись, Кэнсин. Не кипятись. Всё успеешь. Ещё навоюешься.

Кэнсин сел, но было видно - он не успокоился.

Виктор смотрел на них и думал о том, что знает. Через два года эти двое сойдутся в битве. Кэнсин умрёт. Токугава выживет, как всегда. И никто из них не знает этого. Никто, кроме него.

После приветствий Нобунага поднял руку.

- Теперь к делу. Монахи Исияма Хонган-дзи не сдаются. Клан Мори поддерживает их. На западе война, на востоке - затишье. Я предлагаю...

Он говорил долго. О планах, о войсках, о союзах. Говорил о том, что нужно строить флот, потому что без моря клан Мори не победить. Говорил о том, что нужно перекрыть пути снабжения монахов, взять их измором. Говорил о том, что Япония должна быть единой, иначе чужаки придут и возьмут её. Говорил о том, что он, Нобунага, построит эту новую Японию. Он, и никто другой.

Виктор слушал вполуха. Он знал всё наперёд. Знал, что флот построят, но он утонет в первом же сражении. Знал, что монахи будут держаться ещё четыре года. Знал, что Нобунага не доживёт до конца этой войны.

Потом Нобунага повернулся к нему.

- Кинро, - сказал он. - Выйди. Скажи этим людям, что ты знаешь.

Виктор замер. Сто пар глаз уставились на него.

- Господин...

- Выходи, - повторил Нобунага. - Не бойся. Ты мой советник. Скажи им правду.

Виктор встал. Колени дрожали, но он заставил себя выйти в центр зала. Стоял под сотнями взглядов, чувствовал, как кровь приливает к лицу, как ладони становятся мокрыми, как сердце колотится где-то в горле.

- Я знаю, - начал он, - что война будет долгой. Что монахи не сдадутся быстро. Что клан Мори будет сопротивляться до конца.

- И что? - спросил кто-то из первого ряда. Голос был насмешливым.

- И что вы победите, - ответил Виктор. - Не сразу. Не легко. Но победите.

- Откуда ты знаешь? - спросил Уэсуги Кэнсин. Он встал, подошёл ближе, рассматривая Виктора, как диковинного зверя. Глаза его горели.

- Из книг, - ответил Виктор.

Тишина стала оглушительной.

Потом кто-то засмеялся. Кто-то ещё. Скоро весь зал гудел от смеха. Даже Токугава, кажется, улыбнулся в усы.

Нобунага не смеялся.

- Хватит, - сказал он тихо.

Смех затих.

- Он не шутит. - Нобунага обвёл зал взглядом. - И он никогда не ошибался. Спросите у тех, кто был в Нагасино. Он предсказал битву. Он предсказал, где ставить стрелков. Он предсказал всё. Он знает будущее.

- Монах предсказывает погоду, - сказал Уэсуги. - Это не значит, что его надо слушать.

- Ты будешь слушать, когда придёт время, - ответил Нобунага. - А сейчас сядь.

Уэсуги сел. Но глаза его не отрывались от Виктора.

После совета к Виктору подошёл Токугава.

Он двигался бесшумно, как кошка, и Виктор вздрогнул, когда услышал голос за спиной.

- Кинро-сан?

- Да.

Токугава поклонился. Низко, как равному. В этом поклоне не было унижения, не было подхалимства - только уважение. Или его имитация. С Токугавой никогда нельзя было понять наверняка.

- Меня зовут Токугава Иэясу. Я слышал о вас. Много слышал. Говорят, вы предсказали Нагасино.

- Я был там, - ответил Виктор.

- И выжили.

- И выжил.

Токугава усмехнулся. Усмешка была едва заметной.

- И что же вы ещё знаете?

Виктор посмотрел ему в глаза. Спокойные, глубокие, ничего не выдающие.

- Всё, - ответил он.

Токугава посмотрел на него долгим взглядом. Молчал. Думал.

- Наверное, вы шутите.

- Нисколько.

Они помолчали. Где-то в зале уже собирались слуги, убирая после совета. Кто-то громко смеялся, кто-то спорил.

- Вы верите в будущее? - спросил Токугава.

- Верю.

- И в то, что можно его изменить?

- Не знаю.

Токугава кивнул.

- Честный ответ. Спасибо.

Он развернулся и пошёл к выходу, но на полпути остановился.

- Кинро-сан, - сказал он, не оборачиваясь. - Если вы знаете моё будущее, скажите одно: я умру своей смертью?

- Да, - ответил Виктор. - Своей. Старым. Вы проживёте долгую жизнь. Дольше, чем все, кто здесь сидит.

Токугава кивнул и вышел.

Уэсуги Кэнсин подошёл следующим.

- Ты тот самый книжный червь? - спросил он, даже не поздоровавшись.

- Да.

- И что ты знаешь о будущем?

- Много.

- Скажи что-нибудь.

Виктор посмотрел на него. Молодой, горячий, с огнём в глазах. Такой, как Хидэёси, но без его мудрости. Таким был Горо когда-то, только злее. Такой не умеет ждать, не умеет прощать, не умеет проигрывать.

- Вы умрёте через два года, - сказал он.

Уэсуги побледнел.

- Как?

- В битве. Не здесь.

- Кто победит?

Виктор молчал.

- Кто?! - повторил Уэсуги. Голос его сорвался.

- Тот, кто выживет, - тихо ответил Виктор.

Уэсуги смотрел на него долго, тяжело. В глазах его было что-то - страх, ярость, непонимание. Потом развернулся и ушёл, не сказав ни слова.

Акэти подошёл последним.

Он ждал в стороне, пока уйдут остальные, и только тогда приблизился.

- Кинро, - сказал он тихо. - Ты сегодня наговорил много.

- Правду.

- Правду? - Акэти усмехнулся. - Правда не всегда нужна.

- Иногда нужна.

- Иногда - да. - Акэти посмотрел на дверь, за которой скрылся Уэсуги. - Но не всегда. Некоторую правду лучше держать при себе. Ты это знаешь.

Виктор молчал.

- Ты сказал ему, что он умрёт, - продолжал Акэти. - Зачем?

- Чтобы знал.

- И что он будет делать с этим знанием?

- Не знаю.

Акэти покачал головой.

- Опасная игра, Кинро. Очень опасная. Ты не боишься?

- Боюсь.

- Тогда зачем?

- Потому что устал молчать.

Акэти посмотрел на него долгим взглядом.

- Устал молчать, - повторил он. - Я понимаю.

Он ушёл.

Вечером был пир.

В большом зале собрались все - генералы, даймё, советники. Ели, пили, слушали музыку. Нобунага сидел во главе стола, улыбался, но глаза его были холодны. Он наблюдал. Всегда наблюдал. За тем, кто пьёт, кто ест, кто говорит, кто молчит.

Виктор сидел в углу, пил чай, наблюдал. Токугава пил саке с соседом, Уэсуги с кем-то спорил, Нобунага слушал доклады. Кто-то из слуг уронил поднос, кто-то засмеялся слишком громко, кто-то вышел и не вернулся.

- Кинро, - подошёл Горо, протиснувшись сквозь толпу. - Ты чего не веселишься?

- Думаю.

- Опять?

- Опять.

Горо вздохнул, присел рядом на корточки.

- Ладно, думай. Только вот что я тебе скажу. Ты сегодня наговорил много лишнего.

- Я сказал правду.

- Правду - хорошо. Но не всем она нужна. - Горо помолчал. - Весь замок гудит, что ты Уэсуги предсказал смерть. Он теперь уедет и будет ждать. А может, и начнёт войну раньше. И кто тогда будет виноват?

Виктор посмотрел на него.

- Ты мудрый, Горо.

- Старый уже. Годы учат.

Он ушёл. Виктор остался один.

Ночью он не спал.

Лежал, смотрел в потолок. Рядом спала Хару, тихо дыша. За окном плескалось озеро - мерно, спокойно, убаюкивающе.

Совет, - думал он. - Все приехали. Токугава, Уэсуги. Нобунага строит империю. Строит то, что рухнет через шесть лет.

А я сказал Уэсуги, что он умрёт.

Зачем?

Он вспомнил лицо Уэсуги, когда услышал эти слова. Бледное, испуганное. И злое. Глаза, в которых мелькнуло что-то, похожее на ненависть.

Я не должен был этого говорить. Но как молчать, когда знаешь?

Ответа не было.

Утром его вызвали к Нобунаге.

Демон сидел в своём кабинете, пил чай, смотрел на озеро. На столе перед ним лежали карты, свитки, какие-то бумаги. Солнце только начинало вставать, и озеро было розовым от рассвета.

- Садись, - кивнул он.

Виктор сел.

- Говорят, ты Уэсуги сказал, что он умрёт через два года.

- Сказал.

- Зачем?

- Потому что это правда.

Нобунага усмехнулся. Усмешка была кривой, как всегда.

- Правда? - Он отставил чашку. - Правда не всегда нужна. Особенно когда речь идёт о таких людях, как Уэсуги. Он теперь уедет и будет ждать смерти. Или начнёт войну раньше, чтобы изменить судьбу.

- Или изменит судьбу.

- Или умрёт. - Нобунага помолчал. - Ты опасный человек, Кинро.

- Я просто говорю, что знаю.

- Знаешь. - Нобунага встал, подошёл к окну. Озеро было спокойным, золотым в утреннем свете. - А про меня ты знаешь.

- Знаю.

- И молчишь о том, что можно изменить.

- Молчу.

- Почему?

- Потому что не уверен, что изменение - к лучшему.

Нобунага повернулся.

- А если бы мог?

Виктор посмотрел ему в глаза.

- Тогда я был бы богом.

- А ты кто?

- Человек.

Нобунага усмехнулся.

- Хороший ответ. - Он помолчал. - Иди. Отдыхай. Завтра разъезжаются.

Виктор поклонился и вышел.

Горо ждал в коридоре, прислонившись к стене.

- Ну что?

- Ничего.

- А выглядишь так, будто призрака встретил.

- Вроде того.

Горо вздохнул.

- Пойдём. Хару ждёт. Она там заждалась уже. Всё утро у окна сидит, смотрит. Переживает.

- Идём.

Они пошли по длинному коридору. Горо шагал рядом, поглядывал по сторонам.

- Кинро, - сказал он. - А ты правда думаешь, что Уэсуги умрёт через два года?

- Правда.

- И ты ему сказал?

- Сказал.

- Зачем?

- Не знаю. Наверное, устал молчать.

Горо кивнул.

- Устал молчать - это понятно. Но иногда молчать надо. Особенно когда знаешь такое, от чего людям плохо становится. Им же не легче от того, что они знают.

- Ты прав.

- Но ты всё равно будешь делать по-своему. Я тебя знаю.

Хару сидела на веранде, смотрела на озеро.

Увидев Виктора, улыбнулась.

- Ты вернулся.

- Вернулся.

- Тяжело?

- Да.

Она взяла его за руку.

- Всё будет хорошо.

- Будет.

Они сидели молча, глядя на воду.

- Кинро, - сказала Хару. - А что будет с этими людьми? С теми, кто приехал на совет?

- Кто-то умрёт, кто-то выживет.

- А мы?

- Мы будем жить. Вместе.

Она прижалась к нему.

- Хорошо.

Вечером, когда стемнело, к ним пришёл Горо.

- Кинро!

- Что?

- Уэсуги уехал! Ночью! Сказал, что ему здесь не нравится! И что он вернётся, когда будет время!

Виктор усмехнулся.

- Понятно.

- А Токугава остался. С Нобунагой ужинает.

- Хорошо.

Горо сел рядом, протянул флягу.

- Пей. Саке. Сегодня можно.

Виктор сделал глоток.

- Горо, - сказал он. - А ты не жалеешь, что остался со мной?

- Нет. - Горо покачал головой. - Ни разу.

- Почему?

- Потому что с тобой не скучно. И потому что ты... - он замялся, - ты делаешь правильные вещи. Даже когда они страшные.

- Спасибо.

- Не за что.

Они пили саке, глядя на озеро. Огни рыбацких лодок мерцали в темноте.

- Кинро, - сказал Горо. - А что там, в будущем? Про Нобунагу?

- Не спрашивай.

- Почему?

- Потому что не хочу говорить.

Горо кивнул.

- Ладно. Не спрашиваю.

Ночь была тёплой, тихой.

Виктор сидел на веранде один. Хару ушла спать. Горо отправился в караул.

Он смотрел на звёзды и думал. Думал о том, что сказал Уэсуги. Думал о том, что сказал Нобунага. Думал о том, что будет завтра, через год, через шесть лет.

Я не должен был говорить. Но я устал молчать. Устал знать и молчать.

Почему я здесь? Зачем меня сюда закинуло?

Чтобы всё испортить? Чтобы предсказывать смерть?

Ответа не было.

Он встал, прошёлся по веранде. Вода плескалась внизу. Луна отражалась в озере.

Жить, - подумал он. - Просто жить. Как говорит Горо. И делать, что можешь.

Он вернулся в комнату, лёг рядом с Хару.

- Кинро, - прошептала она сквозь сон.

- Я здесь.

- Хорошо.

Она прижалась к нему и заснула.

Утром пришёл Горо.

- Токугава уезжает. Нобунага провожает.

Виктор встал, оделся.

- Пойдём.

Они вышли во двор.

Токугава сидел на коне, окружённый своей свитой. Нобунага стоял на ступенях, смотрел на него сверху вниз.

- Спасибо за совет, - сказал Токугава.

- Возвращайся, - ответил Нобунага. - Скоро будет работа.

Токугава кивнул, развернул коня.

- Кинро-сан, - окликнул он, заметив Виктора. - Надеюсь, мы ещё увидимся.

- Увидимся, - ответил Виктор.

Токугава уехал.

Уэсуги уехал ночью, но слухи о его отъезде ходили по замку весь день.

Говорили, что он был зол. Говорили, что он боялся. Говорили, что он проклинал Нобунагу и всех его советников. Говорили, что он поклялся вернуться и доказать, что предсказание не сбудется. Говорили, что он искал Виктора, чтобы вызвать на поединок, но его отговорили.

- Кинро, - сказал Горо, когда они вернулись в комнату. - Ты слышал?

- Слышал.

- Ты не жалеешь?

- Нет.

- Хорошо. - Горо кивнул.

Вечером Нобунага снова собрал совет.

Говорили о планах на следующий год. О флоте, о войне на западе, о том, что нужно делать, пока монахи сидят в своей крепости. Говорили о том, что нужно готовиться к долгой войне, что победа не будет быстрой, что придётся жертвовать. Говорили о том, что нужно строить, а не только разрушать.

Виктор сидел на своём месте, слушал, молчал.

- Кинро, - позвал Нобунага. - Что скажешь?

- Ничего, господин. Всё уже сказано.

- Уверен?

- Уверен.

Нобунага усмехнулся.

- Умный ответ.

- Я стараюсь.

Совет закончился.

Ночью он снова не спал.

Лежал, смотрел в потолок. Рядом спала Хару.

Совет кончился. Все разъехались. Нобунага скоро вернётся в лагерь. Хидэёси воюет. Горо остаётся.

А я?

Он повернулся на бок, обнял Хару.

Я здесь. И это хорошо.

1 Род Хосокава происходил из древнего и знатного рода Гэндзи (родоначальником которой считался император Сэйва), ветви сёгунских династий Минамото и Асикага. Из этого рода вышли многие крупные государственные деятели и военачальники во время сёгуната Асикага. В период Эдо род Хосокава был одним из крупнейших даймё в Японии. В конце XX века нынешний глава рода Хосокава Морихиро занимал должность премьер-министра Японии (1993—1994).

Глава 23. Кровь на веранде

Пятнадцатый день девятой луны, четвёртого года Тэнсё. 7 октября 1576 года, поздний вечер Замок Адзути, провинция Оми

Осень вступила в свои права окончательно.

Дни стали короче, ночи - длиннее. Ветер с озера дул холодный, пронизывающий, и даже в комнатах замка, где горели жаровни, было не по-летнему зябко. Хару куталась в тёплое кимоно, которое сшила себе сама ещё в Киёсу, - тёмно-синее, с узором из летящих журавлей, вытканных серебряной нитью. Она носила его теперь часто, говорила, что в нём тепло и уютно, но Виктор знал: она надевает его, чтобы чувствовать себя защищённой. Журавли на ткани, казалось, парили в воздухе, когда она двигалась.

Горо ворчал, что скоро придётся надевать зимние доспехи, что в его деревне в такую погоду все по домам сидят, бабы ткут полотно из конопли, мужики серпы точат да сети чинят, дети у очага играют. «А тут - война, война, война, - говорил он. - Когда это кончится?»

Он вообще ворчал теперь чаще обычного. То нападение, что случилось в середине лета, оставило след не только в памяти - Горо стал другим: более напряжённым, более злым, более внимательным. Он перестал спать у двери и ходить за ними по пятам - время прошло, и острая тревога улеглась, но что-то в нём сломалось. Он всё так же шутил, всё так же рассказывал байки, но в глазах его появилась настороженность, которой раньше не было. Он мог замолчать на полуслове, прислушиваясь к ночным звукам, или вдруг встать и выйти проверить, всё ли в порядке. Стражники, которых поставили охранять их комнаты, казались ему ненадёжными, и он проверял их по несколько раз за ночь - выходил в коридор, прислушивался, заглядывал в сад.

Виктор понимал его. После того, как враги проникли в замок и едва не убили их всех, спокойной жизни не было. Даже в тишине, даже в безопасности каменных стен, даже рядом с Хару, которая спала, положив голову ему на плечо, Виктор чувствовал, как внутри живёт этот страх. Он не уходил. Он просто затихал, чтобы проснуться снова.

Виктор всё чаще задерживался у окна, глядя на запад, туда, где за горами лежала Осака, где осада Исияма Хонган-дзи затягивалась, где каждый день умирали люди. Он знал, что это только начало. Знал, что монахи будут держаться ещё четыре года. Знал, что Хидэёси будет ранен ещё не раз. Знал, что флот, который Нобунага только начал строить, утонет в первом же сражении. Знал всё.

Но молчал.

Совет закончился. Все разъехались. Токугава вернулся в свои земли, сказав на прощание Виктору: «Берегите себя, Кинро-сан. Вы нам ещё пригодитесь». Уэсуги уехал ночью, как и говорили, проклиная Нобунагу и всех его советников, и слуги потом рассказывали, что он метался по комнате, разбил чайный сервиз и кричал, что не позволит какому-то книжному червю предсказывать ему смерть. Акэти отправился на запад, где его ждала новая война, и перед отъездом зашёл попрощаться. Они стояли на веранде, смотрели на озеро, и Акэти сказал: «Ты был прав, Кинро. Правда нужна. Но не всегда».

Нобунага уехал в лагерь под Осакой, оставив в Адзути только охрану и несколько советников для текущих дел.

Говорили, что осада идёт тяжело, что монахи не сдаются, что Хидэёси каждый день ходит в атаку и каждый день теряет людей. Говорили, что португальцы предлагают помощь, но просят слишком много - золота, земель, права проповедовать свою веру. Говорили, что клан Мори готовит флот, чтобы ударить с моря, и что их корабли больше, чем у Нобунаги, и что их воины опытнее в морском бою.

В тот вечер они сидели на веранде втроём - Хару, Виктор, Горо. Смотрели на озеро, на огни рыбацких лодок, на луну, которая поднималась из-за гор, огромная, жёлтая, похожая на круг сыра, который португальцы привозят из своих земель. Луна была такая яркая, что в саду можно было разглядеть каждый лист, каждую травинку, каждую трещинку на камнях.

- Тихо как, - сказала Хару.

- Да.

- Хорошо.

- Хорошо.

Горо молчал. Он сидел, поджав ноги, и смотрел в темноту сада. Это было странно - Горо, который обычно не мог усидеть на месте, который вечно ворчал, рассказывал байки, ругался на службу, теперь сидел неподвижно, как статуя. Даже дышал он тише обычного, будто боялся нарушить эту тишину. Руки его лежали на коленях, сжатые в кулаки.

- Горо, - сказал Виктор. - Ты чего?

- Думаю.

- О чём?

- О том, что слишком тихо.

Виктор посмотрел на него. Горо редко говорил такие слова. Он был человеком действия, а не предчувствий. Если он говорил «тихо», значит, что-то было не так. За то время, что Виктор знал его, Горо ошибался в таких вещах редко. В Нагасино он чувствовал, когда начнётся штурм. В походах - когда будет засада. Даже в ту ночь, когда на них напали летом, Горо проснулся за минуту до того, как всё началось, хотя спал как убитый.

- Ты чего? - повторил Виктор.

- Не знаю. - Горо покачал головой. - Чую что-то. Не нравится мне эта тишина. Слишком она... плотная, что ли. Как перед грозой, когда воздух тяжёлый и всё замерло. Птицы не поют, листья не шевелятся, даже вода в озере не плещется.

- Тебе всегда не нравится тишина.

- Сейчас особенно. Вчера во сне мать видел. Сказала: «Берегись, сынок». Стояла у порога, смотрела на меня, а потом ушла. Я проснулся - сердце колотится, как бешеное. Всю ночь не спал, всё думал.

- Ты веришь в сны?

- Верю. - Горо посмотрел на него. - Мать не зря приходит. Если пришла - значит, надо беречься. Она меня ещё в детстве так предупреждала. И всегда правильно было. Когда пожар был, она мне приснилась. Когда отец умирал - тоже. И в тот раз, когда ты отравился...

Он встал, прошёлся по веранде, выглянул в сад. Луна светила ярко, но кусты были чёрными, густыми, непроницаемыми. Тени от них падали длинные, страшные, и казалось, что в каждой может кто-то прятаться.

- Пойду, проверю караулы. - Горо взял меч, поправил пояс, затянул потуже. - А вы бы отдохнули.

- Успеется.

- Не успеется, - буркнул Горо. - Я скоро. И спать не ложитесь, пока я не вернусь. Слышишь?

- Слышу.

- И дверь заприте. На все засовы. Я велел новые поставить.

- Запру.

Горо ушёл. Они слышали, как его шаги стихают в коридоре, как он переговаривается со стражниками у входа, проверяет, всё ли на месте. Голос его был резкий, злой. Потом шаги затихли совсем.

Хару взяла Виктора за руку. Пальцы её были холодными.

- Что с ним?

- Не знаю.

- Он прав?

- В чём?

- Что тихо. Слишком тихо.

Виктор не ответил. Он смотрел в сад, где кусты казались чёрными, непроницаемыми, и луна светила так ярко, что тени падали длинные, чёрные, как будто в них кто-то прятался. Где-то далеко, на той стороне озера, залаяла собака. Потом замолчала. И снова стало тихо.

Слишком тихо.

- Идём в комнату, - сказал он.

- А Горо?

- Вернётся.

Они встали, пошли в комнату.

В комнате было тепло. Жаровня догорала, но угли ещё давали жар, и воздух был сухой, приятный. Хару подбросила дров, и пламя вспыхнуло, осветив стены. Тени заплясали, забегали по циновкам, по бумажным перегородкам, по потолку. На стенах висели свитки - несколько каллиграфий, которые Виктор привёз из Киото, и маленькая картина с горами, которую Хару нашла на рынке и повесила над их футоном.

- Не нравится мне это, - сказала Хару, садясь на футон. Она обхватила колени руками, прижалась к стене.

- Что?

- Всё. Тишина. Сон Горо. Твои мысли.

- Мои мысли здесь ни при чём.

- При чём. - Она покачала головой. - Ты всё время о чём-то думаешь. О войне, о будущем, о том, что будет через год, через два, через пять лет. А здесь и сейчас - ты не здесь.

- Я здесь.

- Нет. - Она покачала головой. - Ты здесь телом. А мысли - там. Ты смотришь на меня, но не видишь. Ты говоришь со мной, но слышишь что-то другое. Сейчас ты здесь, а завтра тебя позовут - и ты уйдёшь. И я останусь одна. И буду ждать.

Виктор подошёл, сел рядом.

- Я здесь. С тобой.

- Правда?

- Правда.

Она прижалась к нему. Её пальцы дрожали.

- Я боюсь, Кинро.

- Чего?

- Не знаю. - Она помолчала. - Всего. Войны. Того, что тебя убьют. Того, что останусь одна. В прошлый раз, когда они пришли... я думала, что умру. Что они убьют тебя, а потом меня. И я ничего не смогу сделать. Я просто сидела в углу и смотрела.

- Ты сделала. Ты кричала. Ты звала Горо.

- Я просто кричала.

- Этого было достаточно.

Она посмотрела на него.

- А если в следующий раз будет мало?

- Не будет следующего раза.

- Откуда знаешь?

- Не будет, - повторил он.

Она не стала спорить.

Они сидели молча, слушая, как потрескивают угли в жаровне. Где-то в коридоре скрипнула половица, потом затихла.

- Кинро, - сказала Хару.

- Да?

- А если бы ты знал, что завтра умрёшь, что бы ты сделал сегодня?

- Не знаю. - Он задумался. - Наверное, сидел бы с тобой. Как сейчас.

- И всё?

- И всё. Потому что больше ничего не нужно. Войны, советы, будущее - всё это не важно, если тебя нет рядом.

Она улыбнулась. Улыбка была тихой, спокойной.

- Хорошо.

Горо не вернулся ни через час, ни через два.

Виктор вышел на веранду. Луна стояла высоко, почти в зените, сад был залит серебряным светом. Тишина была такой, что слышно было, как бьётся собственное сердце.

Слишком тихо.

Стражники стояли на своих местах, но... они стояли странно. Слишком прямо. Слишком неподвижно. Один прислонился к стене, второй замер у окна, глядя в пустоту. Третий лежал на полу, лицом вниз.

- Эй, - позвал Виктор. - Вы там?

Никто не ответил.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Он шагнул в коридор.

Стражники стояли, прислонившись к стене. Их глаза были открыты, но они не смотрели. Они были мертвы. Горла перерезаны, кровь ещё не застыла, тёмные лужи расползались по циновкам, впитывались в солому. Третий лежал лицом в луже собственной крови.

- Хару! - закричал Виктор. - Назад! В комнату!

Он схватил её за руку, втолкнул обратно, захлопнул дверь, потянулся к засову...

- Кинро! - она выскочила обратно, в руке нож - тот самый, что он подарил ей на свадьбу. Нож, который она спрятала в рукав и носила с собой каждый день.

- Хару! Назад!

- Не оставлю тебя!

Она встала рядом с ним. Рука её не дрожала. Глаза горели.

- Вместе, - сказала она.

Виктор хотел что-то сказать, но не успел.

Он схватил меч - тот самый, что дал ему кузнец в Киёсу. Рукоять была холодной, тяжёлой. Рука дрожала, но он держал. Он стоял в коридоре, с мечом в руке, и смотрел в темноту.

- Кто здесь? - крикнул он. - Выходи!

Тишина.

А потом веранда взорвалась звуками.

Первый нападавший появился из темноты, как тень.

Чёрная фигура, лицо скрыто тканью, меч в руке. Он не кричал, не угрожал - просто молча бросился вперёд, и в лунном свете его меч сверкнул, как змеиный язык. Виктор успел разглядеть его глаза - чёрные, холодные, безжалостные.

- Хару, назад! - заорал Виктор, выставляя меч.

Она не двинулась с места. Стояла у него за спиной, сжимая нож.

Первый нападающий замахнулся. Виктор принял удар, но ноги подкосились - он упал на колено. Меч противника просвистел над самой головой, срезав несколько волосков.

Второй нападающий появился сбоку, из-за колонны. Виктор не видел его, только почувствовал удар - плечом об стену, боль в руке, меч чуть не вылетел. Он упал на спину, но успел выставить клинок, и второй нападающий налетел на него, напоролся на меч.

Крик. Кровь. Тёплая, липкая, брызнула на лицо, на руки, на кимоно.

Виктор вскочил. Первый нападающий снова шёл на него, но Хару шагнула вперёд, заслоняя его собой, с ножом в руке.

- Стой! - крикнула она.

Нападающий замер на миг. Может, удивился. Может, испугался. Этого мига хватило.

Виктор рванул вперёд, оттолкнул Хару в сторону, и меч вошёл в бок нападавшего. Тот осел на колени, выронив оружие, упал лицом вниз и затих.

- Хару! - крикнул Виктор.

- Я здесь!

- Жива?

- Жива!

Второй нападающий лежал у стены, не двигался. Третий убежал. Внизу уже слышались крики стражи, топот ног, лязг оружия.

Горо ворвался на веранду, когда всё было кончено. Он был бледен, тяжело дышал, меч в руке был обнажён и в крови.

- Кинро! - заорал он. - Живой?

- Живой.

- Хару?

- Здесь.

Горо посмотрел на трупы, на Виктора, на Хару. На нож в её руке, на кровь на его кимоно.

- Я... я не успел. Я был на другой стороне. Когда услышал...

- Всё хорошо.

- Нет, не хорошо! - Горо ударил кулаком по стене. - Я должен был быть здесь! Я же чувствовал! Я знал! А я ушёл!

- Ты не мог знать.

- Мог! - Он повернулся к Виктору. - Я же говорил - тихо! Слишком тихо! Мать во сне пришла! А я ушёл! Я оставил вас!

- Горо, - сказала Хару. - Мы живы. Это главное.

Она всё ещё сжимала нож. Рука её не дрожала.

Горо молчал. Стоял, тяжело дыша, сжимая меч так, что побелели пальцы. Потом посмотрел на нож в её руке.

- Ты... ты вышла с ним?

- Я не могла оставаться в комнате.

- Молодец, - сказал Горо тихо. - Молодец, Хару.

Он отвернулся. Слышно было, как он ругается со стражниками, которые наконец-то прибежали, как командует, как ставит новых на посты. Голос его срывался, но он говорил твёрдо, чётко.

Хару посмотрела на Виктора.

- Ты ранен?

- Нет.

- А кровь?

- Не моя.

Она взяла его за руку, повела в комнату.

- Сядь. Я принесу воды.

- Не надо.

- Сядь, - повторила она твёрдо.

Он сел.

Хару принесла воды, тряпку, начала вытирать кровь с его лица, с рук. Вода в тазу стала розовой, потом красной. Она меняла её три раза, пока руки Виктора не стали чистыми.

- Ты убил его, - сказала она.

- Да.

- Ты защищал меня.

- Да.

- Ты спас меня.

- Я чуть не дал тебя убить. Если бы ты не вышла...

- Но я вышла. И мы живы.

Она вытерла последнюю каплю крови, откинула тряпку в сторону. Потом села рядом, взяла его за руку.

- Кинро, - сказала она. - Я горжусь тобой.

- Гордишься? - он усмехнулся. - Я убил человека.

- Который хотел убить нас.

- Это не легче.

- Легче, - сказала Хару. - Потому что мы живы. Потому что ты защитил меня. Потому что ты не убежал.

- Я не мог убежать.

- Вот именно. Ты не мог. Ты остался. Ты дрался. Ты победил.

Она прижалась к нему.

- Спасибо, Кинро.

- За что?

- За то, что ты есть.

Ночью они не спали.

Виктор сидел, смотрел в стену. Хару сидела рядом, молчала. Горо стоял у двери, не уходил. В коридоре уже стояли новые стражники - пятеро, все с обнажёнными мечами.

- Горо, - сказал Виктор. - Иди отдыхай.

- Не пойду.

- Здесь пять стражников.

- Мне всё равно.

- Ты устал.

- Я не устал.

- Горо...

- Не пойду, - отрезал он. - Я сказал - не пойду.

Хару поднялась, подошла к нему, взяла за руку. Он попытался вырваться, но она не отпустила.

- Горо, - сказала она тихо. - Мы живы. Ты спас бы нас, если бы был здесь. Но тебя не было. И мы выжили сами. Это хорошо.

- Я не должен был уходить.

- Ты не мог знать.

- Мог. Я же чувствовал.

- Ты не бог.

Горо посмотрел на неё.

- А он? - кивнул в сторону Виктора.

- Он человек.

- Человек, который знает будущее.

- Который знает будущее, но не может его изменить.

Горо молчал.

- Иди, - сказала Хару. - Мы поговорим завтра.

Горо ушёл.

Утром пришёл Горо.

- Кинро, - сказал он. - Того, что убежал, поймали. - Живой? - Нет. Покончил с собой, когда понял, что не уйдёт. Во рту яд был. - Монахи? - Похоже. Или кто-то, кто умеет готовить таких.

Виктор кивнул.

- Надо усилить охрану.

- Уже. - Горо помолчал. - Я буду здесь. Всё время.

- Ты не можешь.

- Могу. - Горо посмотрел на него. - Я Нобунаге скажу. Он поймёт.

- Он в лагере.

- Я пошлю гонца.

Виктор не стал спорить.

Вечером пришло письмо от Нобунаги.

Короткое, злое:

«Кинро. Слышал о нападении. Говорят, ты сам отбился. Хорошо. Охрану усилю. Пусть Горо будет при тебе. Нобунага».

- Что там? - спросил Горо.

- Охрану усилит. Ты при мне.

- Я и так при тебе.

- Официально.

Горо усмехнулся.

- Хорошо.

Ночью Виктор не спал.

Лежал, смотрел в потолок. Рядом спала Хару, тихо дыша. За окном плескалось озеро - мерно, спокойно, убаюкивающе.

Они знают, - думал он. - Они знают, где я. Знают, кто рядом. Знают, что мне дорого. И они будут бить по самому больному.

Он повернулся на бок, обнял Хару.

Я не дам им тебя забрать.

Через три дня приехал Нобунага.

С отрядом в пятьдесят человек. Сказал, что хочет лично убедиться, что с его советником всё в порядке. Вошёл в комнату без стука, как всегда.

- Живой? - спросил он, садясь на циновку.

- Живой, господин.

- А женщина?

- Тоже.

- Хорошо. - Нобунага взял чашку чая, которую Хару подала дрожащей рукой. - Говорят, ты сам отбился.

- Пришлось.

- Без Горо?

- Без Горо.

Нобунага усмехнулся.

- Молодец. Я думал, ты только книги читать умеешь.

- Учусь.

- Учись. - Нобунага отставил чашку. - Пригодятся. Война не кончится завтра. И не послезавтра.

Он помолчал.

- Я тут подумал. Охрану надо менять. Ставлю своих. Тридцать человек. Будут при тебе всегда. И входа, и выхода, и по периметру.

- Спасибо, господин.

- И Горо пусть будет рядом. Я ему велел.

- Он и так рядом.

- Хорошо.

Нобунага встал.

- Отдыхай. Скоро будет работа. Флот строим. Португальцы приедут. Ты нужен.

Он ушёл.

Через месяц, когда всё успокоилось, Горо сказал:

- Кинро, а давай поедем в Киёсу? Стариков навестим. Лекаря того, старого... - он осекся. - А, ну да. Лекаря нет.

- Нет.

- Жалко.

- Жалко.

Горо помолчал.

- А кузнеца? Он жив?

- Жив.

- Поедем?

- Поедем.

Виктор посмотрел на Хару.

- Хочешь?

- Хочу.

- Тогда поедем.

Она улыбнулась.

- Когда?

- Через несколько дней. Когда Нобунага уедет в лагерь.

- Хорошо.

Горо усмехнулся.

- Вот и отлично. А то я по старому замку соскучился. Хоть стены там старые, но они родные.

Глава 24. Строители империи

Двадцатый день десятой луны, четвёртого года Тэнсё. 10 ноября 1576 года, полдень Замок Адзути, провинция Оми

Поездку в Киёсу пришлось отложить.

Нобунага неожиданно задержался в Адзути. Говорили, что ждёт португальцев, которые должны были приехать со дня на день, говорили, что это из-за них он не уехал в лагерь под Осакой. Виктор не мог покинуть замок, пока демон был здесь - советник должен быть рядом, когда нужен. Горо ворчал, но понимал.

- Ничего, - сказал он. - Кузнец никуда не денется. Подождёт. Он уже сколько лет там сидит, ещё немного посидит.

- Подождёт, - согласился Виктор.

Хару улыбнулась:

- Значит, поедем позже.

- Позже.

Они остались в Адзути.

Зима приближалась медленно, но неотвратимо.

Утром Виктор вышел на веранду и замер. Озеро было спокойным, гладким, как полированная медь. Ни одной рыбацкой лодки - только вода и небо, слившиеся в серую бесконечность. Воздух был холодным, прозрачным, и каждый звук - крик птицы, скрип двери, чей-то голос - разносился далеко, будто мир стал пустым и звонким. Снег ещё не выпал, но мороз уже сковал землю, и трава хрустела под ногами, как тонкий лёд.

Хару вышла следом, кутаясь в тёплое кимоно. Остановилась рядом, молчала. Она уже не спрашивала, о чём он думает. Просто стояла и смотрела туда же, куда и он. Её дыхание вырывалось изо рта маленькими облачками пара и таяло в холодном воздухе.

Виктор заметил, что она стоит не так, как раньше. Ноги чуть шире, рука на животе - жест, который она повторяла всё чаще в последние дни.

- Ты чего? - спросил он.

- Ничего.

- Рука на животе.

Она опустила руку, улыбнулась.

- Привычка.

- Хару.

Она посмотрела на него. В глазах её было что-то, чего он не видел раньше - может, радость, может, страх, может, и то и другое вместе.

- Я хотела сказать тебе раньше, - сказала она тихо. - Но ждала, когда пройдёт опасность. Когда станет спокойно.

- Что?

- Я беременна, Кинро.

Он замер.

- Когда?

- Уже два месяца. Я поняла ещё в начале осени, но не была уверена. Теперь - уверена.

Виктор смотрел на неё. На её живот, скрытый широким кимоно. На её лицо, бледное от холода, но светящееся изнутри.

- Почему не сказала?

- Боялась. - Она взяла его за руку. - После того нападения... я думала, что всё может случиться. Что я могу потерять... Не хотела, чтобы ты волновался.

- Я и так волнуюсь.

- Теперь будешь больше. - Она улыбнулась. - Но теперь уже ничего не случится.

- Откуда знаешь?

- Знаю.

Он обнял её. Долго стояли молча, глядя на озеро.

- Мальчик? - спросил он.

- Не знаю. Ещё рано.

- А хочешь?

- Хочу. - Она прижалась к нему. - И мальчика, и девочку. Всех.

Он усмехнулся.

- Всех не получится.

- Получится. Мы ещё молодые.

Горо узнал новость первым.

- Что? - заорал он, когда Виктор сказал ему. - Ребёнок?!

- Тише.

- Ребёнок! - Горо не мог успокоиться. - У тебя будет ребёнок! У Хару будет ребёнок! У нас будет...

- У нас?

- Ну да. - Горо смутился. - Я же теперь... как дядя.

Виктор усмехнулся.

- Как дядя.

- А когда?

- Весной.

- Весной, - повторил Горо. - Хорошо. Весной всё оживает. И ребёнок будет хороший.

Португальцы приехали после полудня.

Их было пятеро. Они ехали верхом на низкорослых лошадях, которых привели с собой, - таких Виктор никогда не видел: широкогрудых, с длинными гривами, они тяжело дышали после долгой дороги и косили глазами на японских коней, стоявших у коновязи.

Первого, самого высокого, Виктор разглядел ещё издали. Рыжая борода, спутанная ветром, бледная кожа, обожжённая солнцем и обветренная морскими ветрами, - он сидел в седле прямо, смотрел вперёд, не оглядываясь по сторонам. На нём была чёрная одежда из толстой ткани, на груди - деревянный крест на кожаном шнурке. За поясом - кинжал с рукоятью из тёмного дерева.

Второй был ниже ростом, шире в плечах, с лицом, покрытым оспинами. Он то и дело оглядывался, поправлял что-то в седле, переговаривался с третьим - молодым, совсем молодым, с пушком вместо бороды, который смотрел на замок с открытым ртом, не скрывая удивления. Четвёртый был священник. Он ехал чуть позади, в чёрной рясе, с деревянным крестом на груди. Лицо его было бледным, измождённым, глаза смотрели устало, но внимательно. Он не оглядывался, не поправлял седло, не переговаривался - просто ехал и смотрел. На стены замка, на стражников, на небо. В его взгляде было что-то, чего Виктор не мог понять - может, надежда, может, усталость, может, молитва.

Пятый был японец. Маленький, сутулый, он ехал чуть впереди, хотя, по чину, должен был быть позади. Время от времени он оборачивался к португальцам, что-то говорил, показывал руками, и те кивали.

Переводчик.

Нобунага встречал гостей у главных ворот. Без доспехов, в простом тёмном кимоно, с мечом у пояса. Рядом стояли несколько советников, командиров, слуги. Виктор был среди них - в новом кимоно, которое Хару сшила ему к зиме, тёмно-серое, без украшений.

Португальцы спешились. Их движения были неуклюжими - они не привыкли к японским церемониям, не знали, как глубоко кланяться, как держать руки, как вести себя перед даймё. Капитан сделал шаг вперёд, за ним - остальные. Священник спешился последним, перекрестился незаметно, и только потом подошёл.

Нобунага смотрел на них молча. Глаза его были спокойны, холодны, как зимнее озеро.

Переводчик заговорил первый. Говорил быстро, заискивающе, кланялся Нобунаге, потом португальцам, потом снова Нобунаге. Представлял капитана, его помощников, священника. Голос его был высоким, скользким, и Нобунага поморщился.

Капитан ждал. Стоял прямо, смотрел на Нобунагу. Его лицо было непроницаемым.

- Кинро, - сказал Нобунага, не оборачиваясь. - Слушай. Потом скажешь, что думаешь.

Виктор кивнул и встал чуть позади.

Переводчик заговорил снова, но Нобунага поднял руку, не давая ему продолжить.

- Пусть говорят сами, - сказал он.

Переводчик перевёл. Капитан усмехнулся. Глаза его, светлые, почти прозрачные, скользнули по лицам японцев, остановились на Викторе, задержались на секунду, пошли дальше.

Потом он заговорил.

Голос у него был громкий, быстрый, он жестикулировал, показывал руками, то указывал на озеро, то чертил что-то в воздухе. Переводчик торопился, слова наскакивали друг на друга, но смысл был понятен.

Он говорил о кораблях. О том, какие они будут - высокие борта, острые носы, глубокие трюмы. О том, как они будут плавать - быстрее японских лодок, надёжнее японских лодок. О том, что он строил такие корабли в своей стране, что переплывал на них моря, о которых японцы даже не слышали.

Нобунага слушал, не перебивая.

- Спроси, сколько, - сказал он, когда капитан замолчал.

Переводчик перевёл. Капитан ответил. Назвал цифру. Переводчик побледнел, но передал.

Нобунага не изменился в лице.

- Скажи, что они получат половину. Когда построят первый корабль. Остальное - когда я увижу, что корабли плавают.

Переводчик перевёл. Капитан слушал, не отводя глаз. Потом сказал что-то коротко.

- Он говорит, что золота мало, - сказал переводчик. - Что дорога была долгой, что они рисковали, что...

- Золота хватит, - перебил Нобунага. - Или пусть убираются.

Переводчик перевёл. Капитан молчал. Смотрел на Нобунагу долго, тяжело. Его помощники замерли за его спиной - молодой смотрел на капитана, старый стоял неподвижно. Переводчик стоял в стороне, бледный, и, казалось, хотел провалиться сквозь землю.

Потом капитан кивнул.

- Он согласен, - сказал переводчик.

Нобунага кивнул, повернулся и пошёл в замок. Священник проводил его взглядом, что-то тихо сказал помощнику, тот кивнул. Потом священник перекрестился - быстро, почти незаметно - и пошёл за остальными.

Вечером был ужин.

В большом зале горели десятки свечей. Слуги расставили низкие столики, принесли еду - рыбу, рис, овощи, мясо. Португальцев посадили рядом с Нобунагой. Они сидели на циновках неловко, поджимая ноги, пытаясь принять позу, которую им показывал переводчик. Капитан, привыкший к стульям, то и дело менял положение, и это было видно всем, но никто не смеялся.

Нобунага был в хорошем настроении. Пил саке, шутил, смеялся. Португальцы не понимали его слов, но смеялись вместе с ним, поднимали чашки, кивали. Капитан, раскрасневшийся от саке, что-то долго объяснял, показывая руками, как будут плавать корабли. Переводчик пытался перевести, но Нобунага махнул рукой - и так понятно. Священник не пил. Он взял чашку, поднёс к губам, но так и не сделал глотка. Поставил обратно.

Виктор стоял у колонны, пил чай, смотрел на португальцев. Ему было интересно, как они себя ведут, что говорят, как смотрят на японцев, как пробуют саке, как пытаются шутить. Особенно его интересовал священник. Он был не похож на остальных - спокойный, отстранённый, будто всё происходящее было для него чем-то второстепенным.

Горо подошёл, сел рядом на корточки.

- Скучно, - сказал он.

- Да.

- Ты как?

- Нормально.

- Врёшь.

- Немного.

Горо вздохнул.

- Ладно. Пойду саке пить.

Он ушёл.

Виктор остался один.

После ужина, когда португальцев увели в отведённые им комнаты, Нобунага задержал Виктора.

Они вышли на веранду. Ночь была холодной, звёздной. Озеро замерзло, и лёд блестел в лунном свете, как полированное серебро. Вдалеке, на верфи, ещё горели костры - люди работали даже ночью.

- Что скажешь? - спросил Нобунага.

Виктор помолчал.

- Корабли построят, - сказал он. - Такие, как обещали. Но в первом же сражении они утонут.

Нобунага посмотрел на него.

- И что делать?

- Строить ещё. Много. И учить людей плавать.

- Плавать? Наши воины не умеют плавать.

- Придётся научиться. Иначе каждый раз, когда корабль пойдёт ко дну, будут тонуть все, кто на нём.

Нобунага замолчал. Смотрел на озеро, на лёд, на костры.

- Долго? - спросил он.

- Годы.

- У нас нет столько лет.

- Они есть. Монахи не сдадутся быстро. Клан Мори будет держаться. У вас есть время.

Нобунага повернулся к нему.

- Ты знаешь, когда они сдадутся?

- Знаю.

- Скажи.

- Через четыре года. В 1580-м.

Нобунага усмехнулся.

- Четыре года. Долго.

- Долго.

Нобунага посмотрел на него долгим взглядом.

- Иди, - сказал он. - Отдыхай.

Виктор поклонился и вышел.

Горо ждал в коридоре. Сидел на полу, прислонившись к стене, с мечом на коленях. Увидев Виктора, поднялся.

- Долго ты.

- Нобунага задержал.

- Серьёзный разговор?

- Серьёзный.

Они пошли по длинному коридору. Лампы горели тускло, тени плясали на стенах. Горо шагал рядом, поглядывал по сторонам.

- Кинро, - сказал он. - А эти португальцы... они надолго?

- На год. Может, больше.

- Год? - Горо поморщился. - Долго.

- Ты их не любишь?

- Не люблю. - Горо помолчал. - Чужие они. Глаза светлые, как у кота. И говорят непонятно. И пахнут.

- Ветром.

- И ветром, и ещё чем-то. Морем, наверное. А я море не люблю.

- Ты никогда не видел моря.

- И не хочу. Земля - она надёжная. А вода - нет.

Виктор усмехнулся..

Они подошли к комнате. Виктор открыл дверь.

Хару сидела у окна, шила. В комнате горела одна лампа, и свет её падал на её руки, на ткань, на иглу. На столе стоял остывший чай, лежали недоеденные лепёшки.

Увидела Виктора, улыбнулась.

- Вернулся.

- Вернулся.

- Тяжело?

- Немного.

Она отложила шитьё, подошла, взяла за руку. Пальцы её были тёплыми.

- Я слышала, португальцы остаются.

- На год. Будут строить корабли.

- Корабли? Здесь? На озере?

- На озере. Потом спустят на море.

Она покачала головой.

- Странно. Корабли на озере.

- Для них это не странно. Для них корабли везде.

Она прижалась к нему.

- Я боюсь за тебя.

- Чего?

- Не знаю. Всего. Чужих людей. Чужих слов. Чужих богов.

- Они не опасны.

- Ты знаешь?

- Знаю.

Она не стала спорить.

На следующее утро Виктора вызвали к португальцам.

Они разместились в дальнем крыле замка, где было светло и сухо. Капитан сидел у окна, смотрел на озеро, что-то записывал в тетрадь - длинные строки на незнакомом языке, который Виктор узнавал, но не понимал. Его помощники сидели на циновках, чистили оружие, переговаривались тихо, поглядывая на дверь.

Увидев Виктора, капитан улыбнулся. Улыбка была широкой, открытой, не такой, как у японцев, - она сразу обнажала зубы, и Виктору показалось на секунду, что он видит перед собой хищника.

- Садитесь, - сказал капитан по-португальски. Переводчик перевёл.

Виктор сел.

Капитан заговорил. Медленно, с паузами, давая переводчику время. Он говорил о лесе - какой нужен, сколько, где его взять. Говорил о рабочих-плотниках, кузнецах, людях, которые умеют работать с деревом. Говорил о том, что нужно начинать сейчас, пока не ударили сильные морозы, пока земля не промёрзла.

Виктор слушал, запоминал. Когда капитан закончил, он сказал, что лес будет, Нобунага обещал. Что рабочих найдут, Нобунага уже отдал распоряжения.

Капитан кивнул. Записал что-то в тетрадь.

Потом он отложил карандаш, посмотрел на Виктора долгим, изучающим взглядом.

- Вы верите в Бога? - спросил он.

Переводчик замешкался, но перевёл.

Виктор помолчал.

- Я верю в то, что вижу.

Капитан слушал, не отводя глаз. Потом улыбнулся.

- Хороший ответ, - сказал он. - В моей стране есть такие, как вы. Те, кто видит. Я уважаю таких людей.

Он замолчал. Смотрел в окно, на озеро, на снег.

- Вы будете приходить? - спросил он.

- Буду, - ответил Виктор.

Капитан кивнул.

Через неделю начали свозить лес.

Воз сменялся возом, лошади еле тащили тяжёлые брёвна по замёрзшей дороге. Люди суетились, кричали, ругались. На берегу озера выросла целая деревня - палатки, костры, навесы, кузницы. Всё пахло деревом, смолой, потом.

Португальцы ходили среди рабочих, показывали, объясняли, чертили что-то на земле. Капитан был везде - проверял, спорил, ругался, смеялся. Его голос, громкий, раскатистый, был слышен на всей верфи. Японские плотники смотрели на него с недоверием, но делали, что велят.

Виктор приходил каждый день. Стоял на берегу, смотрел, как растёт верфь. Сначала просто площадка, расчищенная от снега, потом навесы, потом стапели. Дерево пахло смолой, свежей стружкой, морем - хотя море было далеко.

Горо приходил с ним, смотрел, молчал.

- Нравится? - спросил Виктор однажды.

- Нет, - ответил Горо. - Страшно.

- Чего?

- Не знаю. Такое большое. Такое чужое.

- Это просто дерево.

- Нет. Это что-то другое. Не наше.

Виктор не ответил.

Они стояли на берегу, смотрели на корабль, который уже начал обретать очертания. Он был огромный, неуклюжий, с высокими бортами и острым носом, похожим на клюв хищной птицы. Японские плотники, глядя на него, качали головами.

Виктор знал, что этот корабль утонет. Знал, что первый флот погибнет. Знал, что второй будет лучше. Знал всё.

Но молчал.

Вернувшись в замок, Виктор застал Хару за шитьём. Она сидела у окна, в свете угасающего дня, и вышивала что-то на маленьком куске ткани. Игла её двигалась быстро, ловко.

- Что делаешь?

- Подарок. Для Горо.

- Какой?

- Не скажу. Сюрприз.

Он сел рядом, смотрел, как её пальцы двигаются. На улице темнело, в комнате стало прохладно. Хару отложила шитьё, подбросила дров в жаровню.

- Ты устал, - сказала она.

- Немного.

- Отдохни.

- Не могу. Завтра опять на верфь.

Она взяла его за руку.

- Кинро, - сказала она тихо. - Ты знаешь, что будет. Ты всегда знаешь. Но ты не можешь изменить. Зачем ты тогда смотришь?

- Чтобы знать.

- Ты уже знаешь.

- Не всё.

Она помолчала.

- А про нас ты знаешь?

- Про нас - нет.

К концу ноября на стапелях1 уже угадывались очертания первого корабля – киль2, шпангоуты3, несколько нижних досок обшивки. Он был огромен, неуклюж, с высокими бортами и острым носом, похожим на клюв хищной птицы. Португальцы ходили вокруг него, спорили, мерили, ругались. Капитан то и дело взбирался наверх, осматривал, спускался, снова взбирался. Его помощники что-то чертили на досках, пересчитывали, перемеряли.

Японские плотники стояли в стороне, смотрели. Кто-то из них уже начал понимать, как строятся эти чужие корабли. Кто-то качал головой и отворачивался.

Виктор стоял на берегу, смотрел на корабль. Горо стоял рядом, молчал.

- Кинро, - сказал он наконец.

- Да?

- А ты веришь, что они поплывут?

- Поплывут.

- И что будет?

- Война.

Горо вздохнул.

- Когда это кончится?

- Никогда.

Они стояли на берегу и смотрели на корабль. Ветер дул с озера, холодный, колючий, но они не уходили.

В декабре снег пошёл сильнее. Белый, пушистый, он падал на озеро, на верфь, на недостроенные корабли, заметая следы, приглушая звуки. Работы замедлились, но не остановились. Португальцы кутались в тёплые плащи, пили какой-то горячий напиток, от которого пахло корицей - пряностью, которую в Японии знали, но редко видели, - и ругались на своём языке.

Виктор приходил реже. В замке было тепло, и Хару не хотела, чтобы он уходил надолго.

- Сиди, - говорила она. - Грейся.

- Я должен...

- Ничего ты не должен. Сиди.

Он сидел. Смотрел на снег, на озеро, на Хару.

- Красиво, - сказала она.

- Да.

- Ты грустный.

- Нет. Задумчивый.

- Это одно и то же.

- Для меня - да.

Она улыбнулась.

Накануне Нового года Нобунага устроил пир.

В большом зале собрались все - советники, командиры, португальцы. Горели сотни свечей, пахло жареным мясом, саке, благовониями. Ели, пили, слушали музыку. Нобунага сидел во главе стола, улыбался, но глаза его были холодны.

Виктор стоял у колонны, пил чай, смотрел на португальцев. Ему было интересно, как они себя ведут, что говорят, как смотрят на японцев, как пробуют саке, как пытаются шутить.

Португальцы чувствовали себя увереннее, чем в первый день. Они уже знали, как сидеть на циновках, как есть палочками, как пить саке. Капитан даже пытался шутить, и переводчик, краснея, передавал его шутки, но никто не смеялся, и капитан переставал. Священник не пил. Сидел тихо, сложив руки на коленях, и смотрел на огни свечей. Иногда он переводил взгляд на Нобунагу, на стены замка, на потолок. В его глазах было что-то, чего Виктор не мог понять.

Ночь была тихой, морозной.

Виктор вышел на веранду. Озеро замерзло, снег лежал ровным слоем, и луна отражалась в нём, холодная, далёкая. Небо было чистым, звёздным, и казалось, что до звёзд можно дотянуться рукой.

- Не спится? - раздался голос.

Он обернулся. Рядом стоял португальский священник, кутаясь в чёрную рясу. Его лицо было бледным, почти белым, и в лунном свете он казался призраком.

- Не спится, - ответил Виктор.

- Мне тоже. - Священник подошёл ближе, смотрел на озеро. - Красиво.

- Да.

- У нас в горах, на родине, зимы тоже бывают снежными. Снег идёт днями, неделями. Дома заметает по крыши. Люди сидят у каминов, пьют вино, рассказывают истории. А здесь... здесь снег как пух. Мягкий, тихий.

Виктор молчал.

- Вы верите в Бога? - спросил священник.

- Я верю в то, что вижу.

- А что вы видите?

- Войну. Смерть. Надежду.

Священник посмотрел на него долгим взглядом.

- Вы странный, Кинро-сан.

- Мне уже говорили.

Священник усмехнулся и ушёл.

Виктор остался один.

Новый год встретили тихо.

Виктор и Хару сидели в комнате, пили чай, смотрели на снег. За окном было темно, только редкие огоньки горели в замке, да на верфи ещё светились костры.

Горо пришёл под утро, принёс саке, рассказал, что на кухне до сих пор веселье, что португальцы много пьют, капитан уже еле держится на ногах, а переводчик пытается его увести, но тот не идёт.

- Хороший год будет? - спросил Горо.

- Будет, - ответил Виктор.

- Война?

- Война.

- И корабли?

- И корабли.

Горо кивнул.

- Значит, будем жить.

Они подняли чашки.

За окном падал снег.

1 Стапель (нид. stapel) или эллинг - сооружение для постройки или ремонта торгового судна или военного корабля и его спуска на воду.

2 Киль (от нид. kiel[1]) - нижняя продольная горизонтальная балка (или балки), проходящая посередине днища судна (корабля) от носовой до кормовой его оконечности, и служащая для обеспечения прочности корпуса судна (корабля) и обеспечения устойчивости.

3 Шпангоут - поперечный элемент (обычно в виде изогнутой балки) корпуса судна, который служит ребром жёсткости бортовой обшивки (между днищем и палубой) и обеспечивает сохранение её формы.

Глава 25. Снег и старые камни

Двадцать пятый день двенадцатой луны, четвёртого года Тэнсё. 15 января 1577 года, утро Замок Адзути - дорога в Киёсу

Утро было морозным.

Снег, выпавший за ночь, лежал ровным слоем на крышах замка, на стенах, на ветвях деревьев, на замерзшем озере. Ветер стих, и тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко, за холмами, лают собаки. Небо было чистым, бледно-голубым, без единого облачка, и солнце, поднимавшееся из-за гор, окрашивало снег в розовый цвет - тот особенный розовый, который бывает только в ясные зимние утра, когда воздух прозрачен и холоден, и каждый звук разносится на многие ри.

Поездку в Киёсу они задумали ещё осенью. Горо всё хотел навестить кузнеца, который сделал Виктору его первый меч, Хару - увидеть старый замок, где они начинали свою жизнь, а Виктору просто хотелось вырваться из Адзути, из суеты, из бесконечных советов и переговоров. Но всё время что-то мешало - то Нобунага задерживался в замке, то португальцы приезжали, то нападали монахи. А теперь, в середине января, когда Нобунага уехал в лагерь под Осакой, а португальцы сидели по своим комнатам и грелись у жаровен, время наконец пришло.

Виктор стоял у ворот, кутаясь в тёплое зимнее кимоно, которое Хару сшила ему в прошлом месяце. Кимоно было тёмно-серым, почти чёрным, из толстой хлопковой ткани, простеганной для тепла. Поверх него он надел накидку из грубой шерсти - подарок португальцев, которые привезли несколько таких отрезов в обмен на право торговать в Адзути. Накидка была тяжёлой, колючей, но тёплой, и Виктор был благодарен за неё.

Рядом, переминаясь с ноги на ногу, ждал Горо. Он был одет по-походному: лёгкие доспехи поверх стёганой куртки, меч у пояса, за поясом - новый кисет, вышитый Хару, из которого торчали края свёрнутой повязки. Доспехи его были старыми, потёртыми, кое-где пробитыми, но Горо отказывался их менять - привык.

- Ну что, - сказал Горо, дыша паром в холодном воздухе, - едем?

- Едем.

Они сели на лошадей. Виктор взял с собой Хару - она сидела позади, обхватив его за пояс, прижавшись щекой к спине. В дорогу она надела самое тёплое, что у неё было: несколько слоёв кимоно, поверх - стёганый халат синего цвета, на голову - капюшон из толстой ткани, который она сшила сама, чтобы защитить уши от ветра. На поясе у неё висел тот самый нож, которым она выходила против нападавших. Она никогда не расставалась с ним теперь.

- Не замёрзнешь? - спросил Виктор.

- Нет.

- Если замёрзнешь - скажи.

- Скажу.

Они тронулись.

Дорога была пустынной.

Снег скрипел под копытами, и этот звук - единственный, который нарушал тишину. Поля, покрытые белым одеялом, тянулись до горизонта, и горизонт этот был чистым, без единого деревца, без единого дома. Кое-где из-под снега торчали сухие стебли риса, оставшиеся с осени, - чёрные, мёртвые, похожие на застывших змей. Они торчали из сугробов как напоминания о том, что здесь была жизнь, был урожай, были люди, которые работали от зари до зари.

Где-то вдалеке виднелась деревня - несколько домов под соломенными крышами, из труб которых вился дым. Дым был тонким, едва заметным - люди экономили дрова. Заборы вокруг домов были сломаны в нескольких местах - следы войны, солдаты, которые проходили здесь осенью. Снег запорошил эти проломы, но они всё равно были видны - чёрные, зияющие, как открытые раны.

Люди, заметив всадников, прятались в домах. Виктор видел, как в одном окне мелькнуло испуганное лицо, как в другом дверь приоткрылась и тут же захлопнулась. Только собаки лаяли им вслед - несколько дворняг, худых, с поджатыми хвостами, которые выбегали на дорогу, лаяли, потом отбегали, потом снова лаяли.

- Почему они прячутся? - спросила Хару.

- Боятся, - ответил Горо, ехавший чуть впереди. - Война. Любой всадник может оказаться врагом.

- Но мы не враги.

- Они этого не знают.

Хару замолчала. Она смотрела на деревню, на дома, на дым, на испуганные лица. Её пальцы, обхватывавшие пояс Виктора, чуть сжались.

Они ехали дальше.

Лес начинался сразу за полями - старый, густой, с вековыми соснами, чьи кроны уходили высоко в небо. Снег лежал на ветвях, и когда ветер - редкий, слабый - шевелил их, с ветвей срывались белые облачка, падали на землю, кружились в воздухе, как пух. Стволы сосен были тёмными, почти чёрными, покрытыми корой, которая отслаивалась длинными полосами. Кое-где на ветвях висели сосульки - длинные, прозрачные, они блестели на солнце, как драгоценности.

В лесу было темно, даже в солнечный день. Ветви переплетались, заслоняя свет, и только редкие лучи пробивались сквозь эту зелёно-белую толщу, освещая тропу. Тропа была узкой, едва заметной под снегом - её протоптали крестьяне, которые ходили в лес за дровами. Следы лошадей пересекались с человеческими следами, и иногда попадались следы зайцев - маленькие, частые, уводящие вглубь леса.

- Здесь красиво, - сказала Хару. И тихо.

- Слишком тихо, - проворчал Горо.

Он не любил лес. Слишком много мест, где можно спрятаться. Слишком много теней. Он то и дело оглядывался по сторонам, положив руку на меч. Глаза его бегали, он всматривался в каждую тень, в каждый куст, в каждое дерево.

- Расслабься, - сказал Виктор.

- Не могу.

- Здесь нет врагов.

- Откуда знаешь?

- Знаю.

Горо хмыкнул, но руку с меча не убрал. Он знал, что доверять предчувствиям до конца нельзя, а враг мог быть где угодно. Враг мог быть где угодно. Враг мог быть в лесу. Враг мог быть уже здесь.

Но лес молчал. Только ветер шумел в ветвях.

К полудню они выехали из леса.

Впереди, на холме, показался Киёсу.

Замок стоял на том же месте, где и прежде, - серый, каменный, с черепичными крышами, покрытыми снегом. Черепица была тёмно-серой, почти чёрной, и снег лежал на ней неровными шапками, кое-где сползая вниз. Стены были сложены из крупных камней, скреплённых глиной, и в некоторых местах кладка обвалилась - никто не чинил. Ворота были открыты. У входа, грея руки у небольшого костра, стояли двое стражников - не стариков, но уже немолодых, в добротных, хотя и не новых доспехах. При виде всадников они встали, взялись за копья, но, узнав Виктора, опустили оружие и поклонились.

Увидев всадников, они встали, взялись за копья, но, узнав Виктора, опустили оружие.

- Кинро-сан! - крикнул один из них. - Вернулись!

- Вернулись, - ответил Виктор.

Они въехали во двор.

Замок казался малолюдным. После суеты Адзути, после тысяч голосов, топота, лязга оружия, здесь было тихо и почти пустынно. Гарнизон, оставленный для охраны, насчитывал не больше двух десятков человек - ровно столько, чтобы поддерживать порядок и не дать замку прийти в упадок.

Снег во дворе был утоптан множеством ног - от ворот к кухне, от кухни к колодцу, от колодца к дому распорядителя, от дома к кузнице. Люди здесь жили, работали, ходили своими делами. Просто их было мало.

У колодца суетился молодой слуга - доставал воду, переливал в бочки, ругался на мороз. Лёд на срубе блестел, ворот скрипел, но работа спорилась. В углу двора стояла старая повозка, нагруженная дровами, - кто-то привёз их ещё утром и не успел разгрузить. Снег на дровах уже подтаял от тепла, исходившего от кухни.

- Грустно, - сказала Хару, спрыгивая с лошади.

- Да.

- Помнишь, как мы сюда приехали?

- Помню.

Она улыбнулась. Улыбка была тихой, грустной.

Горо уже ушёл вперёд - искать кузнеца. Его следы на снегу были глубокими, чёткими. Виктор и Хару пошли к дому распорядителя.

Дом распорядителя стоял в глубине двора, у самой стены. Это было небольшое, но крепкое строение - две комнаты, кухня, сени. Стены были деревянными, крыша - соломенной, но без прорех. У входа аккуратно были сложены дрова - слуги позаботились о том, чтобы у старого распорядителя было топливо на всю зиму. Виктор постучал. Дверь открыл старый распорядитель - сгорбленный, седой, с лицом, изрезанным морщинами. Он был в старой кимоно, накинутом поверх нескольких слоёв одежды, и кутался в потрёпанное одеяло.

- Кинро-сан! - голос его дрожал от радости. - А мы уж думали, не приедете.

- Приехали.

- А госпожа? - он посмотрел на Хару. - Здравствуйте.

- Здравствуйте.

- Заходите, заходите. Холодно. Я очаг разожгу.

Они вошли. Внутри было темно - единственное окно выходило на север, и свет почти не проникал. Очаг в углу был холодным, в нём лежала куча золы. Распорядитель подбросил дров, раздул огонь - медленно, с трудом, кашляя от дыма. Пламя вспыхнуло, осветило стены, закопчённые, с трещинами.

- Садитесь, садитесь. - Он принёс циновки, расстелил у очага. - Чай будете?

- Будем.

Он поставил чайник на огонь. Долго возился, пока вода не закипела. Налил в глиняные чашки - чай был слабым, жидким, но горячим.

- Как вы? - спросил Виктор.

- Стар, - ответил распорядитель. - Стар. Все стары. Молодые в Адзути, старики здесь. Кто остался - те доживают.

- А кузнец?

- Жив. Работает. Говорят, новый меч делает. Для кого - не знаю.

Виктор кивнул.

Они пили чай молча. Слушали, как потрескивают угли в очаге.

- Пойду к кузнецу, - сказал он, вставая.

- Я останусь здесь, - ответила Хару. - Помогу по хозяйству.

Виктор вышел. Мороз обжёг лицо, снег заскрипел под ногами. Кузница стояла в дальнем конце двора, и из её трубы валил густой чёрный дым.

Дым был густым, чёрным, и поднимался высоко в небо, прежде чем рассеяться. Стены кузницы были сложены из камня, крыша - из толстых брёвен, покрытых дранкой. Внутри было жарко, пахло углём, железом, потом.

Огонь в горне пылал, отбрасывая красные отблески на стены, на инструменты, на лицо кузнеца. Угли шипели, когда он подбрасывал новые, и жар был таким, что за несколько шагов начинало потеть лицо.

Кузнец стоял у наковальни, держал клещами раскалённую полосу металла и бил по ней молотом. Ритмично, сильно, точно. Удары отдавались в ушах, заглушая все остальные звуки. Металл менял цвет - от тёмно-красного до оранжевого, от оранжевого до жёлтого, и каждый удар молота высекал сноп искр.

Увидев вошедших, он опустил молот, вытер пот со лба.

- А, книжный червь, - сказал он. - Живой?

- Живой.

- И Горо с тобой?

- Где-то здесь.

Кузнец кивнул. Посмотрел на Хару.

- Жену привёл?

- Да.

Кузнец положил молот, подошёл к горну, подбросил углей. Огонь вспыхнул ярче, жар стал сильнее.

- Как там, в Адзути? - Шумно.

- А здесь тихо, - сказал кузнец. - Здесь всегда тихо. И холодно. И старо.

- Ты не уехал?

- Куда? - кузнец усмехнулся. - Я здесь всю жизнь прожил. Здесь и умру.

Он помолчал.

- Меч тебе новый сделал. Хочешь посмотреть?

- Хочу.

Кузнец отошёл в угол, вытащил из-под навеса длинный свёрток. Ткань была старой, выцветшей, но чистой. Развернул.

Меч был красивый. Тёмная сталь, узорчатая, как рябь на воде - следы многократной ковки, которая делала клинок прочным и гибким одновременно. Рукоять обмотана чёрным шнуром, плотно, ровно, без единого пропуска. Цуба - простая, без украшений, но с тонкой гравировкой: летящая птица, может, журавль, может, сокол.

- Попробуй, - сказал кузнец.

Виктор взял меч. Он был тяжелее его старого, лучше сбалансирован. Рука легла на рукоять, пальцы сжались - удобно. Лезвие блестело, отражая свет от горна.

- Хороший, - сказал он.

- Хороший, - согласился кузнец. - Я для тебя старался.

- Спасибо.

- Не за что. Хороший меч - хорошему хозяину.

Виктор взял меч, завёрнутый в ткань, и вышел из кузницы. На пороге он столкнулся с Горо.

- Ну что? - спросил тот.

- Пойдём, - ответил Виктор. - Хару осталась у распорядителя, сказала, что поможет по хозяйству. А мы пока посмотрим замок.

Он был пуст. Комнаты, где когда-то жили самураи, стояли открытые, с голыми стенами, без циновок, без мебели. В некоторых ещё оставались следы - вмятины от мечей, пятна от пролитого саке, обрывки бумаги. Но в основном - пустота.

В коридорах гулял ветер, задувая снег через щели в стенах. Снег лежал на полу, белый, нетронутый, и следы Виктора и Горо были единственными на этом белом покрывале.

В саду, где когда-то цвели сакуры, торчали голые чёрные ветки, покрытые инеем. Иней блестел на солнце, переливался, и сад казался заколдованным - мёртвым, но красивым. Пруд замёрз, и лёд был покрыт тонким слоем снега, на котором виднелись следы птиц.

- Грустно, - сказал Горо.

- Да.

- Жалко замок.

- Жалко.

Они подошли к библиотеке. Дверь была закрыта, но не заперта. Виктор толкнул её, вошёл.

Внутри было темно, холодно. Свитки, которые когда-то стояли на полках, были упакованы в ящики - видно, собирались вывезти в Адзути, но так и не вывезли. Ящики стояли в углу, наваленные друг на друга, покрытые пылью.

На столе, где Нобунага когда-то изучал карты, лежал толстый слой пыли. И на пыли - отпечатки пальцев. Кто-то был здесь после того, как замок опустел. Кто-то стоял здесь и смотрел на то же, на что смотрел сейчас Виктор.

Он подошёл к окну, выглянул. Внизу - внутренний двор, колодец, кузница. Дым из трубы кузницы поднимался в небо, таял в морозном воздухе. Где-то вдалеке, за стенами замка, виднелись крыши деревни.

- Кинро, - сказал Горо. - Ты чего?

- Думаю.

- О чём?

- О том, как всё меняется.

Горо подошёл, встал рядом.

- Меняется, - согласился он. - Не всегда в лучшую сторону.

- Иногда - в лучшую.

Они постояли молча, потом вышли.

Вечером они собрались на кухне.

Распорядитель распорядился принести угощение - слуги накрыли низкий столик, поставили блюда с рыбой, овощами, рисом, кувшин с подогретым саке. Кузнец пришёл с работы, ещё в кожаном фартуке, с чёрными от копоти руками, но успел умыться перед трапезой. Горо, как всегда, пристроился у очага, грел руки, поглядывал на еду.

Хару приготовила чай, села рядом с Виктором.

Очаг горел, освещая лица. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены, на потолок. Пахло дымом, горячей едой, саке.

- Как в старые времена, - сказал распорядитель, поднимая чашку. - Как в старые, - согласился кузнец.

Они пили саке, ели рыбу, говорили о том, о сём. О погоде, о войне, о том, кто умер, кто родился, кто уехал.

- А ты, Кинро, - сказал кузнец, - ты скоро отцом станешь?

Виктор посмотрел на Хару. Она покраснела, опустила глаза.

- Да, - сказал он. - Весной.

- Поздравляю, - кузнец кивнул. - Хорошо. Дети - это жизнь.

- Дети - это жизнь, - повторил распорядитель. - А жизнь - это хорошо.

Они подняли чашки.

За окном темнело.

Ночью Виктор не спал.

Лежал на футоне, смотрел в потолок. Потолок был деревянным, с тёмными балками, и тени от огня плясали на них, как живые. Рядом спала Хару, тихо дыша. За окном выл ветер.

Старый замок, - думал он. - Сколько всего здесь было.

Он вспомнил, как впервые приехал в Киёсу. Как его привели в эту комнату. Как он боялся всего - Нобунаги, новой жизни, самого себя. Как Хару пришла к нему в первый раз - испуганная, бледная, с дрожащими руками.

А теперь...

Теперь у меня есть дом. Есть жена. Есть друг. Скоро будет ребенок.

Есть всё.

Он повернулся на бок, обнял Хару.

Он закрыл глаза.

Утром они собрались в обратный путь.

Солнце стояло высоко, снег блестел, слепил глаза. Небо было чистым, без единого облачка, и мороз был сильным - дыхание застывало в воздухе, оседало инеем на воротниках.

Распорядитель вышел провожать их до ворот. Он стоял, сгорбившись, кутаясь в своё потрёпанное одеяло, и смотрел на них слезящимися глазами.

- Приезжайте ещё, - сказал он.

- Приедем.

- Не врите, - усмехнулся кузнец, стоявший рядом. - Не приедете.

- Приедем, - сказала Хару.

Кузнец посмотрел на неё, покачал головой, но спорить не стал.

Они выехали.

Снег скрипел под копытами. Дорога была пуста. Лес, поля, деревни - всё было белым, тихим, застывшим.

- Хорошо съездили, - сказал Горо.

- Хорошо, - согласился Виктор.

Хару молчала. Она сидела позади, обхватив его за пояс, и смотрела на удаляющийся замок.

- Жалко? - спросил Виктор.

- Немного.

- Я тоже буду скучать.

- Мы вернёмся?

- Вернёмся.

Она прижалась к нему.

Они ехали дальше. Впереди был Адзути - новый замок, новая жизнь, новые заботы. А позади оставался старый замок, старые стены, старые воспоминания.

Снег падал, тихий, белый, бесконечный.