Красный Камень Каррау. Каррау I

Глава 1.1 Добро пожаловать в Каррау

Город-хищник разбудил меня, прикоснувшись сквозь сон. Как паук в поисках раны, нежно трогающий лицо тонкими лапками.

Стекло больше не холодило голову. Наоборот, согретое кожей, передавало в череп железный стук колес, рывки, когда вагон перескакивал с пути на путь, скрипы торможения. Я прижал пальцы к височной вене, перехватывая стальное биение и отодвигаясь от окна.

Давление города нарастало.

Состав как будто не поднимался на холм, а погружался в темноту океана. Каррау приближался. Город сотни университетов, пяти больниц, исторической крепостной стены - и хищников.

Любой город - город хищников. Но Каррау - хуже. Или лучше. Смотря, что искать. Он особенный.

Крепостную стену я не увидел, но почувствовал всем телом. Поезд нырнул в подземный тоннель, как игла, проталкиваясь в пузырь города. Стена все еще защищала Каррау, все еще формировала его.

Я задохнулся - пленка пузыря прогибалась, выдавливая меня наружу. Воздух застрял в груди, давление на глазное дно, давление в каждой вене, в каждом капилляре. Нарастающее. Нарастающее. Красные пятна перед глазами. Миг, когда казалось, что сейчас разорвутся сосуды мозга. Когда хотелось, чтобы разорвались.

Толчок. Смена путей. Свет.

Поезд вынырнул из тоннеля.

В городе.

Я закашлялся. Под кожей - жар и горечь, но это хорошо. От них хотелось кричать, а крик прочищает легкие. Все акушеры знают. Нельзя только. Не здесь, не в вагоне, полном студентов.

Третий город. Третий город за два дня. Последний. Здесь моя цель. В любом случае еще одного пересечения границы тело не выдержит.

Я приехал в Каррау спрятаться от хищников. Под брюхом у самого кровавого из них. Если он примет мою службу.

Стекло отразило моё лицо: бледная кожа человека, предпочитающего книги свежему воздуху. Стянутые в мягкий хвост волосы растрепались. Круги под глазами, крылья тонкого длинного носа покраснели, а губы пересохли и потрескались. Я облизал их. Потянулся к сумке за водой, но рука нащупала пустоту. Забыл, что оставил ее в камере хранения предыдущего вокзала. Пришлось бежать, бросив даже то немногое, что я успел в спешке захватить из дома. В итоге, с собой у меня лишь содержимое карманов: кошелек, документы, футляр с картами, маленький овальный камень - мертвый камень учителя, который сослужит мне в последний раз, и дневник брата Блая с открытой-закладкой в самом конце. На открытке - пылающий монах. Всегда, когда вижу её, мне слышится запах горелой плоти. Чем дольше вещь с тобой, тем большей властью обладает. Мы как сороки.

На всякий случай я еще раз проверил карманы пальто, поправил дневник так, чтобы не бил меня острыми краями на каждом шаге.

Поезд вскрикнул тормозами, болезненно-медленно подъезжая к вокзалу. Звуки голосов, шарканья и возни в коридоре становились громче, беспокойнее.

Пора.

Я дважды с силой вдохнул и с силой выдохнул, разгоняя ци под кожей. Проверил, не забыл ли что-нибудь в купе и вышел в коридор, к толпе детей, сонных, но радостных. Болтающих, трущих глаза, нервно улыбающихся. Каррау - город студентов, а утром - начало второго семестра. Может быть, здесь, в вагоне, есть тот, кто станет моим учеником.

Шок от перехода границы отступал, возвращалась нервозность. Тонкая нервозность с примесью радости: новый город. Трепет в желудке, который почему-то связывают с влюбленностью. Что ж, если так, я влюблен в открытия. Каррау - открытие. Опасное, будоражащее, горькое.

Я застегнул пальто и, следом за детьми, вышел на перрон, в холодный воздух ночного города. Низкие пустые платформы. Одноэтажное здание вокзала, освещенное разреженным нездорово-лимонным светом высоких фонарей. Ноябрь холоден и сух.

Я замер, позволяя городу, как большому незнакомому псу, себя обнюхать. Узнавать вкус моей кожи - решать “свой” ли я. Могу ли стать “своим”. Пассажиры растянулись длинной цепочкой, двигаясь к раскрашенному фосфоресцирующим белым, как ребра скелета, переходу между платформами.

Город знакомился со мной. А я с ним. Всматривался в его потоки и пульс, в волнообразные движения его бытия и структуру.

Пустота за спиной. Она потянулась ко мне инстинктивно - отвечая на “приглашение”, которое я послал Каррау. Глотка дыры с острыми треугольными зубами. Я закрылся. Обернулся медленно.

В десяти шагах от меня стоял немертвый. Высокий, седой, с костлявым лицом. Похожий на отставного военного. Под легкой шелестящей курткой, распахнутой несмотря на ноябрьский холод - белая выглаженная рубашка.

Скрестив на груди руки, вампир провожал приезжих задумчивым долгим взглядом. Оценивая. Выбирая. Самого медленного? Самого одинокого? Самого живого?

Но студенты прошли, а он все еще стоял.

Я двинулся к переходу - немертвый, не размыкая скрещенных рук, пошел следом. Держась так, чтобы не коснуться моей Тени ни ботинком, ни своей тенью - растрепанным темным пятном у самых ног. Человек, который никому ничего не должен. Почти.

Я ускорил шаг. Немертвый тоже.

Сердцебиение рвануло вперед, опережая и подстегивая. Радостное волнение сменилась пониманием: нельзя было останавливаться. Самый медленный, самый одинокий и самый живой из приезжих - я. Он за мной идет. Он на меня открыл охоту.

Дети беспокойной тесной группой, чувствуя опасность, как всякие прирожденные жертвы, пробежали переход и скрылись в желтой теплоте здания вокзала. Я остался на платформе один. Один на один с вампиром.

Переход. Если успеть к нему - меня будет видно через окна зала ожидания. В теории. Он не рискнет напасть на виду? Вряд ли это “вид”. Но место должно просматриваться камерами наблюдения. Слабые надежды. И всё же - переход. Не бежать.

Быстрым шагом я дошел до белых ребер разметки. - Навстречу второму вампиру, шагнувшему ко мне из темноты.

Этот был младше. По крайней мере, выглядел младше. Невысокий, худой, волосы торчат в разные стороны, бледное лицо выбелено пудрой. Десяток цепочек на кожаной куртке - как гирлянды на новогодней елке.

Острое чувство противоестественного: вампиры не только шагали бесшумно, но на панке не звякнул ни один кусочек металла.

Я остановился рядом с фонарем. Расслабленно опустил руки. Шагнул в сторону - так, чтобы видеть обоих немертвых одновременно, пусть и краем зрения. Военный оказался ближе, чем я думал.

- Вы неверно выбрали. - Мой голос спокойнее, чем я сам. Сух, но не прерывается. Двое - в бесконечность раз больше, чем то количество демонов, с которыми я бы хотел сейчас драться. Любые числа на ноль - бесконечность.

- Почему? - У панка оказался высокий женский голос. Под белилами, грязными лохмами и потёртой курткой скрывалась девушка.

Военный приблизился еще на один мягкий плавный шаг.

Я расслабился, вростая в землю. Чужую землю - город не принимал меня. Он мне не поможет.

- Принц будет недоволен. - Сказал я пространству между вампирами. - Он ждет меня. Я приехал по приглашению.

- Принц? - Рот девушки-панка треснул, раскрываясь красной щелью-улыбкой. - Принц никого не ждет. Это его дожидаются.

- Ты меня поняла. Уйди с дороги.

- … но зачем ему слабак? - Вампир подкрадывалась легкими шагами.

Я понимаю, почему её выбрали. Она чиста. Ни сомнений, ни незавершенных дел, ни сломанных обещаний. Чиста, как снег, как бумага, как спирт. Ни клочка тени у её ног.

Я отступил в сторону, обходя фонарь. Всегда быть между: слишком близко к свету - слишком мал круг тени, слишком далеко - слишком слаб.

- Лиз. - Запоздала предупредил Военный.

Вамп уже стояла на самом крае моей Тени. Я сместился, захватывая её гренадеры тьмой, такой же голодной, как та, что у нее вместо сущности.

- Отпусти. - Женский голос перешел в хриплое рычание.

- Это не пат. - Военный обходил меня с другой стороны. - Ты не можешь так стоять вечно. Есть еще я.

- Есть добыча легче. - Тихо предупредил я. Как же я устал... От всех, от каждого, кто желает моей силы. Я спать хочу.

В земле отосплюсь, если не придумаю как от них отвязаться.

Девушка дернулась на месте. Рык сменился визгом:

- Отпусти меня!!

Военный бросил взгляд на вокзал:

- Лиз. - Предупреждающе.

Панк умолкла. Мертвое не дышит - но она хватала воздух быстрыми мелкими вдохами, поддаваясь панике.

- Мы вас сопровождаем, а не преследуем. - Сказал Военный. - Принцу … интересно ваше присутствие в городе.

Сопровождают? Давно? Я не чувствовал. Ехали в поезде со мной? Почему я не заметил? Я дремал…- Холод по спине от осознания, какой легкой добычей я был. И остаюсь.

Пока что они лишь шли за мной, не проявляя агрессии. Если зачинщиком буду я - нет ни шанса, что меня примут. Вампиры мстят за своих тройной кровью.

Я выдохнул. С усилием, медленно потянул на себя Тень. Подчиняясь термодинамике: вкладывая энергию, чтобы изъять энергию из насильно созданной связи - между пустотой Тени и пустотой вампа.

Ловушка раскрылась. Девушка отскочила в сторону, как кошка и на этот раз цепочки звякнули.

- Пожалуйста. - Военный широко повел рукой, предлагая мне размеченный белым путь, как ковровую дорожку.

Холодный ветер подталкивал в спину, пробивался сквозь плотную ткань пальто. Руки тянулись обнять себя за ребра, или хотя бы передернуть плечами. Жесты уязвимости. Если я отвернусь и пойду первым - вампиры окажутся у меня за спиной. Набросятся одновременно - и я умру прежде, чем моя голова коснется асфальта. Если я покажу, что боюсь их - всё будет хуже. Дольше.

Я пошел вперед. Немертвые шагали сзади - ощущением тянущей пустоты, как от сорванного гнойника. Избегая моей Тени, длинным черным языком вытянувшейся вперед. На переходе я наступал только на белые линии, избегая промежутков. Поднял ворот пальто, прикрывая шею от ветра - и от пристальных голодных взглядов.

- Принцу интересно ваше предложение. - Говорил Военный у меня за спиной. - Это дословное послание.

Когда немертвого не видно, кажется, что тела у него нет, а голос звучит из пустого места. Потому что сущности нет. Я старался держать Военного и Лиз боковым зрением, но оба, чувствуя внимание, ускользали. Всё равно, что ловить ртуть.

- Сегодня в расписании есть окно, и вас примут. - Продолжал вампир.

- Вы оба голодные.

Лиз зашипела.

- Сначала работа - затем развлечения, колдун.

Я шагнул на последнюю белую полоску, выходя на первую платформу - рядом с лимонным зданием. Если я рвану к вокзалу, есть шанс сбежать от них. Крохотный, но есть. На большом электронном табло цифры сменились на половину второго полуночи.

- Куда теперь? - Обернулся я к Военному.

Еще один широкий жест - в сторону. К кованым воротам сбоку от здания, ведущим на привокзальную площадь.

Лиз, игнорируя калитку, подошла к воротам первой. Открыла их ключом и распахнула, пропуская меня.

Изысканная ковка изображала сцену охоты: олени с тонкими ногами и стрелами в бедрах. Всадники и собаки, и жестокое рогатое божество, благословляющее убийство из-за голых деревьев.

- Будьте вежливы, - говорил Военный, шагая на границе моего зрения. - Ваш вид славится отсутствием манер.

- Вид?

- Вы меня поняли.

Я обернулся:

- Вызовите мне такси. Я приведу себя в порядок. - Высплюсь. - И тогда встречусь с Принцем. Вот это - будет проявлением вежливости. Со стороны всех участников.

Военный тонко улыбнулся:

- Автомобиль ждет.

Автомобиль ждал. Длинный, белый и бронированный. Он ощущался так, как прежде ощущались лишь танки: тяжесть, которая продавливает саму реальность. В отличие от танков - с изяществом.

Автомобиль Принца. Бронированный. За мной.

- Будьте вежливы, и сможете попросить себе достойное жалование. - Говорил Военный менторским тоном.

- Мне не нужно жалование…

- Или женщину.

Лиз, которую я потерял из вида и пытался нащупать, выдала себя хихикнув.

Я “нашел” её на высоте своего роста. Она висела на воротах, как обезьяна.

Не только её. Еще несколько “дыр” щелкающей зубами пустоты, тянулись ко мне.

- Я не настолько важен. - Заметил я, насчитав еще четырех вампиров.

- Вы и не представляете… - Выдохнул Военный. - Но это посторонние.

“Посторонние” скрывались во тьме, и выходили один за другим, словно в игре - по мере того, как я их обнаруживал.

Лиз спрыгнула с ворот и встала с Военным спиной к спине. Мужчина казался невооруженным. В руках панка блеснули ножи.

Они собирались защищаться. Защищать друг друга - но не меня.

Четверо… пятеро. Пятую из “посторонних” я не смог засечь - она вышла сама. Как и у Лиз, у нее не было тени. Идеальное существо, уравновешенное в помыслах и охоте.

Она вышла вперед гибкой кошачьей походкой. Маленькая женщина с огромными раскосыми глазами и волосами цвета лунного света. Длинные и прямые, они были уложены как драгоценности на воротнике из лисицы. Под узким распахнутым пальто - черный комбинезон, подчеркивающий почти детскую фигуру. Высокие сапоги обливали ноги белым лаком.

Вампир держала в руке деревянную коробку, расписанную черными и красным узорами.

Ее свита - четверо высоких и широкоплечих немертвых, в одежде мешковатой и невзрачной, с запавшими щеками на серых лицах и выступающими челюстными костями.

- Терция. - Военный медленно кивнул ей. При желании такой кивок можно было трактовать как неглубокий поклон.

Он специально назвал её имя. Как и имя Лиз, кстати. Женщина на него не смотрела. Она смотрела мне в глаза.

- Колдун идет с нами. - Голос ее оказался тих и мелодичен.

Мелкие шаги ко мне. Выдох приоткрытым ртом.

- Колдун идет с нами. - Журчал ее голос. - Садиться в наш автомобиль. Едет с нами. Колдун будет доволен.

- Кто вы?

- Колдун узнает всё в свое время. Сейчас он… послушный мальчик? - Терция приблизилась ко мне на расстояние дыхание. Протянула пальцы, как если бы собиралась погладить щеку. В коробке что-то стукнуло, переместившись к другому ее краю. Что-то меньшее, чем сам ящик.

- Что внутри?

- Подарок.

Она всё-таки коснулась меня. Холодной нежной рукой - к скуле, острыми покрытыми синим лаком ногтями - у глаза.

- Книга. Мальчик любит книги. - Выдохнула Терция.

- Я не знаю, кто вы.

Год назад Каррау правил Принц Аттайн единолично. Всё указывало на то, что это так и сейчас. Я договаривался с Принцем… точнее, я оставил сообщение его дневному секретарю. Вчера. Сейчас эта женщина идет против Принца, пытаясь переманить меня к себе. Под носом у людей Принца. Переманить книгой.

Наверное, карты правы и Принцу очень, очень нужен колдун.

- Мальчик не знает, кто я. - С сожалением. Рассматривая мое лицо как неизвестное доселе произведение прославленного мастера, найденное на влажном чердаке. С любопытством - и скорбью.

- Меня зовут Конрад.

- Конрад. - Терция улыбнулась. Не по-вампирски, обычно, показав ямочки и кончики клыков. Ее макушка едва достигала мне до подбородка.

И она была старой. Не просто старой - состарилась в Каррау. Вплетена в ткань города, как сильное крепкое волокно. Город будет ее защищать.

- Я обязан переговорить с Принцем, леди. Я на его территории.

- Ах!

Терция ударила меня по лицу.

Я видел, как приближается белая тонкая рука, но ничего не успевал. От пощечины клацнули зубы, а сам удар оглушил, как будто по затылку.

Мир рывком накренился. Перед носом - асфальт и белые лаковые сапоги. Во рту - кровь, железный густой привкус. Я сглотнул и плотно сжал губы. Развернулся, оставаясь на коленях, прижав подбородок к груди и упираясь одной ладонью в асфальт. Просторный плащ для боя скрыл от нее мои руки и ноги. Не позволяя увидеть, к чему я готов.

Ни к чему я не готов.

Военный и Лиз, забыв обо мне, так и стояли спина к спине.

Терция метнула руку к моему горлу. Я отбил её в сторону, продолжая движение - и придавая ей ускорение по удару. Не отпуская, развернул вокруг себя - пытаясь вбить женщину лицом в землю. Сбить с высоких каблуков. Она легче, она меньше, она неудачно одета. …Она вампир.

В асфальт лицом полетел я.

Терция перехватила моё запястье и вывернула назад. Заставляя болью отвести плечо, развернуть грудную клетку. Пластыри на груди отодрались, сдирая кожу.

Терция, как огромную куклу, потянула меня вверх и за собой. Не обращая внимания на то, что я пытался удержаться, схватиться пальцами за землю. Это для нее не имело значения.

- Ты чувствуешь кровь? - Отдаляющийся голос Военного.

- Да. Хм. Я определенно чувствую кровь. - Лиз. - Он хорошо пахнет. Да?

Мужской вскрик.

Я обернулся. Терция дернула мою руку, едва не вывернув из суставов.

Второй вскрик.

Ножи Лиз двигались в темноте серебристыми росчерками, то появляясь, то исчезая. Я не видел девушки - лишь лезвия, и редкий отблеск на железе цепочек. Как дерется Военный я не видел вовсе. Двое из вампиров Терции насели на них, пытаясь разделать. Оставшиеся стояли на месте, целясь из полуавтоматов в мерцающую быструю кашу, ожидая, пока товарищи, как гнус, отпрянут в сторону - открывая место для расстрела.

Я схватился свободной рукой за колено Терции, рывком разворачиваясь вокруг неё.

Ударяя головой ей в живот.

Терция качнулась назад, утратив на миг равновесие. Удар соскользнул. Моя макушка стукнула ей подбородок. Сухой клацающий звук сомкнувшихся зубов. Откинувшаяся на миг маленькая голова, открытая шея с отпечатком уродливого шрама - от уха до уха. Еще один сухой звук: моя рука.

Я заорал. Город проглотил мой крик, заглушив деревьями и ветром.

Город хотел меня ей отдать.

Я мешаю ему, как камень, попавший в обувь.

Глаза Терции стали опалово-белыми. Рот - черным, от собственной крови. Губы опухали, пробитые её же клыками. Кровь капала на подбородок и на лунные волосы. На меня - когда она наклонилась надо мной, втягивая маленьким носом воздух. Принюхиваясь.

Я схватил её за волосы и потянул. Не волосы - её всю. Её голод. Её пустоту. Всё то, что и так было рядом с поверхностью. Вытаскивая. Помогая освободиться из-под скорлупы. Подталкивая того, кто и так балансировал на краю.

Она подалась ко мне - за своей жаждой. Я швырнул женщину и пустоту в её внутренностях на двинувшегося к нам вампира. Терция врезалась в него, подстегиваемая не только моей силой, но и своей. Запрыгнула на спину, обхватив ногами за талию, сжимая руки вокруг рук. Разрывая зубами ему глотку.

Дело двух секунд. Двух - потому, что она обернулась прежде, чем выдрать кусок трахеи из горла того, кого привела за мной.

Второй вампир медлил, не решаясь выстрелить в хозяйку. Она прыгнула на него, приканчивая так же целеустремленно, как первого. Пытаясь насытить то, что нельзя насытить. Не отрывая голодного злого взгляда от меня.

- Что ты разлегся? - Лиз схватился меня за ту же руку, за которую волокла Терция. Боль прошила её от кончиков пальцев - до позвоночника. Я задохнулся.

Девушка втолкнула меня в автомобиль, затормозивший у моих ног.

Водитель рванул с места прежде, чем дверь захлопнулась. Лиз споткнулась и свалилась на меня.

На здоровое плечо.

- Есть? - Сидящий за рулем Военный.

- Ха! - Лиз перебросила ему красно-черную коробку. Мужчина поймал её. Потряс. Положил на колени, прижав рукой.

- Что в коробке? - Отпихнул я от себя девушку.

- Как мы её, а?! - Подпрыгнула на месте Лиз.

- Что в коробке?!

- Хха! - Но это “хха” было лишь частично "Хха, мы победили!". Это было “Хха, вряд ли мы тебе скажем”.

Водитель шумно потянул носом воздух. Посмотрел на нас через зеркало.

- Она его цапнула? - Спросил он.

- О да, ты видел?! На своих кинулась, когда…!

- Человека.

Девушка-панк замерла. Расплываясь в нежной-нежной улыбке, переведя на меня обожающий взгляд.

Рука ныла, наливаясь тяжестью и жаром.

Но - я почувствовал только сейчас - груди тоже горячо. Горячо и влажно. Царапина разошлась.

Я отодвинулся в угол салона. Медленно. Прочь от подавшейся ко мне Лиз. От обернувшегося в мою сторону Военного. Их ноздри раздувались, а из зрачков на меня смотрела жажда.

Два одинаковых голодных взгляда, струйки крови стекающие у меня по груди под одеждой - гадко и тепло. Успокаивающий шепот двигателя бронеавтомобиля и тонкий едкий запах дезинфекции, смешивающийся с запахом кожаных сидений.

- Я уже говорил, что я не легкая добыча?

Военный кивнул и отвернулся - смотреть на дорогу. Лиз таращилась на меня, облизывая губы светлым острым языком.

Всё время, пока мы не приехали в резиденцию Принца Города.

Глава 1.2 Принц Немертвых

Вода горячими ласковыми пальцами массировала напряженные плечи. Стекала по спине и рукам, вниз, в слив. Я выпрямился, подставляя струям лицо. Закрывая глаза и замирая. Позвоночный столб – единая ось, руки скрещены на груди, мысли спокойны. Видя сквозь веки, как чиста и стерильна вода, падающая на меня, застывшего между Небом и Землей. Видя, что начала нитей – в небе, а не в насадке душа. Позволяя этой небесной воде входить в мое тело – через макушку, через лицо, через кожу. Смывать усталость и боль, скопившиеся в мышцах. Становясь при этом чернее и чернее, пока, у самых ног, вытекая из моих ступней, вода не приобретала цвет тени.

Рука, за которую меня тянула Терция, отходила. В ней теперь – холод, а не жар. Подергивания мелких мышц. Небольшое растяжение, не вывих, как мне показалось. Я сжал и разжал пальцы, проверяя подвижность. Теряя концентрацию – вода вновь была просто вода, освежающая кожу, а не дух.

Вампиры провели меня сюда через черный ход, тайно. Маленькая гостевая комната в конце коридора, с душем и уборной. Смыть кровь прежде, чем запах заставит какого-нибудь птенца совершить глупость.

Моя тень на полу выросла.

То, что я сделал с Терцией, увеличило рану и сила вытекала из нее, как из пробитой бутыли. Вот что они чуют, а не кровь. Кровь лишь носитель.

Я стоял под горячим душем, и меня все равно пробрала дрожь. Хищники за мной идут. Хищники снаружи и внутри. Идут, и настигнут. Если я ничего не сделаю.

Я приехал просить защиты у Принца. Вампиры всегда с кем-нибудь воюют. За территорию, за стадо. Каррау – богатый город. Там, где война, найдется место для волшебника. Надеюсь на это.

Я оставил сообщение дневному секретарю Принца – день назад. Предупредил о своем прибытии, и просил разрешение на вход в город. В ответ получил обещание передать мои слова. Откуда вампиры следили за мной? С какого города? Как много успели узнать?

Узнать, и вовлечь в свои интриги. Терция, которая не подчиняется Принцу, и создает собственных птенцов. Коробка, которую она хотела мне отдать – и которую унес Военный. Моя тень, ставшая больше, после того, как я вскрыл её голод, словно гнойник. Беловолосая вампир будет мстить.

Защита Принца нужна еще больше. Для этого всё было задумано? Чтобы я нуждался в Принце, а не он во мне?

Вода оставалась горячей и ласковой. Но я всё равно замерзал. Кто-то вошел в комнату – по-вампирски бесшумно – но принес с собой пустоту, и сквозняк.

– Лиз? – Я приоткрыл дверь душевой, выглядывая в гостевую. – Ты говорила для меня найдется… одежда?

Женщина в золотом бальном платье, пышном и роскошном, стояла в центре маленькой комнаты, заполнив собой всё пространство. Её лицо было тонким и светлым, шея – изысканно-длинной, как и скользящие в воздухе, словно ощупывающие невидимые нити, руки. На гладком лысом черепе вытатуирован синий цветок.

За открытой дверью в коридор – двое стражей-вампиров.

Я схватил полотенце, обернул бедра, и шагнул в комнату.

– Миледи. – Опускаясь перед ней на колено. Одну руку прижав к груди, а второй придерживая полотенце.

Принц развернулась. Прошла к двери – и заперла её.

Между её грудей, подчеркнутых пышным платьем, синела еще одна татуировка – ключ.

Я опустился на колено, придерживая одной рукой полотенце на талии, а другой закрывая рану на груди, которая только взялась коркой. Глядя в пол – всё равно я чувствовал Принца, её голодную природу – рот, открывшийся в комнате, и засасывающий тепло. Вода капала с волос моих на ковер. Влажная кожа остывала. Я не шевелился, замерев под её взглядом.

Она может вцепиться мне в горло сейчас, и на этом всё закончится. Она – Принц. Вплетена в структуру города как несущая нить. Как сосуд, в который входят тысячи ручьев.

Маленькие розовые туфли остановились рядом с натекшей с меня лужей. Прикосновение к макушке – едва различимое. По позвоночнику пробежали мурашки.

Я не поднимал головы, и она это сделала сама: взяла меня за подбородок сухими пальцами, приподнимая лицо вверх. Короткие бесцветные ногти впились мне в кожу и потянули. Выше, еще выше. Заставляя поднять голову, выпрямиться, и – встать.

Принц не разрешала говорить, и я держал во рту все те слова, что приготовил для аудиенции. Я их скажу. Но позже. Когда буду одет.

Принц убрала пальцы от моего лица – чтобы сжать запястье. Отводя мою руку от груди и заставляя открыть рану.

Длинная полоса, от ключицы, вдоль центральной линии тела – по груди и животу, резким изгибам – к ребрам слева. Запекшаяся корка, неприятно воспалившиеся края. Царапина неглубокая, чистая, но всё не закроется. Потому что я то бегу, то с немертвыми сталкиваюсь.

Быть в домусе клана само по себе – огромный риск. Но прийти сюда с кровотечением – всё равно что с наклейкой «съешь меня».

Принц прижалась взглядом к ране. От того, как она смотрела, стало горячо и жутко.

Рывком подалась вперед – прижимаясь прохладными губами к моей груди. Я заставил себя стоять. Сжал кулаки, задерживая дыхание, замирая.

Оттолкнуть её будет оскорблением. Но не позволять же себя укусить.

Она не кусала.

Она слизывала чешуйки крови, вновь и вновь проходя языком по ране. Язык её был светло-розовым и шершавым, как у кошки. Каждое прикосновение – дерущая боль и влажный холод. Я отпустил полотенце и уперся ладонями ей в плечи – холодные, открытые широким вырезом платья, нажимая – пытаясь ее легко отодвинуть.

Принц разодрал рану, и выступила кровь. Ее тело сотрясла дрожь. Она опустилась ниже – вылизывая и раздирая еще сантиметр царапины. С целеустремленностью голодной ящерицы.

Меня передернуло. И я ее оттолкнул.

Вложив силу в руки, отшвырнув от себя на несколько шагов.

Взгляд вампира полыхнул голубым. Тонкие линии бесцветных бровей сдвинулись, прочерчивая глубокие недовольные морщины. Язык дважды прошелся по губам облизываясь.

Принц отступила. Вытерла рот шелковым белым платком – и тут же спрятала его в манжету.

Махнула напряженной рукой – словно отбивая удар. Указывая на стопку одежды рядом с моим пальто. Развернулась и вышла из комнаты.

В первый и последний раз так быстро я одевался во время ночного пожара в лаборатории. Натягивая свежую, хрустящую ткань поверх влажной кожи, путаясь в рукавах и штанинах.

Одежда из тонкой, чуть колючей шерсти: просторные темно-синие брюки и белое кимоно. Я схватил пальто, и побежал вслед за Принцем, преследуя край золотого платья и завязывая на бегу пояс.

Догнав Принца, я держался в двух шагах от нее. Вампир свернула в широкий коридор, который превратился в анфиладу комнат. Мы шли сквозь арки, каждая из которых обозначала вход в следующий зал. Все – цвета её платья: золото и белизна. Старое барокко. Витые лепнины на стенах, узкие длинные жесткие диваны и подушки на полу – белые мраморные плиты отражали звуки моих шагов, но не шаги Принца. Тонкие золотые клетки с чучелами скворцов. Растения из металла и перьев.

Немертвые.

Каждый зал полон немертвых. Они умолкали – монотонный шум разговоров, как гул пчелиного роя, обрывался, словно Принц – приливная волна, оглушающая своим присутствием. Они оборачивались. Склонялись, приветствуя её. Кто – до мраморных плит. Кто – едва опуская голову. Двое легли, уткнувшись лицом в пол, и вытянув вперед руки.

Принц не останавливалась, чтобы ответить на эти приветствия. Через вытянутые руки мне пришлось переступить.

Последний зал.

Не самый большой, но самый заполненный. Без диванов, топчанов или клеток. Белый концертный рояль в углу. На всю стену – сплошное полотно из сотен портретов: череда мужчин и женщин, стоящих плечом к плечу, как перед боем. Панно оборачивало угол зала и тянулось еще немного по смежной, короткой, стене. Так, что плечо последнего нарисованного немертвого, подпирало изящное кресло, с белой подушкой и золотой кованой спинкой.

Принц, резким движением подобрав юбки, села в кресло. Осматривая хищным взглядом застывших, словно лес деревянных истуканов, немертвых.

Здесь правили законы, которых я не знал. Вежливость, в которой не разбирался.

Я отошел в сторону и назад – уходя из области её бокового зрения. Не зная как себя вести, лучше вести себя естественно. И сохранять спокойствие. Даже в зале, полном ожидающих вампиров. Принюхивающихся.

Я проверил все завязки на кимоно. Застегнул пальто. И сел перешнуровать ботинок.

Мгновения неподвижности закончились. Немертвые двинулись, словно в поставленном танце, подходя к Принцу, отступая целыми группами, сдвигаясь в стороны. Пока в центре зала не освободилось пространство, а в нем, в шахматном порядке, выстроились вампиры, и каждый держал человека. Одна рука закрывает жертве рот, другая – под грудью, прижимает к себе, как самое дорогое на свете. Двенадцать вампиров – двенадцать человек. Парни и девушки, все – не старше двадцати. Дети.

Единственный звук: быстрое дыхание пленников. Шарканье их ног, когда, подчиняясь рисунку танца без музыки, шагали немертвые. По одному выходя вперед, так, чтобы Принц могла рассмотреть лучше добычу. Отступая. Изящно разворачиваясь – и разворачивая шаркающих подростков, с расширенными взглядами и белыми лицами.

Неприятный электрический зуд волной прошел по коже, когда чужая тяжелая тень пересеклась с моей Тенью. Из-за трона Принца выступил немертвый. Он выглядел лет на тридцать – невысокий и щуплый, с волосами неопределенного серо-коричневого цвета, которые давно пора подстричь, с неровной обветренной кожей, длинным острым носом и пристальным светло-голубым взглядом. Потертые джинсы и кожаная куртка, которую носят не первый год – в отличие от разодетых в бальные наряды вампиров в зале. Он был похож на мелкую старую птицу – неряшливую и опасную.

Вампир подошел ближе ко мне, до соприкосновения.

– У нас освободилось одно место. – Сказал он шепотом. Шепот гас тут же, не расходясь по залу. «Дыра» в акустике – как раз за плечом Принца. – Сегодня к нам присоединится новый брат. Или сестра.

Долгий взгляд, изучая движущиеся, словно в балете, пары:

– Нет, брат.

Девушек было трое. Субтильные, перепуганные, в вечерних платьях. Одна плакала, некрасиво раскрасневшись.

– Их двенадцать. Не один.

Вампир быстро улыбнулся:

– Разве люди не отмечают праздник хорошей едой?

Кружение прекратилось. Теперь пары расходились, формируя букву «П», разомкнутой стороной к Принцу.

– Твое видео популярно. – Заметил вампир.

– Видео?

– С Терцией. Хотя ракурс мог быть лучше.

Провокация и испытание. Принц позволила Терции узнать, где я буду. Чтобы посмотреть, как я буду реагировать. А Лиз, или Военный, снимали. Нет, точно Лиз. Решила со всем миром поделиться.

– Я должен на это смотреть? – Когда в образовавшийся квадрат втолкнули двух мальчишек. Каждый из вампиров, державших их, что-то прошептал парню на ухо. И каждый вложил жертве изогнутый нож в руку.

– Если не хочешь, чтобы и тебя съели. – Пожал плечами длинноносый.

Еще одно испытание. Неслучайно же совпал их «праздник» с моим приездом.

– Меня непросто съесть.

Вампир положил ладонь мне на плечо, доверительно сообщая:

– Ты бы знал, сколько раз я это слышал.

Дети в круге арены. Одному лет шестнадцать, лицо розовое от прыщей. Второй старше. Взял нож нижним хватом, но двигается неуверенно. Младший оглядывался, ища поддержки. У вампира, втолкнувшего его драться. У Принца, восседающей на троне. У других пленников.

Долго смотрел. Второй рванул к нему, и воткнул нож в плечо. Закричали оба. Кровь брызнула на белые плиты зала. На вампира, бросившегося разнимать. На зрителей. Веселый девичий хохот: Принц смеялась, запрокинув безволосую голову и открыв тонкую гладкую шею. Как девчонка, которой показали занятный фокус.

Мальчишек увели, разводя по разные стороны арены. Раненый всхлипывал.

Еще двое. На этот раз девушки. Победила та, что плакала. Она отшвырнула нож в сторону – тот со звоном пролетел по мрамору, и бросилась на противницу. Повалила на пол, подмяла под себя, и расцарапала ей лицо.

До первой крови. Вампиры вдыхали её запах, как голодные духи предков, раздувая ноздри и подаваясь вперед.

– Победители потом дерутся с победителями? – Спросил я у носатого, который тоже потянулся к центру зала – на невидимой нити желания. Вампир моргнул. Улыбнулся. Встал, где стоял: рядом со мной, но в тени трона Принца.

– Да. До последнего. Ты с грамотой?

Я кивнул. Достал из кармана пальто черный пластиковый квадрат и протянул носатому.

– Это Аттайна. – Ему хватило секунды, чтобы прочесть выбитое черным по черному. Вернул мне визитку. – Его кости давно высохли, а кровь сгорела.

– Он приезжал год назад.

– К тебе?

– К учителю.

Вампир хмыкнул. Отвернулся от детских сражений, всем телом ко мне:

– И ты, значит, явился в чужой двор по чужому приглашению?

Плохо звучит. Но правда. Я кивнул.

– Почему не учитель? – Допытывался вампир.

– Его кости давно высохли.

– Вы не так умираете.

– Да, говорят, превращаемся в драконов и улетаем на луну.

Юноша и девушка на арене. Юноша двигался правильно, держал нож правильно, а блондинка, в длинном серебристом платье просто стояла. Опустив руки и глядя на нож в кулаке парня, а не на парня. Он остановился. Что-то сказал. Девушка мотнула головой. И бросилась на него – в глупой прямой атаке. Уход в сторону, контратака, которую легко закрыть, от которой легко уклониться… Блондинка шагнула вперед, горлом на нож.

Секунда тишины. Тихий выдох. Не её – десятков вампиров вокруг.

Меня встряхнуло, как если бы я влажной рукой взялся за электрический провод. Энергия смерти – не вампирское «ничто», но нечто холодное, нечто… «что-то», прошла сквозь меня. Сквозь всех здесь, людей, вампиров, камни.

Колени подкосились, и я схватился за поручень золотого трона, чтобы не упасть.

Смерть все еще гудела в позвоночнике. Напряжением. Осами. Трещоткой гремучей змеи.

Длинноносый вампир схватил меня за руку и дернул, отрывая от трона прежде, чем Принц обернулась.

Парень стоял в центре арены, удивленно глядя на сложившуюся у его ног девушку. Кровь толчками выходила из ее горла, но она уже была мертва.

Я отвернулся.

– Нет. – Оскалился, показывая клыки, носатый. – Хочешь быть с нами? Знай кто мы.

Я знаю, кто они. Они хищники. Они едят людей. Забавляются с ними и едят. Знать – мало. Совсем другое – видеть. Участвовать. Понимать, что помогая им, если Принц все же заговорит со мной и позволит остаться в Каррау под защитой своего имени, я помогаю творить вещи худшие, чем происходят сейчас. Эти двенадцать умрут чисто. Их не будут насиловать, над ними не будут глумиться, прежде, чем пустят кровь. Какая разница? Все равно умрут.

Хотелось отвернуться и вымыть руки. Притвориться, что я не видел происходящего. Не был равнодушным зрителем. Убедить себя, что я ничего не мог сделать.

Знать, кому служишь.

На арене еще двое. И я их узнал.

– Как тебя зовут? – Спросил я у носатого.

– Винсент. – С легким удивлением. Как будто я должен его знать.

– Винсент, мне нужно обратиться к Принцу. Когда я смогу?

– Никогда. Пока Принц не пожелает.

Я сместился немного. Профиль женщины на троне оставался безмятежен. Руки лежали на подлокотниках – как две мертвых птицы. Ожидание и сосредоточенность.

– Я хочу просить Принца об услуге, Винсент. О долге. – Достаточно громко, чтобы дочь Аттайна слышала.

– Не продолжай, ей неинтересно.

– Сейчас дерутся мои студенты. Эти двое. Парень в красной рубашке. И… – парень в красном, несмотря на то, что его за лицо и грудь держала одетая в черное бальное платье вамп, тянулся к плачущей, победившей бой назад, девушке. – … и та девушка.

– Четверо моих студентов, Винсент. Будь добр, передай Принцу, что я прошу за них. Я хочу их забрать.

Кисть на подлокотнике трона приподнялась и опустилась.

– Я не добрый. – Хмыкнул вампир. – Совсем наоборот. Это четыре жизни. Тебе нечем заплатить за четырех.

На языке – плесневый горьковатый привкус. Выдохи тех, кто вдыхал часы назад, годы назад. Нервное напряжение, которому не найти выход – в груди, в горле. Хочется крикнуть “Стоять!”, заставить их – стоять. Прекратить этот трагический фарс. И я ведь могу.

Здесь мои студенты.

Я не видел их прежде – только на фото, просматривая темы курсовых и успеваемость. Предварительно оценивая, кто может заинтересовать меня – а кого заинтересую я. Наша первая встреча должна быть завтра. На уроке.

Не сейчас, когда они перебьют друг друга.

Двое парней со специализацией по истории науки и третий – по химии.

Есть и другие. Но эти мне нужны.

Не просто нужны, я за них отвечаю.

Вряд ли они здесь случайно, как всё неслучайно в мире. Кто-то (например, Винсент), узнав, что я буду в Каррау, тоже просматривал списки студентов, и тоже знал, каких выбирать.

– Я прошу о долге.

Мальчишки кружили друг вокруг друга, опасаясь – и вряд ли желая – приближаться для схватки. Затягивая время. Пока их обоих не выдернули с арены, и уводя к проигравшим. Вскрик – один из них попытался ударить зажатым в руке ножом вампира. Тот вывернул ему запястье.

– Винсент, – я повысил голос, – передай Принцу, что если она отдаст мне моих студентов – то через два года у нее будет четыре подмастерья Наук. А через четыре – четыре молодых мастера.

Начался второй круг.

На арене – парень, убивший блондинку, и парень, сложенный как профессиональный регбист. Регбист бросился на Убийцу, как только их отпустили. Тот ушел в сторону. Подбил его под колени и уложил на пол, аккуратно чиркнув ножом по скуле. Сам вернулся в угол для победителей.

– Сколько у твоего учителя было подмастерьев? – Скривил Валентин губы в неровной улыбке. – Сколько стало мастеров?

– Тридцать семь. Двое. Но я – не он.

Валентин растянул губы шире, собираясь возражать – столь же неверными и в то же время верными фактами, но умолк вдруг, стирая улыбку.

– Сегодня одним членом клана станет больше. – Сказал он. – Принц отдаст тебе это место. Эту честь. Дай слово не сопротивляться – и твои несостоявшиеся подмастерья уйдут домой с сердцебиением.

Меня пробрал озноб. Чувство, как если бы я ступил на землю, уверенный, что она тверда – но она разошлась под моей ногой, засасывающим вниз и вниз болотом.

Это не честь. Это – смерть. Смерть такая же последняя, как любая другая. То, что остается в немертвом теле уже не обладает изначальной сущностью. Она ускользает, всегда неуловимая.

Они могут обратить меня, даже если я буду сопротивляться. В этом случае есть шанс, что я многих с собой заберу. Но – не более.

– Если Принц этого пожелает, – я говорил медленно, подбирая разбежавшиеся слова. – В её воле – получить слабого немертвого птенца, лишенного силы – к которой он привык. Вместо того чтобы иметь в своем распоряжении мага с четырьмя источниками. Готового исполнять её желания. В меру сил.

Я пропустил несколько боев: глядя, но не видя. Взвешивая “за” и “против” своего вмешательства и возможных действий. Я должен получить разрешение Принца на пребывание в городе. Это важнее, чем жизни еще даже не учеников. Но всё равно… нехорошо.

Блондин держался за ребра, и щурил опухающий глаз. На арену вновь вышел светловолосый парень-убийца.

Его противник был ниже и тоньше. Последний из моих студентов, кто еще не проиграл: растрепанные волосы до плеч, отливающие бронзой, узкое лицо и глубоко посаженные, скрытые тенью бровей, глаза. В том году он написал статью в местный научный журнал – про особенности изготовления “королевской синей” в средневековом Каррау. Учится на историческом факультете. Имя не помню только.

Историк не выглядел как боец. Но он держался. Парни кружили друг вокруг друга, пробуя дистанцию. Присматриваясь.

Убийца сделал пробный ход – Историк ушел. Еще один пробный выброс. Еще один выход назад. Пробная атака – и встречная, нарушая сложившийся паттерн. Блоки, омерзительный скрежет лезвия, сошедшегося с лезвием. Клинч: нож на нож, объятье на объятье. Историк проталкивал руку с кукри к глазу молодого Убийцы.

Из вампирской толпы улюлюкнули. Сдержанные вначале, они теряли терпение, надышавшись запаха крови.

Крови, которой уже достаточно на полу.

Я сам подался вперед – Тенью. Отпрянул, когда она пересеклась с тенью Винсента. Вампир смотрел, крепко сжав бескровные губы. Без голода – с чем-то другим, более жестоким, застывшим во взгляде.

Винсент сместился, сам вступая в мою тень.

“Но что ты за маг, если позволишь сожрать того, кто тебе нужен?”. – Шепот-шипение. Слова, переданные через мрак.

Вампир прищурился – подтверждая, что да, это он сказал.

Убийца свалил Историка на пол – в кровь. Тот лежал на спине, но в его тонких запястьях силы было больше, чем казалось – он удерживал обе руки наседающего на него с ножом парня, пытаясь пнуть его коленом в живот – и не позволяя закрутить себя. Слышно было как они дышат: хрипло, влажно.

Оба мертвецы. Чем бы ни закончился бой.

Винсент прав. Я и раньше слишком долго ждал, прежде чем вмешаться. А этот, с исторического факультета, мне нужен.

Я вытянул край тени – тончайший, едва заметный черный луч. Направил его по изломам плитки, украшающей пол зала – незаметный, быстрый.

Поймал им, как лассо, ногу блондина – и дернул. Стопа парня скользнула по влажному камню.

Нога поехала. Убийца поехал, теряя устойчивость. Но вместо того, чтобы упасть и проиграть, грохнулся на колено – и полоснул Историка ножом – по чему попал, прикрывая шею и лицо второй рукой.

Кровь брызнула.

Вампиры выдохнули.

Историк откатился в сторону и вскочил. Широко раскрытыми глазами, как будто не мог поверить, глядя на свою поднятую ладонь – нож блондина разрезал ее, и с нее крупными каплями вниз по локтю стекала кровь.

Блондин, хватая ртом воздух, лёг – сворачиваясь в луже крови девушки, которую убил. Нож Историка царапнул его скулу и руку.

Ничья была встречена тишиной. Но иной, чем начало боя. Влажной, ждущей, возбужденной тишиной. Лежащий на полу парень в отчаянье выругался. Проиграть финал или проиграть первый бой – не важно, раз тебя съедят.

Из-за меня. Потому что я вмешался.

Оба противника ранены. Никто не выиграл. Все двенадцать станут едой.

Среброволосый вампир подошел к Историку и отобрал кукри. Затем – поднял нож блондина и вздернул того на ноги одной рукой.

Историк что-то начал доказывать – среброволосый ткнул его локтем в грудь, как будто легко – но студент задохнулся.

Вампир швырнул обоих участников в угол побежденных.

Поклонился Принцу. Поклонился публике. И вдруг поднял руки, призывая к тишине.

– Последний бой. – Объявил он. – Последний бой сегодня.

Из толпы вампиров вышел мужчина лет шестидесяти, в мятом коричневом костюме, с округлым животом и гладким веселым лицом. Его тонкие седые волосы торчали вверх, двигаясь под сквозняком, как пух, а вокруг широкой талии был завязан алый кушак. На дряблой шее – дамская бархотка с крупным коричневым камнем в центре. Выглядит смешно. Если не знать, что означает камень. У каждого, владеющего городом, есть такой.

Следом за толстяком, на расстоянии трех шагов, шли юноша и девушка. Оба – в серых ученических робах, подпоясанных простой веревкой поверх обычной одежды.

– Эндрюс Эракан из Каррау, – объявил вампир, когда толстяк вышел на залитую кровью площадку, – сегодня против Керри Испанского.

Принц повернула голову ко мне. Ее голос шелестел, как перелистываемые страницы:

– У меня уже есть маг.

Глава 1.3 Только один маг

Я вышел вперед медленно. Сосредотачиваясь на внутренней энергии, на ощущении горячей тяжести в центре живота – и никак не мог собрать себя. Успокоить мысли, направить дыхание. Взгляды немертвых сошлись на мне, посылая волны холода – как будто идешь сквозь ветер, который пытается завернуться вокруг тебя, проникнуть в тебя.

Глухое предчувствие неизбежного.

Я реалист – я уже проиграл.

Всё указывало на то, что в Каррау я нужен. На то, что «придворное» место свободно. Может, ошибка в неправильных запросах? Я спрашивал про принца Аттайна, чьи кости и кровь давно мусор. Карты отвечали, что место мага рядом с ним пусто. Я спрашивал про Принца – и получал тот же ответ. На золотом троне – женщина. Принцесса. Хотя титул не изменяется. И вот, я здесь, иду к тому, от чего бежал.

– Мое имя Конрад, – сказал я, подойдя к Эндрюсу Эракану из Каррау, – и я не хочу драться.

Вампиры отступали – пятнистым немым прибоем, освобождая место.

Попытаться сбежать? Они набросятся на меня толпой. Сражаться с красным магом, у которого два источника – я не выстою. Какой еще выбор?

У Эракана было приветливое спокойное лицо и светлый старческий взгляд.

– Что случилось с твоим учителем? – Маг крови сунул ладони под пиджак, словно хотел согреть. Но я знаю, что он делает – сжимает оружие. Жезл, или талисман. Я всё свое оставил в камере хранения. Можно считать – потерял.

– Что случается со всеми нами. В итоге.

– Сердце? – Нахмурился старик.

Я качнул отрицательно головой:

– Дуэль.

Отводить взгляд опасно, но я все равно посмотрел на учеников Эндрюса. Старик тоже обернулся, коротко глянув на девушку в серой робе.

– Что ж. – Сухо подытожил он. – Мои поздравления в таком случае. Но почему наш город?

– Это не я его убил.

Эракан вытянул руки из-под пиджака и сложил их уже сверху, сунув пустые ладони подмышки. Как будто мерз. Долго раздумывал, прежде чем предложить:

– Я могу взять еще одного ученика.

Я вскинул брови. Потом засмеялся. Хрипло и резко получилось:

– Нет.

Никогда. Никогда больше. Я уже и стар для этого. Хотя некоторые умудряются служить источниками по полвека. Потом умирают.

И все же… Смерть, смерть, или уйти отсюда с ним. Научиться новому. Получить в итоге то, чего хотел – убежище и покровительство. Спокойно работать и спокойно жить.

Я прислушался к себе. К тому темному и плотному, что вечно безмятежно, и готово дать ответ на любой вопрос. Тихий ответ. И он был: Время подражать закончилось.

– Я не хочу с вами драться. – Сказал я, стягивая к ногам Тень. Пустоту, голод и долг. – Но это вы должны уйти.

Эракан глянул за мое плечо – на Принца. Я почувствовал её движение. Вампир бросила в круг скомканный носовой платок.

Прежде чем тот упал, Эракан атаковал: направленное желание смерти. Смерти. Мне. Острый наконечник в грудь: «Сдохни, сука!». Сбивающий сердечный ритм, если позволить посланию задеть тебя. Если позволять хоть каким-либо посланиям задевать тебя.

Я устал слушать, что мне желают. Посыл-стрела ушел в обернувшую меня темноту, делая её еще чернее. Подкармливая ту заразу, что жила в её глубинах.

Я шагнул в сторону. И еще в сторону, обходя Эракана по дуге. Заставляя и его поворачиваться, так, чтобы видеть Принца.

Правительница застыла статуей, облаченной в золотые развевающиеся одежды. Ветер дул на нас – на меня и старика.

Еще один импульс: страх. Ужас. Ужас, заставляющий увидеть безысходность ситуации: я среди вампиров, в чужом городе, который пытается отрыгнуть меня. Лишен поддержки. Лишен всего. Один человек, против силы, которая его сметет. Которая растопчет его кости в труху, и развеет горячий дух.

Но я помню о смерти. Каждый вдох помню. Это не то, чем меня можно испугать. Я даже не защищался от этого. Навеянный ужас прошел мимо, рассеявшись за спиной. Вампиры зашумели, задетые его краем.

Я шел, продолжая изгиб полуокружности. Заставляя Эракана повторять зеркально.

Третья его атака меня достала.

Я упал.

Зацепился ногой за ногу как раз на том месте, где пытался помочь Историку победить. Проехался ладонями и коленями по чужой холодной крови, насыщенной смертью – как кислотой, но не остановился. Перекатился, замыкая фигуру.

Зажигая фигуру: пройденная мной и Эраканом, и его учениками, форма. Неровная, уродливая, но имеющая силу. Потому что я ее в нее вложил.

Закричали оба ученика мага. Он сам покачнулся, но – успел схватить брошенный принцем платок.

Платок, которым она вытирала губы, раздразнив мою рану. Ткань с моей кровью – в руках мага крови.

Это не дуэль. Не задумывалось, как дуэль. Принц позволила мне верить, что меня здесь ждут лишь для того, чтобы подкрепить своего мага моей силой.

Мои студенты здесь были – спровоцировать меня. Объяснить её вмешательство в бой.

– Я не хочу драться. – Повторил я. Пытаясь поймать взгляд Эракана. Старик комкал платок в пальцах. Смотрел сквозь меня. – Мы сами решаем, каким правилам, и когда…

Я заставил Эракана пройти по кругу – повторяя круги, начерченные в воздухе бойцами до нас, замкнув невидимую фигуру – магия жеста иногда эффективнее магии слов.

Я использовал классическую форму старого Тайцзы. Энергия, созревая, сменяется противоположностью, лишая любую развернутую в полную силу атаку Эракана мощи, оборачивая ее на создателя. Прием защиты, а не нападения.

Но всё равно моя кровь поддавалась на зов. Верхняя губа увлажнилась – из носа текло. На груди стало мокро. Раскрылись мелкие царапинки во рту. Прибоем шумел пульс в голове.

– Тебе и нечем. – Произнес старик, на миг фокусируя взгляд на мне. – У тебя ничего…

Он шагнул вперед, выбрасывая руку – в которой светлым вспыхнула линия меча и прорвал созданную мной форму, как бумагу. Но даже бумага рвется не мгновенно.

Я шагнул в сторону – и к нему, по спирали. Ударил запястьем чуть выше уха и ниже виска, целясь в точку внутри головы Эракана. Я видел её: яркая красная кнопка – «выключи меня».

Старик выключился.

Я хотел придержать его, не дав жестко упасть. Но он был большой и тяжелый, я не успел.

Сила, приготовленная Эраканом для атаки, разлетелась во все стороны. Ограничивающая форма деманифестировалась, и нечто выплеснулось в воздух. На камни. На кожу. На вампиров. Зеленый хлещущий фонтан – из ниоткуда. Красивый и горький. Прохладный. Остающийся безобидными отсветами на коже.

Мелкое, но твердое ударило меня в лопатку. Отскочило – и хрустнуло, разбиваясь о плитку зала. Шарик, размером с конфету, из которого на пол выплеснулась тонкая прозрачная жидкость – притягивающая к себе зеленый свет разбросанной Эраканом силы. Вступая с ней в реакцию и источая острую химическую вонь.

Кто-то набросился на меня сзади, свалив с ног. Я успел развернуться, и упал на спину, а не живот. Ученик Эракана беспорядочно молотил кулаками, целя мне в голову, но попадая по рукам.

Девушка-ученица стояла на границе арены. Опустившись на колени – робой в кровь – и вскинув скрещенные в кистях руки. Распахнув рот и распахнув глаза, втягивая в себя ненаправленную силу, которую выплеснул ее учителем – и захлебываясь ею.

Я двинул мальчишку ногой в корпус, подминая под себя.

Хаос развернулся вокруг.

Лопались одна за другой люстры. Не лампы – хрусталь обрамления. Среброволосый вампир, объявивший бой, сделал шаг спиной вперед. Его нога подломилась – и он упал. Вывернутая шея хрустнула. Из взгляда – из тела – ушло нечто. Нечто более тонкое, чем эссенция человека. Но всё же реальное.

Не видел прежде, как вампиры умирают. Замерший подо мной ученик мага тоже не видел. Он застыл, распахнув рот и хрипя.

Нет, это потому, что я сильно придавил. Я ослабил хватку.

Зеленое свечение расплывалось по воздуху зала. Увеличивалось и клубилось, словно его размешивают изнутри.

Облако соприкоснулось с потолком – и барокко, его украшавшее, почернело. Скручиваясь, как листья от огня, опадая хрупкой черной пылью на пол.

Мраморные плиты пола покрывались порами и приобретали грязно-коричневый оттенок. Воняло одновременно едким и тухлым.

Химия во всём ее великолепии.

Вампир с белыми как снег волосами, широкоплечий и высокий, со скулами закрытыми воротом рубашки, вскинул пистолет, прицеливаясь в нас… в меня. Слишком далеко, чтобы я мог что-то сделать. Слишком поздно заметил.

Он бы выстрелил раньше – но перекрывали линию вампиры, которые спешили к выходу, превратившись из нарядной упорядоченной толпы в стаю рыб, в которой все вместе – но каждый сам за себя.

Принц, вставшая за вампиром, положила ладонь ему на плечо и сжала, ломая кости. Выстрел – неожиданно оглушительный – отразился от стен, от пола. Пуля чиркнула в стороне от меня.

Вампир выронил оружие и развернулся, уставившись на Принца. Поклонился. Поспешил к выходу.

Дочь Аттайна не двигалась. Она наблюдала.

Не боясь зеленой дряни, которая разъедала её покинутый трон, превращая белую подушку в жирные лохмотья, а золото – в черные огарки.

Ненастоящее было золото.

Эракан, держась одной рукой за голову, подполз ко мне и толкнул. Я отпустил его ученика, который подозрительно затих.

– Вот потому это делается без свидетелей. – Проворчал старик.

– Давай, Мер, – похлопал он юношу по щекам. – Ты мне нужен. Очнись.

– Я могу помочь?

Половину лица старика – ту, что я ударил – заливала краснота.

Раздраженный взгляд, как если бы он забыл обо мне.

– Да. Уходи.

В кулаке Эракан все еще сжимал платок со следами моей крови. Я выдернул его из руки старика – и швырнул в сгусток газа. Ткань осыпалась пеплом.

Зеленый газ расползался в воздухе. Чем больше материала вещество поглощало, тем больше его становилось. На пол выпадал желто-серый осадок. Он обжег пальцы, стоило нечаянно коснуться.

Принц всё еще наблюдала, застыв статуей. Игнорируя то, что низ её платья оплавляется, а на голую татуированную макушку падает едкая соль.

Большинство вампиров покинули зал. Одна группа застряла у выхода. Мелькнул блеск ножей – и я рванул туда. С разбега врезался плечом в первого, отшвыривая ногой второго. Освобождая проход себе к обороняющимся.

Обе девушки, убийца-полуфиналист, двое из моих студентов, еще трое парней. Еще один мальчишка лежал на полу с разорванным горлом. Я подхватил его нож, и ударил ближайшего вампира. Тенью, а не лезвием. Пригвождая к месту и вытаскивая силу. Оставшиеся замерли, боясь приблизиться и попасть в ловушку.

Дети развернулись и побежали.

Я выжидал долгую секунду. Осмотрел зал: Эракан бил по щекам Мера. Принц наблюдала. Вампиры уходили. Ученица Эракана удерживала вещество в границах зала – вытянув вверх руки и запрокинув лицо. Историк дергал девушку, пытался поднять из лужи крови и увести, нарушая ее концентрацию – и зеленые фонтаны газа вырывалась хлещущими хвостами из ее ладоней.

Я крикнул, чтобы он ее не трогал – но парень не слышал. Я сам себя не слышал.

Я толкнул вампира, парализованного моей тенью, в приблизившееся зеленое облако. Развернулся и побежал следом за уходящими детьми.

Убийца-блондин помнил дорогу. Не ту, которой меня привела в зал Принц – короткую. Два зала, два вампира. Кукри парня перерезали им горло, не останавливаясь – как ветви деревьев.

Опасно ярко освещенная площадка с дорогими большими автомобилями. Мы обогнули ее по кругу, по темноте. Я бежал последним – сначала потому, что страховал от преследования. Затем потому что не успевал и отставал. Дыхания не хватало, в боку как будто проворачивали иглу. Образ Принца, летящей за мной в золотом платье, чтоб выпить всю мою кровь, уже не помогал ускорять шаг.

Камни и бордюры бросались под ноги. Один раз я едва не ступил в раскрытый канализационный люк.

Дети, убегая, растянулись длинной цепочкой. Инстинктом прячущейся жертвы они выбирали аллеи без фонарей, и это было правильно. Справятся.

Бежать я больше не мог, так что перешел на шаг.

Блондин, указывавший дорогу, вернулся и подхватил меня под руку, давая опору и вынуждая сохранять темп.

Его бок был мокрым.

Я оглянулся и посмотрел сквозь тьму.

Дорожкой разбросанных рубинов за нами тянулась кровь.

Глава 2 Маны Каррау

Глава 2

Я обещал себе не спать, но провалился в сон, как только поставил тонкий шар невнимания вокруг гаража. Более серьезная защита обеспокоила бы город, для которого я – крошка угля, попавшая в глаз.

Во сне было тепло, и темно, и спокойно.

Затем сон переменился. Прикованный железом к железу, я горел, и пламя душило меня, забирается плотными горячими жгутами в рот и нос. “Мой!” – с жадной ненавистью шептало оно, – “Ты весь мой!”

Огонь облизывал, выжигал кожу в металлическую корку – но нечто внутри меня оставалось холодным и гнилым.

– … пережую твои кости. – Услышал я свое бормотание.

Сел, отшвыривая видения и плащ, которым укрывался. Спина взмокла, под кожей поселилась дрожь, а в горле было сухо и горячо.

Историк, сидевший напротив, дернулся, испуганный моим движением, – из пластикового стакана в его руке выплеснулась на пол темная жидкость.

Парень затер лужу стопой. Он сидел, кутаясь в тонкое клетчатое одеяло, спиной к стене, лицом ко мне.

Царапина, которую ему на скуле оставил нож блондина, воспалилась. Он был юным, и уставшим. Круги синяков под темно-карими, почти черными глубоко посаженными глазами. Правый сильно косил внутрь – казалось, он смотрит сквозь меня.

На самом деле – на то, что за моей спиной.

Я оглянулся.

Прямо за мной – старая железная дверь на засове. Под дверью – блондин-Убийца, в одной руке – чашка, в другой – кукри.

– Открывай . – Поднимаясь, сказал Историк блондину. – Открывай. Я уйду.

– Не вопи. – Блондин тоже встал. – Всех разбудишь.

Убийца привел нас в свое убежище: гараж, превращенный наполовину в оранжерею – с кадками высоких остролистых растений – наполовину в склад, с многочисленными заколоченными ящиками. Похоже, что он тут еще и живет: сумки, сваленная на мешок одежда, маленький телевизор, раскладушка, батареи банок из-под кофе и консервов.

Гараж располагался среди лабиринта таких же гаражей, на окраине города. Пыль, бензин, растворители, железо. Хорошее место прятаться от тех, кто идет по запаху крови.

Нас здесь шестеро, включая меня. Двое моих студентов, девушки, еще один парень. Спальные мешки достались девушкам. Рассвет через час.

– Они нас найдут. – Подошел историк вплотную к блондину. – Найдут и сожрут. Понял? Отвали от двери. Пусть вас здесь… я ухожу, короче.

Голос его сорвался на хриплую дрожь. Сжатые в кулаки руки тоже дрожали.

– Нет. – Блондин. – Утром будет безопасно.

Он говорил уверенно. Так уверенно, что ясно: сам на это не надеется.

– Отойди от двери. – Прошептал историк.– Мне нужно выйти!

Ростом оба парня одинаковы, но блондин мощнее. С другой стороны, я видел как они дрались – Историк ему не проиграл.

– Выпусти меня отсюд…да! – Голос Историка сорвался, по бледному лицу пошли яркие пятна.

– Пусть идет. – Поднялся я. – Ты же видишь, ему нужно на воздух.

Блондин хмурился и не двигался.

Историк вдруг ткнул его кулаком в грудь.

Не вкладывая силу, но парень сложился, хватая воздух ртом. Историк вцепился двумя руками в ручку двери, лихорадочно дергая. Остановился. Сбросил засов.

Блондин, все еще не выпрямившись, оттолкнул парня от двери. Схватил упавший на пол нож-кукри, унесенный от вампиров.

– Не нужно. – Я встал у него на пути.

Историк повернул наконец ручку. Дернул дверь на себя. Еще раз на себя. Сообразил, что в другую сторону – и выскочил, впустив в убежище холодный ночной воздух. Дверь захлопнулась за ним с клацающим железным звуком. Девушка, завернувшая одолженной курткой голову, пробормотала во сне что-то и свернулась калачиком, оплетая себя руками и ногами еще плотнее.

– Он же сейчас вызовет копов! – Блондин.

Шагнул к двери – остановился, когда я вновь преградил ему путь:

– Как? В небо крикнет?

Убийца насупился:

– Этот козел все равно кого-то позовет.

– Никого он не позовет. И никуда не уйдет. – Я прислушался. – Он рядом.

Блондин мне не верил.

– Он не уйдет. – Повторил я. – Снаружи темно, он испуган. А ты кричишь и разбудишь девушек.

На слове “девушка” убийца выпрямился, резко оборачиваясь. Как будто пытаясь увидеть призрака за своей спиной.

Он был среднего роста. С крепкими плечами и шеей, с татуировкой сбоку шеи: свернувшийся восьмеркой дракон. Пышными пшеничными волосами, неровно срезанными чуть ниже ушей, в которых блестел десяток пуссетов. Широкими черными бровями, сросшимися над переносицей и жестким изгибом губ. На пару лет младше меня, но с ранними тонкими морщинами горечи у рта.

– Конрад. – Протянул я руку, пытаясь отвлечь его внимание от пустоты. Пустоты, в которой пока ничего не было, но если так внимательно вглядываться – появиться.

Прошло несколько секунд, прежде, чем парень, повернулся ко мне.

– Давид. – Крепкое, но дребезжащее от внутренней дрожи, рукопожатие. Крепкое и неполное. Половины большого пальца у него не было. Зато на обрубке блестел железный перстень.

– Тебе нужно успокоиться, Давид.

Неразборчивое слово в ответ.

Давид носил плотную старую кожанку. Под неё и спрятал нож, достав пачку сигарет из внутреннего кармана. Несколько раз щелкнул зажигалкой – слишком быстро, чтобы появилось пламя. К отсутствию половины пальца он, похоже, привык. Но руки у него тряслись и огонек то появлялся, то гас. Я усилил его, поддерживая мгновение, пока Давид прикуривал.

Огонек напомнил сон: в огне был демон, демон душил меня, пробираясь через рот к мозгу.

Давид затянулся. Выдохнул кашлянув. Обогнул меня – уже спокойно, и вышел на улицу. На этот раз я не мешал. Я вышел следом.

Давид курил, прислонившись к окрашенной красным стене гаража. Глядя вперед – там, на границе тьмы и света, на земле, спрятав лицо в коленях, сидел Историк. Он так и не вышел за светлый круг, созданный ближайшим фонарем.

– Это не твоя вина. – Сказал я. – Что ты убил ту девушку. Это её выбор.

Давид сухо засмеялся. Сплюнул на землю.

– Не заливай мне. Я ткнул её ножом.

– Нет. Нечто в ней выбрало. Она сама пошла вперед.

– Ты не понимаешь.

– Я видел. Что я не понимаю?

– Ты всё равно не поймешь.

Выдох, два облака уходят вверх. Синее – от сигареты Давида. Бледное белое – от моих губ. Холодный ноябрь, заморозки. Где-то далеко выла собака. Звезд не видно, зато над центром Каррау – розовое пятно собственного света, отраженное от туч.

Будь Каррау моим городом, он бы светился празднично, а не как больной в лихорадке.

– Я хотел выиграть. – Сознался шепотом Давид.

Выиграть. Выжить. Что же тут непонятного? Мы все хотим. Для этого приходится убивать.

Я прислонился плечом к гаражу, разворачиваясь к Давиду. Глядя на его профиль. На дрожащую руку, которой он подносил сигарету – держа между указательным и средним пальцем, поджимая обрубок большого к ладони. Легким серебром светилось эфирное продолжение пальца – еще не рассыпавшееся, значит, Давид потерял его недавно.

– Как вас захватили? – Спросил я. Хотя хотелось спросить “когда”. За сколько часов до моего приезда? Насколько всё подготовила Принц?

Давид пожал плечами. Выдохнул дым.

– Одна ченни устроила вечеринку. То ли экзамен сдала, то ли мужика турнула, что-то такое…

– Ченни?

Быстрый взгляд на меня:

– Девка. С какой ты луны?

– … а дальше?

– Ну. Вечеринка. Нормально было. … она мне дала, прежде, чем… – Вновь неуютное движение плеч.

– Ченни?

– Упыриха. Та, которая…

Которая подцепила его на вечеринке. И увела – к Принцу. Она держала его перед боем, обнимая за талию и за лицо, не позволяя ни говорить, ни кричать. Давид тоже вспомнил, вытер рукавом рот.

– Аманда. – Выплюнул он. – Её зовут Аманда. Как-то там. Аманда… не помню.

Взгляд на меня:

– Ты её знаешь? Она найдет меня?

Я покачал головой отрицательно. Потянулся пальцами вперед, показав на его куртку:

– Дай мне закурить? Нет, я не знаю. Я сегодня первый день в Каррау. Первую ночь.

Давид хмыкнул. Протянул мне пачку и зажигалку.

– Повезло тебе. Что они от тебя хотели?

– Того же.

– Оставь себе. – Когда я хотел вернуть пачку. Взгляд у парня был всё еще нездоровый, но острый – Давид мне не поверил.

– Она найдет меня. – Уверенно произнес Давид, глядя в землю. – И убьет. …А я мог выжить. Она обещала сделать своим птенцом. Если бы я не расклеился. Идиот, расклеился.

Парень выронил сигарету и сжал кулаки.

Я наступил на оранжевый огонек:

– Ничто бы в тебе не выжило. Смерть – это смерть. Даже если тело потом ходит.

– …типа, я труп...того?

– Нечто вроде.

Давид рассмеялся. Оборвал смех, медленным контролируемым вдохом и таким же выдохом.

Дверь гаража отворилась, выпуская кудрявую девушку. Её усеянное блестками платье разорвалось и испачкалось. Чужую куртку она держала в руках. Остановилась, ежась и привыкая к холоду . Бросила на нас равнодушный сонный взгляд, и прищурилась, рассматривая ночь.

– Как давно ты о них знаешь? – Спросил я у Давида. Отодвинулся от холодной стенки гаража.

– Упырях? Приходится. Когда работаешь на улице.

– Кем?

– Никем.

– Дурь продает. – Сказала девушка. Голос у нее оказался приятным: бархатным и низким, сочным. А вот лицо – блёклым и неинтересным. – А где ...тот… со взглядом таким?

Давид кивнул вперед, указывая на Историка, сжавшегося на границе круга.

Девушка прищурилась.

– Ну вы и мудаки… – Прежде чем бегом двинуться к парню. На носках, стараясь не ставить босую стопу на усыпанную острыми камнями дорогу.

Мудаки?

Я представил, как это выглядит, если смотреть её глазами. Жестокость, отпустить Историка – зная, что он не уйдет. Оставить сражаться со страхом, на границе света. И стыдом, быть может. Потому что вернуться – признать свою слабость.

Я не обязан ни с кем из них возиться. И всё же – жестокость. Рациональность всегда жестока.

Я хотел, чтобы он был моим учеником. Доверял мне. Настолько доверял, что позволил бы черпать из своей души. А сам отпустил его во тьму.

– Ты знаешь их? – Спросил я у Давида, кивнув на девушку, оборачивающую Историка курткой.

– Я знаю всё обо всех. Кроме тебя. Кто ты?

Давид спрятал руку под куртку. На этот раз – точно не за сигаретами.

– Ученый.

– И что ты изучаешь?

Нечто белое мелькнуло впереди, между гаражами и за спинами Историка и девушки. Светлая полупрозрачная тень, легкая как эфир.

– Смерть.

Ман был частью города, вплетен в его сеть, и потому почти незаметен. Я увидел его раньше, чем ощутил.

Белое и светящееся в абсолютной тьме между гаражами, сомкнутыми лабиринтом углов и стен. Я побежал вперед – к свету. Хотел крикнуть, чтобы дети уходили, но не знал их имен. И дыхание сорвалось раньше, чем я преодолел половину пути.

Белое сияние охватило Историка и девушку. Перешло на них, выпуская кровотечение внутреннего света – озаряя место. Из-за угла бесшумно выступила лошадь – ярче лампы накала, белоснежная. Всадник её сиял так же, пытаться разглядеть его – все равно, что выжигать сетчатку.

Они двигались как в воде. Лошадь медленно поднимала ногу. Медленно опускала. Всадник вскидывал копье, разворачивая на меня треугольное острие, пока я бежал.

Все равно не успею.

Я остановился резко и сел, прижимая ладони к земле. Город впился в руки острой галькой и случайным стеклом. Я пропустил через себя ощущение места – и выбросил наружу, временно расширившись на несколько метров. Присвоив даже воздух, попавший в защитный круг. Сфера послушно нарастала, живая и гибкая, прочная как околоплодный пузырь.

От жути, исходящей от мана, трещали волосы. Он приближался, пылая осознанием высокой цели. Для меня он такая же верная смерть, как деревянное копье или железная пуля. Во рту стало сухо и горько. Земля пульсировала под ладонью, пытаясь вывернуться, сбросить меня.

Историк и девушка светились, отдавая жизненную силу ману. Её у них было много, и страж города делался еще ярче. Давид остался у двери гаража.

Круг охватил только меня. Всех не спасешь. Это правильное решение: защищать себя в первую очередь.

Но если бы не я, они были бы в безопасности. С самого начала. И сейчас, если бы я ушел, а не устраивал себе отдых. Ман призван заклинанием. Заклинанием того, с кем мой бой не закончен.

Сильный старик.

Преодолевая тошноту – ощущение, что я принимаю неверное решение – и перешагивая сопротивление места, я толкнул границу круга вперед. Раздвигая защищенное пространство – растягивая. Больше и больше. Пытаясь удержать плотность периметра – но теряя его. Он слишком велик. Я раздувал круг – раздувал себя. Соприкасался с углами гаражей – ленивых старых улиток, медленно ползущих сквозь время к неизбежному уничтожению, пропитывал собой сухой ночной воздух, полный электричества и влаги. Становился пространством – присваивая себе пространство города, в который меня не приглашали.

Круг раздулся, захватив двух человек – сияние их кровотечений погасло, ман больше не мог его жрать – они мои. Девушка ощущалась обычно: перепуганный беззащитный ребенок. Историк был как орех, под каменной оболочкой которого притаилась странно сдвоенная сила, а Давид, оставшийся за моей спиной, еще страннее – как нечто старое, неуместное, гибко-ускользающее... переходное?

Круг истончался и пульсировал, норовя схлопнуться. В попытке его удержать у меня ныли зубы, и болел мозг.

Давид, вместо того чтобы скрыться в безопасности гаража, подбежал ко мне. Схватил за плечи, пытаясь оторвать мои руки от земли, разомкнув шаткий контакт.

Я зарычал – и он отшатнулся, едва не выскочив за тонкую границу.

– Стой! – Выдохнул я. – Стой… возьми… этих. В укрытие. Быстро.

Всадник остановился у дрожащего края сферы. Лошадь поднимала и опускала ноги, перешагивая на месте. Пытаясь войти в преграду, как в воду и проталкивая её сияющей грудью.

В свете мана сверкнул нож – Давид достал кукри, принимая низкую стойку. Почему-то лицом в другую от всадника сторону.

Я бросил туда быстрый взгляд.

Белое сияние приближалось с той стороны тоже. Шаг за шагом, как в марше, из-за гаражей выступил еще один ман: белоснежный всадник на сияющей лошади, с черными провалами в ослепительной белизне – там, где должны быть глаза. Так же медленно поднял на плечо копье.

И еще один – с другой стороны.

И еще один.

Они стекались отовсюду. Трое. Четверо. Семеро.

Давид сглотнул, а потом выругался.

Мой круг был слаб, но я держал его. Выворачивал наружу Тень – но она захватывала больше, чем давала. Как всегда. Накатило такое головокружение, что я бы упал, если бы уже не стоял на коленях.

Линии города прогнулись, отвечая на силу моего круга – и ударили по нему оттянутой тетивой. Сорвав напрочь. Я закричал, когда граница лопнула – лишая меня влитой в нее силы. Словно лопнувшая артерия, и из нее хлещет, хлещет, хлещет, пока не заткнуть пальцем.

Город, присосавшись, тянул силу через вжатые в его землю ладони. Я оттолкнулся, но не смог встать.

Больше не сдерживаемые барьером, маны рванули к нам.

Давид схватил меня подмышки и дернул вверх. Он пытался удержать меня, когда копье ближайшего всадника врезалось в его грудь. Прозрачное, сияющее, с пылинками, что бились в нем, – как в солнечным луче, из которого выпили тепло.

Давид, с копьем-лучем в груди, отбил кукри занесенный над головой меч. Звон стали о сталь – и сорванный нож улетел в сторону. Я отскочил, сбросив потяжелевшую руку парня, чтобы он не увлек меня с собой.

Давид упал на голодную землю. Она всегда принимает смертных – ибо они из нее вышли. Из глины, мотков волос, из влаги и тьмы. Меня накрыл холодный электрический поток: смерть-жизнь, отпущенная из тела, как взрывная волна ядерной бомбы. Такая же мощная. Энергия закручивалась, разделяясь: что-то вверх, что-то вниз.

Лошадь мана распахнула черный рот в беззвучном крике. Попятилась, отступая от вихря смерти и топчась по телу Давида, и не оставляя на нем ран.

Я отшатнулся тоже. Электричество пронизало каждый нерв в теле, отбросило слабость и головокружение, и даже Тень на пару секунд оторвалась от меня.

Впитать это. Выпить. Стать больше, стать сильнее. Неважно, что убил его не я – я могу впитать его жизнь и силу. Он был силен, этот парень с татуировкой и отрубленным пальцем. Я смогу поставить второй барьер – и защитить оставшихся детей. Защитить себя. Мне больше не нужно будет приглашение города. Я выпью его жизнь – и стану здесь своим, как будто был рожден в Каррау.

Но при этом уничтожу полностью того, кто не зная меня, не будучи ничего мне должен, раненным, вернулся за мной среди ночи.

Я схватил эссенцию, движущуюся положенным всем смертным путем – туда, где её сожрут хищники, чья роль в этом и состоит: выпить, упростить, испражниться. Выплюнуть твердые осколки. Оставить энергию себе, а материю вернуть в экосферу.

Я держал гибкую, сильную, извивающуюся как угорь, сердцевину Давида. Который сегодня впервые убил. Избежал смерти. А затем умер. Она жгла руки и жгла лицо. Пока я не позвал его по имени.

– Давид. – Шепот, ибо горло мое сухо. – Давид, ПРОСНИСЬ!

Вливая в него немного своей силы – а остальное он потянул сам. Заворачиваясь в нее, как в саван, удерживая ею ткань личности – и тень. Я раскрыл руки, с напряжением выдыхая – в него. Отпуская парня – отрывая от себя.

Лошадь ближайшего мана попятилась. Вторая – встала на дыбы, отбросив алую тень.

Давид был в доспехах.

Его тонкое тело носило нагрудник и пластины на бедрах и походило на то, что лежало на земле, как старший брат на младшего. Острее и жестче черты лица. Плечи непропорционально широки. Светлые волосы длиннее и торчат в разные стороны, словно моток проволоки.

Давид закричал – я не слышал звука – но он кричал, разворачиваясь к ближайшему ману, и замахиваясь коротким гладиаторским мечом.

Всадник дернул лошадь назад – но не успел. Давид всадил нож ему в бедро и провернул. Глаза Давида сверкали. Собственный свет их, заглушающий сияние мана. Схватив всадника за раненую ногу, Давид дернул его вниз, и, сбросив на землю, перерезал горло. Лошадь вскинулась. Давид мимоходом рубанул её мечом по шее и атаковал второго мана.

Я подобрал кукри с земли – рядом с неподвижной рукой Давида-тела, и встретил им зубы лошади. Ее зубы щелкнули у моего плеча – пока третий всадник обрушивал мне на голову край щита. Призрачное железо прошло сбоку, не коснувшись, но обдав жаром. Копыта мелькнули рядом с лицом.

Тяжесть и белизна. Тварь подмяла меня под себя, пытаясь раздавить, парализуя. Не настоящим весом – но другим, не менее невыносимым.

Сейчас крик Давида я услышал – боевой клич, от которого холодели кости. Секунда – и тяжелая белизна исчезла. Лошадь билась на земле рядом, фонтанируя сияющей кровью и едва не задевая меня ногами. Всадник попытался достать тяжелым мечом Давида – два взмаха мимо, – пока не упал с лезвием в груди. Меч Давида пробил его доспехи насквозь – но остался в них.

Давид, разворачиваясь, выдернул копье-луч, застрявшее в его неподвижном теле. Метнул в четвертого мана.

Четыре.

Но было семь.

И все же – четыре. Все на земле, распадаются влажными белыми сгустками. Сгустки разделялись на тяжелое – оно уходило, впитывалось в камни. И легкое – серебристые нити, тянущиеся вверх, в небо.

Трое из семи манов бежали.

Давид остановился, тяжело дыша. Открыл ладонь, с удивлением на нее глядя. Провел пальцами по волосам. Он остался единственным светом, фонарь рядом с гаражом погас.

И этот свет тоже таял.

Серебряное сияние его глаз тускнело.

С нескрываемым, чувственным почти, удовольствием, Давид встал ногами на лужу, в которую превратился ближайший всадник. Разбросал ее босыми стопами, растоптал. Захохотал беззвучно. Расстегнул железный доспех, собираясь помочиться на останки враги. Замер. Вновь посмотрел на свои руки.

Он не делался прозрачным. Он разматывался. На этот раз на три составных, а не две: в землю, в небо, и одолженное – в меня. Азарт боя ушел, его убийца мертв, ничто больше Давида не держало.

– Эй! – Я прыгнул на него, замахиваясь кукри.

Давид отшвырнул мою руку, двинул кулаком в грудь – отбрасывая меня назад. Пытаясь отбросить.

Я успел вцепиться в его в пояс. Двинул ногой в живот – но попал по бедрам, он успел развернуться. Колено онемело от удара по железу.

Давид отодрал меня от себя, прежде чем я успел что-то сделать. Вырвал из моих пальцев кукри и, завалив на землю, придавив коленом, занес нож – перерезать горло.

В его глазах вновь серебристым светом сияла осмысленность существования. Драться и убивать – вот для чего он жил.

Он схватил меня за волосы, чтобы открыть шею. Я захлестнул кисть этой руки цепочкой, сорванной со своего запястья. Замок тонкой серебряной нити лопнул и отлетел в сторону, звенья голодной змеей обвились вокруг кисти Давида.

Давид дернулся. Попытался освободиться. Ударил не глядя и попал в землю. Я развернулся, сбивая его, подминая теперь под себя. Набрасывая еще пару витков цепочки поверх железных наручей.

Он сопротивлялся отбиваясь. Но расстояние было – всего два шага. Два шага от остывающего на земле тела.

Давид как будто забыл, что умеет сражаться. Что в его руке все еще нож. Он лягался беспорядочно. И лицо, светлое прежде от восторга боя, исказилось от ужаса.

– Связываю тебя. – Шепнул я, свалив его рядом с телом, и вложив конец цепочки в руку мертвеца.

Ничего не происходило.

Долгий миг. На лице Давида застыл ужас. Глаза сверкали. Я добавил еще: силы, тени, долгов. Что-то… щелкнуло. Как две части пазла, сходящиеся вместе.

Давид вдохнул – закричал.

Хриплый задыхающийся крик.

Тот Давид, который лежал на земле мертвым. Который был младше, и у которого не хватало части пальца. Дух пропал… точнее – скрылся. Как улитка, в раковину. Слишком маленькую для него теперь.

Парень зашелся вторым криком, чище и громче. Повернулся, вставая на четвереньки – пытаясь размотать и выбросить серебро. Я не позволил, схватив за руку и сжав пальцы в кулак.

Давид дышал хрипло и страшно. Крики сменились рыданиями.

Плач – это хорошо. Прочищает легкие.

Сколько времени прошло? Минута? Полторы? Плохо для тела, но не критично. Что касается головы – посмотрим. Я сел рядом и завязал цепочку узлом – вместо сломанного замка, и сплавил звенья, позволив им вновь стать единым целым.

– Не потеряй.

Не знаю, слышал ли он.

Белые останки манов почти испарились.

Историк и девушка стояли, держась друг за друга, и смотрели широко распахнутыми глазами.

Где-то рядом включилась, начав завывать, как раненый зверь, сигнализация. Затем еще одна. И еще. Целый концерт.

И только я подумал, что нужно уходить отсюда, пока не появилась полиция:

– Стоять на месте! …Стоять на месте, я сказал! …Какого черта здесь происходит?!

Их было много. Их привел город. Лейкоциты, пожирающее всё внешнее, и всё мешающее. В бронежилетах, в смешных очках ночного видения, они окружили и направили на нас оружие, вряд ли зная, зачем вообще сюда примчались, и что их собрало.

Давид встал на колени и поднял руки. Его лицо блестело от слез. Парень огляделся медленно, пересчитывая полицейских, и выдохнул ругательство. На языке, которого я не знал.

Глава 3.1 Сломанная Справедливость

В полицейском участке я подобен крошке стекла, которую занесло в лимфатический узел. Окружающие чувствуют колючее раздражение, грозящее инфекцией, но, связанные наложенными на себя правилами, не могут избавиться от меня.

Приемная в участке – проходное помещение с единственным окном на всю стену и тремя дверными проемами без дверей. За стеклом – решетки, на подоконнике – пепельницы. У стены ряд старых, затянутых винилом кресел.

Я прислонился к подоконнику боком, чтобы видеть оба мира: снаружи и в коридорах. Рассвет приближался – насыщенная лиловая полоска в разрыве серо-синих облаков. Люди в помещении, несмотря на ранний час, энергично расхаживали и озадаченно хмурились. В дальнем конце коридора, у кофе-машины три офицера в одинаковых немарких формах о чем-то спорили.

Минутная стрелка настенных часов сдвинулась еще на одно деление, облака разошлись второй прорехой – оранжевой, как огонь. Я лишний в этом городе. Он пытается меня выплюнуть – желательно по частям.

Мои документы, в том числе приглашение, забрали – пока университет не подтвердит, что действительно ждут меня. Оставалось дождаться, когда откроется ректорат и секретарь поднимет трубку – заверить, что да, я – это я, и университет меня нанял. Странное чувство, когда ни один человек в целом городе не знает кто ты. Не то растерянность, не то свобода.

Мне и студентам, грозило максимум – «общественные беспорядки» из-за сработавших каскадно сигнализаций. У Давида были приводы, а на каждом горшке с марихуаной и кактусами его отпечатки. Полиция – это его проблемы и его выбор. В чужой выбор не вмешиваются.

Но, уходя от Принца, он убил двоих вампиров. В человеческом полицейском участке правительница немертвых найдет его – и выпотрошит.

Хуже, чем выпотрошил я.

Давид спас мне жизнь, пусть и не намеренно закрыв от того копья. Я вернул его, осознавая, что делаю и зачем. Долг должен был закрыться. Должен был. Но Тень не стала тоньше или светлее.

Зря я ее получил, я не удержу. И обрушу все ужасы, таящиеся в ее недрах, на Каррау.

Нет, нельзя так думать, это уже – сдаваться, уже подвести.

В дневнике Блая чистыми остались лишь три листа. Под последней записью я написал о Давиде, о своем долге ему – и о том, что не знаю, как этот долг вернуть, прежде, чем Тень переполнится.

Сплющенный край солнечного диска выкатился из-за горизонта. Малиново-оранжевый, спелый, как отравленное яблоко – жесткий, как мяч, запущенный в голову.

Я задохнулся, цепляясь пальцами за край подоконника. Колени подогнулись. В глазах – десяток мечущихся оранжевых солнц. Моя Тень – перебитая артерия, сквозь которую хлещет сила. Мерцание на границе зрения серебристое и неровное, как сплошные помехи – зерна дхармы, дрожащие в пространстве и образующие его. Контуры Тени прорезались на полу участка и подались вверх. Чернота в ее внутренностях клубилась и заворачивалась сама в себя.

Солнце суммировало мои долги за прошедший день. И их оказалось больше, чем я ожидал. Сил моих – меньше. С волной тошноты и головокружение упало артериальное давление. Я сам сейчас упаду.

Упаду в тень, которая, предчувствуя добычу, подалась ближе к моим ступням. Расползлась стеклянным черным озером, жадно облизывающим обувь. Ждущая. Голодная. Упаду, и это будет конец. Ей нужно лишь дождаться мига, когда я потрачу больше силы, чем приобрету, когда мой резерв иссякнет. Нет уже никакого резерва.

Пальцы скользнули по краю подоконника, я начал заваливаться на бок, подхваченный вращением мира и десятью огненными солнцами, приветствующими мой конец.

– Эй-эй-эй! – Жесткие руки подхватили меня, не давая упасть. Женщина, которую я видел лишь как темное пятно, пахла плохим стиральным порошком и булочками, и удерживала меня, оставляя синяки, но спасая мне жизнь. – Ты что?

– Я в порядке… сейчас буду. – Невнятно произнес я. Язык слушался так же плохо, как и ноги.

Тень тянулась вверх, выбрасывая протуберанцы-руки и пытаясь выцарапать себя в реальность. Крошечными пальцами c тонкими загнутыми словно кошачьи, когтями, Тень царапала воздух. Руки ее не дотягивались до меня – и опадали вниз.

Женщина опасности не видела. Она помогла пройти мне два медленных долгих шага – к креслу, в которое я смог уже сесть, а не упасть. Количество солнц, празднующих мою скорую смерть, сократилось вдвое.

Женщина опустилась передо мной на корточки. Спросила что-то. Но я не расслышал ни слова. В ушах шумело, на границе зрения мерцало. Я дошел до последнего предела истощения – прана вытекала уже не из резервуаров, а из каналов. Первые стадии смерти.

Тень потянулась к женщине, предлагая всё сделать быстро и легко: вот у нее артерия с тонким просветом, мы можем… Женщина носила черную форму дежурного полицейского, и была немолода. Лет шестьдесят – шестьдесят пять. Возраст, до которого я никогда не доживу. Расплывчатая материнская фигура, темное морщинистое обеспокоенное лицо. Она отвернулась, окликая кого-то по имени – но человек не отреагировал.

Люди чувствую опасность лучше, чем думают. Приемная сейчас, когда моя тень тянула силы из меня как водопроводный сток, опустела. Подошла только эта полицейская. Может быть, у нее глухая интуиция. Или особенно развито чувство долга.

– Я в порядке. – Повторил я еще раз. – Это давление упало. Не нужно… не беспокойтесь.

– Точно не звать врача?

– Да, точно. Спасибо. – Я представил, как она уходит – вкладывая в образ немного утекающей силы. Чем она дальше – тем меньше искушения отдать её Тени. Меня это все равно не спасет.

– Может, кофе?

– Да. То, что нужно. Сейчас… – Я нырнул в карман за мелочью, но запутался. Рукава мешали, пальцы мешали.

– Здесь бесплатный. – Она поднялась, сжав на миг крепкие ладони на моих коленях. – Сиди. Сейчас принесу. С сахаром?

Я откинулся на спинку кресла. Головокружение отступало – зато появился озноб. Женщина широкими шагами прошла через приемную. Крикнула вновь кого-то – и опять её не услышали. Направилась через коридор к кофе-машине.

Конечно, та заела. Город не станет бесплатно снабжать меня кофе с сахаром. Полицейская постояла у автомата. Дернула его несколько раз. Виновато оглянулась в мою сторону – и ушла.

Я закрыл глаза.

Собирая мысли – нить за нитью. Собирая остатки силы – капля за каплей.

Вот и ответ: я ждал знак – помочь Давиду или оставить всё как есть. Мне помогли, когда я не просил. Хотя кофе я вряд ли дождусь. Нужно закрыть долг перед Давидом – сейчас это единственный исток, который я могу блокировать.

Я растер ладони, ускоряя бег крови. Ладонями растер лицо – от крыльев носа к глазам. Концентрируясь на координации, достал из сумки, все еще мешающей под пальто, набор карт.

Моя колода ручной работы. Старшие арканы – как у Райдера-Уайта, а эскизы малых – результаты личных исследований. Понадобилось больше года, чтобы их увидеть – и еще столько же, чтобы понять. Нарисованы не на бумаге, а на тонких срезах дерева. Размер – под мою немаленькую ладонь.

Их приятно держать в руках. Я поднес к лицу и вдохнул запах – землисто-деревянный, старый.

Глядя в одну точку перед собой – на стену, а не в тень, я перетасовывал карты. Мелкая моторика, привычные движения. Успокаивающее прикосновение гладкого – родного – дерева. Быстрее. Ровный темп. Синхронизируя дыхание и то, как смешиваю карты – пока это не стало единым процессом. Входя в легкий транс.

Первая карта – представив Давида таким, каким я видел его в последний раз: уходящим по коридору. Руки за спиной, плечи ссутулены, взгляд блуждающий и странный. Словно он не понимает, где находится, но готов вцепиться в глотку любому, кто даст повод.

Семь мечей. Хитрый человек войны и ума. Он – все еще он, а не занявший его тело демон. Хорошо.

Протягивая через образ Давида и центр карты зеленую яркую нить – вперед. Туда, куда держит путь будущее. Двигаясь по ней – пока руки не споткнулись.

Вторая карта – всадник с черепом вместо головы, на коне, в чьих ребрах живут черви.

Так было: ман – всадник, несущий смерть. Смерть, пришедшая за ним. Однако, я смотрю будущее, а не прошлое… Давид умрет. И очень скоро. Оставив мой долг открытым.

Я положил Смерть отдельно и достал еще одну карту. Может быть, случайно. Может быть, случайностей не бывает.

Подвешенный за ногу человек свисал на Т-образном кресте. Лицо его выражало блаженство, член эрегирован, а из рассеченной шеи в подставленную деревянную чашу стекает кровь.

Повешенный был жертвой. Но – жертвой добровольной. Нет, нехорошо включать такое, когда рядом вампиры… и все же лучшей карты для Давида не было.

Я сложил карту на карту: хитреца семерки мечей и человека, отдавшего себя неизвестному. Представил, как линия жизни Давида проходит через плоскости рисунков, теряясь в обоих направлениях: прошлом и будущем.

Слабое будет колдовство. Сил у меня мало. Привязок нет. Нет, одна есть. Я достал сигареты, одолженные Давидом, и положил сверху на карты.

Тень смеялась на полу, зная, что не сработает. Пустое воображение.

Аркан Правосудия один из моих любимых. Второй после Звезды. На ней – женщина, одетая в алое платье, закрытое доспехом, и белый плащ, невесомо лежащий на плечах. В одной её руке меч острием вверх, в другой – меч острием вниз. Символы атаки и защиты. Ей не нужны весы – она сама весы. Перо скользит в воздухе – вот-вот коснется лезвия поднятого меча. Её лицо выражает беспристрастную любовь, а за спиной – тонкие перистые облака, формирующие древние знаки. Это Правосудие высшее, а не смешное земное. И все же – самый подходящий аркан.

Карту было жаль.

Весь набор было жаль. Это его испортит.

Пришлось опираться на подлокотник, чтобы встать. Головокружение вновь нахлынуло – но меньше. Я выждал, пока оно прекратится – прежде, чем шагнуть в центр комнаты.

Эффект от реакции Тени на рассвет уже прошел – люди в приемную заглядывали, пересекали ее, правда, очень быстро, и не обращая на меня внимание.

Я выдохнул. Попросил прощения у колоды. И, стоя в центре дома Правосудия, разломал карту. Трещина разделила прекрасноликую женщину на две части – прокладывая черную преграду между разумом и движением, а затем дерево издало болезненно «крак», и у меня в руках остались две половинки. Я отпустил приказ.

Ничего не происходило.

Город выдерживал. Он огромный и инерционный, одно-единственное соответствие – слишком мало, чтобы изменять. Но мне нужен не весь город, а лишь этот конкретный полицейский участок. Мое желание было выпущено на волю, и теперь я усиливал его, становясь первым деятелем хаоса.

Двигаясь медленно, как если бы воздух стал жидким и тек навстречу, я добрался до угла, где сидела плакавшая женщина – она ушла давно. Уронил половину карты за спинку кресла. Сел в кресло передыхая. Пока сидел, достал ручку, и написал на подлокотнике ругательство.

Поднялся и так же медленно прошел в противоположный угол. Разломал карту еще на две части – на этот раз получилось быстрее и без магии – просто акт разрушения, внезапно озаривший меня злой дикой радостью. Одну половинку я спрятал под ближайшую пепельницу на подоконнике, другую – под дальнюю. Раскрошил сигареты Давида и швырнул на пол.

Бубнивший в коридоре разговор перешел на крик: кто-то спрашивал, кто-то на повышенных тонах отвечал.

Содержимое двух оставшихся пепельниц я высыпал на белый подоконник и пальцем начертил в мусоре знак хаоса.

Город пытался поглотить мое влияние, выровнять ситуацию. В спор вмешался громкий, но успокаивающий голос. В коридоре образовалась толпа из спешно входящих и выходящих. Но я уже посеял хаос – хаос это зверь, которого можно отпустить, но нельзя посадить на цепь. Пока он не наестся и не уснет.

Не отрывая взгляд от коридора, где возникла потасовка, я стянул пальто, и, вывернув, надел его изнаночной стороной вверх.

Двое мужчин вцепились друг в друга, пытаясь повалить на пол. Толкая один другого на стены коридора. На кофе-машину, которая звякнула и вдруг перевернулась.

Вопли – оба отскочили от автомата, из которого во все стороны брызнуло кипятком. Секундная остановка. Тот из двоих, что был ниже, вскочил на ребро поверженного автомата и, используя возвышение, прыгнул на второго. Молотя кулаком по голове одной рукой, а другой вцепившись в его одежду. Щуплый полицейский бросился их разнимать – и его отшвырнули в сторону, даже не обратив внимания.

Входная дверь отворилась – в коридор с улицы шагнула девушка. Тут же отшатнулась – но сзади кто-то шел. Он толкнул ее вперед, на дерущихся.

Девушка увернулась – избегая потасовки, и прижалась спиной к стене. Застыла, прижимая к груди пластиковую сумку-папку. Круглые глаза за круглыми стеклами очки. Колени, которые начали подгибаться.

Пройти мимо сцепившихся мужчин было несложно – но она оцепенела.

Что ж, вот способ отдать еще один крохотный долг.

Я, стараясь не становиться в пространство, занятое, Тенью и касаясь на всякий случай рукой стены – голова кружилась, вышел в коридор, и, обогнув двоих, борющихся на развалинах автомата для кофе, подхватил девушку под локоть. Три шага она упиралась. Три шага бежала, спотыкаясь на высоких каблуках. Раз дернулась всем телом, когда один из мужчин впечатал другому кулак в нос, выкрикивая оскорбления.

Из коридора, в приемную, где я провел столько времени, в еще один коридор. Девушка оглядывалась назад, словно боялась преследования. Через одежду прощупывался её пульс – быстрый и мелкий.

Я отпустил – и она отшатнулась, прижимая сумку к себе – собираясь на этот раз обороняться, кажется, от меня.

– Они… они там… – Выдохнула она. – Какое варварство!

Она была высокой и сутулилась, как делают те, кто стесняется своего роста. Но носила каблуки, добавлявшие ей десяток сантиметров. Ноги от этого выигрывали… красивые ноги. Много длинных красивых ног, затянутых в тонкие блестящие колготки, и скрытых юбкой чуть выше аккуратных коленей. Блузка, короткий алый пиджак, скрадывающий грудь, и подчеркивающий печальный изгиб плеч. Белые волосы, свернутые узлом на затылке, минимум косметики, огромные зеленые глаза за круглыми толстыми диоптриями.

Девушка меня тоже рассматривала – и хмурила маленький нос. Легкое брезгливое выражение – как если бы от меня воняло.

Я снял пальто, вывернул и надел правильно.

– Вы – Конрад Анатолиса? Я Рина. – Секундное колебание, прежде чем протянуть мне руку. – Ассистент профессора Иррагина.

– Кого? – Руку я пожал. Осторожно.

Она вновь нахмурилась. На этот раз бровями:

– Профессора ректора Иррагина. Нам позвонили насчет вас, и это… – Она вздохнула.

– Достаточно было подтвердить по телефону. – А не заставлять меня ждать так долго. – Пойдемте?

Я повел её к столу дежурного – подтвердить что да, университет меня нанял и ждет, чтобы я смог забрать документы и наконец-то уйти отсюда.

Дежурный сидел в очередном холле со сквозными коридорами. Я даже решил, что смотрю на ту же потасовку – но это были другие люди, и двое из них – в форме. Они пытались удержать вырывающегося изо всех сил третьего.

Дежурный – молодой мужчина с тяжелыми мешками под глазами, сунул Рине бумаги на подпись, а мне – пакет с паспортом и дипломами, он смотрел он на дерущихся, а не на нас.

– На фото вы моложе… – Зависла девушка над полем подписи. Взгляд на меня. Взгляд на бумаги. Неуверенно: – Вы же моложе?

– Это всё знания. Много знаний. Вы подписываете? Я хочу уйти.

Завитки изысканной длинной подписи она вырисовывала едва ли не полчаса.

– Вы ведь в курсе, что у вас сегодня нулевой урок? – Произнесла девушка. – У нас старое уважаемое учреждение, и расписание не нарушалось уже…

Дежурный вызвал по рации помощь – и сам пошел помогать удержать того, кого двое никак не могли свалить на пол.

Соседняя дверь распахнулась, и из нее хлынул человеческий поток. Бегущий, кричащий, проскальзывающий на полу, пытающийся вырваться и ударить приливной волной. Он заблокировал выход – в узком коридоре началась давка.

– Что вы здесь делаете, вы же должны…? – Появилась откуда-то сбоку женщина-полицейская, которая не дала мне упасть в Тень и накормить Тень. Она держала одной рукой рацию, а другой кофейник.

Она действительно ходила за кофе. Для меня.

Выстрел прозвучал глухо, словно кто-то неудачно хлопнул в ладони.

Кофейник в руке старой полицейской лопнул, брызнув жидкостью мне и Рине на обувь. За ее спиной темные брызги выплеснулись на окрашенную белым стену.

Прошел долгий миг, прежде чем я понял, что на стене – это не кофе. Еще миг – и меня обдало знакомой волной боли-электричества, прошедшей рядом смерти.

Женщина медленно подогнула колени и легла на пол.

Я схватил Рину за руку и потянул в противоположную от человеческой толпы сторону. Прочь от криков, воплей «Стоять!» и «Прекратить!», и беспорядочных, как осенние листья, выстрелов.

Глава 3.2 Не совсем та работа

В кабинете ректора витал дух секса.

В буквальном смысле.

Вытянутое серо-синее существо, очертаниями как распухшее женское тело, только без головы и с красно-розовой бахромой языков в районе гениталий. Ларва дрейфовала в потоках несбалансированной энергии, от окна к двери, от двери к столу, вращалась в медленном тошнотворном вальсе, и отплывала на "хозяйское" место у начальственного кресла. Раскормленная и все равно голодная.

Ректор, когда я вошел, из-за заваленного бумагами и безделушками стола не встал, и руки не подал. Смотрел на меня прозрачным ровным взглядом – в котором одновременно усталость, брезгливость и абсолютное чувство превосходства. Как будто я ничтожество, посмевшее в его присутствии дышать. А он как раз решает, раздавить меня сразу, или после пары минут наблюдений.

Гадкий взгляд. Сам же мужчина не представлял ничего особенного: среднего роста, лет шестидесяти, одно плечо выше другого, тонкие до прозрачности волосы зачесаны на бок, прикрывая лысину. Его кабинет был самым большим кабинетом из всех, что я видел в своей жизни, но и самым тесным: шкафы с книгами – не рабочими растрепанными, а с ровными новыми корешками – декорации, а не друзья. Сувениры, плакаты, картины, наоборот, такие, будто их постоянно терли, пытаясь извлечь из них как джинна из лампы, воспоминания. Они занимали всё то место, что осталось свободным от книг и от духа.

Ларва выпустила протуберанец в мою сторону – я отшагнул. Невесомая нить зависла в воздухе. Затем медленно опустилась на пол, тая и скатываясь в залежи пыли по углам.

– Нужна ваша подпись. – Повторил я, потому что ректор ни на приветствие, ни на первое упоминание документов – после почти минуты молчания, не ответил. Я положил приглашение Иррагину на стол – прямо под руку. На приглашении, которое в полной мере официальным документом не было, ровный столбик подписей всех двенадцати попечителей университета. Для того чтобы получить эту должность не хватало официального утверждения Иррагина.

– Вы понимаете, – медленный голос, как будто ректору каждую секунду оплачивают отдельно, – что вас не увольняют только потому, что официально еще не зачислили в штат.

Я отступил на шаг – от хозяина кабинета и от очередной попытки ларвы меня коснуться. Скрестил на груди руки – тварь скользнула мне за спину, по позвоночнику словно наждаком погладили.

Если ректор сейчас скажет, что ночное происшествие стоило мне работы – выхода не останется, только покинуть город. Вообще выхода не останется, потому что наличных у меня – всего на три дня. Неважно, где я буду ночевать: на улице или в отеле. Без подтвержденного приглашения, я – легкая и вкусная добыча.

Ректор таращился на меня прозрачным взглядом и выдерживал паузу. Тот, кто обладает властью, пугает. Особенно если смотрит так, будто сейчас сожрет.

Ларва поднялась к потолку и зависла над ректором. Содрогнулась студенистым телом, предчувствуя обед: волну моего страха, или может быть агрессии. Любые эмоции. Такая здоровая тварь способна питаться почти чем угодно, необязательно похотью.

Я проговорил мысленно все возражения, которые хотелось швырнуть Иррагину в лицо, и кивнул:

– Да, конечно. Вы меня выставите. Если я дам повод.

Иррагин провел пальцами по папке с моим делом и взял первый лист. Щурясь, но, кажется не читая.

– Ваша задача, – проскрипел он, – прочесть курс по книге. Всё. Никаких хождений за студентами по ночным барам. Никаких личных контактов. Это вредит репутации университета. Вы понимаете?

Я кивнул.

– …Как там она называлась?

Как будто название книги может быть в бумагах. Как будто Иррагин впервые услышал обо мне этим утром. И как будто это был не бестселлер, и не из-за него приглашал университет. Я немного потасовал вероятности, конечно, чтобы привлечь внимание, но из всех городов откликнулся только Каррау.

Казалось, что всё так удачно складывается: в университете для меня есть должность, Принцу нужен маг.

Ларва заплыла Иррагину за спину. Деформировалась, вытягивая два фиолетовых отростка вперед, обнимая ими его за плечи и пробив серо-дряхлые остатки ауры. Жгуты потянулись сквозь Иррагина ко мне – два жадных образа рук, с языками-пальцами и вульвами-ладонями. Чтобы подавить тошноту, я сконцентрировался на дыхании.

Иррагин смерил меня презрительным взглядом, снизу вверх. Послюнявил палец и перевернул подряд три страницы документов.

– «Вторая Эволюция», – Я шагнул в сторону, отходя в последний момент от отростков ларвы и избегая прикосновения. – Критика идей Файерабенда и новая модель развития научно-технической мысли. С акцентом на греческое "техно" в данном случае.

– Да. Мда. – Очень скептичное «мда». – Вы ведь не единственный автор монографии?

– Нет.

– И какое право вы имеете право выступать от лица своих... мгмх... соавторов? – Буравя меня светлым взглядом. – Что, если они не разделят того мнения которое вы выскажете, а вы что-нибудь выскажете обязательно, и, работая здесь, втянете университет в очередную пустопорожнюю дискуссию… Которая опять выльется в судебные разбирательства. Вы понимаете?

На этот раз – только то, что ларва уже повредила мозг ректора.

– Вот, например, – ткнул он пальцем в стол, – ваш первый соавтор. Профессор Аннауту Испанский… это фамилия – Испанский? – Что он думает по поводу того, что это именно вы, а не он, представляете общую работу в нашем ...университете?

Ректор произнес имя учителя как ругательство. Ларва обернула Иррагина дымным розово-фиолетовым облаком.

– Это фамилия. Он ничего не думает.

Ректор жал пальцем в столешницу – как будто в невидимую кнопку.

– Ну? – Наклонился он вперед.

– Он ничего не думает. Он мертв.

Иррагин моргнул. Медленно отодвинулся.

Люди обычно бормочут что-то про то, как им жаль – хотя не жаль. Мне самому почти не жаль. Или спрашивают подробности, пытаясь выдать искусственное любопытство за искусственное сочувствие. Иррагин молчал.

Он боялся смерти. Боялся думать о ней. Боялся видеть её.

Во главе университета надувная кукла.

– А третий соавтор? – Наконец спросил он.

– Блай Радрик. Они были вместе. Несчастный случай.

– А. – Ректор плюхнулся в кресло, откидываясь назад. Сдержанно-удовлетворенный.

Ларва отлепилась от него и опять поднялась к потолку.

– Если мы вас возьмем – то как временного сотрудника. – Продолжил ректор. – Но правила одинаковы. Вы обязаны публиковать по две статьи ежемесячно. Если они будут… хорошего качества… наша комиссия подыщет вам грант. И, конечно, контракт будет продлен. Вы собираетесь продолжать работать над… эволюцией технологии?

Вот он, пряник. Найдем вам грант, возьмем вас на длительный контракт. Если вы напишете вторую книгу – даже если она будет повторять первую слово в слово – всё написанное во время работы в университете считается собственностью университета.

Ни о каких статьях речи не было прежде, но я кивнул. Это несложно. Вторую книгу критики я писать не собираюсь, мне вообще не нравится эта идя – но мы с Блаем были подмастерьями, подмастерья не выбирают тем. Они собирают материал, носят кофе, питают мастера.

Ректор постучал пальцами по моим документам.

Я надеялся, что официальное устройство на работу хоть немного перекроет отсутствие официального приглашения от главы города. Но ректор – игрушка ларвы. У него нет здесь власти. И все же, работа даст мне доступ в лабораторию, возможных учеников и немного денег. Если я проживу достаточно, чтобы ими воспользоваться.

– Вы, вообще, слышали, что я спросил? – Проскрипел мужчина.

– Да. Я пока не думал о продолжении исследований в этом направлении.

Иррагин брезгливо скривился

– Подумайте.

Затем наклонился и черкнул подпись в нужном месте.

Ничего не произошло.

Так и есть – кукла. Пустышка, у которой изнутри выели всё, кроме чувства превосходства и шаблонных фраз.

– Расписание базового курса у секретаря деканата. Расписание работы по гранту – у моего. Можете идти.

Я остановился:

– Что значит – “базового курса”?

– Всемирной истории.

Фиолетово-черный отросток метнулся от ларвы к ректору. Присосался к шее. Пульсируя, перекачивал сгустки энергии от него – к твари. И от твари – к нему. Они входили в тонкое тело мужчины, которое вдруг увеличилось и стало таким ярким, что можно разглядеть даже обычным зрением. Запущенные ларвой мысли-желания двигались в нем, как паразиты под кожей.

Ректор вскочил, его кресло с грохотом отъехало Упираясь руками в стол:

– А что вы думали? – Зашипел Ирвин. – Кататься на волнах дешевой популярности? На ваш курс изъявил желание записаться едва ли десяток человек. Это НЕ-РЕН-ТАБЕЛЬНО. Вы будете читать нормальную историю, нормального курса, а не только болтовню про втор-эволюцию разводить. И если мне доложат, что вы не справляетесь – вы вылетите отсюда в первый же час. Вы ведь уже и повод дали, да?

Второй жгут – от рта-гениталий ларвы к гениталиям ректора. Крупный темный влажный сгусток полз по нему, заставляя ложноножку сокращаться и расширяться, как горло удава, пытающегося проглотить слишком много.

Я отвел взгляд. Медленные рваные вдохи сквозь стиснутые зубы – сдерживая рвотный рефлекс.

Тень черной расползающейся кляксой потянулась к ларве – присоединиться к пиршеству, урвать что-нибудь и себе. Я сжал кулаки, останавливая ее.

Большой базовый курс истории. О котором я ничего не знаю. Подготовка к каждой лекции отнимет бездну времени. И ректор уже подписал бумаги. Если я разорву их – это разорвет контракт?

– Вы почему молчите? – Повышая скрипучий голос. – Я с вами разговариваю. Вы можете смотреть на того, с кем беседуете, или это слишком сложно?

– Второй курс. – Произнес я. – История. Я понял. Что-то еще?

– Нет. Два курса. Комитет. Всё.

– Какой комитет?

Ректор прищурился:

– Вы же хотели подавать на грант. – Я не хотел. Это он сам за меня решил. – Так дела не делаются. Сначала вы участвуете в других грантах в качестве… помогающего. Мы смотрим на вас – и решаем.

Иными словами – бесплатно работать.

– Понял.

Я развернулся и поспешно вышел.

Если задержусь еще на миг – меня стошнит. Когда я закрывал дверь, ларва тряслась фиолетово-серыми телесами, выбрасывая в воздух гнойно-белые сгустки и нити.

Оказавшись в приемной ректора, я отошел к окну и приоткрыл его. Вдыхая морозный воздух и выдыхая затхлый, который принес с собой из кабинета. Продышать легкие. Вымыть руки. Очиститься от того, как близко ко мне была тварь и ее раб.

Секретарь ректора – сильно накрашенная худая женщина, сидя боком на столе, обнимала всхлипывающую Рину. Секретарю могло быть и тридцать пять и шестьдесят пять – под маской из косметики не разобрать. Длинные гладкие до лакового блеска иссиня-черные волосы чуть колыхались, словно подхваченные вращением такой же черной ауры. Ведьма. Понятно теперь, кто подсадил ректору ларву.

Рина возвышалась над секретарем на полторы головы – и «сложилась», чтоб пристроить лоб на плечо женщины. Ведьма говорила ей что-то монотонное и успокаивающее, поглаживая девушку по плечу. Аура секретаря, свернутая опасным обратным вихрем, в темпе ее слов касалась ауры Рины, разрушая очаги напряжения.

– …она же стояла совсем рядом, а потом – всё, и кровь, господи, столько крови… – Бормотала Рина.

Истерика у нее началась еще в автомобиле – зеленом компакте с “экологическим” электродвигателем. За руль пришлось сесть мне, Рину начало трясти, но при мне она не плакала. Только смотрела на мир расширенным взглядом и повторяла, что "я даже не поняла", "я думала это розыгрыш", "это же полиция, тут должно быть безопасно…".

Ректор умудрился наставить жирных точек на моем контракте – и вписать в него своей рукой пункт о втором курсе. К счастью, обязательств участвовать ни в каком комитете, прописано не было. К несчастью, он приложил, и подписал, еще один лист.

"Условия досрочного прерывания" гласили, что если мой основной курс будет посещать менее шести студентов – университет оставляет за собой право прервать его в любой день семестра. Иными словами: если я не буду популярен – меня уволят.

– Да, да. – Секретарь, удерживая одной рукой Рину, вторую вытянула в мою сторону и требовательно шевельнула пальцами – мол, давай бумаги сюда.

Быстро просмотрев:

– В кадровый. В бухгалтерию. Копии сделать этажом ниже. Вам что, кто-то разрешал окно открывать?

Мягко отталкивая от себя Рину:

– …милая, ну хватит. Смерть она такая – неожиданная.

Глава 3.3 Лекция, травмы и, может быть, свидание

К первому, а точнее, нулевому уроку я опоздал. Университет оказался лабиринтом с планами эвакуации на стенах, пригодными только для того, чтобы завести в глухой тупик. Из одной администрации меня отправляли в другую, из одной бухгалтерии – в третью, пока я не понял, что времени на эти игры нет – студенты ждут уже семь минут.

В списке, который я получил, значилось, что на мой курс записано сорок человек. Но коридор химического крыла становился всё уже, а кабинеты, в которые я по пути заглянул, всё меньше. В преподавательской, размером со шкаф, закинув ноги на спинку соседнего кресла, курил усатый старик.

– Вам дальше. – Махнул он сигаретой. – Дверь через одну. Но лекция уже началась.

– Пока нет.

Не начнется, пока я не начну.

За дверью с магическим номером «2.71» шумели.

Не обычный студенческий галдеж, а ссора. Я остановился, прислушиваясь, но слов было не различить.

Потянулся к ручке двери – и замер. Мне стало слегка… не по себе. Нездоровая дрожь внутри – одновременно подгоняющая говорить-делать-появляться, и искушающая развернуться и сбежать.

Я не публичный человек. Сорок студентов, которые будут на меня смотреть – восьмьюдесятью глазами, ждать, пока я собьюсь, задавать хитрые вопросы – или наоборот, молчать и таращиться так, словно я беседую с ними на старой латыни о юридических полномочиях консула Рима. Я чувствую себя немного… больным на публике. Публика – голодный зверь, который чует слабость, и растерзает того, кто слаб. Того, кто знает, что он здесь – самозванец. Не заслуживающий место, не заслуживающий право говорить – а тем более учить.

Но я – заслужил.

Я снял пальто, медленно выдохнул, повернул ручку, и шагнул в кабинет.

Крохотный душный кабинетик с закрытыми окнами и старой зеленой доской на стене. С расшатанными стульями и белым пятном на линолеуме – в том месте, где прежде находился стол преподавателя.

Я прошел вдоль стены к пятну, положил на подоконник пальто, и повернулся к классу.

Ссора не превратилась в драку – только резкие голоса и противостояние взглядов. Ее затеяли двое «моих»: Историк – тот, которого со мной задержала полиция, и Химик, которого я потерял сразу после бегства из домуса Принца. Они стояли друг напротив друга – разделенные, как барьером, девушкой с длинной косой.

Химик обернулся ко мне. Вздрогнул, узнав. Глянул на Историка – ожидая встречного взгляда. Тот сжал губы и опустил голову.

Сначала один, затем другой, мальчишки сели на места, присоединяясь к ожидающему классу. Шуршащему тетрадями – и глядящему на меня.

Я пересчитал их. Двенадцать. Только двенадцать. Все шесть парт – неудобно маленьких для взрослых юношей и девушек – заняты. Мне оставалось стоять, не обращая внимания на головокружение. На всякий случая я положил руку на подоконник.

Дождавшись, когда шуршание уменьшилось до минимума:

– Мое имя Конрад. – Я обвел взглядом класс. На первой парте лежало сразу две «Эволюции». – Это будет практический, а не теоретический курс, потому что нет смысла запоминать слова, значений которых вы не чувствуете.

Я кивнул на шкаф с инструментами в конце кабинета:

– Мы повторим те немногие технологические процессы, рецепты которых сохранились с древности, и получим с их помощью понимание – которое вам не даст учебник.

Еще одна пауза: пока студенты оглядывались на шкаф с неаккуратно сложенными колбами и горелками. Кто-то с предвкушением (их я запомнил), кто-то с растерянностью.

– Такая система накладывает ограничения. Первое из них – практическое. Мы не сможем сконструировать на колене транзистор. Не здесь, по крайней мере.

Девушка на последней парте хихикнула. В желудок словно упал холодный камень – прежде, чем я понял, что она смеется не надо мной, а вычитав что-то в карманном устройстве.

– Последнее, что мы рассмотрим в данном курсе – это изобретения Фарадея.

– А первое? Что, кремень?

Логично, конечно, но – нет.

– История, которую вы учили прежде, линейна. Мысль – нет. Мы изучаем движение мысли, так что хронологической последовательности не будет. Мы рассмотрим самые важные технологические процессы и попробуем их повторить. Проследим, как они изменили современность и используем воображение, чтобы понять, есть ли у них будущее – прямое или аналогичное. Каким мог быть мир, если бы именно это изобретение легло в основу экономики. Ваша цель – пропускать каждый процесс через себя, отмечая, как вы сами меняетесь: до того, как умели окрашивать шелк, печатать слова, смешивать порох – и после того, как научились. Как трансформируется ваш образ мысли, сам характер предметного мышления.

– Рука, – я показал ладонь, с россыпью рыжих точек-ожогов, похожих на веснушки, – Напрямую связана с мозгом. Всё, чему вы учитесь руками – меняет структуру нейронных связей. Трансформирует ваш мир начиная с самых основ восприятия.

Девушка в конце класса опять хихикнула.

– Книга о другом. – Парень с первой парты, положив ладонь на обложку.

– Нет, она о том же. Но иными словами. Согласитесь, в тексте практические эксперименты не поставишь. И даже публиковать многие схемы сегодня… чревато. Государство проводит политику невежества и безопасности – а не стимулирования любопытства.

– …И здесь нет никакого Конрада. – Продолжил парень.

– Второй автор. Первый, если мелким шрифтом. Моя фамилия Анатолиса.

– Тут написано Керри.

– У моего научного руководителя были проблемы с длинными словами. Особенно именами.

Парень и еще несколько студентов рассмеялись. Вежливый, но все же хороший смех.

Я тоже усмехнулся:

– Вот первый урок: имена существенны. Всегда используйте верные, и всегда настаивайте, чтобы к вам обращались правильно, а не причудливыми сокращениями.

После короткой паузы:

– Ладно. Мы начнем с первого, и самого, на мой взгляд, важного для человеческой технологии элемента.

Я прошелся по узкому пространству перед доской. Достал из кармана умерший камень и подбросил в ладони:

– Какого?

Кто-то сказал «камень». Другой голос поправил – «силикаты». Я положил камень на первую парту – чтобы студенты рассмотрели и передали по ряду.

Камень был черным, размером с кулак младенца и формой, как яйцо, от которого отбили широкую часть. Оплавленным с узкой стороны, на другой, сколотой, просматривалась крупная, загрязненная кристаллическая структура.

Впервые я увидел этот камень, когда он еще был жив. Аннаут показал нам его с Блаем, но не позволил коснуться. Камень, как и Тень, должны были достаться Блаю.

Он попал мне под руку, когда я готовил похороны учителя. С тех пор я носил его с собой. Сегодня я использую его – и уничтожу.

– Это руда, что ли? – Девушка на второй парте.

– В некотором смысле.

Я развернулся и, взяв из подставки под доской, единственный, размером с ноготь, кусочек мела, написал формулу оксида железа.

Парень, назвавший силикаты, проворчал, что это еще поспорить, что главнее – и передал камень Химику. Бессонная ночь добавила ему круги под глазами и общую нездоровую нервозность. Историк выглядел хуже: больным, и он кутался в шарф и куртку, которые в теплом помещении не снял.

– Да, кстати, если кто-то решит посвятить дипломную работу нашему предмету, я буду рад, и помогу чем смогу. – Вспомнил я. – Где бы я ни находился.

Если буду жив, пусть даже в другом городе – я буду рад помочь. Это интересная тема – это МОЯ тема. В отличие от выхолощенного нарративного подхода Аннауту. Учитель никогда не любил химию.

– Я говорю о железе, конечно. Вы видите его… в несовершенной форме. Грязь, примеси. И все же даже в подобном облике оно прочнее камня и чище железной руды. Поэтому сейчас контрольная.

Двенадцать пар испуганных взглядов сошлись на мне. Очень неприятно – и очень смешно. Так серьезно принимают игру доминирования только подростки. От нее тоже зависит строение их мозга.

– Таблица элементов на стене. – Кивнул я на серый плакат рядом с доской. – Ваша задача: вспомнить или придумать столько реакций восстановления железа, сколько получится.

– Да я вообще гуманитарий! – С задней парты. – История – это гуманитарный предмет!

Возмущение, нервозность, откровенный страх – почти паника, самодовольное восхищение – волна эмоций, поднялась от класса из двенадцати человек. Как красно-синий дым, сквозь который я не рассмотрел того, кто возмутился. И того, кто паниковал. Чужие эмоции, которые я мог бы легко предвидеть, но почему-то не сделал этого. Чтобы переждать волну головокружения, пришлось опереться ладонями о первую парту – возле двух «Эволюций», на которых моё старое имя напечатано рядом с именами мертвецов.

– Это нулевой урок. Ваше посещение пробное.

Иными словами: не нравиться – уходите. Уйти они могут до конца первой трети семестра. Подыскивая дисциплину интереснее. Где преподаватель будет прыгать в шутовском наряде, потрясая бубном и сыпля анекдотами. Мне нужны только те, у кого есть хотя бы начальные знания и интерес. И немного времени на подготовку, пока они будут писать.

Парень понял меня правильно. Подхватил сумку и пошел к выходу. За ним, после маятниковых движений корпус вперед и назад – словно тело и голова тянули ее в разные стороны, поднялась девушка с телефоном.

– Подпишите, пожалуйста. – Еще одна девушка, с первой парты, раскрывая мне книгу для автографа – и тоже собирая вещи.

Парень в конце класса дернулся было – соседка поймала его за плечо, силой усаживая, и что-то шепча. Настала моя очередь неприятно удивляться: за дальней партой сидели ученики мага Принца. Его глаза, уши, сосуды. Шпионят за мной.

Искушение: ухватиться за повод – и выставить их из кабинета. Вот только студентов почти не осталось.

Девушка была красивой. Я не обратил внимания тогда, в зале Принца. Когда она пыталась сдержать силу, над которой потерял контроль Эракан, запирая ее в себя – как вырвавшийся из котла пар. С тем же результатом, конечно. Она должна была обжечься. Но вот она, здесь. Держит парня за рукав, резко ему нашептывая в ухо и бросая на меня тревожные взгляды.

Золотые волосы, подстриженные ровным каре, фарфоровое тонкое лицо, свободная блуза под джинсовым комплектом, расшитым бисером и украшенным бахромой. Принцесса, одетая как хиппи.

Парень, наоборот, был невзрачен. Магам с внешностью не везет. Естественный отбор постарался. Волосы темно-русые, давно не стриженые и жирные. Костлявый крючковатый нос. Ярко-розовые прыщи на щеках и на лбу. Коричневый плотный свитер, из-под которого выглядывает воротник лимонной рубашки.

– Вы уходите? – Спросил я у учеников Эракана, когда за последним, кто хотел уйти, закрылась дверь. – Или будете еще советоваться?

Парень начал отвечать. Девушка его толкнула.

– Нет. Извините, нет. Продолжайте. – Фальшивая улыбка. И – небрежный жест, отпуская в пространство легкое сонное колдовство, которое подействует только на того, кто давно на ногах. Как я.

Итак, у меня осталось девять студентов. Минус этих двое – семь. Что ж, семь еще не шесть…

– Отлично. – Я оттолкнулся от парты, на которую опирался. Прошелся перед доской, стряхивая паутинки сна, спутывающие мысли и вливающие вялость в мышцы. Наглая какая девица.

Ученики Эракана замерли, когда я подошел к ним.

– Ты – туда, ты – туда. – Показал я на образовавшиеся пустые места за партами. – Пересядьте и уходите.

Обернулся к остальным:

– Восстановительные реакции для железа. Время пошло.

Пока студенты напрягали память и фантазию, я открыл шкаф и изучил имеющееся оборудование. Посуда в основном: сифон, прорванный в двух местах, десяток горелок, и из них всего одна рабочая.

Парня, который развернувшись, смотрел, что я делаю, вместо того, чтобы придумывать реакции, я отправил за песком.

– Мы сегодня изготовим простейшую вещь. – Когда всё было собрано: миска с песком, пустая широкая колба, горелка под ней, размятый в пальцах кусок пластилина.

– Наконечники для стрел. Конечно, они будут ужасными – по прочности и иным параметрам, а изготовление древка – задача еще более сложная. Но вы узнаете… “вкус”. Сохраните их, они понадобятся для следующих занятий.

Я дам поучаствовать в процессе каждому. И по результату – такое железо чутко к тончайшим строениям ауры, пойму кто из студентов пригоден для Работы, а кто – не очень. Кристаллическая структура ферромагнетиков не врет.

– У кого камень? – Огляделся я.

Химик, с собранными листками контрольной, подошел ко мне. Записи отдал, а метеорит, который сжимал в другой руке – нет. Поманил меня в сторону:

– Вы же не собираетесь…? – Взгляд на оборудование. Взгляд на камень: – Вы ведь понимаете что это за вещь? Сколько… стоит?

У парня были широкие развернутые плечи, и он наклонял голову, обращаясь ко мне – вниз и в сторону. Лицо открытое, голубоглазое и по-детски пухлое, как будто голова и тело – от двух разных людей, собранных в лаборатории Франкенштейна. Лицо ребенка, который еще не научился расчесывать светлые вихры, и тело мужчины, регулярно поднимающего тяжести. На темно-зеленом свитере парня вскидывал ноги белый большерогий олень.

– Собираюсь.

Я глянул на «контрольные». Он положил свой лист сверху – в центре первой строки широким щедрым почерком выведено: Минли Савар, химический факультет.

– Использовать ядерный синтез – еще дороже, – сказал я, просмотрев сочиненные им реакции. Минли покраснел, – а в обыкновенной руде железа для наших целей недостаточное содержание. Нужно было бы чистить. Как-нибудь мы этим тоже займемся.

Я потянул камень из его пальцев.

– Вы знаете – что это? – С нажимом.

– Железистый хондрит. Да, я знаю, сколько он стоит. – Я улыбнулся, – И сейчас мы его расплавим.

Я продолжил лекцию, рассказав историю трех священных вещей, выкованных из метеоритной руды: чаши, постамента и меча. Промыл и прогрел сосуды. Передал ученикам кусок пластилина – слепить наконечник стрелы, как они его понимают. Каждый пытался придать макету какую-то свою, то менее, то более треугольную форму – поправил, когда первая заготовка пришла мне, и втолкнул в утрамбованный влажный песок, создавая форму для отливки.

Камень, помещенный на дно колбы, нагревался. От него поднимались испарения – ничего опасного, но лучше не дышать.

Когда над поверхностью метеорита перестал клубиться пар, оплавились края, потея сначала красным, затем серебристым. Железистый хондрит растекался, как разбитое яйцо.

– Разве температура не должна быть выше? – Химик, заворожено глядящий на то, как истаивает цена трех хороших лабораторий.

Умный какой.

– Этой сейчас достаточно.

Он хмурился, подозревая меня в подделке. Жар в моем сердце рос. Сухой, обжигающий ветер – питающий тонкое синее пламя горелки, придающий ему иные, жестокие свойства. Плавящий железный камень, но не нагревающий приборного стекла. Колба, на которой, в серебристой луже, таял метеорит, оставалась холодной.

Серебро потемнело, порченое черными и красными разводами. Примеси.

Разделить их.

Я облизал губы, приступая. Дети смотрели на мои руки и на расплав – не на меня.

Это было тяжело. Это всегда тяжело.

Завернув руку на всякий случай тряпкой, я снял колбу с огня и наклонил – сливая темную муть в приготовленную чашку. Две жидкости разделились, не смешиваясь, ядро камня ударилось трижды о стенки посуды.

Слив загрязнения, я вновь поставил металл на огонь, поднимая его температуру еще выше. На шее выступил пот. В костях поселилась мелкая нервная – обжигающая – дрожь.

– Чей был макет наконечника?

Историк поднял руку и тут же опустил.

– Прижми миску с песком. – Велел я ему. – Может сдвинуться.

Нужно, чтобы расплав, застывая, попадал в пространство между его рук. Руки – это важно.

Я передал завернутую в тряпку колбу Химику:

– Налей немного в форму.

Это должен делать я. Но от напряжения сильно дрожали руки.

Я отступил и сел на ближайший свободный стул.

Студенты вовлечены и сосредоточены – даже ученики Эракана.

Беззащитны сейчас. Сосредоточены на волшебстве, которое творится перед их носом. Которое, как им кажется, они творят. Мягкие вкусные жирные улиточки, любопытно выглянувшие из раковин, чтобы поглядеть на большой мир. Сияющие энтузиазмом, нетерпением – или просто голубовато-синим интересом. Тень призывала попробовать их. Облизать. Надкусить.

Глотнуть. Ведь для этого всё: создать себе учеников, пить учеников. Над студентами клубился коктейль из восхищения, жадности, желания выйти в туалет, ледяного научного любопытство и горячего энтузиазма.

Я уже пил человека: на похоронах Блая, когда казалось, что сейчас упаду к нему в яму. Что правильно упасть к нему в яму. Он пережил учителя на неделю, после того, как тот его истощил.

Не так уж велика разница между нами и вампирами. Те хотя бы честнее.

– Железные метеориты, – я говорил, прикрыв глаза и избавляясь так от искушения. – Сформировались чуть ранее, чем наша планета. Как вы знаете, у Земли такое же ядро. Железное. Поэтому она защищена от солнечной радиации. Само железо – я имею ввиду субстанцию Феррума, возникло сначала в процессе Большого Взрыва – в весьма незначительных количествах. Затем в ядрах взрывающихся сверхновых. Савар, вы правильно записали реакции. Впрочем, их больше. Тот факт, что на нашей планете и в ее окрестностях так много железа свидетельствует о том, что в этом регионе как минимум одна крупная звезда прошла полный жизненный цикл. Мы все возникли в ее вспышке. Греки называли железо “звездным” – “сидер”. Наш с вами опыт повторяет изготовление орудий из железа, каким он был пять тысяч лет до нашей эры, пока хатты не научились выплавлять руду из магнетита.

– Таким же. – Проворчал Химик. Едва слышно. – И таким же дорогим.

Я рассказывал, и мне становилось… легче. Отступило головокружение. Усталость не то чтобы ушла – но сменила природу. Нечто… формировалось. Сложное, структурное, округлое – я открывал рот, выдыхал слова, и, без всякого усилия, создавалось… что-то. Похожее на сущность, но я не создаю сущностей, моя специализация иная. Похожее на искусство, но и искусство мое иное.

Мне хотелось говорить. Создавать это и дальше. Я рассказал про хаттов, про Гомера, про соединения железа – и гемоглобин. Слова приходили сами собой. Как поэзия. Как дыхание. Кровотечение из Тени – к которому я даже успел привыкнуть – прекратилось. Ученики имели значение, но… не так, как я представлял. Важным было учение.

Аннаут упоминал “открытие рта”, но я никогда не понимал связи обучения с египетской церемонией разрезания бинтов. Сейчас понял. Знание, уже сформированное и целостное, как разумный дух выходило с моим дыханием. Не важно, как внимательно меня слушают. Оно найдет свой путь в умы.

Это было счастье… счастье учить. Передавать другому сущность, которая из набора фактов стала пониманием и частью меня. Счастье освобождать и до-совершенствовать ее.

Я был соединен рассказом с детьми, а действиями – с железом. Материал плавился и очищался. Мое прошлое становилось далеким и легким, как мираж на горизонте. Моя сила росла – и сильнее делалось железо, звонче пело, яростнее требовало освободить его, чтобы стать полезным. Это в природе железа: желать служить и убивать.

Я упустил момент, когда всё изменилось. Решил, что это моя внутренняя примесь – и пытался отделить, а она ускользала ртутным шаром. Нечто маслянистое, горькое, обволакивающее. И едкое – проедающее сосуд, в котором находится. Элемент, с которым пытается вступить в соединение.

– Минли, давай быстрее, ты ж видишь уже окисл…

Я вскочил, оказываясь рядом с Химиком, медленно-медленно льющим расплав в форму.

Железо изменилось. По серебристой поверхности, как лишай, расплывались зеленые и желтые пятна, уходили вглубь расплава раковыми отростками, формируя желеобразные сгустки.

– Что вы сделали?! – Я оттолкнул ученицу Эракана, которая стояла ближе всего к Химику и материалу. – Что вы добавили?

Химик наклонил колбу, собираясь вылить остатки расплава в форму. Я схватил его за руку. Развернулся, в поисках пустого места. Но дети стояли толпой вокруг. То же любопытство, тот же энтузиазм.

Я не успею.

– Назад! Отойти всем!

Минли держал колбу в руке. Я держал его за руку. Не отпуская, оттолкнул парня себе за спину.

Пламя метнулось вверх – белое, с языками до потолка. Я услышал свой крик – прежде, чем почувствовал, что пальцы разжались, освобождая руку Минли. Сжатое в точку чистого ужаса дежавю: сотни взрывов, прожигающих глаза и легкие, тысячи костров – с медленным, красным, уродующим огнем.

Железо загорелось, опаляя меня изнутри, выжигая черные ходы в моей душе, выедая как кислота – я всё еще был с ним в контакте, чувствовал то, что чувствовало оно. Пока давление не разорвало сосуд.

Время не замедлилось, но я замечал детали, которых при нормальной скорости восприятия не заметишь: дно колбы отлетело, основная масса кипящей жидкости выплеснулась вниз, а не в стороны.

Остроносый ученик Эракана шагнул вперед, закрывая собой девушку.

Историк выставил перед лицом «Эволюцию», закрываясь от брызг.

Нет, он ее уже держал. До взрыва.

Железо хлюпнуло на пол. Я успел отвести стеклянную шрапнель в сторону, перенаправить – отшвырнуть от детей, и она вонзилась в старую зеленую доску.

Кабинет заполнила густая серная вонь. Пол вокруг разлившегося расплава коробился. Сам расплав, из грязного серо-зелено-желтого, превращался в кроваво-желтый. Миг, когда казалось, что желтизна победит – затем металл рассыпался ржавчиной. Только две или три блестящих капли остались. И пористые, крупные бусины коричневых остатков камня.

Больше не железо. В луже быстро испаряющегося растворителя на полу стыли ржа и золото.

Ближе всех, кроме нас с Минли-Химиком, стояли ученики мага – и Историк. Единственный, кто успел закрыться объектом-щитом.

Парень опустил “Эволюцию”. Я встретился с ним взглядом – и он побежал.

Ученики стояли оцепеневшими. Историк был ближе к выходу и обогнал меня, выскочив из класса первым. Мне пришлось преодолевать застывших студентов, прежде чем выбежать за ним.

Я врезался в него на узком повороте коридора, впечатывая собой в стену. Схватил парня за руки – силой открывая ему ладони. Там, где он касался реактива, алели характерные воспаленные следы. Они будут жечь, уже жгут, проедая плоть – пока не достигнут костей. Боль прекратится, только когда крошки сухого растворителя, выходя наружу, протравят путь через всё тело – если он к этому дню не отгрызет себе от боли конечность .

– Кто тебе дал порошок?! – Я отпустил его руки и стукнул плечами о стену. – Откуда у тебя порошок?!

Парень оскалился – и ударил меня кулаков в живот.

Отшвырнув от себя, к противоположной стороне коридора. В глазах почернело. Светло стало лишь для того, чтобы я увидел грязный пол у самого лица и, летящий в висок ботинок.

Я прикрыл голову – удар носка пришелся в локоть – руку захватила сухая судорога и онемение. Я не закричал только потому, что делал вдох.

Следующие удары – по ребрам, заставляя свернуться, чтобы защитить живот.

– Убирайся… откуда... – Пинок, пинок, – Выполз, мразь!

Я схватил его за щиколотку и дернул к себе, но он освободился и ткнул ботинком меня в грудь:

– Ты… ! – Историк шипел, а не кричал. Теплые брызги его слюны попали мне на лицо. – Ты, недостойная тварь! Всё испортил, всё испортил!

Студенты высыпали в коридор – я видел обувь и колени между ударами.

Стук каблуков с другой стороны – и звучный твердый шлепок. Пинки прекратились. Больше всего на свете хотелось свернуться на полу, и дышать-дышать. Я схватился пальцами левой руки за стену и рывком поднял себя. Правая не слушалась.

Рина вновь замахнулась на историка большой пластиковой сумкой. Но эффект неожиданности потерян – он ударил её кулаком в лицо. Девушка отлетела назад и закричала.

Историк тоже закричал – из-за нее он развернулся, забыв обо мне. Я ударил его тыльной стороной кулака по почкам.

Студенты очнулись и бросились к нам. Двое парней схватили историка и вывернули ему руки. Я дернул за край шарфа, все еще болтавшегося на шее историка. Открывая вздувшиеся темные шрамы. Вампир на нем питался вчера… не только вчера. Шрамов много. И они инфицированы. Парень был бледен, потел, его трясло – от ярости и жара.

– Откуда тинктура? – Спросил я.

Ребра жгло. Каждый вдох – как огонь.

– Ты, котлета, откуда у тебя тинктура?

Историк выплюнул ругательство.

Крики сзади. Высокий женский голос звал на помощь.

Оба парня, удерживающие вырывающегося историка, были в крови.

Усатый старик, куривший в преподавательской, выскочил, растерянно оглядываясь. Я крикнул ему, чтобы нес аптечку. Он спрятался за дверь – а затем появился, крича в ответ, что нет у них тут аптечек.

В маленьком кабинете, куда я бегом вернулся, кто-то из студентов открыл окно, выпуская едкую вонь – и впуская прохладный воздух.

Там, где оставалась ржавчина и стекло – и, как я надеялся, крошки тинктуры на стекле – растеклась лужа. Место залили водой. Только проржавевший осколок камня остался. Я коснулся его и он рассыпался.

Ученица мага, удерживая голову парня на коленях, рыдала и упрашивала потерпеть. На лице мальчишки, закрывая глаза и брови, расползалась жуткая нашлепка: кривая полоса грязного золота. Края её пузырились, растекаясь черной жидкостью и красной кровью. Плача, девушка зажимала его голову, а Химик держал руки ученика Эракана, не позволяя еще сильнее разнести по лицу кислоту и металл.

Я присел рядом, и блондинка зашептала, между всхлипами, чтобы я не смел прикасаться, не смел здесь быть, не смел дышать.

Я всё равно сейчас бесполезен. Без источников, без материалов, без сил. Только отдать парню те крохи силы, что накопил за урок – и помочь провалиться в обморок.

Дождаться скорой помощи вместе с детьми мне было не суждено. Прежде медиков явились университетские полицейские – обрюзгшие отставники в фиолетовой форме, и выпроводили меня за территорию городка. По приказу ректора.

Рина, из-за меня получившая в глаз, шла рядом, прижав ладонь к лицу, и на разные лады повторяла, что это несправедливо, неправильно, подло.

– Перестаньте. – Попросил я, когда мы оказались за невидимой границей университета. Хрупкая защита, которую обеспечивало официальное трудоустройство, пропала. Теперь город меня сожрет. – "Справедливость" – нет такой вещи.

Есть равновесие. Есть сила. Есть моя ошибка. Мне следовало понять, что Историк не в порядке. Признаков и знаков было достаточно.

Сглаживая резкий тон, я улыбнулся девушке:

– Вы здорово ему врезали. Рина, ... – Я вспомнил, что сам говорил об именах. – Как вас на самом деле зовут?

– Что? – Ассистент Иррагина растерянно поправила волосы. – Адриана. Но все называют меня Рина...

Пригласить, или нет? Это… поспешно. И со мной в ее жизнь врывается одно происшествие за другим. Но с другой стороны…

– …от самообороны никакого толку. – Продолжала бормотать Рина, отвернувшись. – Одна трата денег. Я должна была… должна была иначе. А не… так.

Я поймал себя на том, что гляжу на ее колени.

– Адриана, пообедаете со мной?

Глава 4.1 Давно побежденный демон

Я забыл, насколько неудобными бывают женщины с комплексом неполноценности.

Адриана, заверив, что знает хорошее место и недалеко, привела меня в студенческий буфет. Самым дорогим блюдом здесь была пицца, а лучшими местами – высокий столик у окна с неудобными барными табуретами. Сейчас буфет был почти пуст, но я представил его в обеденный перерыв – до которого полчаса – и содрогнулся. Скоро его заполнят несколько десятков студентов: гогочущих, болтающих, шаркающих, жующих под звуки навязчивой музыки и выкрики “заказ для третьего столика”.

Девушка смущенно улыбнулась. Пристроила свою «оборонительную» сумку на подоконник.

– Ваш сок. – Я поставил перед Рин её заказ: томатный сок, два ломтя пиццы, которая выглядела недожаренной. Себе я тоже заказал пиццу… сначала. Затем увидел, что в ней блестят осколки стекла, и выбросил по пути. Кофе готовили при мне – с ним не должно быть проблем.

– Я не хочу. – Качнул я головой, отвечая на взгляд девушки. Тень не изменила цвет: я голоден, но здесь ничего есть не буду. Город воспользуется любой возможностью, чтобы убить меня.

Адриана поерзала на табурете. В узкой юбке сидеть ей было неудобно. Взяла длинными пальцами пакетик с солью, аккуратно его разорвала и высыпала в бумажный стакан. Медленными движениями, не касаясь палочкой пластиковых краев, размешала сок – как если бы это был фарфор, готовый тревожно зазвенеть.

– Вы можете подать заявление в Бреннац. – Сказала вдруг девушка. Быстрые слова – похоже, она их весь путь до буфета обдумывала.

– Зачем?

Вокруг ее левого глаза, увеличенный очками, наливался краснотой синяк. К счастью, когда она двинула историка сумкой – а тот ударил её в ответ в лицо, на Адриане очков не было. Сейчас она их надела, и выпустила прядь волос из-под ракушки, прикрывая след.

Я потянулся через столик, снял с нее очки и приложил пальцы к месту под ее бровью. Девушка вздрогнула.

– Вы… вы… ну, вы могли бы попробовать устроиться на другую кафедру. Другого университета. Это же Каррау, здесь они – как воюющие… в смысле как… эпоха воюющих царств.

– У меня руки холодные. – Объяснил я, хотя Адриана не отодвигалась. – Я подержу – и синяка не будет. Хорошо?

Ответом была тишина. Но молчание – не возражения.

Согнув ладонь чашкой, я накрыл глаз Адрианы чуть плотнее. Девушка моргала и щекотала кожу.

– Так лучше? – Мои пальцы прохладны, но это не из-за того, что я приехал без перчаток, а сейчас осень. Я оттягивал воспаление, растревоженность её тела. Забирая нарастающую распирающую боль, снимая отек и латая поврежденные капилляры.

– Эмм… да.

Мелочь. Жаль, что у себя синяков не снимешь. Ребра ныли на каждом вдохе, а царапина под пластырем, кажется, опять мокрая.

– Спасибо, что вы предложили, Адриана. Но вряд ли кто-то из университетов меня теперь наймет. Ректор высказался предельно ясно. Даже если у вас здесь воюющие царства. – Я качнул головой. – Я не привык к тому, что ученики приносят на занятие взрывчатые вещества. И подбрасывают их в приборы во время лабораторной. Это даже хорошо, что всё случилось в первый день. Я не собираюсь преподавать в месте, где такое в порядке вещей.

Теперь я врал. Мне нужна должность – я готов даже орангутангам историю читать, пока они швыряются экскрементами. …Недолго, правда. Я лгал, и тень моя шевельнулась, становясь на несколько миллиметров шире и на один градус темнее. Мне нужно преподавать, чтобы испытывать… вот это. Формирование. Освобождение. Не знаю как иначе назвать это чувство и действие. Оно стабилизировало Тень. Единственная из мер, которая помогла и не имела побочных эффектов. Которая уменьшила долг, стоящих за мной поколений.

– У нас не в порядке вещей!

– Как скажете.

Ассистент ректора вздохнула. Прикрыла глаза, задев вновь пушистыми ресницами мою ладонь. Приятное дразнящее чувство – легкое предвкушающее электричество по позвоночнику.

В ней столько боли… Мне ничего не стоило взять и эту боль. Не только от синяка. Ноющее неудобство в стопах – из-за высоких каблуков. Привычная распирающая пульсация в старом переломе в голени – к непогоде. Тянущее неприятное чувство внизу живота. Вечная напряженность ссутуленных плеч.

– Я привык отвечать за своих студентов. – Произнес я мягче. – Но для этого нужно, чтобы они тоже были готовы отвечать.

– Где вы раньше работали?

– МААСК. Международная академия ассоциации специалистов культуры. Я не был профессором. Но вы это знаете.

Читала же она мои документы. Адриана быстро моргнула. Ее мышцы, которые я пытался немного расслабить, оцепенели. Девушка вся чуть сжалась под волной смятенных ауто-агрессивных мыслей – таких горячих, что я едва удержал руку.

Я попытался отвлечь:

– Где работали вы?

Адриана поднесла стакан с соком ко рту и сделала небольшой глоток – я подвинул руку так, чтобы не мешать. Ждал, пока она справится со смущением.

Лично меня смущал ее томатный сок, похожий на полусвернувшуюся кровь. Такой брезгуют даже немертвые.

– Нигде. Профессор ректор Иррагин взял меня к себе помощником после колледжа.

– Колледжа?

Неуютное движение плеч: еще больше сворачивая их внутрь.

– Наш местный. Управление ресурсами.

– Мне казалось, все в Каррау одержимы высшим образованием.

Еще один глоток комковатого сока, окрасивший её губы оранжевым.

– Одержимы все. Не все могут себе позволить.

Я хотел сказать, что вот, мы знакомы всего пару часов, а уже нашли нечто общее. Я не так давно был ассистентом профессора, а она – ассистент ректора.

Чернота – как занавесь, или край одежды, мелькнула на границе зрения. Глухой вопрос – в правое ухо, щекоча кожу дыханием:

– Ты ее уже трахнул?

Шумный вдох рядом, как если бы огромный пёс потянул воздух носом:

– А… еще нет. Долговязая цыпочка. На тройку. Но что у нее за фантазии… я покажу тебе её фантазии. … или лучше мне показать ей твои фантазии, Керри?

Я заставил себя сидеть не оборачиваясь. Прилепив улыбку к лицу. Не смотреть вниз. Не смотреть в сторону. Пока ощущение жути ползло как слизняк по спине. Адриана говорила что-то. Я не слышал. Сердце подпрыгнуло к горлу, стуча в безумном темпе.

Выдержать неподвижность, не зная, кто это – понимая, кто это, было невозможно. Я не выдержал. Повернулся медленно, контролируя движение.

Моя Тень, прилипшая к оранжевой стене буфета, отворилась – как дверь в более густую и холодную тьму. Из этой тьмы выступила – соткалась – фигура. Её края изменялись, из оплавленных, как свечной огарок, становясь четкими. Из четких – резкими до боли в глазах.

Боаз был красив уродливой красотой демонов. Плащ, шляпа – как у героя фильма-нуар. Острые скулы со впалыми щеками. Густая – светящаяся – тьма глаз в тени под полями шляпы. Он шагал, выверяя каждое движение, и в каждом движении был точен, как танцор, изображающий марш. Демон прохаживался, не выходя за границы Тени.

Адриана тоже застыла – похолодевшая, с расширенным взглядом. С паникой, запертой в парализованном ужасом теле.

Я хотел убрать ладонь от её лица – костлявая белая рука демона метнулась вперед, перехватывая мое запястье, и удерживая на месте.

У его прикосновения не было температуры. Он был как камень, лежавший здесь вечность. Весь – на своем месте. Впитавший параметры среды. Непобедимый.

– Назови себя. – Приказал я. Потянул руку, пытаясь освободиться. Легче было бы сдвинуть здание.

Демон рассмеялся: звук десяти треснувших колоколов.

– Разве ты меня не помнишь? – Шепот на ухо. Обнимая второй костлявой рукой меня за плечи. – Разве мы не здорово развлеклись в прошлый раз?

Ложь. Всегда – ложь. Боаза нет. Учитель изгнал его, вырвал с корнем из моего сердца.

– Почему тогда ты помнишь моё имя, мальчик?

Рядом с ним сложно думать, сложно двигаться, сложно говорить. Ладони и спина – влажные от пота, сердце стучит, нагоняя кровь – чтобы быть готовым, когда я сорвусь с места и побегу. От демонов нельзя бежать. От них не сбежишь.

Боаз вновь рассмеялся, поймав мои мысли.

– Ты мне всегда нравился. – Третьей рукой, которую я не видел, запуская костлявые пальцы мне в волосы. Обхватывая ладонью голову и сжимая. Ему хватит силы раздавить мой череп как гнилую тыкву.

– Назови. Свое имя. – Повторил я. – Или я не буду с тобой говорить.

– Ты знаешь меня. – В третий раз.

– Пошел вон.

Треснутый смех.

– Проваливай. Изыди. – Я вкладывал силу в слова, но она вытекала через дыру страха, укрепляя тень и укрепляя демона.

– Кстати, об одержимости. – Пальцы Боаза вросли в мои пальцы – прижимая их крепко к лицу Адрианы – над глазом и под глазом, нажимая медленно. Я сопротивлялся, но это только веселило демона. – Давай вместе её трахнем?

Еще один шумный вдох:

– Умм… люблю сучек в течке. Развлечемся как тогда? Ты помнишь, ты не мог забыть.

Он выглядел как Боаз. Он действовал как Боаз. Он помнил то, что мог помнить только Боаз. Значит, он и есть – Боаз. А назвать себя не желает потому, что все они такие – не уступают ни пяди.

– Что тебе нужно, Боаз? – Мои пальцы вдавливались в края синяка Рин, который я хотел излечить. Травмируя и без того поврежденную ткань. Ладонь холодило – Адриана не двигалась, окаменевшая, но ее ресницы повлажнели от слез.

Если бы он хотел захватить меня, использовать мое тело как лошадь, и прокатиться по миру, сея разрушения и страдания, он бы уже это сделал. Он мог это сделать. И то, что он все еще играет, говорит о другом: у него есть цель. У него есть приказ.

Который Боаз медлит выполнить.

Молчание в ответ. Костлявые пальцы, сжимающие моё плечо и сжимающие мой лоб.

У Боаза послание – и он не хочет его говорить.

Моя рука, в которую как в змеиную шкуру, просочилась конечность демона, сместилась вниз – от глаза Рин. Плотно прижавшись, закрыла ей нос и рот.

– Что у тебя за послание?

Боаз молчал. Дышал мне в ухо. Краем зрения я видел усмешку на лице демона – она блестела.

У него во всем один интерес – жрать на своём пути всё, что, сражаясь с инерцией, набрало силы. Некто перехватил его, связал, сделал посланником и посредником, и нацелил.

На меня.

Если бы целью была моя сила – моя Тень – он бы уже взял её. От меня не осталось бы ничего, кроме оболочки, в которой Боаз ходил бы – пока она не пала от истощения.

Демон засмеялся. Одобрительно. Подвинулся еще ближе, выдыхая теплый воздух мне в лицо.

Сейчас он душит моими руками Адриану.

Если он убьет ее, найдется десяток свидетелей, которые подтвердят, что девушку держал я. Самый удачный исход в этом случае – бежать из города. Если получится. Если нет – взаперти я буду уязвим. Конец игры.

Но Боаз мог уже убить её. Сразу. Жестоко.

– Малышка не увлекается плаванием? – Спросил Боаз. Под моей ладонью рот Адрианы напрягался в инстинктивном желании вдохнуть. – Хорошо держится, ты смотри. Как думаешь, еще сколько? На минуту спорим?

У демона или другая цель – или несколько целей.

– Твое послание двойственно?

– Аllegans contraria non est audiendus

Юридическая норма – “не слушать противоречивых заявлений”.

Адриана дернулась, на мгновение превозмогая окаменелость, навеянную Боазом. Сражаясь за воздух. Зажимая зубами мою ладонь – не прокусив, но боль требовала отдернуть руку, которую держал демон.

– Два послания? …У тебя два равных противоположных послания. Ты не можешь выполнить ни одно из них. Отпусти девушку!

– Могу, конечно. Как ты умеешь выкручиваться из обвинений в убийстве. Керри, Керри… Так близка была разгадка. Скажи “пока” цыпочке.

Два противоречивых приказа для одного демона – это возможно, и я задавался вопросом, почему такое не случается? Учитель объяснял, используя многомировую модель Вселенной и многомерность сущности посредника, но эти теории скорее успокаивают, чем объясняют.

Некто дал демону один приказ. Некто – приблизительно в то же время – другой. Он вынужден подчиняться, так как свобода воли Боаза и подобных ему – очень малая величина.

Зато долг – большая.

– Если меня арестуют, – сказал я. – Я буду настаивать на том, чтобы люди просмотрели записи с камер.

– Здесь нет камер. Хорошее место для убийства.

– Парковка напротив. Там есть. Нас видно через окно.

– Ты не знаешь наверняка.

Не знаю. Но это может быть правдой – а демон читает в моем сердце. И рискует.

– Твоя миссия будет под угрозой. – Продолжил я. – Всё твое влияние, если смертные узнают о существовании…

Демон фыркнул.

Ему не хотелось этого, но – ничего страшного. Люди всё забудут. Люди всё всегда забывали.

Его мысли были – вращение тяжелых камней, не слова, но наполненные смыслом концепты. Он был близко, мы соприкасались – я его слышал.

Я сосредоточился (не ощущать как двигаются мускулы Рин, как она пытается освободиться для вдоха), входя в темноту, за которой сердце-разум Боаза. Подслушать его так же, как он подслушивал меня…

Демон зарычал.

Звук, сотрясший мой мозг, заставил мир поблекнуть. Картинка перед глазами подернулась маревом – сама Иллюзия отхлынула на миг, испуганная его истинным голосом, демонстрируя неприкрытую зернистую пустоту – обнаженную и бесстыдную, и голодную.

Второй рык – у меня волосы встали дыбом – возвратил навь на место и закрыл пробитую дыру. Вселил в меня тупую изматывающую головную болью – потому, что я пытался удержать то, что увидел в разрыве.

– У тебя два противоречивых приказа. – Прошептал я. – Ты не можешь выбрать. Хочешь, чтобы я выбрал?

Ничего в ответ.

Рин пошатнулась и упала. Стекла на пол, теряя сознание и зацепив рукавом стаканчик с соком. Меня потянуло вслед за ней – даже когда она падала, демон не ослабил хватку на ее лице. Пришлось встать на колени над Рин, чтобы Боаз не оторвал мне руку.

Никто из посетителей буфета не оглянулся. Скоро здесь их будет много, очень много. Кода Боаз уйдет, они увидят меня, стоящего на коленях перед девушкой, которую я задушил.

– Первый приказ: изгнать меня из города.

Демон рассмеялся:

– Как ты изгнал. …как её звали? Сиськи лучше, чем у этой. Кэрлисса? Кларисса? Калара? Конрад и Клара. …Как тебя самого изгнали, Керри.

– А второй?

Демон молчал. Стоял рядом со мной на четвереньках – и молчал. С жадностью смотрел, как умирает Адриана.

Назвать второй приказ – значит нарушить первый? Или это демонское упрямство?

Такие задачи не решаются выбором. Никогда. Ловушка – вот их имя. Я должен думать шире… полнее, и быстрее.

– Твоя функция выше любых посланий, которые тебе навязали. – Сказал я. – Твоя функция – сохранять навь.

Заставлять жить в иллюзии, туманить взгляд и ум.

Я повернул голову – от Адрианы к демону, перестав сопротивляться. Ладонь плотнее легла ей на лицо. Пальцы демона омерзительно шевельнулись в моих пальцах.

– Недостойный завладел тинктурой. – Сказал я, глядя в отверстия в пространстве, светящиеся под шляпой Боаза там, где должны быть глаза. – Я остановлю его.

Порошок, прожигающий саму реальность – до основы, которая Ничто. Разрушающий Иллюзию, и никто, никакой демон не сможет исправить то, что им сделано.

– Ты не обязан.

– Искусство меня обязывает.

Боаз перевел взгляд на Тень, в которой, как в луже, продолжал сидеть. Я глянул тоже.

Я дал слово – но Тень не стала ни гуще, ни шире. Я дал слово, собираясь сдержать его, не противореча своим убеждениям – его исполнение усилит меня, а разлом – разрушит.

– Ты пахнешь кровью. – Боаз подвинулся ближе, шумно принюхиваясь. – Твоя сучка тоже. … Это хорошо.

Рука выскользнула из моей руки, и я отдернул её от лица Рин. Девушка голодно и резко втянула воздух. Всё еще лежа с закрытыми глазами, она дышала.

Я смотрел на нее, я ждал, что следующего сильного вдоха не будет – демоны существа обмана. Он мог убить её не касаясь. Остановить сердце. Шепнуть ядовитую тайну в ухо. Адриана дышала – я не заметил, как Боаз метнулся ко мне.

Демон схватил за волосы и запрокинул мне голову, прижимаясь горьким черным ртом к моим губам. Резким болезненным поцелуем. – И вдыхая мой выдох.

Я отпихнул от себя его обеими руками и, хохоча, Боаз отпрянул.

На его губах остался цвет: как если бы это был рот настоящего человека, живой и теплый. Мои наоборот – словно склеило холодной смолой.

Я вытер рот рукавом. Еще раз, и еще – раздирая губы, потому, что печать не снять.

– Я взял твое слово. – Засмеялся демон. Выпрямился, вырастая до потолочных ламп. – Не выполнишь – и всё твоё дыхание моё.

– Я сделаю. Это в моих интересах.

Я сплюнул.

– Разве это не лучшие сделки? – Усмехнулся живым ртом Боаз. – Помни: я сильнее. Я победил тебя.

– Мне было тринадцать.

– Жалкое создание. – Согласился демон.

Боаз переступил через Адриану, направляясь к моей Тени, распластавшейся приглашающе по стене:

– Прими предложение упырихи. – Бросил на ходу он.

Тень подчинялась демону с тем же самым скользящим гадким чувством, как когда его рука была в моей руке.

Как когда он сам запрыгнул в меня, и жил мной семнадцать адских дней.

– Терции?

– Сейчас её зовут так. Как я слышал. Ты должен поклониться ей. Поцеловать каблуки. Уравновесить двор лысой в этом человеческом поселении.

– Двух магов в городе не может быть.

Демон расхохотался, запрокидывая голову. От треска его смеха мигали лампы и дрожали тарелки:

– Ты еще не понял? Меня послал маг. – Боаз-гигант наклонился, неестественно вытянув и изогнув шею, приближаясь лицом к моему лицу: – Тре-тий.

Демон вдруг перешел на быстрый шуршащий шепот:

– Я возьму твою Тень. Тебе же её навязали, Керри. Чужие долги. Столько черных чужих долгов. Ты еще молод. Ты мог бы жить долго и свободно. Таких долгов тебе самому не сделать. Почему же это ты обязан их выплачивать. Я освобожу тебя. Тебе достаточно захотеть – и я подарю свободу, которой ты всегда так хотел.

Демон может это.

Может забрать Тень, которая пьет каждый глоток силы, что я успеваю накопить. Не будет больше слабости, словно мне семьдесят два года, а не двадцать семь. Не будет горечи. Не будет жутких снов, в которых одни незнакомцы превращаются в других незнакомцев. И когда я сделаю последний вдох и последний выдох, моё посмертие будет зависеть только от меня, а не от грехов и обязательств вереницы мертвых стариков, что тянутся за мной бесконечным хвостом.

– Ты сможешь остаться здесь. – Шептал демон, заглядывая мне в глаза. – Устроишь себе дом. Сможешь преподавать. Дети, которых ты научишь всему тому, чему должны были научить тебя – что от тебя скрыли. Ты спасешь десятки жизней. Сотни. Потому, что они научат своих учеников, а те своих… Ты будешь вершить дела, которые сделают мир лучше. Спокойнее. Безопаснее. И сам обретешь здесь безопасность и покой. Дом.

– Я останусь без силы. – Так же, шепотом, ответил я.

Демоны могут врать. Они – сама ложь. Но даже Ложь иногда говорит правду:

– С силой. Своей силой. Её меньше. Но что не есть – вся твоя.

Если моей личной силы нет вовсе? Или так мало, что мне даже синяк женщине не залечить?

– Ты всё равно не пользуешься Тенью. – Шептал Боаз. – Зачем тебе то, что тянет твою жизнь, и чем ты не пользуешься? Это жадность, Керри.

Я отдам Тень – и что он с ней сделает? Сожрёт? Что станет с моей собственной тенью, если я отдам наследие нескольких поколений демону?

Демону, или тому, кто его отправил.

– Уходи. – Приказал я.

Но Боаз провалился во тьму, раньше, чем я договорил. Оставаясь тем, кто решает. Тем, кто выигрывает бой.

Каблуки Адрианы заскрежетали по полу: она пыталась встать и поскальзывались.

– Что это… что это было? – Быстро дыша.

Я помог ей подняться и сесть на подоконник. С края столика густыми каплями стекал томатный сок.

– Вы потеряли сознание. Вам нужно домой, Рин. Отдохнуть и выспаться, сегодня был жуткий день.

– Нет, нет. Тут был кто-то! Он…! – Девушка схватилась за горло. Нахмурилась: – Вы…

Память о Боазе таяла. Расплывалась – не удержать. Даже мне полностью не удержать. Я повторял про себя произошедшее, гоняя оперативную память по кругу. И даже так терял одну деталь за другой. Я уже забыл, как он выглядел и не помнил дословно, что сказал.

– Тут никого не было, Рин. Сидите здесь. Я принесу воды.

Я сбежал в туалет. Умыть лицо, умыть рот, смыть с рук ощущение касания Боаза.

Завидуя Адриане, свободной от памяти его присутствия, – и не позволяя себе того, чему завидовал. Заставляя себя помнить, что Боаз жив. Что он никогда не исчезал, что Аннаут соврал, успокаивая, что демон никогда за мной не явится. Не позволяя себе забыть, что я проиграл демону. Опять.

Глава 4.2 Нет города для двух магов

Город ждал, когда я ошибусь. Тысячеликий и внимательный, он преследовал меня взором автомобильных фар, нависал ветхими крошащимися карнизами, открывал рот канализационными люками и толкал локтями прохожих. Я тоже был внимателен. Как человек, стоящий на краю пропасти в ураганный ветер. Приспосабливался к порывам, к осыпающемуся камню под ногами, раскрывал все сферы чувств, чтобы отреагировать вовремя.

Первый автомобиль едва не сбил меня в паре шагов от остановки. Я успел посадить Адриану в такси и пожелать хорошего дня, уверенный, что никогда больше её не увижу, когда машина врезалась в столб рядом – я едва отскочил. Упал и занозил в ладонь осколок стекла. Из-за падения под повязками вновь треснула корка царапины.

Вторым была скорая. У подъезда больницы она потеряла управление и въехала на лестницу парадного входа, затормозив о клумбу с желтыми осенними цветами. Водитель полетел вперед, ударившись о лобовое стекло так, что на окно брызнула кровь. Я отступил в сторону, сглатывая сердцебиение и адреналиновую кислоту, пропуская выскочивших на улицу медиков. Есть определенная прелесть в том, чтобы попадать в автокатастрофу так близко к больнице. К счастью, не для меня.

Крупных госпиталей в Каррау три, но Рина успела выяснить, куда отвезли парня, пострадавшего на моем уроке. Мера. Маг Принца называл его Мер.

Главный вход вел в стеклянный хромированный зал, больше похожий на холл трейдинговой компании, чем на клинику. Я сразу отошел к стене, оглядываясь и прислушиваясь. Что-нибудь могло на меня рухнуть сверху, или, наоборот, пол мог провалиться. Но в здании все же безопаснее, чем снаружи, безлюдно почти. Стол регистратуры единственный и очень длинный, рассчитанный на пятерых сотрудников, занимала одна женщина. Сидя в его центре, она щелкала клавишами компьютера, согнувшись над панелью как хищная птица. Над ее головой зеленым мерцало табло с перечнем отделений, приемных врачей и часов посещений. Под моим взглядом край табло потух, выгорая испорченными фотоэлементами.

У регистратора я выяснил, что, да, с травмами лица за последние два часа поступали пациенты. Нет, без имени она ничем не поможет. Если вы не на прием. Если на прием – возьмите номерок и заполните документы.

На третий этаж – в отделение хирургической офтальмологии я поднялся по пыльной лестнице пожарного выхода, а не лифтом. Держась за стену, а не за поручень, который опасно пошатнулся.

Еще одна стойка регистратуры – в которой, как оказалось, нужно записаться, чтобы пройти за стеклянную дверь – в отделение, представляющее собой длинный широкий коридор. Лампы дневного света здесь гудели как комары. Напротив регистратуры на диване, сидел мужчина в черных очках, положив обе руки на большой лоб внимательной овчарки. Здесь же, в холле, располагался аптечный магазин.

Я зашел в него и прислонился плечом к шкафу с разложенными, как в музее, препаратами, через распахнутую дверь наблюдая за регистратурой.

Я люблю аптеки, тонкий сухой запах химии и антисептика, обещание сокровищ на развес. Но сейчас не до этого. Поборол искушение купить болеутоляющих – они притупляют восприятие. Искажают картину мира. Рука, из которой я вытянул осколок, подергивала. Я занес грязь, и хорошо, если только грязь. Но времени нет. Если я не договорюсь о праве оставаться в городе, я буду мертв раньше, чем разовьется воспаление. Пусть болит. Боль напоминает о цене существования, возвращает в реальность.

За стеклянной дверью в отделении – я ощущал тонкий “запах” золота. Искусственного злого золота, выплавленного случайно и взбешенного тем, что его насильно выдернули в этот мир. Въевшегося в кожу парня. Было ли Эракану так же больно, как Меру, когда на лицо его ученика выплеснулся расплав? Аннаут говорил, что ощущает боль своих сосудов – и не только боль. Но он много чего говорит. Например, что изгнал Боаза.

Я глянул на Тень – и передернул плечами. Со скоростью сытого насекомого она переползала из одного угла комнаты в другой.

В аптеку, споткнувшись о порог, и проигнорировав этот знак, зашла ученица Эракана. Та, которую закрыл собой Мер. На блузе и комбинезоне девушки темнели влажные пятна – она плакала, и вытирала руками лицо. Купила в автомате пакет мятных пастилок и застыла с пакетом в руке – прислушиваясь. Ощущая то ли меня – то ли мою тень. Задержав дыхание от страха. Не рискнув глянуть в отражение, и не рискнув обернуться. Стояла так несколько долгих секунд, а затем развернулась и убежала, хлопнув стеклянной дверью, которая преграждала мне путь в отделение хирургии.

Впрочем, я здесь не для визитов вежливости.

Я ждал Эракана.

Я пришел поговорить с ним. Но у меня ничего для этого нет. Диалог – такое же противостояние, как и бой. Мне нужно оружие и первая задача – достать его. А самое первое оружие: имя противника. Эрнест Эракан – такое же замещающее название, как Конрад Испанский. Чтобы пройти к ученику, он впишет имя собственной рукой в журнале регистрации, показав суровой даме в круглых очках документы – и имя в них должно совпадать с тем, которое он внесет. Поэтому я ждал.

Недолго.

Маг приехал лифтом. Костюм в коричневую клетку скрывал полноту. Из-под расстегнутого пиджака виднелся брючной ремень – алый, как и кушак в нашу первую встречу. Он маг крови. Конечно, Принц предпочла его мне. Даже если бы выбор был равным, она все равно выбрала бы мага крови.

Эракан спешил. Черкнул в книге, развернулся, направляясь к двери отделения.

Я вышел из аптеки и, прежде, чем регистратор убрала книгу, придавил ладонью. Глянул быстро – и отпустил.

Изысканный ровный почерк, как у человека, много лет занимавшегося каллиграфией. “Эндрюс Лаа” значилось в графе “кто” и “Мерлин Юзтас” – в “к кому”. Мерлин. Надо же.

– Эндрю. – Маг уже оборачивался, когда я позвал его. Тень обвила его ноги гибкой лужей нефти.

Я шагнул ближе, пряча руки глубоко в карманы и намеренно расслабляя плечи. Прекращая сжимать платок, которым обмотал дергающую ладонь, стараясь выглядеть уверенным. Силы чувствую даже такую малость.

– Керри. – Маг смотрел не на меня, а на мою Тень. – Отпустите.

– Конечно.

Но Тень не подчинялась. Чуя чужую силу, которую можно забрать, словно голодный цепной пёс тянулась к ней, натягивая привязь.

Управляя не Тенью, но пространством вокруг Тени, я оттянул её на шаг от Эракана – напомнив себе для чего я здесь, отсекая все варианты – кроме единственного выбранного.

– Мы не закончили. – Сказал я.

– Сейчас не до этого. – Эндрюс шагнул к стеклянной двери. Взгляд на регистраторшу за стойкой. На слепого на диване. – И не здесь. Вам, молодым, всегда не терпится.

– Вы не уйдете, пока мы не поговорим.

Маг крови усмехнулся короткой, как удар, улыбкой:

– А вы попробуйте.

Развернулся и потянул на себя ручку двери.

Моя тень метнулась вперед, но не достала, мазнув там, где только что стоял Эракан. Маг перепрыгнул порог, заскочил в отделение и хлопнув за собой дверью так, что стеклянный дребезг разнесся по всему этажу.

Рычание за спиной. На один жуткий миг показалось, что это вновь Боаз.

Я медленно обернулся.

Рыжая овчарка слепого, одетая в собачий комбинезон, стояла на границе моей тени, широко расставив лапы и пригнув голову. Скаля молодые острые зубы и впившись в меня красным взглядом.

Красным – потому, что “за” псом стоял еще один пёс. Высотой с меня в холке, с алыми глазами, искрами, выскакивающими из шерсти, торчащей во все стороны, как иглы дикобраза. Призрачный пёс тоже скалился. Пошел по кругу, заходя мне за спину. Я оборачивался, чтобы не выпустить его из поля зрения. Пёс Зла. Дух, созданный и настроенный для единственной цели. Эракан просчитал, что я буду искать его здесь, и подготовился к нашей встрече.

По шерсти призрачного пса одна за другой пробежали три алые молнии. Он обошел меня со стороны света – оставив Тень у меня за спиной. И прыгнул.

Прыгнула овчарка, щелкнув челюстью у моей шеи – и сомкнув её на подставленной руке. Едва не сбив с ног – я устоял отступив. Крик застрял в легких. Я пытался удержать животное за холку одной рукой – а другую не дать перекусить, едва не падая – в Тень, которая тянула меня к себе, тянула меня в себя, раскрывшись голодным болотом. Чтобы с радостью сожрать и меня, и Пса Зла, и овчарку. Глаза собаки – карие, а не красные, рядом с моим лицом, зубы сжаты на мне, а дыхание хрипело и пахло кормом.

Кто-то вопил. Высоко и раздражающе. Но помощь – никакая помощь – не успеет.

Я отпустил шею животного, которое всем телом висело моем предплечье и схватил Пса Зла за шипованный ошейник, раня вторую руку о призрачный образ, оттягивая от себя.

Я сильнее, чем собака.

Но сложно быть сильнее, чем две собаки.

Взгляд овчарки, несмотря на жуткое рычание, которое вибрировало в прокушенной руке, был перепуганным.

Я знаю, как это, когда тебя контролирует нечто большее, чем ты. Управляет всем в тебе, от дыханий до мыслей. В отличие от разумного, животное не понимает, что с ним происходит. Оно просто рычит, кусает, и рушит свои нейронные пути – преступая приказы, выжигая инстинкты. Убивая себя.

Глубоко в недрах своего мозга овчарка сопротивлялась Псу Зла. Они похожи. Псы всегда похожи: они защищают. Но эти два пса защищали разных людей.

Тенью, как кинжалом, я вклинился в разрыв между душами двух созданий, разделяя их. Различая их. Заставляя себя видеть обоих четче – вопреки адреналину, сужающему зрение. Ощущать яснее. Пока образы окончательно не разошлись.

Я швырнул дух на стеклянную дверь – и он пролетел ее насквозь, в хирургическое отделение и за спину наблюдающего мага. Туда, где его ученица целовалась с кем-то в коридоре. Девушка и парень отскочили друг от друга, и от коричнево-черного облака, которым стал дух-пёс. Ее лицо было белым.

Овчарка разжала челюсти и завизжала, шлепнувшись на кафель больницы. Ее крик, так похожий на человеческий, перешел в высокий болезненный скулеж, пока она задом отползала от меня. Когда дух отпустил её, собака обмочилась. К запаху крови, шерсти и химии, примешалась кислая вонь горячей мочи.

Я отшагнул и сел на пол. Эракан стоял по ту сторону стеклянной двери, раздувая ноздри, как если бы мог слышать мою кровь. Звать мою кровь. Здоровой рукой я зажал самый большой из прокусов, прижимая ткань пальто к ране, и смотрел на мага, пока вокруг носились люди. Слепой тянул прочь свою плачущую собаку, женщина-регистратор звала кого-то в телефон, другая пыталась сдвинуть ладонь, которой я зажимал рану, в сторону, чтобы “посмотреть”.

Мира между мной и Эраканом не будет. Нет города для двух магов.

***

Я не пытался унять дрожь. Она исходила из самой сердцевины тела, и с механическими спазмами мышц, отступало напряжение. Так что я прижал левую руку к груди, сохраняя тепло и удерживая наброшенное на одно плечо пальто, позволял себе дрожать. Голубоглазая медсестра, щурясь из-за яркого света, обрабатывала мне руку. В дальнем углу манипуляционной, между шкафом со стеклянными приборами и окном, сжался в кресле слепой. Согнувшись, он обнимал скулящую собаку. У нее уже взяли кровь, собираясь проверить на тысячу возможных – и неверных – причин агрессии.

– Нет, не больно. – В тринадцатый раз повторил я девушке. Тень не дрогнула: Тень знает, что я вру, медсестра знает, что я вру, я знаю, что вру. Мир в гармонии.

Зубы собаки прокусили плотную ткань пальто, разодрали рубашку под ним и кожу. Но мясо повреждено лишь в двух местах – там, где держали глазные клыки. Предплечье опухло и жгло.

– Красиво. Что здесь написано? – Тронула теплым пальцем девушка татуировку рядом с кровоточащей царапиной.

Зубы Пса повредили рисунок и защитные свойства рун уже не восстановить.

– Вы мою руку обрабатываете, или рассматриваете? – Обернулся я к медсестре. Тень колыхнулась жадно, отвечая на прорвавшееся раздражение.

– Я только хотела отвлечь…

– …заканчивайте быстрее.

Эракан не пытался убить меня. Я не дух без тела, и не человек без воли, чтобы пёс представлял опасность для моей жизни. Но он меня задерживал. Давал старому магу фору во времени – которая ему нужна, чтобы восстановить поврежденный сосуд. К тому же приближается час Марса – лучший час для нападения. В любой схватке исход решает выбор времени и дистанции. В магической так же. Эракан старше, его опыт должен исчисляться сотнями поединков, половину из которых он, наверняка, выигрывал еще до их начала.

Медсестра приложила к моей руке бинт с мазью – внезапно жгучей. Я дернулся. Сжал зубы. Пересчитывая стеклянную посуду в шкафу, вспоминая старые поэмы и выпуская боль и страх дрожью из тела.

– Не нужно, я сам. – Когда девушка попыталась запахнуть на мне пальто. Поднялся с топчана и, так осторожно как вообще возможно, нырнул в рукав изодранной одежды. Рука с трудом, но поместилась.

Я шагнул в сторону двери, выходящей в коридор хирургической офтальмологии. Сквозь мутное окно было видно, что кто-то там расхаживает. Шагнул, но остановился.

На меня напал пёс. Он ранил меня – на всех уровня. И я, пока медсестра обрабатывала прокусы, смотрел куда угодно, но не на слепого и его овчарку.

Края Тени, расползшейся на полу, тревожно шевельнулись. Не понравилось, что я заметил.

Я подошел к слепому с собакой и присел на корточки. Превозмогая тяжелый, требующий немедленно уйти, предлагающий тысячи объяснений, почему это верно, страх, я поднял перебинтованную руку и положил псу на продолговатый лоб. Животное заскулило громче. Затем умолкло, укладывая голову на лапы. Собаку тоже трясло мелкой больной дрожью.

Перешагивая через страх, я погладил овчарку.

Мужчина, обнимающий ее, поверх собачьей одежки, на которой засохла кровь – моя кровь – поднял худое морщинистое лицо ко мне. Его глаза закрывали очки с толщиной стекол, приближающих их по мощности к телескопу, а лоб – неровные пряди цвета соли с перцем.

– Я не знаю, что на нее нашло. Вы извините. Я компенсирую, конечно, и я не… Она прежде, никогда так себя не вела.

Он сглотнул. Собираясь сказать еще что-то, но не в состоянии выговорить это.

– Как её зовут?

– Герда.

– Вы для Герды бог. Нельзя предавать того, кто вам молится.

Я слышал разговор слепого и еще нескольких человек: охрана, администраторы, адвокаты больницы. Они слетелись как мухи на мою кровь. “Конечно, вы должны усыпить собаку как можно быстрее… Мы вызвали службу. Она же напала…”

– Я не собираюсь участвовать в балагане, который развернет больница. Без меня её ни в чем не обвинят.

Дверь скрипнула. Медсестра, с пакетом окровавленных бинтов в руках, покинула манипуляционную.

Прошла долгая секунда, прежде чем я осознал этот факт.

Вскочил, бросаясь следом.

Но она шла быстро, а у меня кружилась голова. Я нагнал девушку на углу, когда на пакете уже сомкнулись тонкие сухие пальцы – пальцы ученицы мага.

Медсестра развернулась и пошла прочь, растерянно касаясь виска. Как будто пыталась решить важную задачу или справиться с головной болью.

– Отдай. – Потребовал я.

Ученица Эракана попятилась, пряча пакет за спиной.

Мы стояли посреди коридора офтальмологической хирургии – куда меня завели после столкновения с овчаркой. В одной из этих палат лежал парень, закрывший собой от расплава хорошенькое лицо девушки. В конце коридора – дерево в кадке, и очередь из трех человек. Никто на нас не смотрел.

– Я буду кричать.– Предупредила девушка, отступая еще на шаг. Почему-то не к людям, а к стене. Вздрогнула, прижавшись к ней спиной.

– Он отправил тебя за моей кровью потому, что сам не посмел?

– Пропустите меня.

– Отдай пакет – и я не держу.

– Нет.

– Нет?

– Я сказала – нет. – Девушка оттолкнулась лопатками от стены, приближаясь на полшага ко мне. Все так же удерживая пакет обеими руками за спиной, и глядя снизу вверх с выражением “только попробуй”.

Она была маленькой – едва доставая макушкой мне до плеча. Из того типа женщин, которых хочется нарядить в пышное платье и запереть на чердаке. Чистое лицо с тонкой, словно фарфоровой, кожей. Огромные зеленые глаза. Золотое каре лежит аккуратно – несмотря на все потрясения. На рукавах пышной блузы и на джинсах, на которых бисером вышиты рунескрипты, темные пятна крови.

Будь мы наедине, я бы забрал пакет с окровавленными бинтами силой. Но здесь люди.

Девушка встряхнула головой, и, обойдя меня, боком направилась вперед по коридору. Все так же, не поворачиваясь спиной.

Я догнал. Схватил её за плечо, останавливая, и тут же отпустил:

– Как тебя зовут?

Она фыркнула.

– Ладно. Как мне тебя называть?

– Никак. Исчезни. Уходи из города, пока можешь.

– Тогда я буду называть тебя Принцессой. – Принцессу передернуло. – Ты от этого не отмоешься. До конца жизни.

– Зана. – Выплюнула Принцесса.

– Зана, твой учитель убьет меня. Он использует мою кровь, ты же знаешь, как это делается? – и убьет меня. Втягивая тебя в это. Его безупречность останется идеальной. А твоя? Что ты будешь делать с тенью от Поступка?

Зана моргнула. Раздула тонкие гневные ноздри:

– Это наша земля! И наше право…

– Ты тут причем? Это ЕГО город. ЕГО право. Ты – такой же инструмент, как алтарь, как покрывало, как меч. Только лучше. Я видел, как ты держала кислоту, там, у вампиров. У тебя есть знания, и у тебя есть сила – но ты все равно пока что лишь инструмент.

Зана сжала губы и, отвернувшись, сделала еще один шаг в сторону от меня.

– Ты ведь знаешь, почему он послал тебя? Тебя, ученицу, а не пошел сам.

Она шагнула вновь. Остановилась. Повернула голову.

– Потому что сейчас он занят. Открепляет парня… Мерлина… от себя. Он еще без сознания? Уязвимый, легкодоступный.

– Он его лечит!

– Вытягивает из него последние силы, прежде, чем разорвать связь. Забирает всё – потому, что ему каждая капля понадобится для часа Марса. Эндрюс оставит твоего друга умирать. Выкачанным, слабым, лишенным зрения и изуродованным. Они все так делают.

– Клевета!

– Я сам недавно был учеником. Я знаю.

– Тогда ты должен знать, что у тебя нет шансов. – Эракан, вышел откуда-то сбоку – там, только что была голая стена: ни теней, ни дверей. И всё же он скрывался подслушивая. Как долго? Я его не почувствовал.

Глава 4.3 Маг, ученица мага, и крепостная стена

– Тогда ты должен знать, что у тебя нет шансов. – Эракан, вышел откуда-то сбоку – там, только что была голая стена: ни теней, ни дверей. И всё же он скрывался подслушивая. Как долго? Я его не почувствовал.

В желудке нехорошо похолодело. Кровавый прав, я слабее на несколько порядков. …Нет, ошибочная мысль. Разве я так считаю? – Я всмотрелся в старого мага. Пространство разошлось, делая образ четче. Он не скрывался в тенях, он использовал силу города, отправив себя сюда через маленькое зеркало – видны лишь голова и плечи Эракана. Сам он в одной из палат, с мальчишкой-сосудом. Прячется от меня.

– Уходи из города. – Произнес Эракан. – Я не буду преследовать, если ты сам уйдешь. Тебя здесь ничего не держит, тебя здесь ничего не ждет. Оставь Каррау в покое.

– В конце дня это ты уйдешь, Эндрюс. – Произнес я.

Зана вздрогнула. Попятилась, переводя взгляд с меня на образ Эракана и обратно.

Маг печально улыбнулся. Как если бы я был ребенком, доказывающим, что земля вращается вокруг солнца, и прав только Коперник.

– Даже сейчас у меня на одного ученика больше. – Подвел он итог. – Я на своей территории. Я старше. Ты должен уметь считать, Керри.

В “Керри” он вложил больше силы, чем я в “Эндрюса” и она обожгла нервы.

– На один сосуд ты хотел сказать. Да, всё так. – Я выдохнул медленно. Сжал руку в кармане, оживляя боль от пореза, от укусов пса. Еще острее. Еще ярче – заземляя себя на теле и его примитивной реальности. – Но я сильнее.

Я швырнул Тень в “окно” зеркала.

Тень, как прибой, лизнула изображение Эракана – и отступила ни с чем. Хлестнув меня отдачей – так, что я ударился плечом о стену. Мир на несколько долгих секунд перевернулся – как если бы маг крови подвесил меня вверх ногами.

– Твоя Тень тебя съест. – Говорил Эракан. – Вот-вот. Уходи, ты подвергаешь город опасности. Что с ним будет, ты подумал?

Нет, я не думал.

Я собираюсь решать вопросы по одному. Первый: мне нужен дом и поддержка места, чтобы разобраться с полученным наследием. Но… если он прав? Если я не справлюсь, что будет с городом, приютившим меня? Тьма и голод, и ворота сквозь которые хлынут – в которых зародятся – сонмы хищников. Имею ли я право на такой риск? Не собой уже, Каррау.

– Я останусь. – Повторил я. – Тебе придется меня убить, если хочешь избавиться.

– В трех часах езды, дальше на север, расположен Солтис. В нем четырнадцать тысяч человек. Ты можешь уехать туда, город не занят. У меня даже есть на примете ученик для тебя.

Пустой город. Так рядом. Три часа – я успею до заката. Но… я ведь считал, что и Каррау пуст. Чтобы добраться туда, нужно будет пройти две преграды: из Каррау и в Солтис. Я не выдержу.

– Я помогу тебе добраться. – Эндрюс склонил на бок голову, читая мои сомнения. – Город в пять раз меньше нашего, но слишком далеко, чтобы я хотел содержать и его. Он может быть твоим, и за него не нужно драться.

Эндрюс усмехнулся:

– Даже кланяться никому за него не нужно.

Город без мага. Город без вампиров. Разве не о таком мечтает каждый юный подмастерье? Падая поздно ночью без сил в кровать, ощущая что нет ресурсов даже на сон, не то, что на все те задачи, которые нужно выполнить во сне.

– Я не доеду. – Покачал я головой. – Ты постарался.

Сначала маны, затем Пёс Зла, отправленные Эндрюсом отъесть от меня силу. Я жив, но свою задачу они выполнили.

– Тебе повезло, что она тебя не разъела.

Я моргнул. Разъела?

Кто, Тень? Нет, это не может быть о Тени. Тинктура? Эндрюс рискнул своими учениками, отправив их следить за мной, а Историка – испортить всё, не предупредив их. Или предупредил? Откуда у мага крови тинктура? Купил? Украл? Отобрал у другого философа? Нет, он о кислоте, не о тинктуре, над которой потерял контроль в нашем первом столкновении.

– Ты сам виновен в гибели своего сосуда. – Произнес я медленно.

– Он еще жив.

– Но уже бесполезен.

Зана, отступившая от нас, но внимательно слушающая, впивалась взглядом то в мое лицо, то в лицо учителя:

– Ты его закроешь. – Произнес я уверенно, прикидывая угол обзора Эракана, ограниченный рамой. Он сейчас не видит Зану. Не знает, что она осталась и слушает. Я говорил не для Эндрюса – для девушки. – Ты отправил парня с растворителем ко мне. Рискнул своими учениками, и сейчас отсечешь от себя раненного. Мне не о чем с тобой говорить, Эндрюс.

– Но ты говоришь. Пока твоя кровь умирает, становясь для меня бесполезной.

Я улыбнулся, показывая зубы.

– А я говорю с тобой. – Продолжил Эндрюс. – Зная это. У меня мирные намерения. Мы всё еще можем это уладить. Я устал воевать.

Я вздрогнул.

Он говорит правду? Или то, что я хочу услышать, поняв самое мое глубокое желание?

– Ты можешь остаться в городе. – Сказал вдруг Эракан. – На правах гостя. Приглуши свою силу, не используй Тень. Я дам тебе разрешение.

Затаиться. Отдохнуть. Залечить раны. Разобраться с долгами. И, потом уехать в пустой Солтис, или любой другой город. Еще одно искушение. Каррау не станет мне вредить, пока я не причиню беспокойства. Но и помогать не будет. Ноль, а не плюс.

Эракан обернулся посмотреть на что-то невидимое мне.

– Решай быстрее, – поторопил он.

Место для жизни, но не дом. Всегда быть гостем. Пока хозяин не выгонит – зная, что я жду его ошибки, его слабости, его смерти.

– Ты не можешь меня пригласить. Принц не позволит.

– Принц моя забота.

Эракан еще раз обернулся.

– Третьему ты это предложил?

Маг нахмурился. Глубокие узкие морщины разделили его лоб на неравные части.

– У меня пока что двое учеников. Но да, я могу взять и тебя. Мне казалось, ты отверг эту возможность.

– Потому, что твой оставшийся слаб?

Зана шевельнулась. Я не видел, но чувствовал её взгляд. Она поверила. Поверила, что Эракан пришел отцепить от себя её друга.

Боаз соврал? Нет никакого третьего мага? Эракан не понял о чем речь, а демоны лгут.

– Мы договорим позже.– Сказал мужчина. – Сейчас мое внимание требуется. Не предпринимай ничего…

– Не будет позже. Если ты хочешь мира – решим сейчас. Я хочу мира.

– Я хочу мира. – Склонил на бок голову старик.

– Разделим город. – Предложил я. – Два мага. Два города. Принц и Терция.

Эндрюса передернуло:

– Ты собираешься служить этой …женщине? Так не делается! Ты начнешь войну, глупец. Большую войну, а не наши… турниры. Всё ради этого? Ради завещания?

“Завещание”, это еще что?

Но одно ясно: Эндрюс так же жаждет раздела Каррау, как и я. И не знает о третьем маге, если тот есть.

Я медленно кивнул.

– Война. – Хрипло подытожил Эракан. – Я дам тебе фору. Беги из города.

Я рассмеялся напряженным горлом:

– У меня уже есть фора.

В следующий миг Эракан почувствовал. Заклятье Заны оплело его тысячью тончайших паутинных нитей. Слабых, но липких. Разорвешь одну – прицепишь десяток. Тоненькая гидра, слепленная из ее жизненной энергии – и отправленная по широкому каналу, соединяющему мастера и ученицу.

Заклятье удержит мага занятым – какое-то время, п девушку застывшей в коридоре. Слишком высокая концентрация нужна для этого.

Перед тем как создать и отправить гидру, Зана обхватила пакет с кровавой тканью двумя руками, прижимая к себе. Я не смог бы отобрать, не разрушив ее заклятья, и не привлекая к себе внимания посторонних. Девушка сверкнула на меня взглядом. Предусмотрительная.

Я не стал тратить время. Это её страховка и она её не отдаст, а кровь постепенно теряет силу.

– Я вылечу твоего друга. – Пообещал я Зане. – Я знаю, как это – зависеть от воли старика. Если вы оба перейдете ко мне, и не будете влезать в наше с Эндрюсом дело. Я вытяну твоего друга и спасу его глаза. Я научу вас всему, что знаю, а не буду кормить крохами. Ты сильна, ты этого достойна. Я могу дать вам больше.

– Вы философ? – Шепотом.

Я кивнул – и побежал. К единственному месту в городе, где Каррау не будет поддерживать своего мага. К крепостной стене.

***

Мне впервые повезло в Каррау: я поймал такси. Маленький желтый автомобиль, в котором пахло дешевыми сигаретами и бензином, с водителем настолько неудачливым, что меня подобрал.

Я отдал ему последние деньги – лишь бы гнал быстрее, и воспользовался короткой поездкой для того, чтобы собрать мысли и силы. Успокоиться. Убедиться, что я всё делаю правильно. Правильно ли?

Город пробил шину автомобиля, когда мы почти приехали. Таксист резко затормозил. Вышел, ругаясь и обещая вот сейчас прямо поменять покрышку, и довести туда, куда я так гоню. Я выскочил из автомобиля и помчался. Крепостная стена выросла впереди земляным валом, в котором прорезали ступени. Я сбил дыхание раньше, чем взбежал по ним до конца. Над насыпью возвышалась крепостная стена. Она тянулась вверх на три моих роста и была сложена из красных кирпичей, каждый размером с торс мужчины.

Указатель подмигивал стрелкой – до музея повернуть направо и идти еще двести метров. Я заставил себя бежать, хотя в боку кололо, а ноги после лестницы стали тяжелыми и далекими. Как будто мне семьдесят лет или я вешу центнер.

Вход в музей располагался в полуподвале: еще ряд ступеней, но на этот раз вниз, откуда тянуло влажным успокаивающим запахом земли. Я глянул на небо – в последний раз, если Эракан победит – в небесах, по правую руку от солнца, парила одинокая голодная птицей. Добрый знак.

Я спустился по лестнице, отворил деревянную дверь, и вошел в комнату под стеной.

За столом с буклетами и чековым аппаратом сидела одутловатая женщина. Она куталась в большой плед, натянув его до подбородка, и прислонившись виском к каменной стене, спала с широко открытыми глазами – как “добро пожаловать” всем мелким паразитам, которые ищут свободное тело. Меня передернуло. Над головой женщины висела табличка с указанием цены билета, но все деньги я отдал таксисту.

Город чует, что я направляюсь “вне” и подталкивает. Но он – безмозглая сила. Для него “вне” одинаковы – что железной дорогой, что сквозь камень.

Я взял со стола листовку с планом музея – и тихо прошел мимо. Затем ускорил шаг, по пути разглядывая схему на картинке. Чувства подсказывали: она даже близко не отражает реальное расположение коридоров и ходов. Я выбросил ее.

Влажный холодный воздух, пробрался под одежду, усиливая дрожь, о которой я забыл: нервное напряжение и холод. Глубже вдох, шире выдох – я убирал дрожь гипервентиляцией, втягивая в себя старые запахи места.

Доски на полу повторяли туристические маршруты. Стены из неровного красного камня. Электрические грушеобразные лампы с красновато-желтым светом прокладывали мягкие, мерцающие старостью, тени. На стенах – плакаты, рассказывающие о доиндустриальной жизни Каррау. В центре первой комнаты – огромная железная пушка с залитым гипсом жерлом.

Я обошел орудие, почтительно коснувшись корпуса.

Вторая комната – муляжи ткацких станков с провисающими синтетическими нитями на месте будущего полотна.

Третья комната – пыточная. Я споткнулся о ее порог, приподнятый над полом.

Деревянное кресло в центре, рядом – устройство испанского сапога. Стол, наклоненный под небольшим углом. Две дыбы, одна напротив другой – чтобы подвешенный мог видеть не только свои страдания. Свисающие с потолка железные обручи – для шеи и рук, с шипами на внутренней стороны.

В груди застыл холодный ком ужаса. Я остановился.

Это я мог сидеть, связанный как муха в паутине, в кресле, пока мне дробят кости ноги. Или вопить на столе, пока с моих рук снимают кожу. Лента за лентой. Всё это было недавно. Тень помнит, как это, когда тебе выворачивают суставы. Вырывают зубы и ногти. Не требуя ответов. Просто за то, что ты другой. За то, что ты не вписываешься. За то, что ты свободнее.

Многие из тех, кто собирал доставшуюся мне силу, клочок за клочком, поступок за поступком, закончили жизнь, пытаемые железом, водой и огнем.

Я держал на крае сознания Зану и ее слабое паутинное заклинание, высчитывая время форы. А сейчас это тонкое, воздушное и неустранимое, пропало. Не лопнуло, разорванным, а исчезло. Зана добровольно убрала заклятье.

Вероятно, Эракан её убедил. У него все равно будет на один сосуд больше, чем у меня.

Если маг не убьет её за ослушание.

Я прошел пыточную насквозь.

Следующий зал был старым складом. Следующий за ним вел в комнату для сбора дождевой воды, с огромной бочкой и отверстием в потолке.

Я встал в центре коридора, развел руки, и прислушался, выискивая место. Выбирая место. Позволяя месту позвать меня – и тянуть. Всё дальше от города, глубже под стену, в сеть коридоров, отгороженных от любопытных туристов дверьми без замков.

Влияние Каррау гасло. Здесь – его граница. Та липкая тонкая преграда, похожая на упругий околоплодный пузырь. Здесь сила города слабее всего. Более того, здесь – край.

Коридор, который я выбрал, был похож на остальные. Разве что шире, и каждые несколько метров его стены перечерчивали светлые вертикальные полосы.

Свет тут был скверным. Единственная лампа под потолком дрожала, передавая вибрацию от проходящих сквозь тоннель поездов, набрасывая коричневатый рисунок теней каждый раз по-разному.

Пустыми пальцами, сложенными в щепотку, я начертил круг на полу. Я рисовал левой рукой, стараясь не нагружать поврежденную правую, но меня хорошо выдрессировали: даже левой мой круг идеален.

Время заканчивалось.

Четыре имени, в священность которых я верю – по кардинальным точка внутри круга, наружу я уже не выходил. Моё собственное: Конрад. Имя моей Тени: Испанский. Имя двух моих предшественников: Блай и Кларисса. Вместо имени учителя, под своим, я написал то, ради чего сегодня сражаюсь: Дом.

Круг замерцал мертвенно-зеленым, дисгармонируя с желтым светом лампы и красно-коричневым бугристых стен. Гармония – это хорошо. Но когда разрушаешь, вызов ей – еще лучше.

Я встал на колени в центре, подогнув под себя плащ. От земляного пола тянуло сыростью.

Через шесть минут настанет час Марса и один из нас умрет: я или Эракан. Сердце билось сильно и быстро, с каждой секундой, сознание становилось острее – но уже.

Я закрыл глаза и представил меч в руке. Тяжелый серебристый меч, с широкой удобной рукоятью, оплетенной кожей. С большой крестовиной, с рисунком дамасской стали по лезвию и моим именем, протравленным вдоль всей его длинны.

Ладонь ощутила твердость и неровность оплетки. Острие царапнуло пол. Не открывая глаз, я перевернул меч лезвием вверх, удерживая в балансе двумя руками. Дрожь мышц усилилась, а правое предплечье жгло. Бинты мешали, ограничивая движение. Забыл снять, но на это уже нет времени. Так или иначе, всё решится быстро.

Я буду сражаться за Дом. Право назвать город, который я еще не знаю, своим. Право ходить по его улицам, ощущать крыс в его стенах, кошек на чердаках, выдохи умирающих и вдохни рождающихся, течение денег и движение транспорта. Право защищать его и право получать защиту. Но сейчас мой меч поднят для атаки, а не защиты. Дом должен быть завоеван.

Гнев, жажда, азарт – я поднимал их из сердцевины своего существа, раздувая как костер из искры. Подпитывая требованиями справедливости, завистью, желанием доказать, что я лучше. Очищая их и усиливая. Проводя горячее биение сердца в пальцы ног и пальцы рук. Даже боль бросая в эту топку – четко выверенными пропорциями. Так, чтобы в миг, когда настанет час Марса, мой клич был апогее – и поразил Эракана, который прячется, прячется как последний из трусов, поджав хвост. Прячется за учениками и жаждет мира, когда правое дело – война.

Я открыл глаза. Поднятый меч ничего не весил. Он вел мою руку вверх. Сияя алым и голодным. Освещая старый каменный коридор.

В свете лезвия на стенах проступали, оживая, разбуженные моим гневом и моей справедливостью, надписи. Выцарапанные ногтями, написанные кровью и углем, вбитые в камень воплями, слова выходили на поверхность, перекрывая друг друга, перечеркивая и усиливая. На стенах, на потолке, на полу – везде, кроме границ моего круга и вертикальных светлых полос. Не нужно читать, чтобы понять что это.

Проклятья.

Вокруг меня были проклятья, которые я разбудил.

Глава 4.4 Дуэль под крепостной стеной

Вокруг меня были проклятья, которые я разбудил.

Под крепостной стеной славного города Каррау прежде располагалась тюрьма, и светлые полосы – места, где крепились решетки. Пыточная – не аттракцион для туристов. Она здесь всегда была.

Без четырех минут начало. Я успею выбрать другое место. Но если здесь везде так?

Гнев, который я призвал под свою кожу, начал остывать, берясь, как лава, горькой коркой. И все же – это гнев предупредил меня.

Я развернулся, успев встретить лезвием лезвие меча Эракана.

Без трех минут. Старый маг стоял в центре моего круга. Моей территории, войдя на нее – как к себе.

Сейчас Эндрюс не выглядел старым. Он выглядел так, как и должен. Лет пятьдесят. Широкие плечи рыцаря, закрытые щитками. Под алым полудоспехом – белая церемониальная накидка, подпоясанная красным кушаком. Сосредоточенное жесткое лицо, густые черные волосы развеваются, словно на него дует ветер.

Эндрюс не убрал меч, а повел вперед – намереваясь блокировать мой у основания. Во второй его руке – кривой нож, от которого мне нечем защититься – я удерживал свой меч двумя руками, и то с трудом – казалось, он сейчас выскользнет. Давление, с которым толкал Эррау, не преодолеть.

Я развернулся вокруг оси, пропуская его меч вперед – и поворачивая его вместе с собой. Ударил плечом в плечо, отшвырнув. Недостаточно далеко – места поднять оружие нет. Я ударил рукоятью Эракана в живот.

И получил локтем в челюсть. Зубы клацнули, щелкнуло в шее. Короткая густая дезориентирующая боль. Я отлетел в сторону и упал – к противоположной, сияющей зеленым фосфором, границе.

Эракан пошел на меня, замахиваясь мечом, который горел синим. В его взгляде были целеустремленность, жестокость и неизбежность, потерянные мной.

Единственная лампа под потолком мигала, то расплавляя мою Тень, то обостряя.

Я собрал ее – рывком, как черпают воду, и швырнул в Эракана. Он пошатнулся. Удар меча пришелся в Тень, а не в меня, и завяз в ней. Давая мне время встать. И пнуть каблуком старика под колено. Он пошатнулся, удержавшись только потому, что схватился за меч, застрявший в мутной вздыбившейся черной массе. В поднявшейся Тени проступали то лица, то морды, то символы. Голова с чертами Клариссы вцепилось зубами Эракану в бицепс.

Он зарычал – и выдернул меч, засветившийся ярче, из Тени.

Эракан явился в мой круг, в моё пространство. Чтобы сделать это он чем-то пожертвовал. Я глянул вниз – у его ног ничего не было. Чтобы прийти сюда он оставил там же, где бросил тело, последствия своих деяний. А с ними – большую часть силы.

Прежде чем старик вновь приблизился ко мне, я связал Тенью его ноги. Моя Тень – голодная топь с тысячью ртами – была везде. Жадная, готовая сожрать любого вместе со мной.

Эракан споткнулся. Зарычал, пытаясь освободиться. Взмахнул мечом – но не достал. Стоял еще миг, буравя меня целеустремленным воинственным взором.

С длинным выдохом маг опустил меч, и преобразился. Выпуская энергию Гебуры – становясь таким, каким я увидел его в первый раз. Стариком с небольшим животом и скверно прикрытыми залысинами.

Одну руку он прижал к груди, а на гаснущий меч опирался, как на палку, хватая воздух побелевшим ртом.

– Ну, вот так, значит. – Выдохнул Эндрюс. – Ты, только… быстрее.

Маг прикрыл глаза. Содрогнулся, когда рука-ложноножка, высунувшаяся из массы Тени, вцепилась ему в колено, подтягивая себя выше. Поднял подбородок, открывая жилистую шею для моего удара.

Я хотел ударить.

Я собирался ударить.

Город будет моим. Его сила будет моей. Его ученики будут моими. Даже его долги перейдут ко мне.

Хотел, но…

Я ударил, но было «но». Зерно сомнения. Моя рука еще двигалась, а я уже понял, что проиграл. Эракан присел, вместо того, чтобы отразить удар, и полоснул мечом у моей ноги – в едва различимый светлый зазор. Лезвие выбило искры – а Тень, как мяч на резинке, отскочила.

Эракан отсек её, и как всё отдельное и грязное, её вышвырнуло за пределы круга. Тень заполнила пространство снаружи вопящей клубящейся чернотой, выкрикивающей проклятья со стен – просвечивающие сквозь нее алым, и разбрасывающие безумные блики костра на меня, и на Эракана, вновь превратившегося в беспощадного рыцаря.

– Подмастерье. – Выплюнул маг, нанося удар за ударом. Я отражал, уворачивался, отскакивал. Руки дрожали от напряжения. Сердце стучало в горле. Тело тяжелело от отчаянья. Эракан играл со мной, выдавливая остатки силы – уже моей, а не одолженной. Заставляя сопротивляться, поднимать к поверхности каждую каплю – чтобы он мог забрать всё.

Гонял меня по кругу, специально задерживая удары, которые я уже не мог отразить, и давая достаточно времени осознать, что выхода нет. Что я обречен. Что он, в отличие от меня, безупречен, и не испытывает колебаний.

Я контратаковал …попытался. Драться с Эраканом было все равно, что с черным поясом. Отчаянье, боль, и ощущение собственной неловкости, которые усиливают деревянную неподатливость тела. Он отбил меч и отворил мне кровь.

Моя кровь подчинилась зову и хлынула наружу. Через все царапины: на руках, на груди, через укус пса. Пошла носом, заполняя рот густой ржавой жидкостью

Меч потяжелел, а пальцы, больше не повинуясь, разжались. Я не почувствовал, что падаю. Просто пол ударил в колени, а Эракан стал огромным, вырас надо мной и прижал кончик меча к моей в ключицу – проколол. Так, чтобы создать еще один поток крови – тонкий и уверенный.

Он забирал всю силу. До капли. В самом буквальном из смыслов.

Я все же поднял меч, скользящий неуверенно во влажной ладони, и попытался ткнуть им Эракана в живот. Или в пах. Куда бы достал. Маг ударил меня ногой по руке, отшвырнув оружие души далеко в Тень. Меч упал и погас – без звука.

Эракан глянул на меня. На Тень. На меня. Принял решение. Отпустив свой меч, он подхватил меня под руки, и потянул за край круг, чтобы отдать меня Тени и замкнуть систему, как черную дыру, саму на себя.

Я сопротивлялся, скользя в собственной крови.

Эракан развернул меня и толкнул за круг ногами наружу. Ноги не нашли опоры. Я как будто проваливался в болото – и оно тянуло вглубь, влажно причмокивая. Обхватив щиколотки, поднимаясь по бедрам, омерзительной, не имеющей текстуры и температуры тяжестью. Ища опору, не видя за что хватаюсь, я тронул Тень и она впилась в пальцы, увлекая вниз. Эракан присел, прижимая меня за шею к полу. Моя голова была еще в круге – руки уже нет.

Эракан наклонился, заглядывая мне в глаза с расчетливым выражением хирурга. Выжидая, пока меня затопит паника, пока я утрачу контроль над сознанием – как утратил над магией и телом, чтобы забрать всё.

Я даже хотел этого. Запаниковать. Превратиться из человека в перепуганное животное. Утратить осознанность прежде, чем жизнь.

Эндрюс понял, что не дождется.

Он наклонился к моем рту, сжимая мне горло – и медленным вдохом втягивая в себя мой рваный спазмированный выдох. Еще раз. И еще раз. Наклонился ниже почти касаясь губ. Наращивая давление на шею. Воздух вырывался из горла с хрипом. Эракан раскрыл рот, ловя мой последний выдох – и мою силу с ним.

Мой выдох был чёрен. Чернота опалила рот Эндрюса и щеки. Маг отшатнулся, сталкивая меня в Тень.

Последнее, что я видел, прежде чем тьма прижала пальцы к моим зрачкам – как Эндрюс пытается содрать смолянистую печать Боаза со своих губ.

***

Мне тринадцать. Я знаю это так же точно как то, что меня зовут Керри, как то, что меня зовут Конрад и мне двадцать семь, как то, что я стар и меня зовут Ульдран. Происходит нечто очень неправильное… и закономерное одновременно.

Сознание то появляется, то гаснет. Я говорю, действую, запоминаю, я мучаюсь и горю – но я не помню, кто я. Потом вспоминаю, и прошлые дни кажутся сном. Затем сон возвращается.

Мне тринадцать, и она сводит меня с ума. Она делает это специально, я уверен. Специально красит губы прозрачной помадой, от которой они блестят, как будто она возбуждена, как будто у нее постоянный требующий жар между ног. Как у меня. Она ест с такой вызывающей аккуратностью, что нельзя не смотреть на её руки и на её рот. Она смеется специально. Она дышит специально. Она живет специально, чтобы дразнить и мучить меня.

Её зовут Сванна, мы учимся в одном классе. На уроках я пересел на последнюю парту – чтобы всё время видеть линию её шеи сзади, в обрамлении двух уложенных на плечи белых кос. Так они – словно разведенные, приглашающие ноги. В столовой я сажусь так, чтобы видеть издали её лицо и как она ест. Секретничает с подругами, смеется. У неё, единственной из девчонок в классе, уже появилась грудь. Я однажды трогал её лифчик, забравшись в женскую раздевалку. Я не занимаюсь спортом, мне нельзя. Зато я могу видеть, как прыгает её грудь, когда она играет в волейбол. Как Сванна иногда прикрывает её рукой, пытаясь удержать. Или спрятать от моего взгляда.

Я знаю, что это неправильно. Но это так мучительно хорошо. Не хочу, чтобы это прекращалось. Я продолжаю изводить себя. Покупаю большую тетрадь – ей бы понравилась, с бантами и котами, и записываю туда всё, что о ней знаю: какого цвета на ней сегодня была юбка, и как волнующе двигаются складки, приоткрывая колени, когда Сванна идет. Сколько раз Сванна коснулась своего рта. Сколько раз посмотрела в мою сторону (два… затем три… пять… шестнадцать). Я думаю, что я ей нравлюсь – раз она так часто смотрит, нервно поворачивая голову в ответ на мой взгляд.

У меня потеют ладони, и дрожит голос, когда рискую заговорить с ней. Что я сказал? Это всё так далеко. И в то же время – так остро. Как драка, после которой не можешь вспомнить подробностей – хотя ты прожил в ней, на острие ножа, каждый миг.

Нож. Да. Мне нужен нож. С розовой ручкой. Ей нравится розовый цвет.

Я не нахожу с розовой. Нахожу с красной. Мне его отказываются продать – я злюсь, кричу, и убираюсь ни с чем. Я беру кухонный нож для рыбы. Любит ли Сванна рыбу? Я не знаю. И этот вопрос мучает меня три дня. Я не могу спать, ничего не могу. Перечитываю свои записи: что она брала в столовой, было ли в этот день морское меню? Что делать, если она не любит рыбу. Рыбный запах преследует меня.

Пока она наконец не оказывается одна.

Середина урока. Химия. Я любил химию. Сейчас не понимаю ни слова. Прежде имевшие смысл термины – иной, ничего незначащий язык, а бессмысленные действия. Я так долго следил, что предчувствую, что она сделает и когда. Я отпрашиваюсь с урока. Говорю, что плохо себя чувствую. Мне верят: я бледен и потею. Я знаю, что сделаю.

Я жду её в коридоре за колонной. На обеде она выпила два стакана сока (апельсиновый, без сахара) и ей нужно в туалет. Ей неинтересна химия, и за это я ее ненавижу. Не понимаю уже почему. (Я Конрад, мне двадцать семь. Я должен это прекратить. Это нужно немедленно прекратить. Нечто смеется. Его хохот похож на вой). Я (Керри) морщусь. Я слышу этот вой часто, боюсь, как бы он не спугнул Сванну. Но она идет, перестукивая каблуками сандалий и не обращая внимания.

Сегодня на ней серая юбка в складку, белая блуза и коричневый жилет. Нейлоновые колготки – мне нравится, как в них блестят её ноги. Две молочно-белых длинных косы отброшены за спину. Её кожа на оттенок темнее волос, но тоже бледная. У нее лицо в форме сердца и красивые, вразлет, рыжеватые брови. Когда Сванна улыбается – на ее щеках появляются ямочки, дополняя крохотную ямочку на подбородке. Она невероятно, сногсшибательно, невозможно красива. К счастью, это вижу только я. Как и то, что в ней есть нечто неправильное… во всём этом есть нечто неправильное. Но так и должно быть. Скоро всё исправится. Я исправлю.

(Хватит! Уйди! Назад!)

– Как забавно. – Мурлыкающий-царапающий голос.

Я-Керри вздрогнул, но не остановился. Оглянулся, убедившись что коридор пуст, и никто не увидит, скользнул следом за девушкой в женский туалет. Здесь пахнет хлоркой и сладкими духами. Медленно иду вдоль ряда кабинок. Закрыта только одна. Слышу как Сванна возится с одеждой и как писает. Тело содрогается от ужаса и вожделения.

(СТОЙ! СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ!)

Боаз – я знаю его голос, знаю его хохот – рассмеялся. Невидимый, он где-то здесь, с Керри. В Керри. Как и я.

– Тсс. – Зашипел демон. – Не мешай. У нас будет еще столько времени… Расскажешь мне как ты выжил. Должно быть эпически. Да, малыш?

– Действуй, малыш. – Подтолкнул Боаз Керри, застывшего напротив широко зеркала. В зеркале отражался я – худой, сутулый, с россыпью розовых прыщей на лбу. Я и забыл, как их было много. Забыл, как выглядел. Все равно, что старую одежду достать из шкафа – ты ее помнил, но помнил немного другой. Я оказался другим.

Чужим.

И всё же, стоя напротив туалетной кабинки, Керри колебался. Крохотный, как волос, разрыв событий.

– БЕГИ! – Я втиснул в разрыв его намерения единственное слово, влив в него приказ и силу. Мой голос прогремел, отразившись от кафеля, от зеркала, от сантехники. Столь же непохожий на бормотания Керри, как я сам на него. («Одинаковые» – хихикнул Боаз, – «идентичные»).

Сванна выскочила из кабинки. Дверь хлопнула рядом с моим лицом. Я выронил нож от неожиданности – и рванул за ней.

Девушка поскользнулась на плитке, маленький каблук поехал в сторону, и здесь я ее догнал. Сбил с ног, заваливая под себя. Она брыкалась, и тянулась ногтями к моим глазам. Выворачивалась, как змея, пытаясь отползти.

Я схватил ее руки, заводя их вверх. Наваливаясь всем телом. Но она извивалась и дергалась. Потянулась к моей руке – укусить. А когда не вышло, резко вдохнула. Я понял, что она сейчас закричит. Я знал, что она сейчас закричит.

Я ударил её в живот, выбивая дыхание. Всхлип вместо крика. Несколько секунд, когда она свернулась, не в состоянии ничего делать. Я дотянулся до рыбного ножа и прижал лезвие к ее горлу. Тупой стороной. Я не хотел ее ранить. Я ее люблю. Но она не знает этого. Она замерла, как маленький дикий кролик, пойманный благородным охотником. Я благороден. Я ее отпущу. Потом.

Нейлоновые блестящие колготки разошлись, треснули под пальцами. Действуя одной рукой, я задрал её юбку и сорвал трусики. Сунул их в карман. На память.

Глаза Сванны были огромными. Черные-пречерные зрачки, в которых я тонул. Тень зарождающаяся. Я держал руку с ножом у её горла, а вторую сунул ей под блузку и под лифчик, сжимая пальцами мягкое живое тело. Ее грудь была еще мягче, еще нежнее, еще лучше, чем я мечтал.

Её тело, наоборот, было неподатливым. Но тот, кто знает, что правильно, сказал, что я всё делаю верно. Это она сопротивляется. Потому что она сучка. Все сучки сначала против, делаю вид, что это не то, чего они хотят. Нужно доказать им, кто главнее – и все будет правильно. Нужно расстегнуть штаны.

(Керри не слышал меня. Не мог слышать. Боаз хохотал, наслаждаясь двойной победой. Я отступил. Глядя. Чувствуя. Запоминая).

Я растолкал ей ноги и впился в неё. Заходя твердым, почти болящим членом в тело сучки. Нет, мне не нравится так о ней думать. Сванна. Сванна.

Сванна пискнула, когда я вошел. Раздирая её. Присваивая себе. Я прижал нож крепче. Но она скулила, а не кричала. Пусть. Мне нравится её голос.

Я двигался, и всё становилось как надо. Всё наконец-то было как правильно. Мне было… хорошо. То, что мучило меня столько дней, отпустило. Я был со Сванной. Держал её рукой, а её тело сжимало меня – крепко-крепко.

Тепло. Присутствие. Стремительно нарастающее предощущение оргазма. Запах хлорки и дешевых женских духов. Жесткие быстрые толчки, мстя её телу за сопротивление.

Я брал её, глядя в огромные, ставшими черными, перепуганные глаза.

Мне было спокойно.

Я был дома.

***

Тень облепила меня, как мазут, закрыла раны и впиталась в кожу.

Тело болело. Я всё еще видел лицо Сванны – еще одно лицо, которое я почти забыл. Видел её косы и тень из-под закрытой двери в уборную. Там был кто-то. Кто-то, кто прислушиваясь стоял в коридоре. Кто-то, кто меня не остановил.

Хуже того, у меня всё еще была эрекция.

Я поднялся, и тень стекла вниз шелковой водой. Проклятья на стенах сияли огненно-алым. Границы круга, разорванного там, где меня по нему протянул Эракан, светились холодным зеленым.

Маг, со ртом, разодранным собственным ногтями, и черным воском на губах, попятился.

Я схватил с пола свой меч и его нож, и бросился на него. Эндрюс повернулся, уходя от удара, с неожиданной гибкостью изворачиваясь – и замирая.

Застывая на ноже, который я воткнул сбоку в его голову.

Тело Эракана и кинжал сотканы из одного и того же материала. Я видел, в какую именно часть мозга вошло лезвие, пока тонкое тело мага становилось прозрачным, разрушаясь.

– Мне очень жаль. – Попрощался я.

Мне действительно жаль. Я ехал в Каррау не для битв. Я считал, что здесь свободно.

Мне просто нужен дом.

Тень, насмехаясь, над моими намерениями, расширилась.

Эндрюс истаял, в последние секунды из крепкого рыцаря, превратившись в старика. Где-то далеко отсюда его тело умерло, а сила сейчас перейдет ко мне.

Город отпустил Эндрюса со звуком лопнувшей струны. Болезненно и звонко.

Я закрыл глаза, делая медленные вдох и выдох.

Принимать силу – больно. Принимать город, должно быть, еще больнее.

Вот сейчас. …Скоро. Уже должно.

Я стоял и ждал. Проклятья на стенах шипели, выплескивая ненависть и боль. Закрывшиеся царапины начали жечь и вновь кровоточить. Правая рука пульсировала распирающим давлением.

Ничего не происходило.

Шуршание приблизилось. Шуршание, шелест. Мягкие вкрадчивые шаги.

Я открыл глаза. Вокруг вновь была тьма. Лампа погасла. Даже круг затух. Единственный свет исходил от алых надписей на стенах.

И от глаз хищников, подкрадывающихся ко мне.

Вампиры. С той стороны, где выход.

Я развернулся и побежал – вглубь крепостной стены, от медленнотекущей в мою сторону стаи. Привлеченной шумом, кровью и нарушенным законом территории.

Глава 5.1 Засада и вампиры

Я побежал в сторону, противоположную выходу, потому что от выхода шли вампиры. Медленно шли. Как будто их тянуло сюда, захлестнув веревочной сетью. Я нырнул в один коридор. Во второй. Споткнулся о крышку люка. Добежал до железной решетки, закрывающей проход. Успел вернуться к развилке и выбрать другой путь - пока они приближались.

Шаги, шелест. Ощущение распахнувшей глотку анаконды, которая неумолимо ползет за раненой дичью. Потому, что я ранен. Эндрюс перехитрил меня - он знал, что делает, отворяя мне кровь. Даже с той стороны он не собирался отдавать мне город. Соблюдать правила игры. Их никто не соблюдает.

Пульс стучал в висках, заглушая шаги подходящей стаи. Легкие болели. Ноги, когда я двинулся вперед, после короткой передышки, заплетались.

Я заставлял себя идти вперед - только так совершаешь что-то стоящее. Заставляя себя сделать еще один шаг, еще один вдох, начертать еще один символ, или прочесть еще одну страницу. Мне нужен хороший свет, или хотя бы пространство, где я смогу развернуться. Запасного выхода нет - брошюра, которую я глянул до этого, все мои чувства, утверждали, что наверх путь только один - через стаю.

Коридоры были темны, влажны и узки. Я не смогу обороняться.

Поэтому я то шел, то бежал дальше.

Повернул - и оказался в тупике. Зал для сбора воды, с открытой крышей - небо усыпано звездами, бесконечно далеко. Свободный чистый воздух - только сейчас понял, как душно в подземелье под стеной. Гигантская старая деревянная бочка в центре зала, гнилое дерево, держащееся на ржавых ободах. Труха посыпалась под моей рукой, когда я ее тронул.

Из-за бочки один за другим вышли вампиры. Темные худые тела, ссутулившиеся и сухие. Блеск глаз и влажных ртов в звездном свете. Пятеро.

Еще пятеро - за моей спиной, когда я оглянулся.

Я не сам бежал. Меня загоняли в засаду.

Они бросились одновременно. Я рванул в сторону - но выхода из каменного мешка не было. Метнулся к бочке. Используя скобы, как опоры, полез на нее. Она воняла тиной.

Рука схватила меня за ногу и дернула вниз. Срывая мои пальцы с опор, швырнув меня на землю.

Вампиры накинулись одновременно. Придавливая меня весом тел - противоестественно легким. Прорываясь к горлу. Я поджал ноги и руки к груди, наклонив вниз подбородок, и отталкивал их ногами - долгих полторы секунды, пока меня не развернули, как устрицу.

Влажный рот прижавшийся к рукаву моей раненой руки, к пятнам крови. Давление зубов, прорывающееся через плотную ткань. Я извивался, я хотел кричать - но крик гас в горле. Первый укус - иглы, впившиеся в ногу. С ним я заорал. Стая подхватила мой крик победным воплем. Я вырвал руку и ударил ближайшего пальцами в запрокинутую в вое шею. Тонкая шея, тонкая кожа. Она треснула под моим ударом, как бумага, но ни капли крови из нее не вытекло. Вампир схватил мою руку и рванул на себя - вывернуть из сустава. Добраться до шеи.

Еще укусы. В ноги - пальто задралось и не защищало их, и на голени навалились. Другой вампир оттолкнул того, что держал меня за руку и почти добрался до яремной вены. Они дрались друг с другом за еду. За меня. Вцепился мне в волосы, и метнулся вперед - впиться тонкими кошачьими клыками, разорвать горло.

Исчез. Мелькнули его запрокинутые ноги, хватка пропала. Исчезло давление с ног. Кто-то расшвырял тех вампиров, что держали меня - остальные, которым меня не хватало, попятились сами. К стенам.

Я закричал вновь - две руки вцепились мне в лодыжки, там, где уже пульсировали раны. Потянули меня во тьму. Мимо прижавшихся к стенам каменного мешка немертвых. Так много немертвых, что я сам чувствовал голод - изматывающая тошнотная дыра в желудке, необходимость сунуть что-нибудь, хоть что-нибудь, в рот и сжать челюсти.

Те двое, что волокли меня за ноги по коридору, тоже были немертвыми. Тоже были голодны. Но они были сильнее, и тянули меня куда-то, а не пытались высосать тут же. Я брыкнулся. Попытался вырвать хотя бы одну ногу - когда мы оказались в двух коридорах от бочки и от десяти безумных немертвых. Зацепился пальцами за угол.

Слаженно, как части одного целого, они бросили мои ноги (удар о землю, отдавшийся в пояснице), и, прежде чем я встал, обошли, и подняли меня под руки. Рассеянного света от алых письмен в коридоре было мало. Но так близко я мог их разглядеть. Изможденные вытянутые лица, серая кожа, красные крупные глаза и голодные, облизывающиеся рты. Они хотели моей крови, моего мяса, моей силы не меньше чем те, что остались за спиной.

Вампиры втянули меня в пыточную. Сейчас она была полна немертвых. Толпа, плотностью как на рок-концерте. Их было больше, чем в церемониальном зале Принца. И они были другие. Голодные. Все - голодные. На грани безумия, или переступившие эту грань.

Терция сидела в деревянном кресле испанского сапога, положив маленькие руки на подлокотники, а ноги - на табуретку. Алый рассеянный свет: здесь не надписи на стенах, но многочисленные лампы, уничтожающие любые тени, яркие и беспорядочные. В этом свете её белоснежные волосы казались красными. Как и лицо.

Такой же белый, принимающие другие оттенки, цвет волосы был у Сванны. Она так же укладывала их на плечи, когда не носила в косах.

Вампиры отпустили меня - и я упал на колени перед деревянным троном Терции.

Как в нашу ночную встречу, на ней был черный обтягивающий комбинезон, белые высокие сапоги, и пальто с пушистым воротом. В отличие от нашей первой встречи, Терция улыбалась.

Я хотел встать, но мир опасно качнулся в сторону. Так что я встал перед ней на одно колено - так легче вскочить, когда понадобится. И поза выражает уважение без подобострастия. Так говорил учитель. Сомневаюсь уже.

Лампы гудели. Вампиры молчали, но не сдерживали звук сухих сглатываний. Терция тоже молчала, с благосклонной улыбкой разглядывая меня. Я опустил перед ней голову.

Тот вампир, что хватал меня за волосы, сорвал узел, и волосы упали на лицо. Я встряхнул головой - даже так, за волосами, нельзя прятаться.

- Ты доказала, - хрипло произнес я. Говорить сейчас - как нечто противоестественное. Но я не мог больше ждать, когда она кивнет, и стая на меня набросится. - … доказала, что то ты правишь городом, а не та, что называет себя Принц.

Голос прервался:

- Я принесу тебе клятвы, и буду верно служить тебе.

Терция поднялась с кресла. Медленно. Шагнула вперед, поставив ногу на верх металлической конструкции, ломающей кости.

Я побежал в сторону, противоположную выходу, потому что оттуда шли вампиры. Медленно шли. Как будто их тянуло сюда, захлестнув веревочной сетью. Я нырнул в один коридор. Во второй. Споткнулся о крышку люка. Добежал до железной решетки, закрывающей проход. Успел вернуться к развилке и выбрать другой путь, пока они приближались.

Шаги, шелест. Ощущение распахнувшей глотку анаконды, которая неумолимо ползет за раненой дичью. Потому что я ранен. Эндрюс перехитрил – он знал, что делает, отворяя мне кровь. Даже с той стороны старик не собирался отдавать город и соблюдать правила игры. Их никто не соблюдает.

Пульс стучал в висках, заглушая шаги подходящей стаи. Легкие болели. Ноги, когда я после короткой передышки двинулся вперед, заплетались.

Я заставлял себя идти – только так совершаешь что-то стоящее. Принуждая тело сделать еще один шаг, еще один вдох, начертать еще один символ, или прочесть еще одну страницу. Нужен хороший свет или пространство, чтобы развернуться. Запасного выхода нет – брошюра, которую я глянул до этого, да и все мои чувства, утверждали, что наверх путь только один – через стаю.

Коридоры были темны, влажны и узки. Я не смогу в них обороняться.

Поэтому я то шел, то бежал дальше.

Повернул – и оказался в тупике: в зале для сбора дождевой воды и без крыши, бесконечно далекое небо усеяли мелкие бледные звезды. Сверху поступал свободный чистый воздух – только сейчас понял, как душно в подземелье под стеной. В центре зала возвышалась гигантская бочка из гнилого дерева, которое едва удерживали ржавые обводы. Труха посыпалась под моей рукой, когда я ее тронул.

Из-за бочки один за другим вышли вампиры. Темные худые тела, ссутулившиеся и сухие. Блеск глаз и влажных ртов в звездном свете. Пятеро.

Еще пятеро – за моей спиной, когда я оглянулся.

Я не сам бежал. Меня загоняли в засаду.

Они набросились одновременно. Я рванул в сторону – но выхода из каменного мешка не было. Метнулся к бочке. Используя скобы, как опоры, полез на нее. Она воняла тиной.

Мертвая рука схватила меня за колено и дернула вниз, срывая пальцы с опор и швырнув на землю.

Вампиры накинулись одновременно, придавив противоестественно легким весом тел и прорываясь к горлу. Я поджал ноги и руки к груди, наклонив вниз подбородок, и отталкивая их стопами – долгих полторы секунды, пока меня не развернули, как устрицу.

Влажный рот прижался к рукаву моей раненой руки, к пятнам крови. Давление зубов нарастало, прорывалось через плотную ткань. Я извивался, я хотел кричать – но крик гас в горле. Первый укус – иглы, впившиеся в ногу. С ним я заорал. Стая подхватила мой крик победным воплем. Я вырвал руку и ударил ближайшего пальцами в запрокинутую в вое шею. Тонкая шея, тонкая кожа. Она треснула под ударом, как бумага, но ни капли крови не вытекло. Вампир схватил мою руку и рванул на себя – стремясь вывернуть из сустава и добраться до шеи.

Еще укусы за ноги – пальто задралось и не защищало их. Другой вампир оттолкнул того, что держал меня за руку и почти добрался до яремной вены. Они дрались друг с другом за еду. За меня. Немертвый вцепился мне в волосы, и метнулся вперед – впиться тонкими кошачьими клыками, разорвать горло.

Пропал, лишь запрокинутые ноги мелькнули. Исчезло давление с голеней. Кто-то расшвырял тех вампиров, что держали меня – остальные, которым добычи не досталось, попятились к стенам сами.

Я закричал вновь – две руки вцепились в пульсирующие раны на лодыжках и потянули меня во тьму. Мимо прижавшихся к стенам каменного мешка немертвых, которых было так много, что я сам чувствовал голод – изматывающую тошнотную дыру в желудке, необходимость сунуть что-нибудь, хоть что-нибудь, в рот и сжать челюсти.

Те двое, что по коридору волокли меня за ноги тоже были немертвыми. Тоже были голодны. Но они были сильнее, и тянули меня куда-то, а не собирались высосать тут же. Я брыкнулся. Попытался вырвать хотя бы одну ногу, когда мы оказались в двух коридорах от бочки и от десяти безумных немертвых. Зацепился пальцами за угол поворота.

Слаженно, как части одного целого, они бросили мои ноги (удар о землю, отдавшийся в пояснице), и, прежде чем я встал, обошли, и подняли меня под руки. Рассеянного света от алых письмен в коридоре было достаточно, чтобы разглядеть немертвых вблизи: изможденные вытянутые лица, серая кожа, красные крупные глаза и голодные, облизывающиеся рты. Они хотели моей крови, моего мяса, моей силы не меньше чем те, что остались за спиной.

Вампиры втянули меня в пыточную. Сейчас она была полна немертвых. Толпа, плотностью как на рок-концерте. Их было больше, чем в церемониальном зале Принца. И они были другие. Голодные. Все – голодные. На грани безумия, или переступившие эту грань.

Терция сидела в деревянном кресле испанского сапога, положив маленькие руки на подлокотники, а ноги – на табуретку. Многочисленные, беспорядочно расставленные лампы, создавали алый рассеянный свет, уничтожающие любые тени. Лицо и белоснежные пряди вампира казались красными.

Такой же молочный, принимающие другие оттенки, цвет волос был у Сванны. Она также укладывала их на плечи, когда не носила в косах.

Вампиры отпустили, и я упал на колени перед деревянным троном Терции.

Как в нашу ночную встречу, на ней был черный обтягивающий комбинезон, белые высокие сапоги, и пальто с пушистым воротом. В отличие от нашей первой встречи, Терция улыбалась.

Я хотел подняться, но мир опасно качнулся в сторону. Так что я встал перед ней на одно колено – так легче вскочить, когда понадобится, и поза выражает уважение без подобострастия. По крайней мере, так говорил учитель. Сомневаюсь уже.

Лампы гудели. Вампиры безмолвствовали, но не сдерживали звук сухих сглатываний. Терция тоже молчала, с пустой улыбкой разглядывая меня. Я склонился перед ней.

Тот вампир, что хватал меня за хвост, сорвал завязки, и волосы упали на лицо. Я встряхнул головой – даже так, за рассыпавшимися прядями, нельзя прятаться.

– Ты доказала, – хрипло произнес я. Говорить сейчас – как нечто противоестественное, но я не мог ждать, когда она кивнет, и стая набросится, – доказала, что ты правишь городом, а не та, что называет себя Принцем.

Голос прервался:

– Я принесу клятвы, и буду верно служить тебе.

Терция поднялась с кресла. Медленно. Шагнула вперед, поставив ногу на верх металлической конструкции, ломающей кости.

– Тень Колдуна, – прошептала она. – Выросла.

Конечно, выросла. Я ведь врал, льстил ей.

– Я буду верно служить тебе. – Повторил я.

Эти слова не увеличат меру долга, пока я не нарушу их. Я говорил правду: я буду. Это лучше, чем если меня сейчас разорвут на части.

Плавно-плавно, маленькими выверенными шагами Терциями подошла вплотную и встала надо мной. Резким змеиным движением схватила за волосы и подняла мое лицо вверх.

Она пахла ванилью.

Под кровью, пылью, влагой этих коридоров – она пахла сладкой ванилью для выпечки.

– Мы еще не ели колдуна. Кровь колдуна, даже та, что вытекла… – С сожалением глянув на мои рукава, – насытит многих.

Она чувствовала, как я вздрогнул. Не могла не чувствовать. Я не боюсь смерти, это мое тело боится.

– Тогда почему ты говоришь со мной? – Горло перехватило, я спросил шепотом, встречая её взгляд.

Терция стояла близко, я мог бы обернуть её Тенью и вновь поднять её голод – она так же истощена, как и её народ, если бы лампы светили хоть немного ярче или стояли иначе. Впрочем, другие вампиры тут же бы меня разодрали. Она всё предусмотрела.

Терция нежно улыбнулась мне в лицо.

– Я победил мага Принца. – Напомнил я. – Со мной ты получишь преимущество. Сядешь на её трон.

– Да. – Тихо. – Да. Всё так.

Я медленно-медленно выдохнул.

– У нас уже есть маг. – Так же нежно продолжила Терция, находя извращенное удовольствие в пародии на Принца.

Схватила мое лицо и повернула в сторону, чтобы я увидел того, кого сначала не заметил. Кто прятался от меня всё это время.

Историк, в легкой куртке и с широким белым шарфом вокруг шеи, вышел вперед. Сощурился. И, словно этого было мало – возвышаться надо мной, истекающим кровью и коленопреклоненным, забрался на табурет.

Я ударил Терцию локтем в живот. Схватил руками за ее запястья, пытаясь оторвать от себя пальцы немертвой – пока она не свернула мне шею. Терция выпрямилась, поднимая меня за голову. Не замечая моих попыток вырваться – я мог бы столь же эффективно бороться с локомотивом.

Удерживая, Терция наклонилась и слизала кровь, которая натекла с моего носа на рот и подбородок. Повторяя жест Принца. Ее язык был узким, влажным и жестким.

Вампир отвернулась. Сплюнула.

И швырнула меня спиной вперед – в толпу.

Меня вновь волокли, тянули, толкали, облизывали – но не кусали. Жесткий удар в спину и затылок. Что-то твердое сзади. Вампиры отхлынули – но не отступили, удерживая меня за руки, ноги и лоб, прижатым к деревянному столу.

Столу, пропитанному кровью. Десятки лет впитывавшему кровь – настолько, что обрел почти-жизнь, почти сознание. Очередной настоящий предмет древности музея под стеной. Я не мог видеть своих конечностей. Но чувствовал, как стянули обувь. Чувствовал, как какая-то тварь забрала мои пальцы в холодный рот, слизывая с них кровь. Я дергался. Без пользы.

Терция выросла надо мной с одной стороны. Историк – с другой.

Глава 5.2 Акрам, птенец Винсента

Терция выросла надо мной с одной стороны. Историк – с другой.

Я впервые разглядел его. Совсем мальчишка. Один из тех детей, кого я хотел защищать. Среднего роста, худой. Глаза блестят лихорадочно, а на висках – капли пота, нездоровый жар исходил от него постоянным потоком. Карие глаза глубоко и близко посажены, левый косит внутрь. Волосы растрепанные и давно нестриженые, с бронзовым отливом. Страшненький, как все молодые маги.

Я выбрал его потому, что он интересовался темой. Не понимая, насколько глубоко он уже увяз. Понимает ли он сам?

– Что колдун сделает? – Спросила Терция.

Я хотел было ответить, что буду преследовать их с той стороны, пока их всех не сожжет солнце, но она обращалась к парню.

Историк облизал узкие губы:

– Он забрал силу Эндрюса. Я заберу силу их обоих.

Нервная улыбка, взгляд в глаза Терции:

– Просто, как свистнуть.

– Колдун говорил так про бумагу. – Заметила вампир. Она смотрела на Историка, но пальцами то гладила, то царапала мою щеку.

Историк передернул плечами.

– Я принесу ее. – Процедил он. – Я же сказал. Позже. Не сейчас. Сейчас я заберу силу этих двоих.

– Ты не сможешь этого сделать. – Произнес я спокойно. Спокойнее, чем может говорить человек, прижатый к старому пыточному столу.

– Я убью тебя, и сила перейдет ко мне. – Убежденно.

– Ты меня убьешь, и сила перейдет к моему наследнику.

Историк нахмурился. В его поднятой руке блеснул дешевый нож для резьбы по дереву. Парень держал его так, словно собирался им угрожать – но не мог придумать каким образом.

– И кто твой наследник?

Пожимать плечами, когда тебя держат прижатым к столу, неудобно. Я попробовал.

– У меня нет учеников. Линия – запутанная вещь. К кому-то из учеников учеников моего учителя. Не знаю. Убей меня – и ничего не получишь.

– Ты убил Эндрюса. Сила у тебя. – Оскалился Историк. – Ты сейчас врёшь…. А если перейдет – то к ученикам старика.

Котрых он тоже убьет. Ради силы. Ради Тени.

Здесь было холодно: под стеной, под руками немертвых. Стало еще холоднее.

– Я его победил. – Повторил я. – Само убийство ничего не решает, решает поединок. Хочешь моей силы – пусть отпустят. Сразимся.

Не-холодные пальцы Терции сухими касаниями переползли мне на лоб. Указательный примерялся к глазу – угрожая ударить, мешая смотреть.

– Пришлый колдун не боится моего колдуна. – Произнесла нараспев женщина. Отступила. – Не боится молодого железа. Он другого боится… а сила не терпит страха.

Историк выпрямился, хмурясь, и пытаясь её понять.

– Он не сможет быть тебе полезен. – Крикнул я вслед Терции. – Ты же видишь. Он ничего не знает!

– Терция его контролирует.

Вампир приказала унести молодое железо – и дать ей старое.

У нее всё было готово заранее.

В маленькую жаровню плеснули бензин и поставили у моих ноги. Стащили носки – туфель я лишился раньше. Немертвый бросил в жаровню спичку и я дернул ноги вверх, прочь от взметнувшегося над углями огня, который один фальшивый миг был даже приятен. Хватки, сжимающие мои щиколотки, не позволили.

Шея ныла от усилия: я поднимал голову, чтобы рассмотреть, что она делает. Терция положила на решетку жаровни старые железные крюки и прутья на деревянных рукоятях. Те медленно раскалялись, приобретая красновато-коричневый оттенок.

Спине стало мокро – она покрывалась потом. В руках поселилась дурная мелкая дрожь.

Терция взял один прут – еще недостаточно горячий, и склонилась надо мной, заглядывая в глаза.

– Колдун боится. – Прошелестела она. – Колдун в ужасе.

Генетический ужас. Его источник – в смертях тех, кому принадлежала Тень до меня. Ужас, сожравший их: в застенках, на дыбах, на кострах. Я – следующий. Старое железо, вода и огонь. Хуже всего – огонь.

Древняя, как город, Терция, знала это.

Беловолосая женщина расплылась медленной довольной улыбкой. Из ее рта с заостренными зубами пахло кровью и ванилью.

Вытянув руку надо мной, Терция подала прут историку.

Лицо его покрылось мелким бисером пота. Парень нервно облизал рот:

– Я? – Чуть отступив. – Нет, это… Я не могу. Я просто буду рядом, и тогда Тень перейдет… Нет, всё это неправильно. Я убью его, и даже если получу силу – откуда я достану знания? Ты обещала, что он будет учить, но он не…

– Мертвая сестра жива, когда должна быть холодной и тихой. – Терция взяла пальцами историка за узкий подбородок. – Теперь мой колдун делает, как я говорю. Точно. Безупречно.

Парень застыл под ее взглядом. Его лицо побелело, а зрачки расширились.

– Безупречность. – Шипела Терция. – Мой колдун должен быть безупречным. Без-упреков. Без-сомнений. Без возражений.

Историку легко угрожал и верил в то, что сможет воплотить свои угрозы. Импульсивно легко бить и даже убивать. легко Но Терция хотела пыток. Чтобы он стал палачом. Отморозком, которым парень, кажется, пока что не был.

Если он будет не таким, как она ждет – она его убьет. И он это знает.

Страх Историка шириной в каньон. Будь я свободен – и будь он по-настоящему магом, это значило бы, что парень проиграл. Но он не маг. Еще нет. А она правильно его учит.

– Это ты дала ему тинктуру? – Спросил быстрым шепотом я. – Ты?

Историк дрожащей ладонью сжал рукоять почти остывшего прута. Там, где попал растворитель, на его пальцах проступали кроваво-черные, незаживающие язвы.

– Что дала? – Повернула голову Терция. Будто я вновь начал существовать, стал субъектом из объекта.

– Это для тебя он делает золото?

Взгляд Терции впился в парня. Голодные немертвые повернули следом головы, как стрелки магнитных компасов в ответ на перемещение полюса.

Историк попятился, выставив перед собой прут.

Дальняя лампа лопнула.

В треске проводки и искрах образовалась область, куда хлынула тьма и куда протиснулась моя Тень, выходя из рассеянного небытия.

Еще хлопок – и разлетелась вторая лампа, рядом с первой. Тень потянулась туда расширяющимся языком.

Все еще слабая, конечно. Мутная и растерянная, а оттого – покорная мне. Но вампиры вокруг были голодны. Смертельно голодны. Их держал только приказ Терции, которая сейчас сосредоточилась на другом.

Я задел Тенью всех, кто стоял в полумраке, и освободил от библейского страха перед создателем. Они бросились друг на друга. Те, кто еще соблюдал приказ – не трогать меня, и те, для кого его уже не существовало. Руки на моих конечностях ослабли.

Я попытался подняться, и не смог.

Подтянул ноги, пнул немертвого, сунувшегося было ко мне – но встать не мог.

Вспышка безумия не продлится долго. Терция вне её.

Третья лампа разбилась.

Справа от меня согнулся вампир, застывший между двумя страшными выборами: удовлетворить голод или подчиниться приказу. Он вдруг отлетел в сторону, отброшенный вампиром, который не сомневался что делать. Высоким, широкоплечим, здоровенным. На бледном лице – мазки крови, как боевая раскраска, алый блеск глаз и алый блеск губ.

Он схватил меня за плечо прежде, чем я успел скатиться с противоположной стороны стола, и потянул на себя.

Развернулся – и выстрелил в четвертую лампу. Повел маленький пистолет в сторону – на Терцию, которая застыла, готовая прыгнуть. И завопила возмущенно – один из ее вампиров, тот, которого она создала, но не могла накормить, вцепился ей в шею, путаясь в белоснежных волосах.

– Двигайся. – Толкнул меня вампир. – Двигайся!

Я дрался с манами. Меня хотел убить город. Меня укусила собака. Я встретил знакомого демона и победил старого колдуна. Вампиры собирались пытать меня огнем.

Не мог я двигаться.

Громила-вампир волок меня силой. Я переставлял ноги и тянул за собой потяжелевшую Тень, цепляя ею тех, кого еще не задел. Большего я не мог. Даже это было подвигом. Подвига никогда не достаточно.

У выхода из пыточной на нас насели, давя массой. Вампир стрелял. Кочерга, которой хотел жечь меня Историк, каким-то образом оказалась в моей руке – не помню как. Я ткнул ею ближайшего немертвого в глаз. Ударил второго. Третий вырвал железку и приложил бы ею меня по черепу, но мой спутник подставил руку. Раздался железный и костяной хруст.

Швырнув меня себе за спину, гигант задвинул старую решетку, преграждая вампирам путь.

Последнее, что я сделал – зацепил Терцию тенью.

И ничего не случилось. Она готовилась к этому – и голод её был насыщен.

В отличие от голода ближайшего к ней немертвого. Но кинулся он не на Терцию. Он набросился на единственного живого в комнате: на Историка.

По коридорам. Мимо зала с ткацким станком. Мимо трех вышедших навстречу вампиров: их застрелил мой спутник. Мимо тела билетерши, вверх по короткой лестнице, к серому спасительному свету дня.

Вампир замер. Обернулся. Толкнул меня костлявым плечом – чтобы я бежал к выходу.

В день за мной он не пойдет.

Но свои его растерзают, а если первой доберется Терция, то сделает с ним что-то гораздо более болезненное.

Кроме роста немертвый ничем не отличался от других вампиров. Истощенный. С глубоко запавшими глазами. Тонкая белая кожа обтягивает череп так, что черты лица не разобрать. Язык мелькает между узких губ, впитывая запах моей крови. И все же он не нападал. Он расстрелял лампы, пойдя против Терции, чтобы помочь мне. Я никогда не видел его, и все же в нем было что-то знакомое.

Он погибнет, и зачем он все это сделал, останется тайной

Я выдохнул с хрипом, рывком стянул Тень к себе и набросил ее, как покрывало, на вампира. Тень вздыбилась, Тень визжала… Тень прилипла.

Немертвый изумленно вскрикнул. Его удивление перешло в панику, когда я выскочил прочь из музея и выволок его следом – в Тени, как в мешке. Впрочем, сообразив, что солнце не причиняет вреда, он перестал сопротивляться.

Бегом – вниз, с насыпи крепостного вала. Я споткнулся и упал. Немертвый помог подняться и заставил бежать. Сейчас я его ненавидел.

Я падал, он меня поднимал, мы бежали. Это продолжалось долго. Я хотел сказать, что никого нет за нами – мы оторвались, но для этого нужно дышать, а я задыхался.

В очередной подворотне я свалился трижды подряд. На четвертый он не стал меня поднимать.

Опустился на колени и содрал с меня пальто, которое больше не служило защитой. Я сопротивлялся. Он двинул меня по голове так, что накатились короткая темнота и дурнота.

Я пришел в себя почти сразу. От холода воздуха. От жесткости стены под спиной. От омерзительного тянущего и жгучего ощущения в руке. Согнувшись, немертвый присосался к собачьему укусу на моей руке и шумно и жадно глотал сочащуюся кровь.

Его звали Акрам, и он был птенцом Винсента. Того самого, что стоял за троном Принца.

Если черты лица отражают суть, то Акрам при жизни был серийником, отстающего в умственном развитии: выдающиеся надбровные дуги – совершенно лысые, водянистые глаза, утопленные в череп и близко посаженные друг к другу, и к расплющенной переносице, широкие костлявые скулы. Сквозь редкие черные волосы просвечивает череп. Руки и ноги длинные и узловатые. Винсент убил его лет в двадцать – двадцать пять. И это странно: почему он выбрал такого уродливого птенца? Даже если сделать скидку на худобу из-за голода.

Странно было и то, что хотя я уверен, что никогда прежде его не видел – не покидало ощущение узнавания. Почти дежавю.

– Почему ушел? – Спросил я в четвертый раз.

Дневной схрон Акрама находился на чердаке старого двухэтажного дома, превращенного в гостиницу. Плохое место, чтобы прятаться: Акрам поменял замок на чердачном люке, но всё равно днем сюда мог явиться кто угодно, достаточно сбить новый замок. В нескольких местах крыша прохудилась и оттуда тянуло холодом – и светом. Вампир держался противоположного угла. Там у него был спальный мешок, сумка с вещами и канистра с водой.

– Надоело. – Пробормотал Акрам невнятно. – Все командуют, командуют….

Вампиры Терции оголодали настолько, что бодрствовали днем – как медведи-шатуны. Взяв мою кровь, а с кровью жизненный Меркурий, Акрам, несмотря на то что солнце клонилось к закату, впал в вялое состояние – и всё же сражался со сном.

То, что нужно для вопросов. Я повторял их по несколько раз – и каждый раз получал разные ответы. То, что его выгнал Винсент. То, что он захотел самостоятельности и сам ушел. То, что он запал на Терцию. Казалось, Акрам сам не знает. Как не знает, зачем помог мне.

– И хочешь вернуться?

– Колдун, …голод.

– Да, чувствую. – В центре Акрама, там, где у живых людей сущность, пульсировала сосущая пустыня. Сейчас жажда сжалась, затаилась. Если бы я продолжил сопротивляться и не накормил Акрама, он бы он потерял контроль и прямо там, в переулке, выпил меня досуха. Что не означает, что он не сделает этого, как только зайдет солнце и голод проснется в полную силу.

Из-за кровопотери меня тошнило, а косой потолок чердака время от времени отъезжал в сторону. Его украшали написанные маслом деревья, озера, и залитые солнцем пляжи. Славное дурное блаженство заглушало боль от ударов, укусов и синяков. Я не доверял Акраму – потому не позволял себе задремать. Как и он не верил мне, не смотря взятое слово не пытаться бежать или убить его. Достаточно взять его за ноги и выволочь под узкий, полный пылинок, луч света. Даже ребенок справится.

– Чувствую, но не понимаю. Ты мог выйти на охоту. Терция запрещает?

Акрам засмеялся глухо. Он лежал лицом в комок одежды, свернутой вместо подушки.

– Ты же знаешь, – сказал он, – как это, когда город тебя выгоняет.

Вот как. Уйдя от Принца, он потерял разрешение Каррау. Каждая охота будет неудачной. Каждый кирпич норовит свалиться на голову. Безопаснее сидеть под крепостной стеной всей толпой, поджидая глупых туристов. Или магов.

– Но сейчас ты предал Терцию. Это значит, что вернулся к Принцу? Или нужен какой-то ритуал? …Акрам?

Вампир не отвечал. Легкое движение в воздухе: то же ощущение смерти, которое я уже чувствовал, когда умирает немертвый. Но прозрачнее и тоньше. Птенец Винсента уснул.

Я полежал еще немного, собираясь с силами, прежде чем подняться. Крыша чердака закрутилась быстрее. Затем остановилась. Добравшись до сумки Акрама, я обнаружил одежду (скверно пахнущую) и ярко-оранжевые, почти новые, кроссовки; лимонные леденцы; два набора документов и все чужие; совсем немного денег; катушку черных ниток с толстой иголкой, умывальные принадлежности.

Я забрал банкноты и куртку, вытянув ее из-под вампира. Куртка оказалась немного велика, но все же лучше, чем мой изгаженный в крови, грязи и собачье-вампирской слюне плащ. Надел кроссовки на голые ноги – мои туфли, вместе с носками, остались в руках Терции. Кроссовки давили.

Чердак Акрам запер. Я вернулся и обыскал его карманы. Нашел еще двадцатку и ключ.

Я не собирался нарушать слово и убегать, но сидеть здесь до темноты тоже не был намерен.

За деньги Акрама я снял номер на сутки – этажом ниже, в этой же гостинице, и вымылся, намылив щедро каждый порез и каждый след зубов. Их было много – но глубоких только два. На правой руке – от клыков пса, и клыков Акрама. Первые аккуратнее. Царапина на груди вновь присохла.

Надевать грязную одежду, после того как вода унесла пыль, запах страха и крови, было противно. Вдвойне противно оттого, что её мне дала Принц, планировавшая усилить своего мага моей силой и моей смертью.

После душа я прошелся по улице – гостиница располагалась в центре, но я никак не смог бы сообразить в каком районе нахожусь. Предчувствие вывело меня к аптеке, а нос – к торговцу пловом.

Спустя полчаса на меня снизошло блаженство: коктейль из антибиотиков и стимуляторов, который я сначала смешал себе в очередной подворотне, а затем вколол, и бумажный пакетик с жирным, пахнущим специями, рисом с мясом и овощами – это ли не то, ради чего стоит продать душу? Как минимум то, ради чего стоит остановиться.

Я ел, сидя на лавке напротив трассы. Мимо проходили люди. Мимо проезжали машины. Солнце слабо пригревало сквозь голые ветви деревьев. Город шумел, двигался, дышал.

И он не пытался меня убить.

Я понял это возле аптеки. Не было открытых люков, опасно раскачивающихся лестниц, локтей прохожих, автомобилей, теряющих управление. Исчезло давление, которое всеми стенами транслировали улицы. Каррау не вопил с ненавистью, ощущая моё присутствие.

Город не приветствовал меня, раскрывая теплые объятья и подстраивая хорошие совпадения – но и не гнал. Он прислушивался. Наблюдал. Молчал.

Понятия не имею, что это значит.

Я победил Эндрюса, отвоевал у него Каррау – чтобы быть здесь единственным магом, как и должно. Я чувствовал, как власть над городом покинула старика – но она не перешла ко мне. Из-за того, что я колебался? Я не хотел его смерти, и вот итог – я ничего не добился, перешагнув через это нежелание. Возможно, Каррау перешел к одному из его учеников. Но почему город не изгоняет меня?

Плов закончился. Я вытер руки и рот салфеткой, и запустил ее и пакет в урну. Не долетели. Встал, поднял, и бросил в ящик. В своем городе не сорят.

Боаз говорил о третьем маге. Об историке? Он мертв. Я видел, как рука с черными ногтями вскрыла ему горло. Что не значит, что я свободен от долга: я обещал выяснить, кто поставлял парню порошок, а не устранять его. В любом случае, это вопрос, требующий ответа.

Подъехал автобус. Я ускорил шаг, чтобы догнать… вспомнил, что истратил все деньги. Пройдусь. Так даже лучше. Осень почти закончилась, а когда-то я очень любил осень.

Каррау – город молодых. Даже старики здесь иные, чем в других местах. Один пробежал мимо – в белой спортивной форме и меховых перчатках в виде собачьих лапок. В сумрачном, готовящемся к зимней смерти, ноябре нет ничего печального: запах кофе из маленьких кофеен, ароматы еды, которую готовят на свежем воздухе, ненавязчивая музыка. Магазины, парикмахерские… морг.

Я остановился посреди улицы. Перечитал табличку. Здание было таким же, как остальные: спокойным и радостным.

Обманчивый Каррау. В котором правят не молодые, а вампиры.

Я смотрел на них, мальчишек на роликах, девушек на каблуках, и представлял, как их убивают. Одного за другим. На вечеринках, когда они нарядные. В белых теплых постелях – когда им спокойно и уютно. Кровь того, кто в ужасе осознает свою смерть, и кровь того, кто отдается реке ласкового забвения, разная. Гормоны стресса и гормоны удовольствия. Каррау – прекрасный, тихий, обещающий светлое будущее, скотный двор.

Не для всех, конечно. Многие уедут отсюда с дипломом и воспоминаниями о том, как круто состоять в студенческом братстве. Кто-то останется: заводить семью, стареть. Каждого восьмого съедят.

Впрочем, вопрос не в вампирах. Так устроен мир. На людях всегда кто-то паразитирует.

Они это позволяют.

Я обернулся, чтобы посмотреть на Тень – она длинным черным языком протянулась через всю улицу. Ползет, поджидая, пока я потеряю контроль. Так всё устроено.

Если это мой город… если Каррау когда-нибудь будет моим городом, разве я обязан отдавать его вампирам?

– Боаз? – Позвал я, оглядываясь, хотя демона так не увидишь. Он нашептал мне мысль? Мысль, от которой сладкие мурашки промчались по спине. Мысль ужаса и предвкушения, мысль гордеца: не отдавать Каррау никому.

– Это ты?

Но демоны отвечают, только когда их заставишь.

Глава 5.3 Чужие ученики

Пешком до первой городской больницы оказалось идти почти два часа. Пока я добрался, стопы горели, и меня вновь начало пошатывать, но зато я увидел город. Его прямые улицы, его мосты, натянутые как струны над узкой ветвистой рекой, его дворы и кошек.

Кошки царили в Каррау. Собак и бродяг я не встретил. Это тоже понятно: вампиры.

Больница – пятиэтажный серый монолит, спрятанный среди высоких старых деревьев. Сейчас, когда листва опала, тени от ветвей-пальцев расчертили ее стены тысячами подвижных тончайших черных трещинок.

Проблем с тем чтобы попасть на третий этаж, в хирургическую офтальмологию, не возникло. На регистратуре сидела та же, что и в прошлый раз женщина. Но сейчас, вместо того чтобы потребовать объяснений – куда и зачем я иду, она мазнула по мне равнодушным взглядом, даже, кажется, не узнав.

Я обещал Зане, что позабочусь о ней и Мере после того, как получу город. Пусть даже девушка не сдержала обязательство полностью – нужно убедиться, что парень в порядке. Если на него попал не только расплав, но и растворитель, толку от современной медицины не будет. А мне несложно. К тому же они учились с Историком, о котором мне нужно узнать и имя которого я никак не мог вспомнить. Как бывает с названиями, вертящимися на кончике языка.

Как бывает с визитами демонов.

Я постучал в дверь палаты Мерлина Юзтаса и толкнул её. Дверь приоткрылась – на сантиметр. По ту сторону что-то с грохотом упало, и кто-то налег с той стороны, не впуская меня.

– Я к Мерлину. – Перестал я толкать. – Зана, это ты?

– Убирайтесь. – Хрипло.

Да, это она.

– Я хочу помочь.

– Уходите, я сказала!

Я отступил от двери.

– Послушай, – я подошел вплотную, касаясь носками оранжевыми, как знак “стоп”, кроссовок невысокого порога. Опасная штука – пороги. – Теперь вы оба – моя забота. Я обещал помочь парню. Не делай меня лжецом.

– Еще больше? – Со всхлипом.

– Я не врал тебе.

– Вы его убили!

Конечно, я убил Эракана. В поединке. И она дала мне время на подготовку. Я смотрел вниз, на свои ноги – из-под двери длинным черным лезвием вытягивалась тонкая голодная тень. Молодая.

– Ты знала, что так будет. Таковы мы.

Всхлип:

– Нет!

Тень Заны льнула к моей, трогала. Знакомилась, как дурной щенок, готовый и подставить пузо, и укусить.

– Ты знала, о чем я просил. – Повторил я.

– Я передумала!

– Я заметил. Это уже неважно, ты совершила неидеальное действие, и будешь иметь дело с последствиями. – Я отступил от молодой тени. – Эндрюс должен был предупреждать тебя и не раз. Впусти меня.

– Я вызову охрану.

– Вызывай.

Еще шаг в сторону, от черноты, качнувшейся за мной следом.

– Без моей защиты – ты знаешь, что с вами будет? Ты вправе отказаться, конечно. Я не заставляю присягать, или что-то вроде, но говори за себя. Я не уйду, пока не услышу ответ Мерлина. Он в сознании?

Недолгая тяжелая тишина. Кашель и скрежет сдвигаемой мебели.

Зана убрала кресло, которым подпирала дверь, и отступила, попуская меня внутрь.

В палате на пятерых четыре постели пустовали: немного естественного везения мага города перепадала и его ученикам. Теперь это закончилось.

Опущенные жалюзи создавали густой кисельный полумрак, в котором тонули две тускло-желтые, установленные по углам, лампы. В комнату из коридора хлынул белый жесткий свет и парень, сидящий на последней кровати у самого окна, вскинул руки, прикрывая лицо. Я поспешил затворить за собой.

Пахло в палате дезинфекцией и химией, пол поскрипывал. Зана осталась за моей спиной, прислонившись к двери. Зрение медленно привыкало к полумраку.

– Здравствуй. – Подошел я ближе к Мерлину.

Его голову обматывал бинт, закрывая полностью один глаз. Кожа вокруг здорового глаза и на лбу вздулась и побагровела.

– Она верно говорит. – Прошептал парень. – Нам не нужна ваша помощь, так что уходите.Вы свободны от долгов… перед нами.

– Ладно. Что с глазом?

– Всё будет в порядке.

– Почему ты так решил?

– Вы хотели услышать, что скажу? – Парень весь выпрямился, – Я говорю: уходите.

И всё же… неверно бросить их сейчас. Они взрослые люди. Они сами решили. Они позаботятся друг о друге.

Вина? Нет, я не чувствую вины. Я знаю, что их ждет, если сейчас развернусь и уйду. Но… они сами решили. Я не намерен посягать на чужой выбор.

– У меня еще один вопрос. Последний. – Я обошел кровать Мерлина и присел на соседнюю. Полумрак обманчиво действовал: тело вспомнило, что пора бы прилечь, смежить веки и смотреть сны.

Вместо этого я сел рядом со столиком для лекарств, рассматривая под плохим светом лампы, чем лечат мальчишку.

– Если вы после него уйдете. – Шепотом ответил Мерлин.

– Ты знал того парня? Который бросил растворитель в расплав. Как его звали?

Мерлин дернулся. Я прикусил язык. Я устал, мне нужно отдохнуть. Чтобы больше не проговариваться.

– Зва… ли? – Зана подошла ближе. Неуютно скрестила руки на груди. Ее фарфоровое лицо было опухшим от недавних слез.

Я пожал неопределенно плечом, присваивая себе сомнительную заслугу смерти бедняги. Пусть верят.

– Н-не знаю. – Зана. – Я забыла. Я видела его всего пару раз. Мери, а ты?

Парень качнул головой отрицательно:

– Он только один раз приходил. Я не помню.

Не один я тут проговариваюсь.

– Куда приходил?

– Вам пора. – Подступила впритык Зана. – Вы задали свой вопрос. Даже два. Теперь убирайтесь. Пожалуйста.

– Он приходил к вам? К Эндрюсу? Это Эндрюс его учил?

– Нет, учитель ему отказал. Так я думал… – Мер умолк под гневным взглядом Заны.

Дверь, которую Зана теперь не держала, отворилась.

– Всё в порядке? – Заглянула внутрь маленькая полная медсестра с комплектами для капельницы в руках.

Я думал, Зана сейчас скажет, что я мешаю, но она напряженно улыбнулась и кивнула.

– Ваш дядя очнулся, его можно будет навестить через час. – Медсестра улыбнулась ответно, и, уходя, прикрыла за собой дверь.

Я встал.

Зана попятилась. Швырнула что-то легкое в меня.

Легкое-легкое. Непреодолимо захотелось лечь тут… даже не на кровать, на пол. Свернуться, и спать-спать-спать, излечивая неподвижностью тело и разум. Завернуться в кокон теплого нежного ничто. Чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя дома.

Чтобы не упасть, я схватился за тумбочку с лекарствами, баночки со звоном полетели на пол. Я стряхнул наведенный сон, но Зана готовилась. Она была быстрее.

Они оба были быстрее.

Репетировали, наверное.

Мер отбросил одеяло и подбежал к девушке. Зана встала чуть впереди парня, сосредоточенно вглядываясь в меня. Левой ладонью девушка сжала ладонь Мерлина, замкнув их двоих в единый усилитель. Без руководящего мага, что они могут? Только то, чему он их научил.

Ученики Эндрюса держались за руки, как Гансель и Гретта перед ведьмой, и преграждали мне выход.

– Эракан жив. – Подытожил я. – Он здесь.

– Нет. – Зана тряхнула головой. Сунула свободную руку в нагрудный карман комбинезона, котором лежало что-то крупное и угловатое. – Он умер. Ты убил его.

– Я же вижу, что ты врешь.

Девушка вздрогнула, глянув на свою тень – тоненький раздвоенный язычок, ставший темнее.

– Вот первый урок: фильтруй, что говоришь, иначе она сожрет тебя. Прежде даже чем ты сама себя съешь.

– Он не хотел отсекать Мера от себя. – Процедила Зана. – Ты обманул меня. Ты закрыл мне глаза. Он пришел помочь, а ты…!

– Я не умею читать мысли и сердца. Ты, кстати, тоже и сама сделала выводы. Что дальше?

Не то чтобы я боялся. Но… меня нервировало то, как хитро Зана едва не усыпила меня, то, что они готовились. То, что окна закрыты. Но ведь здесь больница, полно людей вокруг.

– Ты была при дворе Принца, когда мы с Эндрюсом сражались. Понимаешь, что этого нельзя делать в общественном месте? Мы тут всё разрушим. К тому же, Мерлину лучше лечь. Ему нужны силы, а не детские потасовки.

Зана облизала губы. Сжала крепче пальцы парня.

– Мы не позволим убить Эндрю. Ты – инфекция… Ты остановишься здесь.

Власть над городом не перешла к ученикам Эракана и не досталась мне потому, что дело не завершено. Эракан жив, он ускользнул.

Долг мой, тень моя, расползлась удовлетворенным пятном. Сверху на меня как будто положили еще один камень. Сколько еще камней, прежде чем я упаду? Мне нужен город, нужен дом, чтобы остановиться – и разобрать эту гору.

– Я вызываю тебя. – Выплюнула Зана.

Я рассмеялся.

Нечестно, некрасиво, но в мире так мало поводов для смеха. Я смеялся, отпуская со смехом горечь.

– Псих. – Скривилась девушка.

– Я не буду с вами драться.

– Ты не можешь отказаться! – Зана.

– Тогда ты умрешь.– Голос Мера был тихим. Он шагнул вперед – как и в классе, когда выплеснулся расплав, закрывая собой девушку.

Я двинулся, по дуге обходя учеников мага и заставляя поворачиваться ко мне. Зана шепнула что-то парню на ухо. Он кивнул.

Они атаковали прежде, чем я преодолел половину пути.

Был ли я таким же когда-либо? Кажется, нет. Или Эндрюс не учил их драться? Для учителя это правильно – не знаешь, когда очередной подмастерье обернется против тебя.

Зана потянул часть моего тонкого тела на себя, создавая воронку в своем – она даже руку вперед вытянула, словно та могла служить шлангом “пылесоса”. Парень попытался сделать что-то другое… я даже не понял что. У него не получилось. Созданное им движение в воздухе тут же рассеялось, нестабильное и к тому же разрушенное воронкой.

– Это всё? – Я скрестил руки, ожидая следующей атаки. Может быть, что-нибудь интереснее. Чему-то же их Эндрюс учил?

Учил. Плечам стало горячо. Затем холодно. На лбу девушки выступил пот. Кажется, она пыталась призвать огонь мне под кожу. Даже Эндрюс такого не стал делать.

Я покачал головой отрицательно.

Колени Мера подкосились и он сполз на пол. Парень до последнего держался за руку Зану. Затем схватился за ее ногу, не разрывая контакт.

– Да, – сказал я ему. – Когда ты еще за ее коленки подержишься? …одноглазый и с маской Зорро вместо лица.

-Ты и раньше-то с ее кавалерами не мог соперничать. – Вспомнил я, как Зана обнималась с кем-то в коридоре, когда Эндрюс наслал на меня Пса Зла. Точно не с Мером, который лежал в палате.

Зана зарычала и швырнула очередную бесполезную поделку.

Эндрюс не учил их драться.

Я обошел детей, и когда Зана рванула мне наперерез, закрывая собой дверь, оттолкнул её. Им меня не остановить.

Я взялся за дверную ручку.

– Так ты со своим учителем разделался? – Крикнула девушка.

Я обернулся медленно.

Зана вскинула подбородок, злорадно улыбаясь.

– Подставил. – Сказала она. – Дождался, пока он будет слаб и болен. Ты же так делаешь, Керри. Твоя тень предупреждает о тебе за тысячу шагов!

– Конрад. – Поправил я. – Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Ты всех убил. "Три птицы за один раз" – так тебя учили? Убил всех, когда тебя заподозрили. Так ты получаешь силу? Здесь такого не будет! Не в Каррау.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

Зана положила ладони на квадратную выпуклость в кармане комбинезона.

Дневник брата Блая.

Я снимал пальто, когда меня латали после укуса собаки. Выходил в коридор без верхней одежды, преследуя медсестру, а затем говорил с Заной. И уходя, едва не забыл одеться. Вот только проверить, всё ли на месте забыл.

– Ты правда надеялся, что я позволю… – Зана сглотнула, – что я сдам в аренду свою силу такому как ты? Что я позволю учить нас так, как учили тебя? Ты псих.

Она читала дневник.

Я шагнул вперед. Отобрать. Силой вырвать тетрадь, в которой слишком много тайн – настоящих и мнимых – для одной глупой девушки. Остановился.

Победная улыбка Заны искривилась.

– Подсаживать к себе ларв, только ради того, чтобы понять, что дерьмо – это дерьмо? Чем он тебя пытал, Керри? Жадностью? – Темный рот, выплевывающий злые слова. – Похотью? Страхом?

– Ладно. Можешь звать меня Керри.

Отобрать дневник. Втолкнуть всё, что она сказала, обратно ей в рот. Сжать руками голову – и вытереть из памяти всё, что прочла. Крепко сжать. Ощущая, как пульсируют височные вены под руками, пока она не закричит.

Я остановил себя, прежде чем приблизился еще на шаг.

Сжал руки, раздразнивая боль и болью возвращая контроль над мыслями и действиями. Связь с реальностью.

Зачем она вынуждает напасть на нее? Чтобы закричать, и охрана госпиталя меня выставила? С этого надо было начинать, а не с бестолкового вызова.

Зана вытянула тетрадь из кармана. Трясущейся рукой достала следом зажигалку. Чиркнула трижды зажигалкой – пламя вспыхивало и гасло. На четвертый раз она поднесла огонь к развернутой странице, и тот перепрыгнул на нее, разбрасывая по комнате оранжевые блики и черные тени. Поедая медленно бумагу, как мог бы поедать плоть, плавить кости, воспламенять волосы. Огонь всегда голоден.

– Знаешь, почему мы выбираем служить вампирам? – Спросил я.

Девушка не отвечала.

– Потому что мы похожи. Они и мы. Тянем силу из того, кто слабее. Из того, кому обещанием знания. Покровительство. Безопасность.

– Я – не такая.

– Посмотри вниз.

Заклинания Заны хоть немного, да получались. У Мера не получилось ни одного.

Потому что из них двоих она была “минусом”. Полюсом, в который уходила объединенная сила. Парень потерял сознание, сидя у ее ног.

Зана вскрикнула, заметив это только сейчас.

Я прыгнул к ней и попытался выдрать тетрадь из пальцев. Девушка держала крепко, и я ударил изо всей силы ее по руке.

Выхватил тетрадь и захлопнул. Тут же уронил, испугавшись, что пламя перескочит на меня, но оно погасло, и я подобрал обожженный дневник.

Белый круг разгорелся у Заны на груди: сработал амулет, активированный актом агрессии и теперь сияющий сквозь одежду. Он разгорался ярче и ярче, как фонарь в ночи. Я узнал свет, но опоздал.

Из стен больницы, как из длинных темных коридоров, приливной волной выступили белоснежные всадники на лошадях. В полумраке палаты их одежды и кожа сияли.

Первый ман вскинул меч и ударил лежащего на полу Мера.

Пространство за стенами вытянулось прозрачно-серыми коридорами, словно установленные друг напротив друга зеркала, и из них выступали маны. За истончившейся поверхностью мелькали фиолетовые, темно-зеленые и кирпично-красные отсветы отпечатков тех, кто умер в стенах больницы и пока что не растворился. Свет манов звал их, обещая скорый чистый конец.

Ближайший к ученикам Эндрюса ман – мужчина лет сорока, с суровым продолговатым подбородком и бакенбардами, вытянувшими лицо еще сильнее, чья кожа светилась как зимний фонарь, верхом на гиганте-коне, вскинул меч и, наклонившись, рубанул по дуге вниз, целясь в шею Мера.

Глупая девчонка завопила и, словно в руках мана была простая палка, подставила под неё ладони, пытаясь поймать и удержать лезвие. Сияющий меч прошел через конечности Заны насквозь, и вышел, объятый золотым дымом ее эфирного тела, задев наконечником горла парня. Ман развернул меч и ткнул им в живот Заны.

Я поймал его запястье лишь после этого. Слишком далеко стоял. Слишком много времени нужно, чтобы успеть. Я не успел.

Дернул мана на себя, срывая с лошади.

Что-то мелькнуло сбоку… темная тень локтя мазнула у самого горла, кажется, не задела, но я все равно упал.

Ман спрыгнул с лошади рядом со мной. Блеск занесенного лезвия. Растянувшийся миг. Я успевал увидеть грубое шитье обшлагов его старых сапог, туманное лицо неспокойного призрака, притаившегося в углу под потолком, свой глаз, отраженный сияющим мечом – черная дыра в белизне. Услышать, как хрипит Зана и как хлопнула дверь. Но не успевал спастись.

Меч мана замер у моего лица, столкнувшись с чужим лезвием. Призрачные оружия, проедая друг друга, шипели как раскаленное железо, брошенное в воду. Изогнутое лезвие кукри увело меч в сторону и разрезало на две части, одна из которых отлетела, вонзившись в пол. Кулак впечатался длинному ману в открывшуюся подмышку, отшвыривая его на два шага. Та же рука вцепилась мне в одежду и дернула вверх, насильно ставя на ноги.

– Да останови же ты их! – Давид повторял это не в первый раз, как мантру. Услышал я только сейчас. Услышал, но не понял. Встряхнул головой, чтобы развеять дым на границе зрения – пол задрался вверх, а потолок куда-то в сторону. Я не упал, потому что Давид, все еще держал меня.

Глава 5.4 Рыцарь-ман

Лошадь без всадника встала на дыбы и обрушилась на нас сверху. Давид оттолкнул меня, развернулся, вновь – шипящий звук, призрачное животное завалилось на бок. В разрезе его крупа пылал черный свет.

Маны, обступающие нас со всех сторон, медлили. Пеший ман, удерживая огрызок меча нижним хватом, как нож, обходил нас по кругу. По пути он вспрыгнул на больничную кровать и на тумбу, как будто это холмы или ствол упавшего дерева. Возможно, так для него и есть. Они должны видеть мир иначе.

Давид был… иным. Черная кожанка с зеленым черепом и неразборчивой надписью на спине натянулась напряженными мышцами, пшеничные волосы стояли дыбом – из-за неестественного электричества, взгляд скользил, замечая всё и не задерживаясь ни на чем. Он стал сосредоточенный, быстрый. Старше.

И он видел слуг города, конечно.

– Уверен в стороне? – Прогудел длиннолицый ман, спрыгивая с тумбы на пол рядом с лошадью. Потрепал лежащее животное по бедру – и рана на ее боку затянулась. Кобыла брыкнулась и встала на ноги.

– Я то же спрошу. – Давид.

Маны. Разговаривают. И даже не со мной.

– Разойдемся? – Предложил я. – У каждого из нас своя сторона. Они вполне могут быть… параллельны.

– Ты умрешь. – Ответил Давиду ман. Меня он не слышал, или не желал слышать.

– И это меня остановит? – Давид шагнул в сторону, оказываясь между мной и маном, который вспрыгнул в седло.

Всадник склонил на бок голову – не то “нет”, не то “прощай”. Потянул поводья – и светящая лошадь попятилась.

Так, отступая, он вошел в стену.

Я выдохнул медленно. Сердце стучало, все еще готовя тело драться или уносить ноги, но палата опустела. Ее заполнил сумрак, разбавленный лишь просветами из-под жалюзи и голубоватым сиянием призрака под потолком. В глубине стен, которые сейчас казались толстым серым стеклом, медленно перекатывались белые волны, отбрасывая длинные тонкие блики на Давида.

– Перестраиваются. – Сказал парень. – Мы не выстоим.

– Зачем ты пришел?

Он нахмурился – на лбу проступили длинные вертикальные морщины. Вместе со сросшимися темными брови они образовывали крест.

Сияние белых волн почти погасло, а затем вновь начало нарастать со всех сторон одновременно.

Бежать. Это будет правильный выбор. Вон она – дверь. Маны не нападут при жителях города: как и демоны они запрограммированы защищать материал иллюзии. Будут ждать, пока я окажусь в одиночестве – хотя бы в туалете – или в темноте. Я должен бежать, чтобы выиграть время.

На полу, в проходе между кроватями, лежал Мер. Зана сидела, склонившись над парнем, и хрипела, прижав предплечье к животу так, словно меч действительно отсек ей запястья. От них двоих поднимался золотистый дым и утекал сверкающими красивыми пульсациями. Вверх, вверх. Призрак переполз по потолку под струю этого дыма и замер.

Я пока что не чувствовал смерти Мера, хотя парень походил на мертвого: неподвижный, белый. Его и Зану соединял широкий пульсирующий жгут – пытаясь исцелить тонкое тело, девушка тянула из парня энергию. Убивала его.

Я мог бы разрезать жгут. Превратить их вновь в отдельных людей, а не сиамских близнецов, дать крохотный шанс парню выжить. Но ведь это был его выбор с самого начала. Как в классе, когда он закрыл её собой. Выбор не нарушают.

На груди Заны, под блузкой, опаловой белизной пульсировал крохотный амулет, сработавший на агрессию, и вызвавший защитников города.

Я шагнул к ним. Потянул за кожаный шнур, снимая амулет с шеи Заны. Девушка вцепилась в вещь под одеждой, плотно прижимая предплечьем. Хватая ртом воздух. Рот её потемнел от крови. Я оттолкнул руку Заны. Девушка вывернулась и упала на спину. Резко вдохнула – для крика.

Я зажал её губы рукой. Зана замычала мне в ладонь, брыкнулась, пытаясь отбиться. Я рванул ворот ее блузки – пуговицы отлетели, и сдернул амулет с шеи. Под разорванной блузой Заны мелькнул светло-розовый хлопчатобумажный лифчик.

Меня вдруг захлестнули холодный ужас и тошнота: слишком это было похоже. Я отпрянул.

Отвернулся и отошел на шаг, сжимая в пальцах шнурок, на котором раскачивался коричневый, но сияющий белым, камень.

Глаза и руки Давида приобрели тот же молочный цвет, что мягко излучал амулет. Зубы засветились им тоже – он растянул губы в злой короткой улыбке. Кукри в сиянии камня был черным, теней свет не отбрасывал.

Белая волна выкатилась из стены, медленно наезжая на нас. В ней появлялись и тут же исчезали образы лиц, тел, морд лошадей.

Я не успею начертить круг. Вряд ли он их сдержит.

Я сел на застеленную жестким больничным покрывалом кровать, зажмурил глаза и сжал амулет в кулаке. Грани, казавшиеся оплывшими, впились в ладонь. Камень впился в ладонь сорванной придорожной колючкой. Пиявкой, прижавшейся к ране.

Мясная тьма под веками сменилась выжигающей глаза белизной. Маленький амулет трепетал, сбивая мой пульс своим собственным. В нем больше жизни, чем во мне. Больше смерти. Больше крови.

Мы не берем вещей других магов. Это чревато.

В сознании мелькали образы: как Эндрюс растил камень. Как купал в крови. Как разговаривал с ним. Как, после каждой кальцинации заворачивал в мягкий бархат – словно новорожденного. Как камень отталкивал кровь – и день, когда он впервые принял её: ванночка, в которой погибла крыса, с отворенной шеей. В таких ванночках дезинфицируют медицинские инструменты. Эндрюс опустил в нее, полную теплой темной крови, камень, удерживая на ладони. Мягко положил.

И ждал.

Камень раскрыл рот – тысячи ртов. Тысячи пор.

Через час ванночка была пуста. Чиста. Словно вылизана языком.

Эндрюс кормил его кровью крыс. Кровью птиц. Кровью кошек. Собственной кровью.

Как младенец, камень рос. Как младенец повиновался.

Сейчас я, чужак, держал его в кулаке. И он орал, призывая тех, кто служит своему хозяину, требуя спасти его, защитить его, накормить его.

Я сжал камень крепче.

Он впился, находя порез на ладони – еще омерзительнее, чем язык вампира. Камень пустил мне кровь.

И выплюнул её.

В повлажневшей руке амулет скользил. Я обмотал шнурок вокруг пальцев.

Мы все создаем камни. Камень из сердца. Камень из внутренностей. Камень, чтобы обозначить центр и заложить город.

Этот камень принадлежал Эндрюсу и старик, наверное, очень дорожил Заной, раз отдал ей его. Раз пришел сражаться ко мне без камня.

Белизна, заполняющая пространство под моими веками, накатывала волна за волной. Массивы света вздымались и опадали, как горы.

Шипение – звук с которым кукри Давида входил в манов. Тяжелые его шаги. Он дрался рядом, потоки рассекаемого воздуха касались моего лица, но я не открывал глаз.

Я сжимал камень, заставляя его заткнуться. Впихивая в его утробу свою силу. И свою слабость. Свой разлом. Заставляя глотать кровь, несущую знание того, кто я. Каков я. Насколько я… треснут.

Пробивая в нем трещину.

Крепче сжимая кулак.

Давид закричал радостно и жутко – вопль берсерка, бросающегося в последний бой. Камень издал вой существа, которое прежде было вещью – и возвращалось в бытие вещи.

Оба крика одновременно захлебнулись. Пульсация погасла, впиталась в сердцевину камня – я видел её кожей. А с ней, в самое его ядро, я втолкнул свет и давление.

Я держал камень. Контролировал.

Я швырнул его в стену за миг до того, как опал взорвался, разлетаясь сверкающей мелкой крошкой.

Среди духов, служащих городов, словно взорвалась граната. Толпу манов разметало по палате белыми и черными трепещущими тенями.

Ман с вытянутым лицом повернулся ко мне – его, слой за слоем, до сияющего черного каркаса, снесло – словно ядерным ветром ободрало до костей. От призрака, что сидел под потолком, не осталось ничего.

Руку сводило острыми судорогами. Сердце стучало медленно, но сильно – до боли. Во рту скопилась горькая вязкая слюна.

– Давид? – Я поднялся оглядываясь. Манов не было. Давида тоже не было. Его кукри лежал на полу.

Я подобрал оружие. Наклоняясь, увидел парня. Он спрятался от взрыва под кроватью, втиснувшись широкими плечами в узкое пространство. Я вновь позвал, но не получил ответа.

Зана надсадно хрипела, сидя рядом с неподвижным Мером. От нее все так же поднималось золотое облако разодранной ауры. Я пожелал ей скорой смерти.

Чтобы добраться до Давида пришлось поднять и сдвинуть кровать. Он лежал, сжавшись в спазмированной позе зародыша.

– Давид!

Через три долгие секунды он развернулся и сел, обхватив себя руками за колени. Спазм сменился короткими приходящими и уходящими судорогами. Затем его отпустило.

Давид растер дрожащими ладонями лицо. Посмотрел с удивлением на руку, на которой отсутствовал палец. Растер кисти.

– Что ты со мной сделал? – Поднял парень прищуренный взгляд. Под его глаза залегли глубокие тени.

– Вообще или сейчас?

Давид кашлянул. Обхватил себя за ребра, как будто пытался удержать в целостности распадающееся.

Я сел на пол, прислоняясь спиной к отодвинутой кровати. Меня тоже слегка трясло:

– Что ты помнишь?

Давид пожал плечом. Поморщился.

– Что я вернулся. Но это не я.

– Бывает. Я тоже в себе не всегда уверен, кто на моем месте.

Недовольный взгляд:

– Я серьезно.

– О чем говорил бородатый? Про стороны.

– Он мой король.

Давид умер, убитый маном той ночью. Превратило ли его это в подобие этих созданий? Тогда он сражался неистово и не стремился к ним присоединяться. Значит, в другом дело?

– Был твоим королем? – Предположил я.

Давид вытянул перед собой руки и уставился на них:

– Да. Теперь всё иначе.

Я положил ладонь сверху его ладони, прикрывая отсутствующий палец. Кожа парня была горячая, но не как от болезни.

– Чтобы понять, что с тобой не так, мне нужно тебя обследовать и еще кое-что почитать. Через пару дней найдешь меня?

– Как?

– А как нашел сейчас?

Давид бросил взгляд в сторону хрипящей Заны. Я туда не смотрел и старался не слушать. Выбор совершен. Я им не помогу. Дети умирали, вообще-то уже давно должны были отойти.

– Не знаю. Я был… в другом месте. Потом меня… наизнанку вывернуло? Вытянуло. И я тут.

Я должен его изучить. Хотелось тут же уложить на пол и сделать хотя бы общий анализ структуры. Понять, что с ним не так и как это использовать.

– Ты им не поможешь? – Давид вновь бросил взгляд на учеников Эндрюса.

– Нет.

Давид схватился за боковину и, с трудом приподнявшись, пересел на кровать. Вытянул ноги, растирая их. После второго сурового взгляда с детей на меня:

– Ты не можешь так.

– Могу.

Я тоже поднялся и подошел к кровати Мера. Среди приготовленных для него медсестрами вещей, нашел бинт и завязал левой рукой кровоточащую правую. Получилось криво, но мне не на конкурс. Когда я обернулся – Давид хмурился.

– Править. – Твердо произнес он. – Значит защищать. Тем более что их смерть, – кивок на Мера и Зану, которая наконец затихла, – будет твоей виной.

Я покачал головой отрицательно.

– Ты не изгнал охранников! – Давид поднялся. Подобрал с пола кукри и сунул под куртку.

– Я не мог.

– Конечно, мог. Те, кто подчиняются городу, повинуются и тебе!

– А…

Я сунул руки в карманы вампирской куртки, выискивая там что-нибудь полезное. Но они были пусты и пауза затянулась. Нападет ли Давид, когда поймет, что неправ? Как скоро поймет?

– Я не маг города. – Сознался я.

Давид подошел ближе, разглядывая меня, словно видел в первый раз. От макушки (я пригладил волосы) до смутного облака Тени у ног.

– Это не так. – Наконец произнес он.

– Я дрался с Эраканом. Он проиграл, но жив. Я ничего не получил.

Давид отвернулся и пошел к выходу. Прихрамывая, но с каждым шагом тверже. Взобрался на кровать, чтобы обойти Зану и Мера, лежащих в проходе.

Они не умирали потому, что Эракан жив: едва заметный, почти прозрачный тонкий шнур энергии питал этих двоих. Канал мерцал – старик сам едва держится и надолго его не хватит. Вот простой выход, который заодно не даст мне замарать себя убийством беспомощного. Смерть Эндрюса всё восстановит: я буду единственным магом города. Наберу себе учеников – покорных, а не как эти. Обрету дом, и дом этот будет безопасен.

– Ты ошибаешься. – Сказал Давид от двери. И вышел, оставив меня в темной комнате, с чужими учениками на полу.

В Давиде есть что-то от мана. Он то ли был им – какая-то часть его души прежде была, то ли должен был стать. Маны не то чтобы повинуются магу города… они как лейкоциты. Лейкоцитами можно управлять, управляя кровотоком. Это легко, если город – как продолжение твоих рук.

После поединка с Эндрюсом Каррау не ненавидел меня – и только. Он не пытался выдавить из себя, как занозу из ранки, но отнюдь не повиновался. Сила всей линии Эндрюса, которая должна была достаться мне с победой, не появилась. Я никогда не получал прежде город, я мог не разобраться с ощущениями, мог закрывать глаза них каким-нибудь глупым психологическим способом. Но с магами я уже сражался и знаю, каково это – победить. Сила Эндрюса – с ним. А город?

Я вышел из палаты и прислонился спиной к двери.

Смотрел на Давида, ссутулившегося в ожидании лифта. На его тень – подросшую до размеров бульдога. На людей, изредка проходящих мимо.

Ждал электрического ощущения смерти от двоих, что остались в палате. Всё еще ничего не происходило.

Сердце вновь частило, отдаваясь пульсом под языком и спутывая мысли.

Что, если Давид прав и я получил власть над Каррау, но просто не ощущаю её? Потому что не применяю.

Это, конечно, феодальная глупость: власть над Каррау не обязывает помогать тем, кто пошел против меня. И все же… Мер и Зана – глупые великовозрастные дети. Эндрюс не учил их драться. Что он им вообще рассказывал?

Девушка слишком разбрасывается силой, но парень мог бы вырасти сильным источником.

Я не хочу учеников. Мне пора “открывать рот”, пора наставлять… но я не хочу учеников, связанных со мной крепче, чем пуповиной, зависимых от моего настроений и моих желаний. Я слишком хорошо помню, как это – зависеть.

Они уже зависят. Ведь сейчас я решаю, умереть им или жить.

Это мое право – решать. Они мои, ибо я выиграл.

Я оттолкнулся лопатками от двери и вернулся в палату.

Золотое облако, поднимающееся над Мером и Заной, приобрело кроваво-коричневый оттенок. Желтые искры, плясавшие в нем, почернели. Девушка лежала на парне, придавив плечами его грудь. Я оттянул её в сторону. Оба пока дышали.

Поток от Эндрюса колебался, то почти исчезая, то возобновляясь. Будь он в сознании, давно бы разорвал связь. Это как кровотечение, открытое из трех ран: не важно, что они не на теле Эндрюса – умирает он. Своего рода искусство тысячи порезов.

Я вытянул ладони над детьми, погружая в поднимающийся поток. Убрал. Подвернул рукава и снял бинт, бросив на пол – нужно больше контакта.

А затем, как гнилую веревку, рванул связь, соединяющую учеников с Эндрюсом. Сияние обхватило мои пальцы, прилипло – и погасло. Зана захрипела, задыхаясь. Я разорвал вторую связь: между ней и парнем. Канал лежал через сердце, что плохо – но лучше, чем если бы они успели переспать.

Положил левую руку на живот Заны, правую – на шею парня.

Сначала Мер. Как источник он полезнее, к тому же, он почти перешел грань.

Моя правая рука провалилась в его шею – внутренняя рука, а не ее материальная тень. Пальцы легли на место разрыва – там, где меч мана разрубил несущую линию, заполняя плотную разметку энергетического каркаса своей энергией. Того, чем я был. Хорошего и плохого во мне. Больше плохого. Но сила – она всегда сила, не важен полюс. Выдавливая кровавый привкус энергии Эндрюса.

Моя сила по первому глотку похожа не его. Тоже с металлическим запахом. Но во мне – ядовитый свинец, там, где в Эндрюсе живое железо. Свинец быстрее превратить в золото, чем железо.

Мер судорожно вдохнул. Еще раз. Его сердцебиение участилось.

Он не просто истощен и искалечен. Он еще и отравлен. Тинктура его не задела, но расплав попал в кровь, и разнесся по всему телу. Я не превращал его, хотя моя сущность требовала изменить серое в блестящее, вылечить металл, исправляя его несовершенство. Вместо этого я вытянул расплав на кожу парня. Позже блестящие чешуйки отпадут вместе с отмирающим эпителием. Но глаз парня спасать было поздно.

Мер был без сознания. Это оказалось легче, чем я ожидал.

Я не делал такого прежде. Никогда, после Сванны.

Моя рука дрожала, когда я отнял её от шеи парня, перетянул голову Заны себе на колени, и положил обе ладони ей на живот.

Я позволил своей силе проникнуть в девушку и закрыть пробой.

Она сопротивлялась.

Я сломал её. Чтобы починить, я сломал всю несущую ветвь ее структуры. Я слышал хруст.

У Заны был привкус вишневого дыма. Я втянул этот дым и выдохнул вкусы химии, наклоняясь к ее губам едва ли не до поцелуя. С вишневым ароматом заменяя… что-то в ней было неправильное. Неизвестное и неправильное: липкая сладкая горечь – как смоляное пятно. Его я тоже вдохнул – и тоже уничтожил.

Зана закричала – я опять закрыл ей рот одной рукой, а второй сжал горло.

Девушка распахнула ярко-зеленые глаза, но ужас в них стыл широкий, черный.

Она знала, что я делаю. Она сопротивлялась, выкручивалась, как змея. Шипела.

Смех Боаза за моей спиной – как треск горящего дерева.

Зана сопротивлялась, но её тело выпило всю энергию, что я влил. На несколько секунд кости девушки засветились кроваво-коричневым светом, пробившимся сквозь одежду и кожу. Женщина-скелет, она отскочила, стоило ослабить хватку.

Зана забилась в угол между кроватями, теперь сама закрыв себе руками окровавленный рот. Проглатывая вопль.

Я поднялся и пошел прочь, по пути переступив через слабо дышащего Мера.

Глава 6.1 Ректор, демон, ведьма.

Я зашел на этаже в туалет. Умыться, выпить воды. Руки тряслись. Я подставил их под ледяной поток из-под крана, представляя, как грязь уходит вниз, под землю Каррау, вместе с прилипшими красно-ржавыми чешуйками. Рот Зане я зажимал раненой ладонью и наша кровь смешалась.

Зеркало затуманилось серым сплошным дымом, отказываясь отражать комнату. Я взял салфетки. Вытер пальцы, вытер зеркало.

В тумане по ту сторону стекла проступил образ Боаза. Демон был в длинном черном пальто и шляпе как у детектива из фильма-нуар, под полями которой вместо лица клубилась тьма. Он стоял на одном из проспектов города – я проходил здесь, не запомнив названия. Улицы Каррау смешались у меня в голове в один запутанный образ: извивающаяся как змея, выложенная из брусчатки дорога и разноцветные, разноугольные, разноразмерные здания по обе ее стороны. В конце этой улицы высилась астрономическая башня, и клонился набок один из корпусов библиотеки.

– Это ты был? – Я швырнул смятую салфетку в мусор. – Обманул меня?

Светло-серое лицо Боаза треснуло усмешкой-раной.

– Ни слова лжи. – Демон приблизился к границе зеркала и уперся в нее плечом, как в стену, лениво отдыхая. Красный огонек сигареты мелькнул и погас – Боаз в своем призрачном мире курил, прикрывая огонь рукой.

– Это ложь. – Отрезал я. – Ученики Эндрюса не мои. Ты влез мне в мысли и солгал.

Боаз развернулся резко, прижавшись лицом к стеклу и влипая в него как медуза, продавливая себя на эту сторону. Я отступил. Черты демона оплыли, превратившись в лицо моего учителя – восковое, неподвижное, с запавшими губами – таким я видел его в последний раз. Боаз раскрыл рот и заклекотал горлом. Смеялся.

– Всё твоё. Город твой, сосуды твои. Ты хотел этого. Хотел, чтобы эта маленькая сучка ползала у твоих ног, раздавить её, проучить. Теперь мы её получим. Мы, с тобой. Каждый… – Демон облизался. – По кусочку. Достаточно подтолкнуть – и ты летишь. Мы с тобой славно развлечемся, мой Керри. Опять.

Я выбросил руку вперед и, пробив пальцами вязкую преграду, схватил Боаза за горло.

Зеркальный материал выскользнул, гладкий и холодный как подтаявший лёд, но я смог удержать демона за черный ворот плаща. Потянул на себя, так, что край впился в шею Боаза. Из-под плаща, болтаясь на широкой цепи, выскользнул знак демона. Задев мою кожу, он обжег.

Вместо того чтобы выпустить, я дернул на себя – лоб демона стукнулся о зеркальную преграду, издав глухой звук пустого по пустому.

Я дернул сильнее. Боаз уперся рукой в зеркало и вырвался. Отскочил, по-человечески удивленно держась за лоб и смятую шляпу.

– Слушай меня, …гад. – Прошептал я. Руки жгло. Почему-то обе. Ледяная дрожь поселилась в позвоночнике. Я использовал её, чтобы держаться твердо. Мне все так же хотелось вопить, при виде Боаза, но сейчас не от ужаса, а от гнева. – Я знаю тебя. Ты забываешь, что я знаю.

Так же, как он знал меня, до самых потаенных закоулков души. Хотя у демонов, конечно, строение иное.

Я бросил вдогонку за Боазом тень, и ее черный язык лизнул призрачный Каррау. Я почувствовал шершавость и холод камней проспекта, их структуру и память. Длинным прыжком Боаз отскочил вглубь города, а затем еще отбежал, пока не остановился в недосягаемости Тени, которая, как пес на длинном поводке тянулась, но не доставала. Демон поправил шляпу.

– Приблизься ко мне. – Произнес я. – Ко мне. К любому из тех, кто рядом со мной. В любом из своих обличий. И это я сожру тебя. …Мне будет противно, но сожру.

Боаз выругался. Оставил за собой последнее, матерное, слово, и исчез.

Теперь зеркало отражало туалетную комнату и меня: темное от усталости лицо, кое-как собранные в хвост волосы, круги под нездорово блестящими глазами, болтающаяся как на пугале чужая куртка.

Нужно привести себя в порядок.

Нужны деньги.

***

В регистратуре я узнал номер палаты “дяди” Заны. Медсестра сочувствующе сообщила, что инсульт у него случился прямо в коридоре больницы, но к Эндрюсу не пропустила – я выждал время и сам заглянул.

Маг крови лежал под капельницей в крохотной одноместной палате, тоже став вдруг маленьким, съеженным каким-то.

Я стоял над Эндрюсом почти минуту, но он не просыпался.

– Выздоравливайте. – Мой голос прозвучал одиноко и как-то… фальшиво. Зачем я желаю ему здоровья, если сам отобрал у него всё? Город, учеников, крепкое тело. Но я желал искренне – Тень не даст соврать.

Нахлынуло чувство пустоты: с таким трудом вырванная победа ничего мне не принесла. У Эндрюса теперь нет города, и толку, что сила его при нем? Кровь мага крови, как кровь обычного смертного, предала его, разорвав сосуды и затопив умный мозг.

В коридоре я развернул дневник Блая – проверить, сколько страниц бесценного опыта и неоплаченных долгов повредила огнем Зана. Они были чисты. Все, до последней. В самом конце Зана написала “гори в аду”.

Я перечитал дважды. Пьянящая раздраженная легкость накатывала волнами: хотелось то придушить девчонку, то посмеяться вместе с ней. Паршивка отодрала от блокнота обложку, вставив внутрь пустую тетрадь. Сам дневник цел. Цел, и где-то спрятан.

Если бы я дал ей умереть – утратил бы свой единственный шанс спастись от Тени.

***

– Вам ведь не назначено? – Подняла снайперский взгляд ведьма.

– Я был здесь вчера.

Секретарь ректора пригладила длинную иссиня-черную прядь, убрав за ухо. Под тяжелыми от туши ресницами – неприветливый темный взгляд. Грим скрывал и кожу, и морщины. Я ошибся в первый раз: ей точно за шестьдесят. Синие длинные ногти постучали по заполненному мелким ровным почерком ежедневнику. Мол, занята, не отвлекайте меня своим существованием.

Как ведьма она была слишком слаба, чтобы нервировать город, но достаточно сильна, чтобы чувствовать себя неуютно рядом со мной. Вряд ли она сама понимала почему.

– Я вас запишу. – Женщина вновь постучала по ежедневнику. – На следующий вторник.

Я уперся кулаком в секретарский стол.

Ведьма отодвинулась от меня на максимальное расстояние, которое позволяло кресло. Её окружал фиолетовый дымный вихрь, закрученный против часовой стрелки. В нем, если приглядеться, мелькали обрывки мыслей: лица, документы, двухэтажное здание и маленькая девочка. Сильный вихрь. Еще один человек, который работает не на своем месте: с таким даром разрушать ей бы в онкологию.

Боаз сказал бы “Мы всё исправим. Мы знаем, где кому лучше”.

Я отодвинулся, освобождая женщину от давления.

– Срочный вопрос. – Поболтал я в воздухе заявлением.

– Ректор занят.

– Я могу подождать. Немного. – И чем быстрее она устроит мне с ним встречу – тем быстрее её отпустит начинающаяся мигрень.

Я отошел к окну. Двор университета, несмотря на позднюю осень, зеленел: лужайку выстилала трава, которая теряет цвет только после первого мороза, и окружали высокие туи и аккуратные, высаженные кругами, кусты. Корпуса прикрывали друг друга от ветра. Студенты шли медленно. Иногда останавливались, поднимая голову вверх.

Я тоже перевел взгляд на небо. Из серой осенней тучи медленно кружась падал первый лохматый снег. Опускался и тут же таял. Блай говорил, что если смотреть на снег, можно увидеть будущее. Я пытался. В моем будущем было лишь кружение белых ледяных хлопьев, застилающих взор.

Вчера я сдержал слово: вернулся на чердак к Акраму и ждал, пока тот проснется. Немертвый очнулся от временной смерти в три утра. Сказал, что видел сон, и, восприняв мое присутствие как само собой разумеющееся, ушел на охоту. Чтобы вернуться перед рассветом злым и голодным. Вновь больше похожим на скелет гигантопитека, чем на профессионального притворщика. Я боялся, что, стоит мне задремать или отвлечься, он набросится, и, расценив, что безопасный отдых важнее, сам предложил кровь. Акрам отказался (когда это вампиры отказывались?) и в результате до самого рассвета мы не спали оба – пока солнце его не “отключило”.

Снежинки, большие как пух, опускались с неба. Вращались в потоках воздуха друг вокруг друга – изысканный, устремленный к смерти танец.

Писк.

Из кабинета ректора раздался короткий высокий писк, тут же оборвавшийся. Выдернувший меня из гипнотического созерцания снега.

– Кто у него? – повернулся я к секретарю. Она моргнула. – Кто у ректора сейчас?

– Я… не знаю. – Из глубин её темной ауры выплыла маслянистая серая дрянь, такая плотная, что почти не разрушалась вихрем, а вращалось вместе с ним на уровне лица женщины, и затянув ей глаза. – Профессор Иррагин сейчас занят. Приходите позже.

Ведьма провела пальцами по носу – словно хотела стряхнуть пятно с лица:

– Что… вы что-то спрашивали?

Звук не повторялся. Я подошел к двери – простая офисная деревяшка с вырезанным орнаментом в виде листьев и стрел. Дернул ручку. Заперто. Дернул еще раз. Постучал.

– Туда нельзя! – Поднялась секретарь.

С той стороны двери доносились быстрые шаги и шарканье. Что-то упало.

Я обернулся к ведьме:

– Дайте мне ключ.

– Нет!

– Я дверь выломаю. – Предупредил я. – Ключ!

– У меня нет! Я сейчас вызову охрану!

– Давно пора.

Сказать “выломаю” – легко. Я двинул дверь плечом – проверяя, а не изо всех сил. Обе створки выгнулись внутрь – и вернулись на место. Может быть, если ударить раза три подряд… Петли с внутренней стороны, замок тоже. Сломать можно, но это потребует времени и более крепких плеч, чем мои.

Я прижал кончики пальцев к замку. Ведьма требовала по телефону, чтобы явился, да, именно лично, начальник охраны. Ей всё равно, что он обедает. Пусть даже он в писсуаре свой хрен купает. Пусть явиться начальник охраны лично и немедленно.

Ведьма она ведьма во всем.

Замок был сделан из грязного железа, пористого и с охрупчивающими примесями. Дерево вокруг феррума мешало, еще помня, что значит быть живым. Я нащупал самую напряженную часть замка и подвинул: атом к атому, на доли пространства, всего лишь вероятные, а не реальные. Впустил Тень в материал – и нажал руками.

Замок лопнул с влажным болезненным вскриком. Обе створки распахнулись, и я с силой толкнул их входя.

Конструкция замка распалась на две части с зазубренными краями и вывалилась из дверного полотна. Я поднял их, не замедляя шаг, и положил на стол ректора, придавливая разлетающиеся от сквозняка бумаги.

Кабинет заполнял тяжелый аромат благовоний со сладкой тошнотной ноткой афродизиака и резкий запах табака. Пепельница в форме жабы была заполнена доверху и окурки выпадали из нее на документы и ковер. Синеватый дым вытекал сквозь распахнутую дверь и физическая форма ларвы, раскинувшей жгуты на весь кабинет, становилась жиже.

В прозрачном отражении окна я видел, как ведьма нажала отбой и медленно опустила телефонную трубку.

Адриана замерла с одной стороны загроможденного стола, прижав сумку-папку к животу, словно пыталась прикрыть разорванную юбку и защититься от пронзивших ее насквозь отростков ларвы: низ живота, желудок, горло и лоб. Ложноножки духа пульсировали, вытягивая из девушки силу. Светлые волосы помощницы ректора выбились из пучка, на лице проступали неровные розовые пятна, а глаза почернели от ужаса.

Иррагин застыл с другой стороны стола – низкий, перекошенный, с тоненьким хохолком волос, едва прикрывающим лысину. И страшный.

Даже для меня на миг – страшный. Так пугают гипсовые статуи и чучела с блестящими пластмассовыми глазами, которые в полумраке принимаешь сначала за живое, а потом понимаешь, что это нечто не то, чем кажется. Понимаешь, что видишь оболочку – и знаешь, что под ней нет ничего.

Иррагин был оболочкой, внутри которой ничего не пряталось. Или же пряталось нечто, пожелавшее пока оставаться невидимым. Неузнанным. Провал в черноту. Его тонкие, пожелтевшие от сигарет пальцы сжимались и разжимались, как когти нервничающего зверя.

Ректор медленно обернулся, оторвав голодный взгляд от Рин. Посмотрел на меня. На обломки замка. На распахнутую дверь. На меня.

– Что ты уставилась?! – Ведьме. – Дверь закрой!

Там, где прошел я, и где протянулась Тень, пульсирующая паутина ларвы, оплетающая комнату, рухнула, образовав своеобразный коридор. Сама ларва раздулась фиолетовым бугристым шаром в углу кабинета. Она все так же напоминала скифскую бабу: гипертрофированный образ женского тела, без головы, но с багровыми щупальцами между слоноподобных ног. Нити входили в затылок Иррагина и выходили из-под подбородка тонкими прозрачными отростками, становясь возле Рины широкими коричневыми кишками. Я старался не смотреть лишний раз на девушку. От пульсации нитей, похожей на перистальтику, к горлу подкатывала тошнота.

– Что вам нужно? – Иррагин сам пошел к двери и сам ее захлопнул. – Я вас уволил вчера. Вы уволены. Убирайтесь.

Оно не понимает, не чувствует, кто я? Слишком тупое? Или хитрое, и продолжает игру?

Возвращаясь, ректор направился к Адриане, вытянув руку и собираясь её коснуться. Девушка отшатнулась. Быстро, хотя и неустойчиво на высоких каблуках, отошла от него – занимая позицию так, чтобы их разделял не только стол, но и я.

– Мне нужны деньги. – Вспомнил я.

Иррагин глянул на Рин. Скривился. Подошел к столу со своей стороны и распахнул верхний ящик, что-то выискивая там:

– Сколько?

– Выходное пособие.

Ректор захлопнул ящик. Уставился на меня своим прозрачным “ты ничтожество” взглядом.

Игра так игра.

Я положил на стол – сверху разломанного замка – заявление.

– Вызовите своего адвоката, я вызову своего – и они договорятся? – Спросил я.

Заявление, написанное в кафе полчаса назад, адресовалось прокурора Каррау. Меня уволили без предупреждения, выставив виновным в несчастном случае на уроке – предоставив некачественное оборудование и, может быть, подослав неизвестного студента всё испортить. Мягко говоря, очень условные обвинения.

Боаз лжец и враг, а Давид вообще непонятно что теперь. Но они оба считают, что город принял меня – и это я не чувствую его, а не он меня. Если это так, счастливые врата все-везения откроются, и мир начнет вращаться вокруг меня. Хотя бы мирок университета. Так что я не только претендовал на компенсацию, которая мне очень нужна, но и проверял гипотезу.

Иррагин прочел заявление внимательно. Поднял двумя пальцами за угол, как грязный носовой платок и держал так целую секунду прежде, чем свернуть и разорвать на две части. Еще на две. И еще на две. Швырнул бумажки мне в лицо, но они не долетели, закручиваясь вокруг коричневых нитей.

Адриана опять пискнула – тот самый звук, который я слышал через дверь, и попятилась, прикрываясь сумкой.

– Выходное… значит… пособие. – Процедил Иррагин. – Я тебя уничтожу, сопля.

Я однажды помогал тестировать бота для психологической помощи. Глупая затея. Никакая программа, как бы она ни была похожа на человека, не создаст иллюзию сочувствия. И даже если обманет ум – глубоко под сознательным уровнем все равно понимаешь, что беседуешь с листками бумаги, на которых прописаны реплики под каждый стандартный ответ.

Оскорбления Иррагина ощущались так же. Никак. То, что руководило им, отпустило тело ректора на автопилоте, удовлетворившись тем, что прописало реакции.

Поэтому я молчал. Ждал, пока все цепи отработают до конца.

Иррагин ругался. Потом угрожал. Потом опять ругался. Я рассматривал, как работает эта механическая кукла и мысленно делал пометки. Зубы Адрианы несколько раз клацнули – её трясло.

– Решение за вами. – Произнес я, когда он переключался с одной подпрограммы на другую. – Выходное пособие, официально. Или я подаю в суд на университет. …Вряд ли я один.

Девушка затихла – так резко, как если бы вскрикнула перепугано. Если она решится обвинить его в домогательствах – у нее целых два свидетеля.

– Нет. – Ректор вытянул из-под завалов бумаг лист, наклонился, что-то быстро написал и швырнул им в меня. – Этого не будет.

Это было расписание занятий по факультету, вычеркнутую “историю технологических открытий” ректор повторно вписал в самый конец среды.

– Никто тут не будет платить тому, кто не работал. – Выплюнул Иррагин.

Уволился, называется.

– Ты пожалеешь. – Пообещал Иррагин. – О, ты пожалеешь! Вера!

Сломанная дверь приоткрылась. Ведьма стояла сразу за ней, подслушивая.

– Оформи этого… его. Опять. Отмени расторжение контракта.

Я пожалею. Я не проработал ни дня здесь, но место мне уже не нравилось. Не само место – люди. Иррагин устроит мне невыносимые условия, лишь бы я ушел сам. Ушел, или пропал без вести, если тот, кто за ним, понимает, кто я такой.

Я приобнял застывшую Рину за напряженные плечи и потянул к выходу. Адриана переставляла ноги медленно, всматриваясь вниз, словно шла по узкой горной тропе. Коричневые нити отпустили её, избегая моего прикосновения, и отползли, волочась по ковру к ларве. В проеденных местах на Адриане остались рубцы, за которыми клубился черно-белый дым – тонкое тело Адрианы восстановилось, медленно и стыдливо затягиваясь.

Девушка шла к выходу как во сне. Затем вдруг вздрогнула. Вывернулась, стряхнув мои руки, и рванула прочь, бросив на пол сумку.

Я поднимал её, когда ларва ударила.

Укол в поясницу – сначала тонкий, а затем распирающий. Прогрызая зубами меня, разрывая, отрывая, выхватывая. Ноги подкосились, и я грохнулся на колени.

Зубы рвали мое тело, проделывая дыру к энергетическому центру. И я не мог их стряхнуть. Надо всего лишь повернуться к врагу. Вспомнить что-то. Нечто важное. А я не мог.

Алые туфли на кинжалообразных каблуках простучали, замерев у моего лица. Взмах руки. Тень от летящего в кабинет предмета. Слово.

Ларва отпрянула, вырвав из меня кусок. Тянущая боль в почках.

Цепляясь за дверную створку, я встал. Ведьма бросила в кабинет ректора еще пучок чар: травы, соль, и захлопнула за нами дверь, когда я наконец-то переступил порог.

Глава 6.2 Чужой дом, чужая дама

– Заткнись… будь добр. Ты мешаешь.

Секретаря ректора звали Вера, она была ведьма, с глазами – я только вблизи рассмотрел – цвета темных фиалок. И я в нее влюбился.

Я всегда влюбляюсь в женщин, которые отдают мне свою еду. Вера поделилась домашним печеньем. С миндалем. Так что моя любовь грозила продлиться вечно. Как минимум – до вечера. Поэтому ей позволялось говорить мне “заткнись”, “кто к такому спиной поворачивается, безмозглый?” и “ты выглядишь как бомж, а не профессор”.

Кофе своего она мне тоже налила, заявив, что в университетской столовой подают мочу бронтозавра, и лет этой моче столько же. Мы сидели в приемной ректора, который заперся, связав изнутри скотчем ручки двери – я слышал характерный звук, и не выходил уже больше часа.

Тепло, еда, снег, падающий за окном. Не нужно бежать и сражаться. Так я представляю дом. Мягкая расслабленность, которая не мешает читать или думать. Наоборот, помогает. Узлы спешки, вынужденности и голода Тени развязаны. Можно просто сидеть. Смотреть на последний остывший глоток сладкого кофе на дне керамической кружки, вслушиваться в шелест бумаг и бормотание женщины.

Ларва отожрала от меня что-то. Не просто энергию, но какое-то… содержание. Я провел “инвентаризацию”, но чего не хватает так и не понял. А рана в тонком теле затянется. Уже почти затянулась. Есть только опять хочется.

Вера пересматривала стопки документов, скользя синим ногтем-когтем по длинным спискам и вполголоса проговаривала фамилии. Мне оставалось ждать и отдыхать.

Я ошибся: она знала, кто она, и поняла, кто я, но ни ларвы, ни того, что та сделала с Иррагиным, вовремя не заметила. Кто-то об этом хорошо позаботился. Теперь Вера видела и ругалась. Я ломаю миры тех, в чьих жизнях появляюсь. Её тоже разломал.

Целый пучок незавершенных дел давил, но еще не подгонял болезненно. Во-первых, разобраться с тем, кому досталась власть над городом или убедиться, что она – моя. Так утверждал Давид, но я не знаю, кем он был и чем стал, чтобы верить ему. Боаз тоже намекал на это, но он лжец. Он запечатал мой рот клятвой, которую я должен выполнить. Эта печать спасла меня, когда Эндрюс почти победил. Мог ли в тот момент демон выступить каким-то образом посредником… ведь это его роль – быть между… и украсть Каррау и у меня, и у Эндрюса? Сожрать власть он не мог, но передать тому загадочному третьему – запросто. Если он существует.

Во-вторых, найти, кто дал историку тинктуру. Сам он ее не изготовил, исключено. Он вился вокруг Терции, которая, скорее всего, и учила беднягу. Вот только мертвое не создает живого, а тинктура жива. Поэтому здесь точно должен быть еще кто-то. Был ли взрыв на уроке первой попыткой убить меня и отобрать силу? Или актом отчаянья? Или превентивной мерой? Если бы всё получилось с метеоритом, у меня были бы ученики. Слабые, неосознанные – но больше, чем у того же Эндрюса. Историк всё испортил. И погиб так глупо.

В-третьих, помочь Акраму вернуться к Принцу. Это я ему обещал как плату за спасение своей жизни. Единственная задача, которая кажется более-менее простой. Сложнее вопрос, как мне теперь взаимодействовать с вампирами. Я ведь знаю их. Знаю, что у Принца в голове: она сделает вид, что всё как должно, что я сразился – и стал её вассалом, и как только появлюсь – потребует клятв. Может быть, даже простит смерть тех, кого во время побега убил Давиде. Вот только я больше не хочу клятв и прощений. У меня самая сильная Тень из всех по эту сторону океана. Самая опасная и голодная. Пока это так, и пока она не засосала меня, и если город не вмешается, я могу диктовать условия. Даже вампирам.

Хотя пока что мне даже ректору-кукле условия продиктовать не удалось.

– Вот. Есть. – Вера едва не проткнула заостренным ногтем распечатку. Строгий взгляд: – Ты сейчас спишь? …Ты когда в последний раз спал?

– Нет. Всё в норме. – Конечно, под взглядом ведьмы захотелось зевнуть. Непреодолимо просто. Я крепче сжал челюсти.

– Что вы нашли?

– Номер твоего парня проходит по финансированию гранта.

Мы не смогли выяснить имя Историка. Вера отыскала список студентов, записавшихся на мой курс, и две фамилии в нем кто-то вымарал чернилами. Электронных документов не осталось вовсе: уволив меня в первый раз, Иррагин удалил все компьютерные записи – до невосстановимого состояния. Зато в печатном списке Вере удалось хитрым нумерологическим образом выделить коды студенческих этих парней. Одного мы идентифицировали как Минли Савара, Химика, который разливал расплав. Вторым, если мыслить методом исключения, должен быть Историк.

Ведьма уже клацала ногтями по клавиатуре, выискивая информацию по гранту.

– Открыт в том году. – Сказала она. – Руководитель Эндрюс Лаа. Исполнители – эти твои двое. Твой мертвый парень второй.

– Что за грант?

Вера пожала острыми плечами.

– Откуда финансирование?

– Университет. В переводе: анонимничает кто-то. Лаа этот… ты про него не спросил. – Подозрительный взгляд.

– Я знаю его.

Знаю, он лежит в городской больнице с инсультом, и это я его туда положил.

– Так кто он?

– Вера…

Я говорил ей, что не хочу вовлекать и не стану рассказывать лишнего. Она тогда кивнула, как будто согласилась.

– Я и так в твоем маргарине по уши. Что за Лаа?

– Маг города. Бывший. …В этом нет смысла.

Вера поднялась. Потянулась – хрустнули локтевые суставы. Затем, стоя, ровным почерком отличницы вывела несколько строк на клочке бумаги.

– У меня перерыв закончился, даже если я на боги весть что работаю. Здесь адрес твоего парня. Всё, что есть. Раз ты Лаа уклюкал, его теперь и не расспросишь… давай выметайся. Иди, иди. Пряники с собой бери. Вечно вы голодные, вороны.

Уже уходя, из коридора, я слышал её шепот. Секретарь подожгла метелку трав и размахивала ею крест-накрест, развеивая синеватый дым. Изгоняла неудачи, которые могли остаться после меня.

В Адриану я едва не врезался. Она стояла в коридоре, за дверью приемной.

– Я должна объясниться. – Девушка сменила порванную юбку на джинсы, а стыдливый румянец на щеках – нездоровой белизной.

– Нет, не должна.

– Нет, я… чувствую что…

Адриана выставила перед собой ладонь, останавливая меня жестом. Я шагнул вперед, ее пальцы прижались к моей груди – девушка отдернула руку, как если бы ее ударило статикой.

– У меня нет на это времени. – Произнес я. – И я не хочу знать.

– …Ничего не было. Он ничего не пытался. …Прежде.

Я обошел Рин, двинувшись к лестнице. Такое чувство, что опаздываю. Может быть, уже опоздал.

– У меня есть машина. – Крикнула вдогонку Адриана.

***

Дом стоял в центре Каррау, на пересечении трех улиц. Старый и нежилой, первый этаж – из красного кирпича, второй – из дерева. Низкие окна забиты фанерой.

Здание притягивало взгляд, как притягивает лежащий на асфальте труп. Такое же пустое.

Хлопнула дверца автомобиля – Адриана вышла из салона под пронизывающий ветер, и встала рядом. Скрестила руки, удерживая тепло под легкой блузкой.

– Поедем? – Заглянула мне в лицо девушка. – Вы здесь уже десять минут стоите…

– Езжай.

Она поджала губы и отрицательно мотнула головой.

Дом находился по адресу, который Историк указал как место жительства. Если же подойти к нему с другой улицы – то получался адрес, указанный в документах гранта как офис представительства. Две нити, которые без Веры я бы не нашел, сошлись. Нужно выяснить, кто дал парню тинктуру. Может быть, я даже обнаружу здесь этого человека.

Я направился к дому.

Крыльцо издало хруст и доска едва не провалилась под ногами.

Дверное полотно отходило от рамы на полсантиметра, а место возле ручки топорщилось раздавленными деревянными волокнами – кто-то недавно выломал замок, и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Адриана шла следом на цыпочках, чтобы не повредить каблуками трухлявые доски крыльца. Я подал ей руку, и в дом мы шагнули вместе.

Прихожая здания была пуста, все внутренние двери сорваны, отчего по цементному полу с шорохами и выдохами гуляли сквозняки. Вместо лестницы на второй этаж – распахнутый рот черного арочного проема. Внутри дома оказалось холоднее, чем снаружи. На стенах – обои в мелкий цветочек, измазанные многочисленными граффити.

Тем, что я принял сначала за граффити.

Сигилы, многоугольники, неразборчиво нацарапанные слова. Знаки защиты и призывов перекрывали друг друга, уничтожали друг друга. В центре одной из стен, алел огромный символ Серы. Я тронул его, но он был лишен силы – как будто ее высосали.

Узкий коридор стрелой тянулся вглубь дома.

Адриан вцепилась ледяной ладонью в мою руку.

Место менялось, по мере того, как мы шли по коридору. Маленькие комнаты, прижавшиеся к нему, как перезревшие виноградины к лозе, выглядели все более пригодными для жизни. Больше мебели: узкие диваны и тесные шкафы, миниатюрные картины на стенах. Занавески на заколоченных окнах, подрагивающие от сквозняка. Разбросанные на полу маркеры и бумага. Здесь даже становилось теплее.

Некоторые комнаты чисты – как будто ожидая жильцов, в других всё перевернуто.

В конце коридора – единственная прикрытая дверь, с рваной раной там, где был замок.

– Подожди. – Попросил я Рин. Но когда толкнул ручку, и переступил порог – она последовала за мной.

Здесь размещался кабинет: ребра пустых книжных полок на стенах, тяжелый черный стол с распахнутыми ящиками. Окно занавешивали плотные темно-синие шторы, а в углу высилась груда одеял – замусоленных, как будто на них спали много месяцев.

– Тут кто-то жил? – Прошептала Рин. – Тот твой студент?

– Может быть.

Тени здесь нравилось.

Нравилось присутствие других теней и то, как шепчет ветер в щелях дома. То, что в пространстве его растягивает, стремиться разорвать на три части перекресток, а во времени – прошлое, когда этот дом был Домом, и будущее – когда он станет местом преступления. Нравилось сочетание порядка и насилия.

Здесь Тени было хорошо, и это тоже походило на отдых. Не для меня – для нее. Может быть, ей тоже тяжело? Перезревшей, едва не лопающейся ошибками и прихотями, которые я тяну-тяну-тяну с собой, и буду тянуть до конца жизни. Наверное, короткой.

Тень обернулась вокруг ног Адрианы. Скользнула чуть дальше – к ее собственной, маленькой и туманной, но густо-черной тени. Обычный человеческий коктейль на вкус: сожаление, недовольство собой, страх. В Адриане много страха. Именно это привлекает мою Тень – как обещание, как запах. Но и другое в ней есть: упрямая целеустремленность переступить через себя, через окаменелость тела и души. Аутоагрессивное желание прогресса. Она нам этим нравилась.

Адриана прижалась ко мне: сначала плечом к плечу, затем оплела руками мою талию, переступая на высоких каблуках ближе. Плотно прижимаясь.

Ее лицо оказалось вровень с моим – она отвернулась, глядя в дальний темный угол кабинета. Прикрыла глаза, как будто прячась. Очки она сняла еще в машине. Для этого? Напряженная и неуверенная.

Я обнял ее в ответ, положив ладони на острые выступы лопаток. Ощущая касание ее груди – на неровных глубоких вдохах.

Хотелось обнять ее плотнее и сделать с ней всё то, что порадовало бы Боаза. Здесь есть стол, и постель, и ее криков никто не услышит. Возможно, это совпало бы с теми ее фантазиями, что подглядел демон. Даже если я причиню ей боль – она притворится, что это не так. Что так и должно быть. Что это не имеет значения.

Я наклонил голову и прижался лбом к ее плечу. Совсем немного отодвигая от себя – и вдыхая мягкий женский запах.

Ларва Иррагина повредила ее тонкое тело и Адриана неосознанно стремилась исправить повреждение – оттягивая энергию у того, у кого ее больше. Не просто энергию, а энергию нужного вида: желания, страсти, жизни. Уравновешенности.

Я это позволил.

Наверное, поэтому она и поехала со мной – жажда, которой не понимаешь, вела ее. Просто инстинкт.

Секунда. Вторая. Девушка прильнула плотнее – и я отступил. Разорвал объятья, восстанавливая безопасное расстояние.

– Езжай домой.

– Извините. – Рина попятилась от меня. – Извините, я не… это. А…, черт!

Два быстрых шага ко мне. Крепкая хватка за шею. Адриана прижалась губами к моим губам. Влипла. Ее губы были сухие и холодные.

Секунда, когда я ждал, что она отпрянет. Испугается – и оставит меня в покое. Секунда прошла, а девушка не уходила.

Я ответил на поцелуй.

Осторожно. Медленно. Сам вздрогнув от сладости прикосновения кончика языка к ее языку. От легкого головокружения: гормональная машина человеческого тела, различающая что “правильно”, а что “не дарвинистски”. Рот Адриан был податлив и горяч, и я хотел с ней целоваться еще.

Девушка отпрянула, царапнув меня ногтем по шее. Моргнула, как человек, разбуженный из глубокого сна, развернулась – и сбежала.

Я сел на край чужого стола. Медленно выдохнул.

Прислушался, ожидая хохота Боаза и его пошлых комментариев. Желая их. Демон выплюнет какую-нибудь грязь о Рин – я разозлюсь, буду доказывать – себе и ему, что это неправда. Забывая как это – целовать ее.

Но демона не было.

Впервые с момента, когда он напал на Рин в кафе, я не чувствовал скользящий взгляд и привкус его присутствия.

Вот чего не было. Вот что вырвала из меня ларва последним судорожным глотком.

Вместо Боаза расхохотался я. Адриана, убегающая из старого дома, должна была услышать и испугаться еще больше.

***

Я отсмеялся, но так и не почувствовал облегчения. Ларва сожрала Боаза, я от него избавился раз и навсегда, причем – малой кровью. Разве может все быть так просто?

Движение на краю зрения. Я замер. Медленно обернулся. В одеялах кто-то был и, разбуженный моим смехом, он приподнялся. Широкие плечи, светлая голова.

Я подошел к окну и дернул шторы в сторону. Минли Савар вскинул руки, закрываясь от тусклого дневного света.

Волосы химика торчали в разные стороны, на детском лице застыло испуганно-обиженное выражение. Он был во вчерашнем свитере с оленем, а из-под одеял виднелся край красного спального мешка.

Парень вскочил, запутался в тряпье, схватился рукой за стену, чтобы не упасть – ветхие обои поехали у него под пальцами, сползая пластом как обгоревшая кожа, и он опять грохнулся в ворох тканей.

Выпутавшись, Минли замер, готовый не то драться, не то бежать – не то всё вместе. Моргал быстро, приспосабливаясь к дневному свету.

– Что вы тут делаете? – Воинственно шагнул он вперед.

Я прикрыл штору, так, чтобы в кабинете вновь воцарился полумрак. Химик потёр пальцами переносицу.

– Ищу твоего товарища. А ты что?

– К-какого товарища?

– Того, кто выплеснул кислоту в расплав железа. – Я сел на край стола. – Мог убить тебя, кстати.

– Это была не кислота. – Мрачно.– Кислота такого не делает.

– Я знаю. Так где он?

Минли пожал широкими плечами.

– Вы это решали, – спросил я, – когда я в класс вошел. Кто меня кислотой польет?

Химик раздул ноздри. Фыркнул. Присел перед одеялами, сворачивая их.

– Я не знаю, за что он на вас накинулся, и что у него было. Ясно?

Косой взгляд на меня:

– Может, за то, что вы вампирский ублюдок.

– Надо было позволить вас двоих съесть. Никто бы мне первый урок не сорвал.

Еще один гневный взгляд.

– Так почему ты здесь? – Моя Тень извивалась на полу. Заползая под стол, выползая из-под стола. Голодная и гораздо более злая на мальчишку, чем я.

Минли сложил в спальный мешок тонкое одеяло, полотенце и маленькую белую подушку с синей вышивкой, свернул и рывком застегнул змейку.

– Послушай, – Я встал со стола и сел на корточки рядом с ним. – Я второй день в городе. Я не знаю, что здесь происходит. Знаю только, что вампиры устроили междоусобицу, и что вы с Историком в это вовлечены. Что из-за него меня уволили… а мне очень нужна была эта должность. И что студент из-за него лишился глаза.

– Тот парень? – Растерянно.

Я кивнул. Химик нахмурил светлые брови.

– Всё могло обойтись хуже. – Продолжил я. – Гораздо хуже. Я должен понять, чем он занимался.

– Зачем?

Когда Минли Савар хмурился, он хмурил не только брови, но и морщился до горизонтальной линии на переносице, будто ему нравится не только то, что он слышит, но и то, что обоняет.

– Единственный способ выпутаться из ситуации – узнать её. Почему Принц города хотела вашей смерти?

Тогда, при дворе, я решил, что вампир выбрала моих студентов, чтобы проверить меня. Однако, глупо полагать, что создания, подобные ей, руководствуются единственной причиной.

– Чем вы занимались? – Подтолкнул я Минли, который всё еще молчал. – Что за грант?

– Завещание. – Наконец выдал он. Плюхнулся сверху на мешок, прислоняясь спиной и затылком к стене.

Эндрюс упоминал завещание и спрашивал, за ним ли я пришел.

Химик ждал реакции – но я все еще не понимал о чем речь. Покачал отрицательно головой.

– Завещание Лара.

– Я второй день в городе. – Напомнил я. – Я вообще не понимаю о чем ты.

– Новости надо смотреть. – Вполголоса. – Завещание Лара. Его нашли в крепостной стене, во время повторного раскопа, полгода назад. Это последний начальник крепости. При нем Каррау пал. Потом, конечно, город отстроили. Но это уже был другой город, и всё по-другому. Оно… очень дорогое. Из-за него всё началось.

– Что началось?

Минли повел плечами, мол, как вам, приезжим, объяснить?

– Хаос... Я про научный хаос говорю. Я тогда был… дурак. Я не знал.

Про вампиров. Забвенная жизнь спокойной жертвы.

– Профессор привлек нас с Ригдом к расшифровке. В смысле, его – к расшифровке. Мне нужно было только даты проверить. По углеродке, составу бумаги, чернилам …стандартное. Всё по-тихому, потому что это могло принести баснословное финансирование. Или скандал. В зависимости от того, что в завещании написано, и оттого, настоящее ли оно.

– Настоящее?

Химик медленно покачал головой. Отрицательно.

– Потом оказалось, что сильнее всего хочет знать, что же в нем, не университет, и не городские власти, а кровососы. На нас… давили. Может, Ригд с профессором расшифровали, и потому они решили, – голос химика дернулся, – что мы не нужны больше.

Парень потёр ладонью шею, как будто предчувствуя смертельный укус.

– Всё равно их убрали. Я один остался.

– Профессор – это Эндрюс Лаа?

Химик кивнул.

– Разве он профессор?

– Юриспруденции.

Как это могло не казаться странным? Профессор юриспруденции, студент-историк и студент-химик, которым поручено изучение важной всем и каждому рукописи.

– С ним всё в порядке. – Успокоил я парня. – В смысле, не в порядке, но он жив. У него вчера был инсульт. В больнице.

– Ригд?

– Его съели вампиры.

Химик дернулся. Хотел вскочить и бежать. Передумал. Скривился, как будто собирался расплакаться, но тоже передумал.

– Вы дружили? – Предположил я.

Минли отрицательно покачал головой.

– Нет, он ни с кем…. Его, вообще, вроде выгнали. А потом восстановили. Я не знаю…

– Завещание где-то здесь? – Я поднялся оглядываясь.

– Было в столе. Я пришел, а тут уже… подмели. Книги профессора, журналы исследования, даже мой холодильник переносной. Мы тут работали и ночевали иногда с Ригдом. Это типа его стариков дом был, ...или отель... что-то такое.

– Они меня убьют. – Парень запустил пятерню в волосы. – Они меня точно убьют, и я умру без образования. Как бомж, съеденный собаками…

– Замечательно приоритеты ранжируешь.

Глава 6.3 Куратор Договора

Химик возмущался, что я не верю ему – как будто я должен – когда я еще раз осмотрел кабинет. Дважды ощупал все ящики стола (пустые) и проверил каждую полку (пустую).

Он перестал хмуриться и приоткрыл пухлый рот после того, как я сдвинул одеяла, и коврик на котором они лежали, чтобы отомкнуть железные замки и открыть люк в подвал, спрятанный прямо здесь, в кабинете.

Я мог и раньше догадаться, ведь Минли упомянул, что они с историком здесь ночевали.

Первой вниз, в черный лаз, я отправил Тень.

Минли отскочил от темного пятна в форме моего тела, вытянувшегося длинным голодным языком:

– Что это за хрень?!

– Первый хочешь полезть?

Парень еще попятился.

Тенью, как рукой в плотной перчатке, я ощущал ступеньки лестницы. Узкие, но надежные. Пол глубоко внизу. Шершавые старые стены. Холод – со всех сторон тянуло вентиляцией. Электричество – тонкие переплетающиеся под потолком сосуды.

Медленно спускаясь, я нашел переключатель, и подвал осветили гирлянды желто-белых ламп, собранных кое-как и подвешенных в каждом темном опасном углу. Тень отшатнулась от них, испуганно сжавшись у моих ног.

Сияние ламп отразилось на стеклянных поверхностях, вспыхнуло, разбежалось радугами и искрами на пол и стены. В центре просторного подвала на низком столе высились, громоздились, упирались одна в другую стеклянные колбы, реторты, тонкие и толстые сифоны, кувшины и банки. Лотки с образцами, поставленные друг на друга, так их много было.

Я словно уснул и попал в Рождество: здесь, в подвале, пряталась лаборатория, о которой мечтать не смеешь. Даже издали, по желтоватому оттенку и неровным отсветам, видно, что всё стекло прочное и старое, изготовленное вручную специально для занятий настоящей химии, не то, что современные тонкие склянки. В углу, сложенная из того же красного кирпича, что и первый этаж здания, стояла печь, а в ней – обмазанный глиной яйцеобразный атанор. Главный стол с посудой и инструментами окружал защитный черный круг – не впустить внутрь ничего грязного, не выпустить наружу ничего едкого.

Химик, спустившийся следом, чертыхнулся.

В лаборатории, помимо центрального стола, без всякого порядка были разбросаны другие поверхности, также загроможденные химической посудой и образцами, а широкие кресла отвернули к стене – в таких можно спать, курить опиум, или наблюдать, как переплавляется руда.

Я спустился к главному столу. Обошел его, трогая то один предмет, то другой. Холодные горелки на своих местах. Атанор еще теплый – но он остывает со скоростью полградуса в сутки. Здесь давно не работали. И всё же – когда-то работали. Отдельный стол для грязной посуды. На дне колб – коричнево-желтые или серые кристаллы, чешуйки графита, несколько запечатаны воском, с надписью маркером: “газ, выбросить”.

Стол с образцами. Контейнеры, в которых руда разложена по аккуратным ячейкам. Лоток со свинцом – разной степени очистки. Ртуть. Выжимки растений. Ригд проводил здесь эксперименты, испытывал природу.

Но главного не нашел.

Я не ощущал характерного запаха, среди колб ни одной оплавленной до черноты. Не ощущалось присутствия. Действа. Историк был столь же далеко от создания камня здесь, как в любом другом месте города.

Лоток с золотоносной рудой полон – к этой стадии Ригд даже не приблизился. В камнях, разложенных по квадратным ячейкам, ощущались разные доли золота. Оно звало меня. Пело свои нежные совершенные песни. Умоляло коснуться и освободить.

Я сдвинул прозрачную крышку и достал самый крупный из камней. Прожилки блеска расходились по нему, как вены. Голос золота обрел силу и мелодию.

Этого камня хватит на несколько лет жизни в Каррау. Достаточно обработать его и выпустить материал наружу, восстановить до прекрасной чистоты.

Продать.

Не нужно будет возвращаться в университет, и смотреть на пустышку-ректора. Не нужно будет глупцам объяснять вновь и вновь одно и то же. Я смогу купить дом и обустроить вот такую же лабораторию: неспешно подслушивать тайны природы и помогать ей достигать совершенства. Просыпаться каждое утро со спокойным знанием, что я в безопасности, что я проживу этот день – и проживу хорошо. Засыпать, зная, что ни единой секунды в сутках не потратил зря.

Тень прохладной кляксой поднялась по моим голеням и оплела колени. Тонкими потеками тянулась вверх, к бедрам.

Если я возьму чужое золото, она не сильно изменится. Совсем чуть-чуть. Это ведь стоит того, потому что деньги мне сейчас очень, очень нужны.

– Положите на место. – Приказал из-за спины женский голос. Я уже возвращал руду в лоток, когда он прозвучал – пальцы разжались, и осколок упал с грохотом. Разбудив остальные камни. Которые, как голодные котята, принялись пищать, чтобы и их погладили, и их послушали.

Я сжал кулаки и развернулся.

Из кресла, скрытая до этого его спинкой, встала женщина.

Ровное аккуратное, словно рисованное под линейку, каштановое каре. Высокая. Худая. В плаще защитного цвета поверх делового костюма. Четкие прямые линии ее скул и носа природа, наверное, тоже создавала с помощью инструментов. Она не носила косметики, но ей она и не нужна.

– Кто вы? – Спросил я, когда она подошла вплотную. От нее пахло лимонно-дождевой свежестью.

– Куратор.

– Чего?

– Гранта.

Женщина поставила спортивную сумку на стол и, не приглядываясь, высыпала в нее содержимое лотка с золотым. Затем соседнего. Застегнула сумку с трудом – та была забита под самый верх. И направилась, впечатывая каждый шаг каблука в деревянный пол, к выходу.

– Ваша работа закончена. – Сказала она, остановившись на миг рядом с Химиком.

Я догнал ее. Встал, заграждая выход:

– На кого вы работаете?

– Университет.

Женщина отвечала с уверенным тысяча процентным спокойствием, глядя мне в глаза темно-коричневым взглядом. Мы одинакового роста.

– Я вижу, что вы лжете. – Не пропустил я, когда она попыталась обойти. С каждым словом её тень становится хоть на десятитысячную градуса, но холоднее, хоть на микрон – но шире и глубже.

Женщина шагнула на меня, подходя впритык, Касаясь плечом моего плеча – и губами моего уха, в которое шепнула:

– Мне всё равно.

Обогнула меня и пошла дальше.

Я схватил её за запястье той руки, которой она держала сумку. Пульс незнакомки частил. Какой бы спокойной она ни выглядела, на самом деле – не была.

– Я закричу. – Предупредила женщина.

– Мы в подвале. В доме, который будут сносить. Рядом с проезжей частью.

Куратор сжала губы в тонкую напряженную линию.

Я вырвал у нее из пальцев сумку – со второй попытки, и бросил застывшему в конце лестницы Химику.

– Посмотри, что она еще взяла. – Велел я парню.

Минли поставил сумку на пол, расстегивая змейку.

Женщина дернулась, пытаясь вырваться, и ей едва не удалось. Я схватил её за вторую руку. Шагнул в сторону – избегая удара каблуком по ноге.

Минли перевернул сумку, высыпая всё на пол. Золото. Свинец. Связанные резинками колбы, в которых переливались растворы.

– Мой журнал! – Вытянул Минли тетрадь в твердом переплете. Еще одна тетрадь, и еще одна: – Журналы профессора. О…

“О” – это картонная туба. Женщина выкручивалась – я не удержал её правую кисть. Отпустил, схватил за рукав, но она вновь вывернулась, и в следующий миг к моему боку, словно опасный указывающий палец, прижалось железо. У Куратора в плаще был спрятан пистолет и она вертелась, чтобы его достать, а не освободиться. Дуло уткнулось мне в ребра справа.

Из этого железа уже стреляли в живое – я чувствовал его голодный вкус.

– Так меня не убить. – Сказал я, разжимая руки.

– Я попробую. – Сквозь зубы.

– Это оно. – Химик вытряхнул на ладонь рукопись из тубы. – Оригинал.

Куратор развернулась на каблуках – и выстрелила. В парня, или в документ, не знаю.

Пуля ушла в стену. На дым включилась вентиляция, с жадным гудением втягивая воздух.

Прежде чем женщина нажала на спусковой крючок второй раз, я обнял её черным коконом тени Тенью. Её руки, её ноги, всю её. Куратор застыла, хватая ртом воздух. Я вынул из дергающихся пальцев оружие и сунул под куртку.

– Не трогай рукопись. – Просипела женщина.

Минли развернул завещание, просматривая бумагу, а не текст.

– Дай мне. – Протянул я руку. Я был вынужден стоять близко к женщине – Тень коротка из-за обилия света. Подойду к Минли – должен буду отпустить её. Химик мог бы попытаться сбежать, но ему это в голову не пришло.

Парень вложил хрупкий документ мне в ладонь.

Старая бумага, волокнистая. Надпись на ней – с двух сторон. Чернила сохранились хуже, чем материал. Красно-коричневые, как будто писали кровью – и она загустела, но не высохла. Кое-где чернила выцвели… нет, не выцвели. Их сцарапали. Многие слова побледнели, одно-два настолько, что не разобрать букв.

Но… что за проблема с переводом? Текст начинался на ломаной латыни, с середины переходил на египетский, записанный греческими буквами, затем опять латынь. Эракан должен был легко прочесть.

– Что там написано? – Прошептал пересохшим горлом Химик. – Вы понимаете?

– Да, это… нетрудно. … Я, Лар из Ларров, оставляю ему главную площадь, оставляю улицу Ткачей, оставляю улицу Кожевников, оставляю рынок лошадиный, рынок людской, рынок где продают всякую снедь, церковь на пересечении четырех улиц, церковь у ворот входных, ворота, каждый камень стены, улицу тупиковую, зовущуюся Рыбной…

– Замолчи! – Куратор пыталась сбросить Тень, дотянуться до меня. Я сжал сильнее.

Это был перечень – улиц, складов, сторожек, церквей, площадей, двух фонтанов, коллегиума… уже тогда в Каррау было учебное заведение – в общем, всего, что может находиться в городе.

“Оставляю ему” повторялось еще дважды, но кому – ни слова. Список, важный разве что для местного исторического факультета.

Я читал, и всё же что-то было не так. Документ не имел ценности, даже если он настоящий – в чем Минли вроде бы сомневался. Всего лишь скучный длинный перечень. Который Эндрюс держал в тайне от своих студентов, как минимум от одного, и “расшифровку” которого оплачивали вампиры – не посмел бы Эракан работать на кого-то другого. Неинтересно это читать.

Я перевернул лист и продолжил чтение.

Ритм… завораживал. Каждое слово требовало пояснения, требовало следующего названия. Я читал – и видел мысленным взором Каррау таким, каким он был во время Лара: безопасная крепость, защищенная высокими стенами, сильными воинами, чистым подземным источником. Место, которое нельзя отдать врагу – свой дом не отдают. Свой дом сжигают, перед тем, как уйти.

Осталась треть листа прежде, чем я понял, что не могу замолчать. Текст затянул меня – и использовал меня, чтобы развязаться, обрести плоть в моем дыхании, в звуках моего голоса. Я делал вдох. Произносил строку на выдохе. Делал следующий вдох, и не мог замолчать.

Даже когда зажмурился. Даже когда поднял взгляд вверх на начало страницы, пытаясь вернуться к первым словам, чтобы перехитрить принуждение. Отдельные буквы наливались темнотой, выступая вперед, обретая трехмерность, другие бледнели и гасли. Из выдвинувшихся складывались слова, которые я уже видел. В музее, под крепостной стеной Каррау: тысячи проклятий, написанных кровью и слезами. “Завещание” тоже нашли в стене.

“Я, Лар из Ларов, проклинаю того, кто получит город. Камни упадут на него, земля раскроется, кровь затопит, твари без имен съедят”.

Две строки оставалось до конца, когда ужас того, что я говорю, встряхнул меня. Перехватил дыхание, заморозил позвоночник. Я выронил лист и стиснул зубы, проглатывая оставшиеся перечни – дома, улицы, площади, деревья.

Вталкивая в себя хвост проклятья, чтобы Тень пережгла его.

Слишком поздно.

Куратор вскрикнула. Тень вздыбилась, выходя в воздух из плоскости. Заслонила лампы и на лабораторию пала тьма. Тень получила последний код, приказ завершился, и она оторвалась от моих ног. Это было так больно, как если бы через пятки вынимали кости.

Я упал. Не ощущая больше ни тени, ни сил. Не ощущая ничего. Сосущая пустота освобождения, миллиард возможностей, безголосое счастье.

Тьма схлынула, освободив искусственный свет, и умчалась.

Убивать. Кого-то. Того, чьего имени я даже не знаю.

Куратор пнула меня острым сапогом в бок. Выдернула из моего кармана пистолет и, отступив, прицелилась мне в голову.

Глава 7.1 Ядовитое золото

Пистолет Куратора был маленьким, дамским. Черным, таким старым – что она могла бы продать его как раритет. Он знал кровь, и, судя по привкусу горечи от металла, недавно из него уже стреляли. Пистолет целился в меня, как короткий черный обвиняющий палец.

Дрожащий. Руки женщины ходили из стороны в сторону. Она сжимала узкие губы в бескровную линию и с двух шагов, стоя надо мной, не могла удержать моё лицо в перекрестье прицела.

Куратор зарычала и опустила оружие.

– Ты пойдешь со мной. – Прошептала она.

– К принцу? – Я подтянул ноги. Ребро, в которое она засадила сапогом, мешало дышать. – Я сам собираюсь.

Предупредить Принца – самое малое, что я могу сделать. Защитная граница рухнет первой, впуская в город тех, кто вынужден был ждать своего часа на периферии. Сначала Терцию и ее вампиров, которыми правят голод, безумие и жадность. Затем... других. Этой ночью на улицах Каррау будет резня.

Из-за того, что я дурак.

Куратор кивнула. Обернулась на шум, вскидывая оружие в сторону отступающего по лестнице Химика. Я вскочил и схватил её запястье, надавливая всем телом и заставляя опустить оружие, а не целиться в моего студента. Лицо Минли Савара приобрело серый оттенок. Он пятился по лестнице, глядя на то место, где прежде была моя Тень, а сейчас осталась обычная человеческая. Бесполезная.

– Стоять! – Крикнула Куратор Химику, выкручивая руку из моей хватки.

– Парень тут не причем.

Она упиралась мне в грудь плечом, и я чувствовал напряженность каждого мышечного волокна её тела. Женщина на пределе. Чудо, что не выстрелила.

– Это всё, – кивнула Куратор на лабораторные столы, прекратив сопротивляться, но вцепившись окаменевшими пальцами в оружие. – Чьё тогда?

– Другого.

– Какого другого? – Прищуренный взгляд.

– Я забыл его имя.

Вновь забыл. Имя Историка опять выветривалось, как выдох мертвеца. Я улыбнулся женщине, смутившись тому, что я – и забыл, словно обычный человек. Так долго охотясь за ним – и не помню.

– С исторического факультета. – Объяснил я. – Второй студент. Как его звали?

Она не верила, но смотрела на меня. Химик поднялся еще на две ступени вверх.

– Это не химическая лаборатория. – Продолжил я. – Это алхимическая.

Минли выскочил из подвала и сбежал. Люк хлопнул. Я разжал пальцы, отпуская запястье женщины. Она отступила, вскинула оружие вновь наведя на меня. Удерживала секунду. Поставила на предохранитель и спрятала во внутренний карман защитного плаща.

– Я всё равно найду твоего приятеля. – Мрачно предупредила женщина.

– Он понимает тут меньше всех. И перепуган больше всех. Оставь его.

Куратор села к своей распотрошенной сумке и принялась вбрасывать в нее всё, что я вывернул. Потянулась за упавшим манускриптом с проклятьем – я опередил, выхватив бумагу из-под её пальцев.

– Я пойду с тобой. – Повторил я в ответ на мрачный взгляд. – И сам отдам бумагу Принцу. Она бесполезна.

– Принц убьет тебя за то, что ты сделал.

Я пожал плечами.

Куратор, упаковав сумку, двинулась по часовой стрелке вокруг центрального стола, высматривая, что бы еще взять.

– Что он здесь делал? – Протягивая ладонь к большой пустой колбе, но не трогая.

– Добывал Камень.

Женщина рассмеялась сухим треснутым смехом, который тут же оборвался.

Не думая, я потянулся к осколку, который звучал голодным нежным голосом. Остановился прежде, чем тронул, но Куратор уже заметила желтые прожилки и блеск. Еще одно свойство нашего золото – не зная куда смотреть, без подсказки не увидишь. Женщина распахнула взгляд, осматривая всё еще раз. Чуть дальше от породы, в простом деревянном ящике высилась груда обычных вроде бы предметов: чашки, книги, башмак. Поверхность их отражала свет ламп нехорошим золотисто-зеленым блеском.

– И это правда? – Спросила женщина. – Камень исцеляет всё, к чему прикасается? Металлы делает совершенными. Стариков – молодыми. Мертвых – живыми?

– А идиотов – мертвыми. – Закончил я прогрессию.

– Значит, он стал типа Мидаса? – Потянулась Куратор к золотому башмаку.

Я подскочил. Сбил её запястье хлопком в сторону. Женщина прижала руку к груди.

– Не прикасайся. Это не золото.

– Выглядит как золото. – Жадно огрызнулась она. Кивок на одноразовый стаканчик, превращенный в блестящее произведение модерного искусство. – Если продать эту штуковину...

– Это не золото. У парня ничего не получилось.

Она не верила и ждала, пока я отвернусь, чтобы спрятать в сумку одну-две ядовитых ценности. Я взял лабораторную палочку и тронул ею “золотой” кроссовок.

Куратор отскочила. Кроссовок рассыпался черной сажей. Она опадала на другие испорченные вещи, на ящик и на пол и разъедала всё, чего касалась. Я бросил палочку, которая успела почернеть до половины. Прикрыл рукавом нос от острой химической вони с нотками гниения и натра.

Точно так же воняло в Домусе Принца, когда кто-то вмешался в нашу с Эраканом дуэль.

Куратор выдохнула короткое ругательство, глядя расширенным взглядом, как то, что было драгоценным металлом, превращается в землю.

– Чтобы делать золото – нужно быть золотом. – Повторил я слышанное тысячу раз.

Женщина фыркнула, подхватила с пола сумку и пошла к лестнице. Остановилась, поджидая меня и прихлопывая ладонью по карману плаща, в котором спрятала оружие.

– Я следом. Нейтрализую соль. Нельзя так оставлять.

Женщина вдруг ссутулилась. Кивнула.

– Ты – несчастье. – Сказала она. – Несчастье, которое на нас обрушилось. Чем мы виновны?

Развернулась и поднялась по лестнице, оставив меня в подвале наедине с дорогим оборудованием, желтыми и белыми лампами, поддельным золотом. Свободным и бессильным. “Несчастье”.

Химик не понял, что случилось с Тенью, и что я сделал, прочтя документ Лара. Его испугала нахлынувшая и ушедшая тьма – ужас неизвестного, дыхание из раскрытой клыкастой пасти, согревшее шею. Но Куратор знала, что завещание нельзя читать. Именно мне нельзя. Откуда? …Когда документ нашли Эндрюс его, наверняка, прочел. Наверное, не до конца, ведь Каррау не рухнул.

Принц, к которому я ехал, был убит ровно полгода назад – тогда, когда нашли завещание.

Я прошелся нервно по лаборатории. Засыпал черную соль, оставшуюся от разложения псевдо-золота, обычной солью. Здесь нужно всё сжечь. Ничто не очищает лучше огня, а всё нужное – горелки, керосин, старая бумага, имеется.

И всё же, жаль. Жаль колб, сифонов, образцов. Сколько тысяч в это вложили? Если бы у меня был свободный день, и место, куда это перенести…. Лаборатория не моя. Но ее хозяин пытался убить меня – разве я не заслуживаю компенсации? К тому же больше её никто не оценит, кому сегодня нужны древние раритеты?

Я взял спички, зажег одну… и загасил. Если я погибну, если Каррау будет разрушен, здесь всё тоже рухнет. Если нет – я постараюсь вернуться и забрать хотя бы кожух атанора и редкие руды. И набор для перегонки.

Это жадность говорит во мне, конечно. Но теперь я лишен Тени, и я могу её себе позволить.

Я выбрался из подвала, завалив одеялами люк – как и было. Шел уже из комнаты, когда заметил через приоткрытую штору движение за окном. Вернулся, выглядывая.

Троица мужчин скрутили Куратора. Один забрал её сумку, вытряхивая на землю – как прежде вытряхивал я. Женщина сопротивлялась – я дернулся, когда её ударили кулаком в лицо. Куратор обвисла в руках держащего её здоровяка.

К этим троим, еще двое сбоку и неизвестно, сколько в припаркованном старом джипе. Все мужчины носили плотные защитные куртки и явно были вооружены не дамскими пистолетиками. Из автомобиля вышел водитель. Сказал что-то в сторону, а затем вдруг обернулся. Крикнул, привлекая внимание спутников – и махнул рукой в мою сторону.

Я отшатнулся от окна, но было поздно. Выскочил из кабинета и побежал по пустому коридору.

Хрустнули доски ветхого крыльца, проламываясь под идущими в дом.

Сердце колотилось в горле. Их как минимум четверо – один должен был остаться с Куратором. У меня – ничего. Ни оружия, ни сил. И выход из здания только один.

Есть еще люк в подвал. Я могу закрыться там – лаборатория предназначена защищать то, что внутри от того, что снаружи – я в ней даже ядерный апокалипсис переживу. Если найду необходимые ингредиенты, и если успею.

Короткий высокий вскрик. И еще один.

Я решил сначала, что это Куратор – но она отключилась, когда её ударили.

Адриана. Адриана оставалась снаружи. Наверное, ждала у машины, чтобы отвезти меня назад в университет. Или в очередной раз извиниться.

Я представил её задыхающуюся в приступе панической атаки, когда к ней тянут руки люди, гораздо более опасные, чем Иррагин. Она попытается сбежать, и ее ударят. Наверное, поэтому и кричала. Адриана мне никто, я предупреждал ее не ходить. И все же тяжесть в груди, и хочется вывернуть наизнанку того, кто посмеет ее тронуть. В буквальном смысле. Посмотреть, как пульсируют кишки этого ублюдка.

Их больше, они вооружены, у меня нет Тени. Скорее всего, это я увижу свои внутренности.

В дом незнакомцы не вошли. Застыли темными фигурами в дверном проеме.

Поэтому это я двинулся к ним.

***

Когда я вышел, троица попятилась. Я спустился с крыльца, и они тоже. Мощные, высокие, в одинаковых, потерявших цвет от старости, кожанках, с короткими волосами. Двое – лет пятидесяти: один из них носил узкие очки, другой – глубокие носогубные морщины. Третий – мальчишка, которому вряд ли есть двадцать. Все трое, похоже, ходили к одному и тому же парикмахеру, и в один и тот же спортзал.

Отступая, они целились в меня из оружия.

Автомобиль возле дома стоял всего один, машина Адрианы пропала, как и она сама. Химика, наверное, тоже схватили.

– Где женщины и парень? – Спросил я.

– Увезли. – Ближайший стрелок шагнул вперед и чуть в сторону. – И ты сейчас поедешь с нами. К машине.

Разговоры – это замечательно. Не с людьми, с железом. Я настроится на него, вслушиваясь в тихий шепчущий голос. Без силы Тени связь, конечно, ослабла, но не настолько, чтобы быть застреленным.

Оружие пело для меня.

Автомобиль петь отказывался. Упрямая машинерия.

Из джипа выбрался еще один человек, в деловом костюме, на который он небрежно набросил плащ.

– Начальник, не надо… – Начал было младший из троицы, но мужчина махнул рукой, останавливая возражения.

Он был русоволос и голубоглаз. Простое плоское лицо с тонкими морщинами, но осанка – прямая и естественная дышала гордостью и силой. В левой руке незнакомец сжимал широкий короткий меч, изогнутый серпообразно, а от ног его тянулась моя Тень. Тень, доставшаяся мне по наследству, на которую он не имел прав – он ведь даже не победил меня! Черным шлейфом она укрыла автомобиль, дорогу, дальние здания. Хвост ее рос по мере того, как вор подходил ближе.

Незнакомец держал оружие опущенным. Остановился напротив, уперев кончик меча в кожаный туфель.

– Нам давно пора познакомиться лично. – Произнес он, ощупывая взглядом мое лицо, одежду, руки.– Моё предложение в силе.

– Какое?

Тонкая улыбка в ответ.

Боаз, явившись ко мне сразу от двух человек, предлагал разное, смешав угрозы и обещания в однородную смесь: поклониться Терции и стать её вассалом, отдать ему (ему ли?) Тень и жить “долго и счастливо” в городе, отказаться от воли и прыгать от одного безумного жадного желания к другому, царствовать в Каррау.

Начальник снял кончик меча с туфли. Выписал им у своей ноги узкую восьмерку.

– Мы можем сразиться. – Сказал он. – Ты проиграешь. Уже, вообще-то.

Уже проиграл. Он получил мою Тень, победив в поединке, которого я даже не заметил.

Показалось, что асфальт с треском проваливается подо мной. Учитель говорил, что наши сражения всегда прямые, всегда лицом к лицу, всегда воля против воли и мастерство против мастерства. Но незнакомец обманул, и это каким-то образом считалось. Что еще Аннаут от меня скрыл?

– Или можешь присоединиться. – Предложил русоволосый.

Он перебросил меч в левую ладонь и протянул мне правую – для рукопожатия.

– Пойдем очищать улицы. – Позвал он. – От вампиров. От всякого зла. Пока город видит их четко, и дает нам видеть.

Опасен человек, который умеет удивлять.

Глядя мне в глаза, он повторил:

– Пойдем очищать улицы твоего города. Твоего дома.

Тень затаившейся кошкой припала к земле. Дышала. Ждала. Тень, навязанная учителем. Готовая сожрать меня в момент слабости – и едва не сожравшая. Тень, в глубинах которой скрывался Боаз, заставлявший меня совершать жуткие вещи, и которая прячет еще не одного демона.

– Я могу остаться в Каррау? – Спросил я, протягивая руку вперед, но пока не касаясь.

Начальник кивнул. Взял меня за запястье и, когда я так же сжал его руку, крепко встряхнул.

Рука его была холодной и немой. Без пульса.

Глава 7.3 Начальник Крепости

Последняя ночь опустилась на Каррау. В рыхлых животах низко опустившихся туч отражались нездоровые огни светового смога, розовые и зеленые. Здания словно стали выше и тянулись к небу черными пальцами мертвеца, а улицы сузились, сжались.

Меч Начальника издавал легкий металлический звук, задевая то ограды, то строения, ластящегося к нему города. Каждый раз я вздрагивал, ожидая услышать шелест лезвия, покидающего ножны. Почувствовать холодный ветер у шеи, прежде, чем сталь войдет в артерии, раскрывая плоть и выпуская жизнь.

Сначала меня отвезли в их штаб – перекусить и выслушать бредовые планы по очистке города от нечисти. Штаб располагался в доме стрелка по имени Стев, и ни его жене, ни дочери не нравилось, что двадцать угрюмых взвинченных типов бродят в обуви по гостиной.

Они называли себя Товарищи, а русоволосого – Начальником, избегая имен. Знают ли они кто он? Важнее то, что им известно, где находится Домус Принца и где схрон Терции, и что их объединили оружие и горе – Начальник собрал тех, чьи родные или друзья пострадали от вампиров, или кто сам однажды был добычей.

Адриану Начальник велел отпустить, и девушка умчалась домой – я вынудил ее дать слово там и сидеть. Химик к ним в руки не попал. Удачливый пацан. А Куратора они заперли в подвале Стева, называя не иначе как “вампирской шлюхой”, хотя укусов на ней я не заметил.

Прошедшие семь часов я слушал, запоминал и ждал. Потом опустилась ночь – и началась охота.

Мы с Начальником были одни и вот уже как полчаса шли в молчании. Мимо закрытых магазинов, мимо тусклых фонарей, мимо черных костлявых деревьев, куда-то к центру города, в сторону астрономической башни университета – она маячила на фоне подсвеченного неба. Люди словно чувствовали надвигающуюся беду: даже ночные заведения закрыты, а прохожих и вовсе нет.

Мы вышли на ярко освещенную парковку и я, не сдержавшись, оглянулся. Тень, тянущаяся за Начальником, выросла и окрепла. Сожрав мою глупость, когда я прочел завещание-проклятье, уверенность в своей правоте человека с мечом, его личные долги и силу, Тень разбухла, набирая критическую массу. Так плод перезревает и вот-вот сорвется с ветки, разлетаясь влажной, уже забродившей жижей. Проклятье Каррау и мое проклятье сложились и умножились. И демоны выйдут из тени, и будут пожирать плоть и лакать кровь, облекаясь плотью и кровью.

– Почему ты жалеешь? – Заметил Начальник мой взгляд. – Ведь я избавил тебя от этой ноши.

Мужчина потёр свободной рукой левое плечо:

– Она нелегка, а ты давно заслуживаешь отдыха.

Подсказывает ли ему Тень слова, или мои желания настолько очевидны?

– Нет. Я рад. Рад, что она у вас. – Я оглянулся еще раз.

Совсем я не рад. Я потерял силу. Лишился связи с поколениями, что были до меня. Утратил друзей, которые вложили в мрачное пятно на земле свою силу, знания и карму, и нас больше ничего не соединяет. И все же – мне легче. Я забыл как это жить без тени таких размеров. Такого веса.

– Ты уже выбрал дом? – Спросил Начальник, когда мы повернули за угол – к закрывающемуся ресторану.

Он положил ладонь на старую каменную стену. Погладил ее, как щенка.

– Здесь я жил. – Сказал он вдруг. – В этом месте. Это другое здание, конечно. То давно сгорело.

– Нет. Я еще до приезда договорился об аренде, но город не принимал меня, так что я не появлялся там, чтобы не получить отказ. Собирался вопрос с жильем уладить после того, как...

– Убьешь мага города.

– Убью мага города.

– Эндрюс еще жив.

Я кивнул.

Сила перетасовалась странно и неправильно. Мы шли с Начальником по улицам, и я готов был поклясться, что Каррау приветствует его, тянется к нему. Но, судя по вопросам, мужчина считал, что город до сих пор принадлежит Эндрюсу и собирался отнять у него эту власть. Старика легко убить. Значит, Начальник не чувствует город так же, как не чувствовал я. Может ли это значит, что Каррау я не потерял вместе с Тенью? Или что город выжидает, отказываясь выбирать?

– Что за дом ты хотел снимать – Спросил Начальник, как будто мы хорошие приятели. Коротаем за беседой прогулку.

Я рассказал. Просторная гостиная, комната под лабораторию. Один этаж. На окраине, чтобы не беспокоить любопытство соседей, укрытый старым садом, который пора выкорчевать, но я не буду. Дешевая аренда. Автобусная остановка в двенадцати минутах пути. Дом, который я хотел сделать своим.

– Конечно, ты можешь и дальше преподавать. – Позволил Начальник. – Я знаю, твоему роду надо учить детей. Хотя деньги это скромные.

– Мне прежде хватало.

Начальник выспрашивал, но сам не делился информацией. Я знал только то, что понял о нем в первый миг: он непонятно кто. Непонятно кто мертвый.

Мы шли. Тень тянулась за ним мрачным плащом. Раскрывались и закрывались, как хлопающие на ветру ворота. Набирая критическую массу с каждым его шагом, каждым его словом.

Вампиров, на которых мы, по идее, охотимся, мы не встретили. Вряд ли птенцы Терции, почувствовав что Каррау их больше не выдавливает, сразу ринутся в центр города. Они привыкли бояться и начнут с окраин, а осмелеют к завтрашнему дню, или к концу этой ночи.

– Ректор повинуется вам? – спросил я и позвал Тень. Она принадлежала другому, и, как я ни напрягался, не подчинялась.

Начальник молчал долго. Затем вздохнул:

– Да. Иррагин мой.

– Зачем?

Зачем ставить пустышку, вместо человека? Руководить – понятно. Но еще и кормить через него ларву? Сколь многими? Адриана, которая на волоске от невроза, Вера, которой он закрыл зрение – и неизвестно как это на нее повлияло, сколько еще других людей? Студенты? Семья Иррагина, который прежде было человеком? Твари вроде той, что руководила ректором, ищут вход – и одной-единственной зацепкой вытягивают целые связки людей. Они их едят.

– Такова власть.

Я споткнулся. Город вздыбился, как злая кошка – и я споткнулся на ровном асфальте.

Серповидный меч чиркнул у меня над головой – по кладке здания. Я пнул Начальника в колено, отшвыривая от себя. Выпрямился, пятясь.

Мужчина встал, размял ногу и шагнул ко мне, удерживая меч левой рукой и подняв для замаха к плечу. На лезвии и в его глазах одинаково отражались блики от холодного света фонарей. Тень, стелящимся болотом, замедляла его шаг, но он не замечал. Он шел, намереваясь убить меня.

Я отступал – спиной в первую попавшуюся улицу. Сердце стучало в горле, а непослушные ноги цеплялись друг за друга. Мне не хватало сил даже на призрачный меч сейчас. Я был безоружен.

Столб толкнул в спину, я отскочил от него вперед – на Начальника. Тот ударил, проворачивая в воздухе лезвие – оно плашмя стукнуло меня по уху. Звон в голове, острая боль в ухе. Я отпрыгнул спиной вперед от второго удара, вновь отступая, не видя куда иду. Куда-то во тьму.

– Ложь. – Прошептал я. Сердце, стучащее в горле, заглушало слова. От адреналина мысли путались. Хотелось развернуться – и побежать. Я должен был развернуться и побежать. Он догонит меня в два шага.

– Вы солгали мне. – Произнес я, не отрывая взгляд от поднятого меча. – Мы пожали руки – и вы солгали мне.

– Мои люди верят в мою честность. – Наступая. Он вновь лениво взмахнул оружием, заставляя отшатнуться в сторону. Пятиться дальше в том же направлении.

Холод тронул позвоночник, когда я понял, что, подчинившись сейчас, выбрал темный переулок. Свернул в ту сторону, куда он хотел.

Еще один взмах. Замедленный тенью, он всё равно задел коротким касанием мою голову. Я не почувствовал боли – только жар и влагу, побежавшую на шею.

– Не разрушать же веру подчиненных. – Спокойно продолжил Начальник. – На том всё стоит.

– Да. – Хрипло. – Да, и более чем. На вашей вере, а не их.

Белоснежная – жуткая – усмешка в ответ. В темноте он выглядел так, как и должен. Как мертвец. С восковым отливом тонкой кожи, натянувшейся на черепе. Вот-вот прорвется.

Еще один замах – направляя мои шаги в другой переулок. Мимо закрытого жестяного киоска и старого жилого дома. Я выставил руки защищаясь. Глупый рефлекс, который стоил бы мне рук, если бы Начальник не развернул лезвие, хлопнув по моим предплечьям плашмя, а не взрезав до кости.

– Да посмотрите же назад!

Он ухмыльнулся – и не обернулся. Не увидел, во что обращается нарушенная вера. Тень бурлила. На поверхности стен, асфальта, самого воздуха, куда она падала, проступали рты. Рты, хватающие лапы, голодные глаза, псевдоподии, всасывающие вихри. То, чего я так боялся, случилось. Тень лопнула.

– Лар из Ларов. – Сказал я, отшатываясь от кончика меча, едва не чиркнувшего по моему животу и разрезавшего чужую куртку. – Вы не защищаете город. Вы разрушаете его.

Начальник Крепости, когда Каррау был лишь крепостью, а не городом, славным университетами и архитектурой, шел за мной – мертвый и неотвратимый, призванный своим завещанием. Не видя того, что идет за ним.

Игра закончилась. Начальник Крепости взял меч двумя руками:

– В моем городе магам не место.

Я развернулся и побежал.

В темноту, ныряя в первую попавшуюся подворотню – надеясь если не скрыться от него, то хотя бы выиграть время. Оказался во внутреннем дворе нескольких стоящих впритык зданий. Споткнулся о бордюр и врезался бедром в детскую карусель. Ноги налились свинцом, в груди горело, в боку кололо на каждом тяжелом вдохе и каждом шаге. Начальник Крепости бежал за мной , хлюпая по лужам. Я слышал его, чувствовал затылком – и не оборачивался.

За ним тянулась – бежала – неслась Тень. Бурлящее черное облако, полное тысячи голодных вниманий. Высоко в небе закричала пронзительно птица, и тут же умолкла, проглоченная Тенью.

Из переполненного мусорного контейнера врассыпную бросились кошки. Вторя птице, я выдохнул слово-призыв. Вскинул руку, вытягивая из гнили и оберток того, кто в них мог скрываться – только мог, только намеревался.

Фонтаном мусора вскинулся слабый земной элемент, воняющий так, что у меня скрутило желудок. Разбуженный к существованию, он попытался выбраться из бака и тот перевернулся, падая в сторону Лара.

– Его! – Указал я элементу цель.

Смерч из пакетов, гнилых овощей, влажной старой одежды, одноразовых грязных тарелок набросился на Начальника крепости. Вспышка и меч прорезал плоть духа. Элемент издал безмолвный вой, пробравший вибрацией боли до костей, а следующий миг Тень накинулась на него и растерзала. Разорвала на ничто, поглотив каждую крохотную каплю воли, что я в него вложил. Мусор, влажными хлопками, упал на землю.

Начальник Крепости, весь в грязной слизи, встретил мой взгляд. И ринулся на меня.

Тень вышла из берегов.

Я бежал, бежал прочь уже от нее, а не от Лара. Она захлестнула его, как волна, захлестывает пловца, накрыла сверху – и опередила.

Двор, еще один двор. Ворота, которые я не узнал. Длинная аллея – фонари вдоль нее гасли. Не отключались, а бледнели, затянутые желтой масляной пленкой. Смутно знакомые здания. Путь вверх – я давно задыхался, сейчас начал спотыкаться. Я больше не мог бежать.

Снизу внезапно потянуло теплым воздухом. Я хотел взобраться на холм, а затем по ступеням – в смутно знакомое здание.

Лар привел меня туда, куда и хотел: на поляну перед главным корпусом. Я не смог преодолеть её.

Нога подвернулась, и я упал – недалеко от раскрытого люка, из которого и веяло теплым. Я хватал ртом застоявшийся воздух – кислорода не хватало, дыхания не хватало. Руки болели, и живот, и в голове – набат.

Университет был безжизненным и темны, и лишь окно ректора светилось желтыми лампами. На крыше над ним сутулилась одинокая горгулья.

Я встал на колени, пытаясь подняться. Из тьмы, преследовавшей меня и остановившейся неровной маслянистой стеной, выступил Лар. Тень еще повиновалась ему. Совсем слабо, но повиновалась.

Начальник крепости подошел и прижал острие меча к моему животу. Наклонился, и испачкал пальцы в крови, набежавшей мне на шею.

От него пахло мусоркой и туалетной водой. Я закрыл рукой рот, сдерживая рвоту. Сдерживая крик, потому, что вместе с Ларом подступила стена Тени – внутри неё плавали лица и морды, знакомые мне по кошмарам.

Лар провел влажными пальцами по моему лбу, нашептывая что-то. Чужое послание, впитываясь в носитель, прилипло к коже.

– Не понимаешь. – Прошептал я. – Не понимаешь, что делаешь. Не понимаешь… стой.

Начальник крепости мазнул кровью мне по щекам. По подбородку. Остатками – по своему мечу. Двинулся в обход меня, прочерчивая острием оружия круг на влажной теплой земле.

Я потянулся вперед – стереть линию. Он пнул меня сапогом в грудь, я отлетел назад – ударившись еще и затылком о землю. Короткий миг темноты и тошноты. Почти приятный. Я выцарапался из него, вновь поднимаясь.

Пытаясь подняться. Не смог. Нечто давило на меня тысячетонной тяжестью, прижимало к почве. Тень. Он обездвижил меня Тенью. Позволяя ей то, что я никогда не позволял – вытягивать силы из жертвы. Накатило волнообразное головокружение, мягкий гул в ушах и звездочки, обнажающие иллюзорность дхармы на краю зрения. Кровяное давление падало.

– Я делаю это с тяжелым сердцем. – Присел на корточки за границей начерченного круга Начальник Крепости. Так, чтобы я мог его видеть. – Ты прав: для меня честь значит много. И много значит то, что ею приходится жертвовать.

Он вытер платком кровь и землю с меча и швырнул его внутрь круга:

– Пусть тебя утешит то, что твоя смерть принесет городу большую пользу, чем жизнь. Я скажу людям, что тебя убили вампиры, и мы похороним с почестью. То, что останется.

Тьма стояла вплотную к Лару, нависла над ним на высоте моего роста. Я видел в ней тех, кого знал. Тех, кого не знал. Трехгрудая нагая демоница ухмылялась, поправляя кокетливо тюрбан – готовая первой выступить из под-реальности, чтобы принять жертву.

Я не мог двигаться. Не мог говорить. Почти не мог дышать.

Лар сейчас раскроет круг, впуская в него демонов – и моё сердце остановится. Моё посмертие будет долгим и страшным. Я не выполнил главного. Не выполнил единого, что мне поручалось: не сберег память и силу предшественников, не отдал старые долги, закрыв проход для сущностей вроде Боаза – и тех, что хуже Боаза.

Хотелось смежить веки и притворится, что я сплю. Что это дурной сон, очередной дурной сон в котором я теряю власть над Тенью и она пожирает меня.

Лар получил Тень обманом. Не победив меня в схватке. Не отобрав силой силу. Тень все еще моя. Теоретически. Все еще должна мне подчиняться.

Я попытался её не оттолкнуть, но удержать. Сжать в ком, подчинить своей воле – и бросить на Лара. Ей всё равно кого жрать.

С тем же успехом я мог бы пытаться прыгать на отрубленной ноге. Тень давила и ждала. Демоница, плавая в черноте надо мной, открыла рот и облизала бескровные губы длинным ярко-алым языком. За её спиной мясистым черным цветком раскрывалось что-то… еще один демон, или, может быть, еще один лик этого демона.

Лар отступил и указал мечом на меня.

Я закричал, вынимая из себя и швыряя в него накопленную за семь часов магию. Крохи. Каждую каплю еще не высосанной силы. Каждое несовершенное дело, тянущееся укором за мной. Адриана. Почему-то я вспомнил Адриану. Ее длинные ноги и зеленые, как летние поля, глаза. Моей обязанностью как мага города было защитить её от хищной навеянной дряни. Я не смог.

Прежде чем нога Лара коснулась края круга, стирая, тень упала на него. Тяжелая клыкастая тень, перелетевшая по серому небу с крыши университета, и обрушившаяся на голову Начальнику Крепости. Мужчина и горгулья – тот, кого я принял за горгулью, покатились кубарем. Хруст и вой. Отлетевший в сторону меч.

Меч задел круг. Хищники ринулись на меня.

Но прежде чем они достали меня, меня коснулась тень прыгуна – и эта тень меня слушалась. Полная густой заемной силы, сосущая крупным невыполненным долгом – это была тень не человека, а хищника. Но она повиновалась мне, и сбила тень Лара – как маленький быстрый шар легким касанием может нарушить траекторию большого.

Я перевернулся и, схватив чужой меч, ткнул в глотку (или ногу? Или гениталии?) первую из сунувшихся ко мне тварей. Напитывая меч голодом, который брал у тени – невыносимо, до вопля, до судорог, до желания упасть на колени и заталкивать в рот землю, лишь бы заглушить его. Меч не убил демона – демонов не убьешь, но тот отшатнулся.

Начальник Крепости отшвырнул горгулью от себя на несколько метров. Существо, чья тень мне повиновалась, отлетело к кругу, с глухим стуком ударившись о холм. Я схватил его за плечи и втянул в круг – в спине хрустнуло, мышцы едва не лопнули. Оно было большим и тяжелым. И когда его ноги преодолели преграду, я замкнул круг Лара – вновь оказываясь в западне. Западне, временно защищающей меня.

У “горгульи” были знакомые тяжеловесные черты лица, и клыки, блестящие в распахнутом рте. Акрам, которому я обещал вернуться.

Вампир оттолкнул меня, приходя в себя после удара. Крутанул головой, вправляя вывернутую в сторону шею, и зашипел, таращась на саму материю хищников, обступивших нас.

Лар, на лице которого светлели бескровные царапины, приблизился. Он сказал что-то, но я не разобрал из-за гула, который перешел в рев. Может быть, это вопили демоны. Может быть, я сильно ударился головой.

Круг лопнул, и цунами тьмы хлынула на нас.

Я схватил Акрама за руку и дернул назад. Волна сбила с ног прежде, чем мы отступили. Волна укусов, щипков, рвущих тело когтей, голодных высасывающих ртов. Демоны сражались друг с другом за нас, а сама тьма, вырвавшись наконец из-под слабого контроля Лара, толкала, норовя свалить.

Я позволил ей столкнуть нас с Акрамом в теплую темноту зияющего позади люка. Сюда Начальник Крепости, наверное, хотел сбросить мое тело – когда демоны закончат. Оставлять мертвого мага за спиной еще опаснее, чем живого. Он выбрал умно – отдать меня тем, кто сожрет всё, чем я являюсь. Я бы поступил так же. Наверное.

Сейчас я буду мертвым магом, который разбил череп о первую попавшуюся трубу.

Я падал спиной вперед, долгий спокойный миг чувствуя себя Алисой, провалившейся в потусторонность. Время растянулось. Затылком я ощутил тянущееся ко мне снизу внимание. Внимание и ворчание.

Это не яма, куда Лар хотел сбросить моё тело. Это яма, откуда нечто должно было выйти за моей душой.

Острый удар в лопатки – и плотная стена темноты, которая, крышка коробки, захлопнула мое сознание.

Глава 8.1 Вниз, в яму прошлого

Я был заперт.

Заперт в ежедневном ритуале. В теле, которое воспринималось как старая – грязная, изгаженная напрочь – одежда. В действиях, к которым меня принуждали и которым я перестал сопротивляться.

Сванна больше не сопротивлялась.

Я поднимался в четыре пятнадцать, я почти не спал – обрывки снов ночью, обрывки снов на уроках, в которых, кажется, происходило нечто ещё более жуткое, чем события дня. Поднимался, надевал выглаженную школьную форму, спускался в столовую – пока мама и братья спят и спит весь огромный, пугающе пустой дом. Включал единственную лампу и записывал, во сколько встретил её у школы, с кем она шла через школьный двор, сколько раз поймала мой взгляд и быстро отвернулась. В чем была одета. Какие оценки заработала вчера. Обрывки разговоров, которые я подслушал. С кем она пыталась уйти, чтобы избежать встречи со мной.

Иногда у неё получалось, но она не была изобретательна. К тому же само проведение за меня. Проведение меня вело – всегда, когда она оказывалась одна, я оказывался рядом. Я знал школу, знал все укромные углы, знал, когда какой кабинет пуст. Чувствовал. Девушка с белыми косами и широкими перепуганными глазами была жертвой. Жертвы не вырываются. Не вопят. Не отбиваются. Она знала это.

Узнала. После того как однажды ткнула меня коленом в бедро. Наверное, целилась в пах. Я прижал её и рассказал ей на ухо всё, что сделаю с ней, если посмеет сопротивляться ещё раз. Всё, что мне нашептывал знакомый шелестящий голос. Мой единственный друг.

Я преследовал ее. Загонял как дичь в подготовленную ловушку. Брал. Уходил, оставляя свернувшейся на полу в скулящий девчачий комок.

Я был заперт. У меня больше не получалось задержать Керри, дав Сванне хотя бы один раз сбежать. Я помнил всё, что происходило сейчас. Но то ли порядок событий менялся, то ли моя память его перетасовала. Тогда это казалось само собой разумеющимся: я сильнее, она подчиняется. Сейчас я недоумевал. Почему глупышка никому не рассказала? Почему не закричит? У неё было столько шансов привлечь внимание. Почему никто не замечает, что с ней творится? Она пропускала школу, пытаясь избежать встречи со мной. Училась все хуже. Вздрагивала оглядываясь.

– Время, – хрипло шепнул Боаз. – Такая человеческая условность.… Это же счастливейшие семнадцать дней твоей жизни, Керри! Наслаждайся. Наслаждайся, а когда будет час последний – мы вернемся в первый. Вот этого мне не хватало: зрителя! Наслаждайся, наслаждайся, Керри!

Меня больше не трогало происходящее. Не знаю, в какой момент, но ужас того, что делал тринадцатилетний Керри, пропал. Я наблюдал. Мне было всё равно. Если Боаз надеялся питаться ещё и моим отвращением, ещё и моими виной и жалостью – я его разочаровал.

Керри был болен, и имя его болезни не Сванна, а Боаз.

Еще дважды я ощущал присутствие третьего – того, кто наблюдал за Керри и Сванной, но не вмешивался. Уходил прежде, чем Керри заканчивал. Будто его интересовал сам факт, а не подробности.

В этот день Керри дважды выкладывал из портфеля нож. Брал. Держал в руках. Возвращал на стол. Вновь прятал в боковой отсек, рядом с учебником геометрии. Всё же взял. Ему было неспокойно. Он предвкушал, как проводит Сванну, следуя за ней от её дома – до самой школы, и она, как всегда, встретит на перекрестке свою подругу-кобылу – чтобы прийти на первый урок вместе. Но подруги не было. Сванна, одетая сегодня в блузу и мягкую юбку в складку, с портфелем на левом плече, остановилась, нервно переступая с ноги на ноги. Пустой перекресток. Только мы двое, и я скрыт в тени.

Я вышел из тени – и тень потянулась за мной с мышиным шелестом. Приблизился – увидевшая меня Сванна попятилась. Я поманил её пальцем. Когда я так делал в школе – она белела и повиновалась. Послушная перепуганная овечка.

Я заведу её в переулок, за угол, и там сдеру с неё колготки и трусики. Прижму лицом к стене, взяв её сзади. А потом, после уроков, вновь найду её. Вновь захочу её.

Вместо того чтобы подчиниться, Сванна попятилась. Выходя спиной на проезжую часть. У меня замерло сердце – автомобиль с визгом тормозов вильнул, объезжая её и вписавшись в бордюр. Сванна развернулась и побежал.

Я побежал следом.

Она мчалась вглубь города, не разбирая дороги. Спотыкаясь, выравниваясь, оглядываясь. Бросила рюкзак, который её задерживал. Я догонял, но я уже задыхался. Я забыл, что она бегает быстрее всех в классе.

Я швырнул в неё свой портфель. Попал ей в спину. Девушка упала лицом вперед. Не останавливаясь, я схватил её одной рукой за волосы, а другой за плечо и затащил на крыльцо магазин. Закрытого, до открытия полчаса. То, что мне показалось входом в подворотню, было всего лишь углублением в стене. Сюда складывали мешки с мусором, я распинал их ногами. Оставил только один, и на него швырнул Сванну. Она кричала, но её “помогите” было слишком слабым. Двое прохожих прошли мимо – они видели, что я делаю, (Господи, они видели что я делаю, и прошли!), но лишь скользнули равнодушными взглядами. Я всё делаю правильно. Я всегда всё делаю правильно.

Сванна отбивалась сегодня. Расцарапала мне лицо, пытаясь добраться до глаз. Я схватил её руки, наваливаясь сверху. Хотел уже ударить – так, чтобы она успокоилась. Но… так веселее. Так ещё лучше. Лучше лежать на ней, быть в ней, когда она дергается. Я не стал её бить. Я ей улыбнулся, и сказал, что люблю её. Что она самая лучшая. Что её волосы, её груди, её ноги – нет ничего лучше во всем мире. Я содрал с неё юбку, заткнув ею Сванне рот. Я брал её с большей жестокостью, чем обычно. Я смотрел ей в глаза. Нам – Керри и Боазу – нравилось видеть смесь ужаса, боли и покорности в её взгляде. Мне – Конраду – было почти все равно. Почти. Я забыл её, позволил себе забыть. Так легче жить.

Керри кончил с хриплым выдохом. Прошептал ругательство, не выходя из девушки, потянулся за портфелем – за ножом в портфеле.

В этот момент его/меня схватили сзади за шею, оттягивая от Сванны с непреодолимой медленной силой. Поднимая так, что казалось, голова сейчас оторвется. Мужчина держал меня одной рукой – всего меня, подняв над землей. Треснул лбом о стену – в глазах почернело. Окружающий мир погас. Мы с Боазом стояли в квадратном стеклянном кубе. Демон перекатывался с носков на пятки, заложив руки за спину. Как школьник, ожидающий интересного продолжения. Повернул узкое лицо ко мне.

– Ну как? – Острозубо улыбаясь. – В день первый?

– Я мертв?

Я мертв, я упал в люк, не контролируя падение и спасаясь от сорванной Тени. Умер и попал в персональный ад. Конечно, в отличие от христианского, этот ад не будет длиться вечно. Всего лишь пока Боаз не сожрет энергию моей души. Не могу оценить, сколько для этого нужно времени. Не могу здесь оценить время. Семнадцать дней тянулись бесконечно – и все же быстро, я то и дело терял осознание, забывая себя и становясь Керри. Чувствуя как Керри, думая как Керри. Мучаясь как Керри – даже не понимая, что это мучение.

Боаз хихикнул. Прикрыл рот рукой, как девчонка. Стал вдруг ниже ростом, теряя шляпу – но приобретая белые косы, грудь и мятую школьную форму. На юбке – желтые пятна от той мусорки. Странно, что Сванна оказалась так мала – я помнил её выше. А она просто… юная девушка, жизнь которой я переломал.

– Но разве это не хорошее посмертие? – Отплясал вокруг меня хоровод Боаз. Глаза его оставались темными, как будто тень от шляпы все ещё прикрывала лицо.

– А, я понял! – Боаз вдруг вытянулся вверх. Сбросив косы, как ящерица сбрасывает хвост. Потянулся так, что под легкой блузкой проступили соски, и закрутил оставшиеся волосы наверх, в узел. Теперь темноту на месте глаз прикрывали очки, а лицо приобрело четкие прямые линии.

– Понял, тебе нравятся теперь те, что постарше. Но такие же дурочки. – Рассмеялся Боаз, превратившийся в Адриан. – Я буду поддерживать иллюзию, что это она. О, ты хочешь, чтобы это была она!

Он не останавливался ни на миг. Кружил акулой, то отдаляясь, то приближаясь. Я поворачивался следом. Если я выпущу его из поля зрения – всё вернется туда, где началось. К первым словам Боаза в моем сердце, заворожившим, поработившим меня.

Демон перешел на шепот:

– Да. Теперь это будет она. Бедная крутобедрая киска. А ноги, ноги… – Выставляя одну вперед. – Ты ведь так хотел освободить ее! Рыцарь на белой лошадке. Снимающий заклятье. Знаешь, чего она боится? Конечно, ты знаешь, чего она боится…!

Боаз прав. Я знаю. Этим страхом пользовалась ларва, пьющая Адриану через ректора. Насилия.

– Как думаешь, нашу киску тоже в школьном туалете? – Боаз подергал бедрами, изображая половой акт. – …или по пути домой? О, может это и был ректор? Прямо в его кабинете, и… , да! Я покажу тебе. Тебе понравится. Ведь лучше же, чем одно и то же, повтор и повтор?!

Я не желал подобное “смотреть”. Я не желал в подобном участвовать. Боаз сделает всё с полным эффектом присутствия – перебирая осколки моей памяти, и памяти тех, в чьих головах хозяйничал до меня. Чудовищный художник симуляций. Я представил – и меня передернуло.

Демон усмехнулся. Ничуть не похоже на смущенную улыбку Адрианы.

Раскачивая бедрами подошел еще ближе.

– Или я просто полежу тихонько? – Ласково взял Боаз меня за руку. – Тебе же эта кобылка нравится… я полежу а ты сделай всё, всё что захочешь…

Прикосновение Боаза было холодным и липким. Как старое желе. Я вытянул пальцы и вытер об одежду.

– Уйди. – Приказал я.

В моих словах не было силы.

Я хотел, чтобы он остался. Чтобы Адриана осталась. Я умираю. Страшно умирать в одиночестве. Не выполнив того, чтобы было долгом. Главным долгом.

Демон – хоть какая-то компания.

Поймав себя на таких мыслях, я отказался от них. Я – сам компания себе. Я давно это выбрал. Это моя целостность.

– Уйди! – Мой голос прогремел, отражаясь от стеклянных стенок куба. Резонируя в них.

Куб разлетелся в стороны, пронзая черноту сверкающими обломками.

Я стоял на улице. Мимо проносились с глухим воем автомобили. От мусорки воняло тухлым мясом. Сванна едва слышно всхлипывала, пытаясь встать – но поскальзывалась и падала. Вновь и вновь.

Учитель встряхивал меня как щенка.

– Уйди! – Гремел его голос. Приказ львиным рыком вибрировал в моем черепе. В каждой кости. Руки и ноги болтались не повинуясь.

Он был не старше меня сейчас. Ещё высокий и прямой, не согнутый артритом. В его волосах, собранных в короткую косу, было пока что больше темного, чем серебра. Обманчиво-мягкие черты лица, широкие развернутые плечи. Синяя татуировка, вьющаяся на шее, но почти вся скрытая воротником рубашки.

Мысли Керри скакали с сердцебиением: про учительский совет, школу, маму, про полицию, про то, что он теперь в колледж не поступит. Он вопил мысленно призывая Боаза – который всегда советовал правильные слова, но сейчас Боаз молчал. Керри узнал мужчину – тот преподавал мировую литературу у выпускников.

Учитель прижал ладонь к моему ушибленному лбу. От неё тянуло одновременно холодом и жаром. Страшным холодом и страшным жаром.

Я знал, что сейчас будет. Учитель изгонит Боаза. Керри уснет. Впервые уснет за долгое время – без сновидений, исцеляющим глубоким спокойным сном. Проснется в доме учителя. Привязанным. Под капельницей. В истерике. С ним всё будет хорошо.

– Как твоё имя? – Потребовал учитель ответ у демона, который вцепился когтями, зубами, щупальцами в эту душу.

– Боаз. – Тихо проскрежетала тварь.

– Керри. – Ответил перепуганный Керри.

– Конрад. – Услышал я свой голос.

– Изыди, Конрад! – И Аннаут Испанский второй раз приложил меня головой о кирпичную стену.

***

Острое, впившееся в бок, оказалось вывернутым наружу локтем вампира.

Я поднялся на руках и оттянул себя в сторону от тела немертвого. Оно… двигалось. Или в нем двигалось. Тошнотворное зрелище, тем более что подробностей не разглядеть, и ум их достраивал. Чтобы не смотреть, я поднял лицо вверх – туда, откуда шел поток свежего воздуха.

Далеко надо мной серел круг неба. Колодец, куда мы с Акрамом упали, уходил на четыре в глубину, из его стен торчали скобы, которыми можно было воспользоваться, чтобы спуститься без сломанных частей тела. На одной из скоб что-то белело.

Я сглотнул, когда понял, что это палец. Палец шатался от сквозняка. Затем шлепнулся на цемент рядом с моим коленом. Я обернул пальцы рукавом и положил в кучу того, что было Акрамом.

Вампир собирал себя, как жуткий пазл. С сухим треском входящих на места суставов. С влажным хлюпаньем составляющихся костей. Один раз он содрогнулся, повернул разбитую голову и отрыгнул кровь. Лицевые кости немертвого двигались, как будто под кожей у него бегали скарабеи.

Может быть, так и есть. Восстанавливают разрушенную оболочку.

Сверху донесся жуткий вопль – я едва узнал голос Начальника Крепости. Тень созрела и вышла из-под контроля, питаясь им. Или пытаясь питаться. Я не чувствовал смерти Лара, если его вообще возможно убить.

Почему в этом сне о прошлом учитель сказал “Конрад”? Он должен был изгнать Боаза. Я помнил, что он изгнал Боаза. Но если это не память – если это выверт самого времени? Зачем демону вовлекать меня в подобную авантюру? В прошлый раз я смог слегка изменить события. Всего лишь немного. Или только свои воспоминания? Есть ли разница, и есть ли возможность узнать? Рано я радовался, что Боаз съеден и переварен.

Акрам, словно отвечая на вопль сверху, застонал. Приподнялся на локте – и тут же упал.

Хищная голодная Тень Акрама почему-то слушала меня так, будто я ее призвал. Хотя призывал-то я свою утерянную. Акрам спас меня, цепляясь за скобы так, что оторвал палец в попытках замедлить наше падение. Каким-то образом я упал на него, а не на цемент. Второй раз я должен этому вампиру жизнь.

Не много ли?

Глава 8.2 Подземелья Каррау

Я прислонился спиной к стене, стараясь смотреть куда угодно, а не на восстанавливающегося вампира. От площадки, на которую мы упали, в сторону библиотечного корпуса уходил коридор. Похоже, им часто пользовались. Чисто, трубы теплоснабжения прикрыты разноцветными панелями, на стенах – широкие черные стрелки указателей.

Акрам встал на руки и на колени. Икнул. Казалось, его сейчас опять стошнит кровью – но вампир поднял голову и заорал. Высокий крик отразился от каменных стен, ушел по коридору вперед.

Когда вопль затих, Акрам вновь завалился. Я подхватил его (влажное мягкое расходящееся под пальцами), смягчая падение. Перевернул лицом вверх. Сеть мелких черных шрамов, покрывшая правую сторону его головы, разглаживалась. Под кожей перемещались кости – челюсть и зубы вставали на место. Губы страдальчески кривились вниз. Глаза вращались, то закатываясь, то фокусируясь на мне. Я отдернул руку от его подбородка – но вампир не пытался укусить. Его выкручивало, и это уже было не восстановление.

Акрам ткнул вдруг удлинившимися когтями себя в шею, разрывая сосуды и мясо. Пытаясь вскрыть себе горло. Я вцепился в руки вампира, налегая всем весом. Старая кровь из артерий немертвого брызгала в разные стороны: на стены, на потолок, мне в глаза. Недолго.

Раны обескровились, несколько секунд пульсировали рассеченными голодными ртами, затянулись чернотой и разгладились.

Акрам провернул кисти – хрустнули суставы – впиваясь пальцами в мои запястья. Сжимая так, что по рукам сначала прошла судорога, а за ней – обездвиживающий холод и острая боль.

– Отпусти меня! – Я вложила в слова приказ, но он не слышал. Он боролся, чтобы освободиться.

По привычке я потянулся к Тени, и вновь ответила голодная тень Акрама. Мутная – тусклый свет коридоров лишал ее силы. Слишком маленькая, чтобы укутать и удержать крупного вампира. Его ноги дергались, словно он пытался отбросить землю. Я затянул тень по телу немертвого наверх, прижимая ею хотя бы его руки, и освободил свои.

Сжал ладонями виски Акрама. Вампир вертелся, будто пытался сбросить что-то, что жило под его кожей. Хватал голодным ртом воздух и задыхался. Выступившие на его голове жилы бились вразнобой.

Во взгляде Акрама не было ничего от Акрама. Чистая боль, чистый ужас – и чужак.

Лар сбросил нас в яму демонов.

Демон, что пытался сожрать меня, хорошо мне знаком. Учитель второй раз спас меня. Даже с той стороны – спас, изгнав Боаза.

Акраму никто такую услугу не оказал. Вампиры – сами хищники. И все же нечто голодное выедало немертвого изнутри.

– Вот зараза. – Пробормотал я, сжимая мечущегося Акрама. – Вот же зараза…

Губы Акрама расползлись в хищной отстраненной улыбке. Язык вывалился сторону. Он промычал нечто невнятное – прежде, чем щелкнул челюстями, перекусывая язык. Тот упал мне на предплечье. Скатился, влажный и тяжелый, оставляя черный кровавый след. Я передернулся от омерзения, стряхивая его. Перехватил Акрама крепче руками и тенью, и прижимая к цементному полу.

– Ты, похититель тела, – Я наклонился к уху вампира, вкладывая в каждое слово силу. Обволакивая своей волей паразита. – Оставь этот сосуд его законному…

… кому? Законный владелец тела давно мертв. Человек, которого укусили, обращая, умер, и умер тяжело. Я мог бы изгнать – попытаться изгнать – тварь из того, у кого есть душа, или хотя бы связь с душой, выдавив через канал демона. Мог бы помочь искре самой избавиться от демона, и это лучше, потому что в первом случае неясно, что получится – что останется. Напомнить ей, что она сильнее и что рождена от света. Но у Акрама нет души. Экзорцизм его убьет.

Вампир хрипло рассмеялся и принялся выкручиваться из-под тени. Я сжал руки крепче. Мышцы горели от напряжения, но он все равно освобождался. Миллиметр за миллиметром.

– Акрам, что бы он ни говорил тебе. – Прошептал я на ухо вампиру. – Что бы ты сейчас ни видел. Что бы сейчас ни переживал: это не вся правда.

Руки соскальзывали. Тень соскальзывала. Акрам проигрывал – и тень его слабела истончаясь.

– Это не вся правда. – Повторил я. – Это осколки, из которых собрана нужная ему мозаика.

Я сглотнул. Истина, которую мне никто, даже учитель, не сказал:

– Оно внушает тебе, что ты слаб. Что у тебя нет выбора. Что ты можешь лишь отступить – и ослабить боль. Или уступить желанию – и ослабить боль. Это тоже правда. И тоже не вся.

Акрам оттолкнулся ногами от пола и вывернулся. Откатился. Ударился головой о стену. Я догнал, его и вновь прижал к полу, обездвиживая.

– Ты хотел найти Винсента. – Напомнил я. – Хотел получить прощение отца. Вот зачем ты вернулся в Каррау, вот почему пошел против Терции. Винсент. Твой создатель. Помнишь?

Бесконечно долгие секунды тишины и неподвижности. Прежде чем Акрам кивнул. Шевельнул рукой в воздухе: неопределенно, но осознанно.

Я отпустил, встал и отошел. Вампир долгую минуту лежал неподвижно, затем зашарил руками вокруг, выискивая что-то. Я подвинул ногой откушенный язык. Акрам схватил и сунул его себе в рот прежде, чем я отвернулся.

Я не пользуюсь часами. Время тянулось и тянулось. Свернувшись в позе зародыша – так прежде хоронили мертвецов, вампир лежал на полу. Иногда вздрагивая – как будто мог испытывать холод. Его кровь, попавшая на мою кожу, осыпалась черными старыми чешуйками.

Мне нужно уходить отсюда. Бежать из Каррау, пока перезревшая Тень не превратила город в ядерную пустыню. Но я не мог оставить Акрама, неподвижного, и не желающего никуда идти.

Решал несколько раз бросить его. Взвешивал поступок и последствия. Убеждал себя, что так правильно. Отходил. Возвращался.

Может, я просто не хочу быть один сейчас. Или не хочу, чтобы он был один.

По коридору подземелья раскинулась желтоватая сеть. Ее тонкие нити липли к животу и глазам, чем дальше – тем плотнее она становилась. Паутинки разрастались до пальцев, пальцы – до ищущих языков. У сети был душный “привкус” ларвы Иррагина.

Я Конрад, философ. Я маг, и маг этого города – пока что. Я носил Испанскую тень, и тысячи моих предков стояли за моей спиной с мечами. Я Конрад.

Избежать касания сети несложно. Достаточно быть ближе к самому себе. Помнить, кто ты, и не позволять прихотям заражать себя.

В очередной раз уйдя на десяток шагов – до пульсирующего бледно-желтого сгустка, зависшего в воздухе коридора, я вернулся к Акраму. Сел рядом с немертвым.

– Защита города разрушена. – Сказал я. – Терция и ее стадо уже на улицах. Ты должен чувствовать. Город больше не препятствует тебе ни в чем. Терция пойдет войной против Принца – и против твоего создателя. Если хочешь помочь ему – вставай.

Вампир впился пальцами в свои темные волосы и медленно провел рукой от затылка до лба. Как будто хотел содрать собственный скальп. Или прошлое. Или тень. Затем начал подниматься. Конечности его плохо слушались – я поднырнул ему под руку, чтобы помочь. Но человек, тело которого он занял когда-то, был тяжелым. Вампир оперся на меня и мои колени сами собой подогнулись. Почувствовав, Акрам оттолкнул меня и побрел вперед по коридору сам, хватаясь пальцами за бугристую стену.

Я догнал его:

– Ты знаешь это место?

Лицо вампира оставалось кровавым – как будто он недавно питался и бледным – как будто не ел месяц. Восстановление забрало много сил.

Я спросил второй раз. Акрам кивнул. Невнятно:

– Учился здесь.

– Давно?

Блуждающий взгляд – вроде бы на меня, но все время в сторону, на что-то за моей спиной. Или еще дальше:

– Два года назад. На вечернем. Заочном… Вечером.

– Чему учился? – Спросил я, когда мы дошли до поворота и Акрам выбрал левый.

Вампир не ответил.

Он шел потому, что шел. Акрам не замечал голодной сети ларвы, и она с каждым шагом плотнее оплетала его. Вампир остановился и с раздраженно-болезненной гримасой, почесал пах.

– Я у тебя деньги взял. – Сказал я. – И куртку.

Которая уже пришла в негодность.

– Я их как-нибудь верну. – Пообещал я. – … и документы. Чьи это были паспорта? Твоих жертв?

Сеть липла к нему. Вытягивала ту немногую энергию, что в Акраме еще была.

– Да. – Короткий рык в ответ. – Моих жертв. Которых я сожрал. Ты знаешь, кто я. Что ты прицепился?

– Кто ты?

Немертвый замер. Повернулся ко мне.

– Ты не знаешь кто я. – С удивлением. И с довольными протяжными интонациями. – Даже. Не. Догадываешься.

– Скажи мне.

Но он вновь молчал. Шел медленно вперед, и молчал.

– Ты скучаешь по свету? – Спросил я, вспомнив рисунки на его чердаке. – По озерам в полдень, по восходам?

– Нет. Отвали от меня.

– Не хочешь разговаривать?

– Отстань от меня, колдун. Я… покажу тебе путь. И проваливай. Оставь меня… у меня есть… дело.

Мы прошли под корпусом библиотеки. Я ощущал её как громадного кита, проглотившего тонны человеческих мыслей. Она давила на материю мира сильнее, чем остальные здания.

– Дело, связанное с тем, что демон тебе показал?

Вампир споткнулся. Выровнялся. Пошел быстрее.

У меня по коже пробегал озноб. Отовсюду здесь тянули сквозняки, сеть ларвы колыхалась в них, как занавесь. Мы двигались в сторону главного корпуса университета. Акрам иногда останавливался, как будто вспоминал. Никого и ничего кроме нас в коридорах.

Ощущение пустоты нарастало. Пустоты иного рода, чем воронка вампирского присутствия – и даже иного, чем ларва. Голод – это просто пустыня, которая голодна, которая жаждет хоть немного жизни – чтобы вспыхнуть кратко жизнью.

Пустота, к которой мы приближались, давила. Изгнала тараканов, мышей, пауков, всю мелкую живность, которая могла бы обитать в здешних коридорах. Вампиров тоже должна была гнать прочь, как ультразвук. Но Акрам шел к ней не сворачивая.

На перекрестке, рядом с указателем, сообщающим, что к пятому корпусу – в противоположную сторону, я остановился.

Акрам обернулся:

– В чем дело? — Раздраженно. – Пойдем.

Тень легла на лицо вампира, перечеркивая, словно черная лента на глазах.

Я не брал у Акрама чужих паспортов – он должен был проверить после моего ухода. И по дню он тосковал, все немертвые тоскуют. Я не знаю его почти, но… я знаю того, кто сейчас в его теле. Узнал.

– Что ты ему показал? – Спросил я. Потянул тень Акрама – она разошлась, как гнилая бесполезная тряпка. – Что ты сказал, что он так быстро сдался?

– Я сказал? – Расплылся в клыкастой улыбке Боаз, занявший тело вампира, и на целый разговор обманувший меня.– Это ты сказал!

Шутовской поклон, с хищной острой грацией, которой в движениях немертвого прежде не было:

– Одно и то же. Вам нужно одно и то же, чтобы сдаться.

– Что?

– Смерть!!

Боаз прыгнул на меня. Вытянув вперед когтистые пальцы и оскалившись. Целясь в лицо. Я отшатнулся, ударился плечом об угол коридора. Когти его левой руки проехались по стене, оставляя борозды и застревая в ней осколками. Когти правой зацепили меня за куртку, с треском раздирая рукав.

Я ткнул кулаком неглядя, попадая по твердому. Отталкивая его от себя. Развернулся и побежал.

Толчок сзади повалил меня на каменный пол. Я упал, ударившись подбородком и грудью – выдохнул с хрипом. Боаз запрыгнул мне на спину, тяжелый, как камень. Я поднял плечи прежде, чем демон достал до артерий – зубы-скальпели чиркнули по мясистой части шеи.

Я пытался сбить его как животное. Катаясь по полу. Толкая назад локтями. Попадая по твердому и по мягкому.

Он мог оторвать мне голову и напиться из раны. Мог свернуть шею одним движением рук. Я ждал внутреннего хруста и острой боли. В любой момент.

Но он был демоном, а не вампиром. Он пытал беспомощностью.

Боаз завизжал, когда я, в очередной раз ткнув назад, попал пальцами в упруго-мягкую глазницу. Он разжал на секунду хватку – я вскочил и побежал.

Боаз-Акрам догнал меня через два шага. Схватил за разодранное плечо – я задохнулся на вдохе – и швырнул спиной на трубы, лишенные здесь изоляции. Горячие даже через куртку. Прижал предплечье к моему горлу, медленно надавливая. Приближая лицо к моему лицу – всматриваясь.

Черты Акрама заострились. Вены проступили на висках и лбу. Я опустил взгляд, спасаясь от черных и расширенных провалов его зрачков – врат, которые вели еще глубже, туда, где он – настоящий, где он – само отрицание материи. Боаз подступил еще ближе, носки его туфель соприкоснулись с моими. Нажал еще сильнее: давящая боль на трахею, не перекрывая дыхание, но затрудняя. Мы боролись, мне давно не хватало кислорода. Я распахнул рот, пытаясь вдохнуть глубже. Вцепился в руку Акрама – но не мог ее от себя отодрать.

Демон потянулся ко мне – будто хотел поцеловать в губы. Рассмеялся хрипло, почувствовав, как я содрогнулся.

В висках нарастал гул. Я толкнул пяткой Акрама в колено – он даже не почувствовал.

– Ну. – Протянул Боаз-Акрам, слизав черным языком кровь, льющуюся из раненого глаза. – Приятно было познакомиться, Керри. Всегда хотел узнать каково на вкус твое мясо.

– Нет. – Я уперся ладонью в его подбородок, отталкивая от себя. Мышцы горели. Ноги ехали по полу. Он давил мне на горло так, что слова вырывались с хрипом. Едва слышимые. – Нет, не делай этого.

– О. – Под моей рукой улыбка Боаза стала масляной. – Да. Да, умоляй меня. Проси меня. О, Керри, я так давно не слышал…

– Нет!

Давид, подошедший сзади и не послушавший меня, схватил Акрама за волосы, дернул голову вампира на себя и перерезал ему горло.

Демон моргнул. Медленно повернулся – сам проезжая мускулами на лезвии кукри. Давид отшагнул в сторону, оставаясь невидимым для демона.

Вампир скользнул вниз, стягивая меня вместе с собой на пол. Я вывернулся – в сжатых пальцах Акрама остался кусок куртки, которую я у него одолжил.

Он упал так, как лежал до этого на полу. Свернувшись. Под лопаткой в спине Акрама, воткнутый по самую рукоять, торчал еще один нож. Давид наклонился, чтобы вытянуть его – но передумал. Отступил, встряхивая грязное лезвие.

Я не мог отвести взгляд от тела Акрама. Нечто неуловимое – легкое, тонкое, намного более тонкое, чем у людей, покинуло его.

Боаз выиграл. Опять.

Глава 8.3 Товарищи Лара

Спутник Давида – короткостриженый парень, из Товарищей Лара, достал из-под брезентовой куртки обрез и прицелился в голову мертвого Акрама.

Щелчок предохранителя вывел меня из ступора. Я шагнул вперед, закрывая собой тело вампира. Перехватил ствол оружия.

– Какого черта ты делаешь?! – Давид. – Ребята, добиваем этого и идем…

Помимо мальчишки “ребят” было еще двое. Давид одет так же как они – как один из людей Начальника Крепости.

Я дернул приклад на себя, пробуя вырвать, и тут же толкнул, отшвыривая парня на два шага. Отвернулся, опускаясь на колени перед вампиром.

Разрез на его шее почти не кровоточил, хотя, будь Акрам человеком, тут все бы забрызгало, как в фильмах Филини. Лужа крови натекала медленно – старая, коричневая, с затхлым запахом. Вампир умер не потому, что ему вскрыли вены, а потому, что сталь повредила энергетический узел.

Он умер. Я чувствовал, как он умер. Мертвого не вернуть. … По крайней мере – не такого.

– Не вздумай! – Давид не ожидал и не успел меня остановить: я вытянул тонкий нож, проткнувший сердце Акрама – пришлось приложить силу. Лезвие царапнуло ребра.

– Конрад, – Давид, в новой жесткой куртке и с новым жестким выражением на еще не старом – и очень старом одновременно – лице, опустился на одно колено рядом со мной, стараясь не коснуться мертвой крови.

– Конрад, чувак… – Повторил Давид, – вампир сдох и пусть таким остается. Надо уходить отсюда. Здесь что-то… есть.

Пшеничные взъерошенные волосы Давида торчали во все стороны, наэлектризованные невидимым потоком. Он хмурил сросшиеся брови. И еще он зачем-то убрал все пуссеты – мочки и раковины его ушей теперь украшали черные точки.

Давид шевельнул зябко плечами.

– Хорошо, уходи. – Ровно ответил я. На том же дыхании прошептал старую фразу, призывая дух спирта. Скользнул пальцами по лезвию ножа, снимая кровь Акрама и дезинфицируя.

– Нет, ты с нами.

– Лар послал проверить, разбил ли я голову?

Преодолевая протест тела, я провел лезвием по ладони. Стараясь рассекать не глубже кожи, но нож был острым, и длинный порез быстро заполнился кровью. Я повернул руку так, чтобы она стекала Акраму в приоткрытый рот.

Давид оттолкнул мою ладонь – кровь выплеснулась на стену. Я выпрямил правую руку, с зажатым ножом, в его сторону.

– Ты не представляешь, что натворил. – Прошептал я. Стараясь не обращать внимания на то, что спутники Давида уже держат меня на прицеле, ожидая только его кивка.

– Он же сожрать тебя пытался!

– Он заставлял себя убить! И ты сделал это… а теперь уйди, будь добр. Пока я не передумал.

Боаз в теле Акрама заставлял себя убить. Нет, он убил бы меня, поняв, что я этого не сделаю – Давид спас мою жизнь. Но я его не просил. Как и он меня, впрочем. Давид убил Акрама, чья тень почему-то мне повиновалась.

Мое единственное оружие.

Убил Акрама и освободил Боаза, застрявшего в теле немертвого. Не уверен, но могу предположить: ларва проглотила демона, но не успела или не смогла расщепить. Боаз в миллиард раз сильнее паразита, но сейчас оказался связанным. И ждал нас здесь – меня, или кого-то другого, кого можно использовать как сосуд, чтобы ускользнуть от ларвы. А затем вырваться, конечно. И Боаз теперь свободен. Совсем свободен.

Давид отошел. Беседа вполголоса – между ним и товарищами. Я не вслушивался. Я нараспев звал дух Акрама, вливая в имя остатки своей силы, все, без жалости. Выжимая её, как старый мех. Стискивая кулак, чтобы кровотечение не останавливалось, и вкладывая призыв в кровь. Я звал Акрама, как зовут духов – зная, что это место, где призывать духов, тем более кровью, плохая идея. Других идей все равно у меня не было.

В ответ на каждое слово призыва тень Давида дергалась, будто от вспышек молнии.

Младший из компании обошел меня со спины. Замахнулся – я видел движение, но не мог шевельнуться сейчас – и ударил. Всё потемнело.

Я не терял сознания. Я слышал, как товарищи спорят. Чувствовал, как меня подхватили под руки и потянули. Подошвы цеплялись за каждый выступ, замедляя движение.

Те, что меня волокли, побежали. Вывернутые руки болели. Всё еще было темно, и тело не подчинялось. Они бежали – и нечто преследовало их. Я не слышал, но чувствовал стелющееся внимательное присутствие. Зная взгляд хищника, ни с чем его не перепутаешь. Нечто шло по их следу.

Меня уронили. Я успел услышать гул в голове, прежде чем отключиться полностью.

Давид молился на латыни.

Он произносил не всю молитву, а лишь одну повторяющуюся вновь и вновь фразу, как будто забыл остальные, но боится остановиться. Четко проговаривал каждое слово. Выдерживая паузы. И возвращаясь к началу.

Я приоткрыл глаза: каменные стены, тусклая желтая лампочка под потолком раскачивалась в такт слов Давида, ящики вокруг.

– Sub tuum praesidium confugimus,sancta Dei Genetrix:

nostras deprecationes ne despicias in necessitatibus:

sed a periculis cunctis libera nos semper, Virgo gloriosa et benedicta.

[Под Твою защиту прибегаем, Святая Богородица! Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда.]

Я сел – раскачивания усилились. Похоже, это болтается не лампочка, а мозг у меня в черепе.

Давид стоял на коленях, лицом на восток (и вавилонскую башню коробок). Дочитал отрывок до конца. Обернулся:

– Ты очнулся. – Подытожил он. Сел на пятки, перекладывая на колени кукри.

Голос его звучал устало.

– Не могу с уверенностью сказать. – Придерживая затылок, я прислонился спиной к холодной стене. Подрагивающей рукой потянулся к ближайшей коробке. Внутри были отсыревшие пособия по статистике.

– Где эти… твои? – спросил я. В каморке, не считая методичек, мы были вдвоем. Да и больше, чем двое, тут бы не поместилось. Из-под закрытой двери лился лимонный, нехорошо пульсирующий свет. Сам по себе пульсирующий, а не из-за того, что меня двинули по затылку.

– Я их отправил.

– А сам – тут?

Мысли пока плохо формулировались. Я хотел злиться на Давида – но сил на гнев не было. И желания тоже. Ощупывая, выяснил, что шишки на затылке нет, но прикасаться больно.

– В мое время товарищей не бросали. – Ответил Давид, – … даже полоумных.

Я замер. Прошел долгий холодный миг прежде, чем я понял, что он обо мне. А не о том, как я помог прогнать Клариссу и оставил тело Акрама тому, что кралось по коридору за нами.

– В твое время… – Прошептал я. – Потому ты и умер молодым.

Давид запрокинул голову и рассмеялся открытым юным смехом – как будто там, за дверью, нет того, что ждет, пока мы устанем. Пока мы выйдем. Пока рассеется флер молитвы, чтобы просочиться в кладовку.

Что бы там ни говорил Давид – умнее остаться с магом, пусть даже бессознательным, чем самостоятельно бродить по коридорам, в которых нечто охотится.

– Я вернусь. – Сказал я, хватаясь за ящики, чтобы подняться.– Это нужно остановить.

– Чувак, я уже понял, что у тебя в голове проблемы.

– Нечего по ней бить.

Давид ухмыльнулся и помог мне встать.

Я отворил дверь.

Мерцание в коридоре сменило оттенок с лимонного на молочно-голубой. Красивый. Тонкий слой тумана стелился по полу и поднимался по стенам, как вьюнок, перенося мерцающие огоньки. Туман пах гнилостной органикой. Потому что был органикой. Метан и тухло-сладкие ноты разложения.

Ларва использовала мглу как носитель, и ее отростки теперь были видимы даже для Давида. Ее сеть двигалась, сладострастно покачиваясь.

Давид пошел первым и почти сразу закашлялся. Достал платок, повязав на лицо, и шел, время от времени прочищая горло. Ларва его сторонилась. Мне приходилось напоминать себе кто я, как я себя ощущаю в самом своем центре, отметая то внезапное раздражение, то желание, то страх. Паразит наелся и вошел в силу. Давиду же, похоже, никаких ментальных напряжений не требовалось. Он был идеальным собой, совершающим безукоризненные действия.

Я прикрыл рот рукавом, но дыхание не задерживал. Наоборот, втягивал запах и молекулы тумана в легкие, медля перед выходом. Делая газ частью себя. Головокружение усилилось, в висках к стучащей боли добавилось жжение. Но мы… познакомились.

– Что? – Переспросил Давид. Он опережал меня на два шага и держал кукри так, словно прорезал нам путь.

– Я не тебе.

Дух вещества оказался равнодушным и несговорчивым. Он приставал к коже и одежде, в этом была вся его функция. Цепляться. Прилипать.

Мы шли по указателям – вроде бы по тем же самым, что мне встречались, когда меня сопровождал Боаз-Акрам… но заблудились. Опередивший меня Давид то и дело замирал на поворотах, смешивая интуицию и память, чтобы решить куда идти. Поэтому выбирать стал я – поворачивая туда, куда правильным казалось мне. Если наши мнения расходились – Давид возвращался и догонял.

– Точно направо? – Шепотом спросил он, в очередной раз вернувшись.

– Тише.

Я ориентировался на градиент тумана. Мы пришли к месту, где плотность и высота бело-голубой прослойки выросли десятикратно. Вещество уже пропитало насквозь мои одежду и волосы. В голосе Давида слышались хрипы и он спотыкался. Туман не ядовит – но даже неядовитое может убить, вытеснив кислород.

Путь дальше преграждала деревянная дверь, повисшая на единственной петле. Место, где был замок, разъедено каким-то черным составом. Из щели между дверью и стеной туман выходил толчками, похожими на биение артериальной крови. Ложноножка ларвы, в которую вплетались отростки потоньше, тоже начиналась здесь.

Под потолком наоборот тянуло свежим воздухом в сторону двери. Выход был близко. Как и источник газа. Давид вытянул шею, ловя носом струю кислорода. Глубоко вдыхая и выдыхая.

Я выглянул из-за развороченной двери.

За ней располагалась маленькая комната, из которой вело несколько коридоров, устланных газом, как ковром, лестница наверх и шахта с разбитым лифтом. На стенах висели белые елочные гирлянды, дающие много рассеянного света. По периметру комнаты стояли деревянные перекладины, сооруженные, похоже, из подручных вещей: кресел, столов. К перекладинам привязаны люди.

На полу, в центре комнаты, четыре нарисованных квадрата – один в другом, создавали иллюзию уходящего вниз коридора, подобно зеркалам, поставленным напротив. Разные материалы отозвались на мой вопрос: квадрат, выложенный землей, квадрат, нарисованный углем, квадрат, созданный куриными мелкими костями, и, самый маленький, в центре, квадрат из пролитой крови. Рисунок блестел – сверху его закрыли толстым стеклом, видимо, для защиты.

В углах внешней фигуры располагались четыре баллона, из приоткрытых вентилей выходил голубоватый газ. Сквозняком газ разносился по подземным коридорам. Дух газа, подчиненный знаком, выведенным на каждом из баллонов, молчаливо подчинялся.

Многих из привязанных к сложенным наспех деревянным крестам, я знал. Дети, которых вместе с моими студентами, собирались съесть вампиры – в мою первую ночь в Каррау. Принц города в пышном бальном платье. Голову вампира закрывал туго завязанный на шее мешок – она обмякла, прикованная к деревянной раме наручниками. Бледные руки тонки и бессильно свешиваются.

Я вздрогнул, когда сзади моего плеча коснулся Давид, чтобы тоже заглянуть.

Всё это была искусно созданная, отлично просчитанная структура: сосущая пустота вампиров – воронки, помещенные в углы внешних и внутренних квадратов. Наполненность людей, расставленных по линиям, – густая, примитивная. Чем старше вампир – тем ближе к центру его поместили, но все же жертв не хватало – во внутреннем круге единственной немертвой была Принц.

Проходили последние приготовления: человек в грязно-белом мокром, и оттого липнущем к ногам, балахоне, приковал к деревянной раме девушку в такой же одежде. Она улыбалась улыбкой идиотки и с ее одеяния капало. Я вспомнил девушку: возле оранжереи она пожалела Историка, а нас с Давидом назвала жестокими.

Из противоположного коридора появились двое, волоча тело Акрама. Голода в нем не было – он был мертв. Но его все равно привязали к конструкции. А затем те, кто принесли Акрама, позволили приковать себя.

Давид сжал мне плечо. Я мотнул головой отрицательно. Я понятия не имею, что делать. Как и что здесь происходит.

Нить в структуре газа завибрировала. Я сдвинулся, чтобы натягиваясь, она нас не задела, и проследил по нити до носителя.

Ректор – прежде это было ректором – в таком же, как все, балахоне, кружил по сужающейся спирали по комнате. Он наматывал на себя структуру, выстроенную в линиях газа, ломая и поглощая ее. Дух газа замычал от боли, звякнул баллонами – но подчинился, позволяя питаться собой ларве. Его воля не могла соперничать с волей того, что заполнило небольшое тело мужчины и, не помещаясь, вываливалось из него. Созревшая ларва прорывала ректора, как огромная нога раздирает маленький носок. Её плотные части вытягивались из ушей, глаз, живота носителя.

Еще трое одержимых – незнакомые мне мужчины и женщина, присоединились к кружению. Уверен, они из преподавательского состава. Завершив движение, все четверо заняли места на линиях самого маленького, внутреннего квадрата.

Нечто, скрывавшееся до этого в тени, вышло в центр энерго-смысловой конструкции. Оно давно не было человеком. Мозг защищал, не позволяя увидеть, кем именно оно было – я понимал, что знаю его, но отказывался узнавать.

Существо прятало поврежденную плоть в слои красной блестящей ткани. Достало маленький предмет и щелкнуло им. Затем щелкнуло еще раз – высекая искру.

Зажигалка.

Зажигалка, а газ, пропитавший всё здесь, пропитавший мою одежду и волосы – с метаном.

Я отшатнулся. Толкнул нечаянно Давида. Его кукри чиркнул о стену.

Исковерканное, разорванное тело того, кого я называл Историком, повернуло ко мне лишенную половины лица голову.

Глава 8.4 Историк

У Историка в руках была зажигалка, а мои волосы, кожу, одежду пропитал липкий горючий газ.

Я рванул прочь прежде, чем понял, что скрыться негде – туман везде. Прежде чем осознал, что потерял Давида – он остался сзади. Огонь еще не пылал, но я знаю его жжение на костях, я знаю запах горящей кожи, я знаю какова эта боль. Сотни тех, чей долг я носил, погибли в пламени. Связанные, избитые, запытанные. Сорвавшие горло криком, пока жар объедал их ноги.

Я побежал прежде, чем понял, что бегу.

Выскочил на троицу, одетую в пропитанные бензином балахоны.

Я отбивался, пока они тянули меня назад – в зал к существу, занявшему тело Историка. Отбивался, пока привязывали колючими веревками к крестовине. Почти не осознавая, кто я, и что я делаю. Задыхаясь от паники.

Газ лип к коже, ластился как бродячий кот. Чумной кот, заразивший меня болезнью. Один поворот кремниевого колеса, одна искра – я сгорю. Все здесь сгорят.

Пульс бился в примотанных к дереву запястьях, в голове, в глазах. Я хотел вопить, но вопль застыл в животе. Затвердел, погружая в немоту.

Историк – то, что было в нем – приблизился, играя зажигалкой – щелчок, щелчок. Улыбаясь в ответ на мой ужас. Питаясь им – или просто радуясь ему.

Тело Историка искалечено и мертво. Половины лица нет – вместе с частью черепа. Нечто темно клубилось там, где был прежде мозг. Шея разодрана и бескровна, отпечатки вампирских зубов украсили ее словно ожерелье. Движения шаткие, хотя под блестящей красной тканью, которая прежде была гардинами в богатом доме, а сейчас оборачивала его саваном, не угадать, какие именно кости перебиты.

Я сосредоточился на этом: подсчитать, сколько в зале живых и мертвы, количество костей в их телах вместе взятых, и по отдельности, число глаз (единственный зрачок Историка мертвенно бел), чтобы вытеснить когнитивной деятельностью ужас перед зажигалкой в сухих длинных пальцах. Руки парня, как и я думал, растворитель проел насквозь, проделав тончайшие черные отверстия. По крайней мере, сейчас он не чувствует боли. Дурак, притянувший сюда и раскормивший… вот это.

– Что ты такое? – Прошептал я.

К стулу справа от меня – крестовин не хватило – люди в бензиновых балахонах привязали бессознательного Давида. Голова его болталась, и он всё время съезжал в сторону.

Вместо ответа существо еще дважды щелкнуло зажигалкой в воздухе.

Развернулось и ушло к другому углу внутреннего квадрата – меня привязали напротив Принца, как одного из вампиров. Бормоча вполголоса, тварь поднесла огонь к платью немертвой – и то занялось факелом. Корсет, мешок, закрывающий ее голову, тонкая старая кожа. Вампир заверещала как птица. Пылая, дергалась, пытаясь вырваться, выламывая крестовину – но ей не хватало сил. Она горела и пахла ладаном. Вторая смерть вампиров долга.

Продолжая влажно и невнятно бормотать – в мертвом горле клокотало – Историк зажег от пылающей Принца свечу и, прикрывая ее ладонью так близко, что пламя должно было жечь, по часовой стрелке пошел по кровавой линии внутреннего квадрата. Ко мне.

Я выкручивал руки из-под веревок, сдирая кожу и пытаясь освободиться. Шептал, призывая Тень – но эта сила не приходит к слабым и дрожащим от ужаса.

Я знаю огонь. Знаю, как долго, как больно, как жутко погибать в нем. Но страшнее даже не пламя – беспомощность. То, что тебя принуждают к свету и жару, отдают ему как овцу. Само пламя голодно и равнодушно.

Тварь со свечей остановилась передо мной, склонилась к пламени свечи – и дунул. Длинная лента огня протянулась от фитиля к моему горлу. Куртка загорелась. С треском и вонью вспыхнули волосы. Жар прижался к лицу, к груди, словно любовница, требуя, чтобы я я метался, пытаясь сбить его.

Тонкое пламя кисеей застлало взгляд, скрывая демона – и позволяя видеть четче. Я не зажмурился, хотя в глазницы дышало жаром. Я смотрел на треугольную змееобразную голову, покачивающуюся над макушкой Историка. Я не знал это существо.

Сотни моих предков кричали в пламени. Им нужен мой голос в хор. Моя боль в хор. Мой ужас и мой долг. Всё несделанное, не свершенное – мне же еще тридцати нет, все, что я делал всю жизнь – это учился, учился…

Я позволил ужасу сковать тело, пока огонь питался моей одеждой и кожей. Отдал боли сознание – чтобы отступить от нее.

Закрыл глаза.

На лобовом стекле автомобиля, там, где одни крепят иконки святых, другие – семейные фото, учитель держал вырезку из старой газеты. Зернистую черно-белую картинку, изменившую однажды мир: Тхить Куанг Дык, буддистский монах, сидящий неподвижно на асфальте, а чуть дальше – две канистры с бензином. Пламя обнимает тело Тхить Куанг Дыка, но не может коснуться сущности.

Аннаут Испанский сказал однажды, что отдаст Тень Клариссе, а не мне, потому, что для алхимии нужен огонь. Наш огонь, Гераклитов. А я его боюсь.

– Как твое имя? – Потребовал я ответ через пламя, втягивая в себя оранжевые пляшущие языки, чтобы сделать вдох. Забирая его внутрь – пусть ест. Оно голодно, и я накормлю его.

Историк прорычал невнятный ответ.

– Как твое имя?! – Я позволил себе крик: иначе было не вдохнуть. Вокруг огонь. Всё огонь. Это лишь тело. Я – не тело. Жжет.

– Тебя убил Яншааер. – Ответило существо. – Тебя, чья Тень сейчас так мала… Тебя, которого я приманил сюда за Тенью – а ты потерял ее прежде. Ничтожный бестолковый маг, убитый Яншааером.

– “Пошел прочь”. – Произнес я мысленно потому, что дышать невозможно. – “Я изгоняю тебя, Яншааер. Оставь это тело, оставь эту землю, проваливай туда, откуда взялся. Вон!”

Сила легким облаком прошла через Историка, не причинив вреда. Мощи не хватило. Внимания. Сознания. Себя.

Тварь рассмеялась и сунула руку в пламя, обволакивающее меня, как кокон. Прижалась мертвыми пальцами к обожженному плечу. Я заорал. Демон не вырвал мне ребра и не сдернул кожу, чтобы я быстрее горел. Царапнув когтями, он выхватил нечто из-под моей куртки, которая почему-то еще не распалась. Нечто еще более горячее, чем огонь.

Отступая, Яншааер сжал предмет в кулаке – от него разлетелись черные лепестки пепла. Демон подул, освобождая рожденный камень.

Красный камень.

Я даже забыл о боли и о пламени – на мгновение. Как камень оказался у меня? Его производят долго, это труд, это Работа. …Рукопись.

Под куртку я спрятал завещание Лара, и сам Лар его так и не забрал. Минли решил, что она фальшивая потому, что ни бумага, ни чернила не соответствовали критериям века. А я думал, что многочисленные места, где слова были сцарапаны почти до невидимого – следы его проб. Красновато-коричневый цвет чернил, их могущество – вытянувшее из меня мою силу, создавшее и зашвырнувшее в Каррау проклятье.

Эракан отдал студенту тинктуру, сам не зная этого. Рукопись была написана полуготовым продуктом – и Историк понял. Яншааер понял. Он поджег меня, чтобы я трансмутировал огонь – и довершил создание. Реализацию. Всё здесь – реализация.

Яншааер сжимал новорожденный камень мертвой рукой и улыбался его пылающим граням. Тяготению реальности, которое он создавал.

“Тхить Куанг Дык.” – Я повторял имя монаха, как заклинание. Вновь и вновь. Гася им ужас быть сожженным заживо. Возвращая контроль над сознанием – вопреки разъедающей боли.

– Я знаю твое имя. – Прошептал я пламени, взывая к самой его сердцевине. – Я знаю твой знак. Я знаю, чего ты жаждешь.

Дух огня проявился почти-видимо и прижался гибким горячим телом. Я проглотил вопль.

“Я накормлю тебя, – Пообещал я духу. – Дам многое. Освободи”. – Представил, как расплавляются веревки, удерживающие руки.

Лицо Огня изменилось, став удивленно-женским. Она склонилась к моим запястьям, целуя и кусая их. Выпрямилась, недовольно хмуря рыжие брови. Веревки были негорючего материала.

“Отойди на шаг. Мне нечем дышать”.

Недовольная, дух отступила. Жжение не исчезло – жар остался в моих поврежденных тканях.

– Отдаю тебе Яншааера. – Шепнул я Огню.

Рыжая изменчивая женщина озадаченно моргнула.

Мысли путаются. Конечно, Яншааер – так назвался дух. Как звали Историка, чье тело он занял? Демон прятал имя даже сейчас, когда сущность бедняги погибла.

– Я тебе отдаю его. – Указал я взглядом на демона. – Возьми эту плоть. Съешь это тело.

Дух грациозным танцевальным движением метнулась к Яншааеру. Закружилась, обволакивая его, целуя его – и отпрянула. Ни кожа, ни одежды Историка не горели. Демон смахнул элемента, как насекомое.

– Убей колдуна. – Велел он тому, кого я не видел.

Нечто белое, плотное и человекоподобное метнулось от Давида за мое плечо. Давид каким-то образом освободился от веревок и вскочил следом, опаздывая за собственным призраком. Я повернул голову, но зрения не хватало, чтобы увидеть, что происходит. Удары, падения, звук борьбы.

Я звал Тень – всё это время звал, чистая привычка – и она не отвечала. Тогда я стал тянуть… иначе. Иначе, другое.

Последний резерв силы хлынул в меня, унимая обжигающую боль в коже, рокочущие барабаны в висках, жар в горле… Чистая свежая сила, как будто кислород, и сладость, и вода.

Они заполнили меня, вдохновили меня. Излечили меня. Свежесть, и радость, и свет. Заемная чистая сила. Я должен был взять раньше. Почему я медлил?

– Не трогай моих детей! – Эракан возник таким, как я его видел в первый раз: бодрый старик в деловом костюме с алым поясом мага крови. Выплюнул: – Я вызываю...!

– Сейчас не особенно.… Не к месту. Не могли бы вы…

Старый маг огляделся. Скривил гадливо губы. Не знаю, что он видел со своей стороны.

Кровавый двинул меня кулаком в живот. Прозрачная, зеленоватая рука, прошла внутрь моего тела – и выдернула связь. Поток кислорода-воды-сладости разорвался. И пока я глотал горячий воздух, унимая шок разрыва, старик приблизил лицо к моему лицу. Сердце зашлось острой болью – и стуком вразнобой само с собой.

– Не трогай. Моих. Детей. – Произнес он раздельно. Отступил – и начал стремительно таять.

– Стой! – Выдохнул я. – Подождите! Как… как призвать помощь города? …Манов?

За спиной бывшего мага Каррау, словно тончайший прозрачный набросок, просматривалась палата и он сам, лежащий на единственной узкой кровати. Маленький почти мертвый старик.

– Никак. – Отрезал Эндрюс. – Маны сами чувствуют, когда город в опасности.

– Но вы натравили их на меня!

Эракан улыбнулся мягко. Как будто был моим любимым дядюшкой, а я не знал, отчего когда дождь – гремит гром.

– Я попросил. – Ответил он. Понижая голос: – Нужно очень любить город.

Эракан обвел медленным взглядом комнату. Демона, дующего на камень – пока ничто иное его не интересовало. Привязанных вампиров, кричащую Принца.

– Ты не сможешь. – Подытожил маг. И исчез.

Эракан уничтожил мою связь с Заной и Мером, каким-то образом почувствовав, что я их использую. Он убил бы нас троих, будь связь чуть старше. Но я успел сделать два глотка чистой заемной силы настоящих, пусть и молодых магов. Ничего лучше в жизни не пробовал. Не испытывал. Она уменьшила боль, она освежила мышцы.

Я смог развернуться к Давиду, который возился на полу, сражаясь с незнакомцем. Давид был сверху, но противник не отпускал нож, пытаясь пырнуть им парня – чтобы потом зарезать меня.

– Позови манов! – Крикнул я Давиду.

Тот отвлекся. Лезвие скользнуло по его скуле, брызнула кровь. Зарычав, Давид врезал противнику кулаком в переносицу. Не настоящей рукой – а третьей – светлой и призрачной, появившейся в воздухе, ударившей, и тут же пропавшей.

– Позови манов! Позови своего короля!

Взгляд у Давида был дикий и белый. Он сам был бел, всё время двигаясь вразнобой: его призрачные руки опережали настоящие, или, наоборот, запаздывали. Критичная рассинхронизация.

– Я не…

– Да зови же!

Давид закричал. Одно слово – так громко, что не разобрать какое. Я швырнул в его голос всю оставшуюся силу, наполняя звоном, наполняя призывом – наполняя приказом.

Элемент огня прыгнула на баллон с газом – и тот взорвался синим облаком, пронзив осколками и жидким пламенем стоявших рядом.

Дух рассмеялась веселым девичьим смехом и побежала к следующему резервуару. Огонь растекся по полу, съедая газ, обнимая ноги людей и вампиров.

Вопль прикованных к дереву подхватили другие глотки. Глотки, вопящие нечленораздельно – откуда-то позади и всё ближе.

Кажется, с силой я перебрал.

Давид едва успел развязывать меня – и отшатнулся, закрывая лицо рукой, когда огненный элемент вернулась. Она украла образ Принца. Задела краем платья парня, с которым Давид дрался, и тот вспыхнул спичкой.

Элемент коснулась скользяще опаляющим поцелуем моих губ. Рассмеялась, блестя чернотой в глазах – и закружилась, поджигая всё вокруг. Отказываясь слышать, как я кричу, чтобы шла за Яншааером.

Демон, прижав к себе двумя руками камень, побежал прочь.

***

Крестовина, к которой была привязана затихшая Принц, лопнула, и глава вампиров города упала на пол. Медленно поднялась, срывая с себя горящие дерево, пылающую ткань платья и мешка, закрывавшего её голову.

Вампир схватила первого попавшегося человека – бессознательного – и впилась черными от сажи клыками ему в горло. Два глотка – отшвырнула от себя. И двинулась ко мне.

От лица ее остался лишь череп с прилипшими клочками кожи. Тело было обожжено и наго. Давида, который встал передо мной, увеличивая мой долг и мою вину, она отшвырнула одним движением руки.

Я вытянул ладони вперед, пытаясь оттолкнуть её. Челюсти Принца клацнули и сомкнулись на моем предплечье. В следующий миг она отпустила и вцепилась в поднятое плечо. Сжимая так, что я слышал хруст костей. Как лопается горелая кожа ее рта – и как движется язык, нажимая на рану. Я отталкивало ее, но не хватало силы.

У той, что подошла к Принцу сзади, хватило.

Терция, с белоснежными гладкими волосами, в черном плаще, волочащемся за ней по пятам, схватила сестру за уши и рванула на себя. Падая, Принц разжала челюсти, но не кулаки. Я упал на нее.

Терция пнула Принца в локоть, а меня отшвырнула, как досадную помеху. Поставила ногу на грудь обгорелому вампиру.

– Да. – Выкрикнула она. – Как же сестра рада!

Давида подхватил меня сзади под руки и потащил в сторону. Зал заполняли немертвые – безумные от голода подданные Терции.

Пол горел.

Давид дернул вверх, помогая мне встать. Я зажал рукой рану на плече. Пошел было к коридору, в который он подталкивал – единственному пока свободному от вампиров. Остановился, почувствовав взгляд.

Кто-то знакомо и пристально смотрел в спину. Я медленно обернулся.

Вампиры пожирали тех, кто и так должен был стать жертвой, кто хотел быть жертвой – правда, чужой. Принц и Терция дрались как кошки. Одна – больше и сильнее, но палёная и раненная. Вторая поменьше – но целая.

Акрам, привязанный к перекладине, поднял голову и впился в меня темным взглядом Боаза.

Я оттолкнул руку Давида и приблизился к одержимому немертвому.

– Пошел вон отсюда,– Приказал я, нажав тыльной стороной ладони на лоб Акрама, оставляя кровавый отпечаток. – Пшшел, Боаз.

Вампир обмяк, вновь напоминая больше мертвого, чем живого. Мертвого вампира, то есть. Я взял у Давида кукри и перерезал веревки, державшие Акрама – и заклятье, наложенное поверх пут. Акрам рухнул.

Ругающийся шепотом, то и дело оглядывающийся, Давид, помог мне дотянуть его до ниши в коридоре.

– Убей его, – сказал я, возвращая Давиду нож, – если очнется невменяемым. Или… слишком сладкоязычным.

– Ты в своем уме?

– … и накорми, если будет в норме. Более-менее. Мне он нужен. … А тебе нужен я.

Давид, двинулся за мной следом, но остановился, когда я положил ладонь ему на плечо. Кожа парня горела жаром:

– С тобой что-то не так. Сам чувствуешь. Ты не в порядке. Найди меня. Завтра.

Если я останусь жив.

– А ты куда?

– Должен забрать камень.

Я развернулся и пошел прочь. Вновь – через зал с квадратами, стены которого светились – и из них стройными колоннами выступали маны. Защитники города убивали тех вампиров, кто пытался утолить голод за счет живых. Терция и Принц вопили, отрывая одна от другой клоки волос и кожи, катаясь по полу, ударяясь о предметы. Маны не обращали на них внимания. Я обогнул по дуге их короля и поднялся, как мог быстро, по лестнице, по которой убежал Яншааер.

Я шел по следу крови – даже мертвое тело Камень заставлял кровоточить. Путь Яншаера был отмечен алым, сажей и запахом гари.

Лестница вывела меня в светлый холл главного корпуса, с полом из голубого мрамора, ионическими колоннами и выбитой центральной дверью.

Вдоль стены холла тянулось зеркало, и из него следил Боаз. Тень шляпы полностью скрывала лицо демона. Он двинулся параллельно, играя роль отсутствующего отражения.

– Не ходи за Яншааером. – Скрипучий сухой голос. – Ты умрешь.

Я ускорил шаг.

– Ты умрешь без защиты. Позволь мне стать твоим щитом, позволь найти тебе настоящий дом.

Я побежал. Боаз в отражении тоже побежал. Как в дурном сне – выход тем дальше, чем быстрее мчишься к нему.

– Я спрячу тебя, и мы успеем покинуть город. – Обещал Боаз. – Еще есть время. Немного, но есть. Поворачивай к вокзалу, Керри, мы уедем…

Он не был больше моей частью. Слушать Боаза “снаружи” было… отрезвляюще. Всего лишь голос, всего лишь слова, лишенные приправы веры. Вера – простая эмоция.

И все же, даже будучи снаружи, он читал меня. Знал, что я задыхаюсь, что в желудке – словно ледяной сгусток, что сердце бьется быстро и жестко, мешая думать. Сильнее даже чем мысль: я всё еще могу повернуть. Не мой город, не моя битва, не моя ответственность.

– …Каррау не хочет тебя, – произнес Боаз, – это не твоя битва. Оставь его. Мы никому не обязаны, мы найдем другой. Солтис? Помнишь, его предлагал Эракан? Солтис, в котором нет ни магов, ни вампиров, ни демонов…

Я ударил кулаком в зеркало, и оно треснуло. Сеть трещин разбежалась, вспыхивая как молнии. Разорвала отражение холла и лицо демона – сначала надвое, затем на сотни кусков. Боаз прошипел ругательство – и исчез.

Кровавый отпечаток ладони историка темнел на дверной раме. Сама дверь, сорванная с петель и треснувшая, отлетела к ступенькам.

След крови вел наружу. В Каррау.

Глава 9.1 Беззащитный город

Я прочел проклятье Лара и Каррау лишился кожи. Кожи, что защищает живых изнутри. И теперь сокрытое, выдавленное, становилось внешним. Стремилось само обрести плоть, кожу и глаза.

Фонари светили тускло и желтовато. Мокрый снег превратился в острую крупу и она больно била в глаза. Я шел по следу, сам оставляя кровавые пятна. Холод остужал лицо и руки, холодил обожженные легкие. Но каждый вдох был болью и напоминал, что я – палёная курица. Волосы обгорели и воняли, кожа пылала жаром.

Поворот, угол кирпичного здания – я остановился, медленно дыша и держась за него двумя руками. Земля закружилась, перед глазами к мельтешению снега добавились мелкие белые точки, гул в ушах. Яншааер опережает и мне его не догнать. А настигнув, что я смогу?

Я стоял, держась за крошащуюся стену, и смотрел на городской сквер. Он казался лесом: помимо прямых деревьев к низкому небу тянулись их узкие, подвижные как водоросли, тени.

Прохожий, спеша против ветра, закрывал лицо лацканом тонкого пальто. Поэтому не заметил черноты, разлитой поперек тропы. Даже не замедлил шаг. Он поскользнулся и упал, и тени набросились на него, входя в поры, в нос, в глаза. Человек вскочил, распахнув рот в немом вопле, и бросился вперед – на дерево. На следующее дерево. Мечась среди них, как будто был в не проходимом лесу. Хватаясь за ветки, обрывая руки.

Он носился минуту, может, меньше. Я все же двинулся к мужчине, но он упал прежде, чем я преодолел половину пути. Падальщики закрыли его темной массой.

Я отвернулся и двинулся дальше, держась дорожки, образованной светом фонарей. Поднимая невольно плечи, каждый раз, когда слышал крики, превозмогающие вой ветра и пробивающиеся сквозь снег.

Успел отойти на двадцать метров от парка, прежде чем из ближайшего здания полетело стекло. Женщина выбила окно третьего этажа, обернулась – как будто смотрела на что-то за спиной, и выпрыгнула. Упав, ее тело беспорядочно двигало конечностями, как будто пыталось плыть . Я обошел это место, обошел брызги крови, которые чувствовал как жгучие головешки в стылом воздухе.

Мелкая тварь, похожая на кошку с кривыми лапами крокодила, рванула от трупа ко мне.

Я представил меч в руке. Меч для атаки, а не защиты – длинный алый клинок, начинающийся от запястья – являющийся моей рукой, измененной так, чтобы нести смерть. Оружие проявилось тускло, но устойчиво.

Я взмахнул мечом, целясь твари в голову – она извернулась в прыжке и, на той же скорости, рванула в сторону – искать жертву слабее. Или просто сбегая в тень, чтобы преследовать – пока я не упаду.

Клинок требовал внимания – головокружение усилилось.

Я дошел до ближайшей уличной скамьи и положил левую руку на спинку. Сначала легко, затем сильнее опираясь – удерживая вращающийся мир.

Ждал, что приступ слабости пройдет. Но он не проходил.

Еще двое покончили с собой, пока я стоял. Став пищей тому, что пришло через тень. Тень моя, украденная Ларом, перезрела и выплеснулась. Обволокла Каррау, освобождая всё неоформленное, голодное, вечно отнимающее.

Если я не верну камень, Яншааер сделает нечто гораздо, гораздо худшее с этим городом. ...С этим миром?

– Пожалуйста? – Женщина подошла ко мне с противоположной стороны улицы.

Она была молода. Лет двадцать, может быть, двадцать два. Волнистые рыжие волосы, на которых не таял снег, широко расставленные черные глаза. Узкий рот, который она всё время облизывала. На плечи наброшен домашний мягкий халат. Она шла – а ноги, обутые в шлепанцы на высоких каблуках, подворачивались то в одну, то в другую сторону.

– Пожалуйста, – говорила женщина, обхватив себя накрест руками. Она смотрела куда-то мне за спину. – Я больше не буду. Пожалуйста, прости. Я же не специально. Это так… я слаба, да. Да, это потому что я слабая.

Она виновато и нежно улыбнулась.

Упала в грязь на колени, прижимая руки к щекам:

– Ну не надо, не говори так,… пожалуйста, пожалуйста?

Плотный серо-грязный кокон окружал её, прилипнув к халату, к волосам, к коже. Мерцал, проявляясь иногда распахивающимися, впивающимися в плоть ртами.

Я подошел ближе. Не удержавшись, сел в грязь перед женщиной. Как будто видя меня, она вцепилась в мою руку. Ту, которой я держал клинок. Паразиты отхлынули от лезвия, сместившись ей на спину и лицо, залепив глаза. Пальцы женщины были холодными и отчаянно-крепкими.

– Пожалуйста, прости? – Шептала она. – Я знаю, знаю, это всё правда, я так виновата…

Паразиты проели её почти до ядра. Сквозь кожу просвечивал разрушенный каркас: сияние скелета и каждая кость истончена, уже разгрызена.

Я погладил незнакомку по волосам, пробиваясь пальцами сквозь серую жижу.

– Помоги. – Сказала она вдруг внятно. Как будто видя меня, а не того, у кого вымаливала прощение.

Я знал, что должен сделать. От этого внутри было холодно.

– Так сильно болит. – Пожаловалась, кривя губы, женщина. – Мне надо в больницу…

– Нет. – Успокоил я. – Скоро станет легче.

Я прижал её голову к плечу, и вдвинул меч, сотканный из моей эфирной руки, в грудь женщины – пока физическая ладонь не прижалась к области сердца. Слушал кожей её пульс – до затихания.

Женщина распахнула рот, хватая холодный воздух.

Твари ринулись врассыпную, испуганные близостью смерти. Смерть – коллапс, выбрасывающий колоссальное количество энергии. Мне тоже хорошо бы отодвинуться, не трогать ее в последний миг. Но еще есть несколько минут. Смерть не мгновенна.

Я касался женщины двумя руками и касался взглядом её взгляда. Пробивая три широких отверстия в тонком теле – в дополнение к бесчисленным укусам хищников. Позволяя её сущности хлынуть в меня. Не делая усилия – просто разрешая вливаться. Ибо я – почти пуст. Закон минимального потенциального работает даже для метафизических вещей.

Ее сила, ее жизнь, ее существование, заполнили меня молочно-теплым сиянием, изгоняя головокружение и подкрадывающийся обморок. Успокаивая жжение в коже, от которого хотелось кричать – я бы кричал, если бы знал, что поможет. Унимая боль в разорванном плече и прокушенной руке.

Возрождая меня. Делая сильным и пьяным.

Глаза рыжей закатились – словно некто перерезал невидимые нити, удерживавшие их. Будто она кукла. Кукла начала заваливаться назад.

Еще глоток жизни. Еще один глоток. Еще немного.

Освобождаясь, её ядро сияло ядерным радиоактивным светом. Стряхивало оболочку за оболочку. Я выпивал их, поглощал без разбора долги, связи, силу, страхи, беспомощность, глупость и привязанности. Всё, что могло удержать ядро у затухающего тела.

Еще глоток. Всего один. Это же сила, сила, силы не может быть много.

Я положил незнакомку на землю и разорвал контакт. В последний момент успел – сияние хлынуло наружу, прожигая зрачки, оставаясь отсветом в памяти и в зрении.

Мелкие хищники разбежались.

Крупные скоро будут здесь в количестве, которое не измерить.

Я поднялся и пошел по следу Яншааера. Не оглядываясь. Прогоняя воспоминание о рыжей. Пробиваясь сквозь снег и эйфорию. Чувствуя себя сильным, живым, всемогущим. Запоминая это ощущение, вливая его в бутылку памяти и крепко закупоривая.

Пока я переходил площадь (еще один самоубийца спрыгнул с крыши), оно улеглось. Украденная сила срасталась с моей собственной, подпитывала ее. Помогала латать поврежденное тело.

Голова больше не кружилась.

***

На перекрестье четырех дорог все светофоры горели тревожным красным. Здесь я догнал Яншааера. Потому что его остановил Лар.

За спиной Начальника Крепости, как хребет ихтиозавра, колыхалась Тень. Она возвышалась над Ларом на три роста, а затем превращалась в яму, из которой артериальными толчками хлестала чернота. Ближайшей целью был Лар – и тысячи ртов сзади вцепились в его голову, его плечи, руки и ноги.

Мешая ему сражаться.

Даже в таком состоянии Лар дрался.

Длинный изогнутый меч в его руке встречался с предплечьями Яншааера-Историка, отскакивая от них, как от железа. Проворачиваясь. Метя то в единственный глаз на теле твари, то в шею.

Историк изгибался нечеловечески, избегая касания меча к уязвимым частям тела, сам атакуя Лара. Параллельно обоим его предплечьям мерцали электрически-синие линии – именно они встречали меч Лара, словно лезвие на лезвие.

Лар, которого жрали хищники, на лице которого светились белым бескровные раны, орал – и наступал. Наступал, тесня Яншааера к стене.

Здесь было холоднее, чем в центре города – снег сформировал белые пологие сугробы. Снег светился, Лар и его меч светились, фонарь над книжным магазином раскачивался. Зрелище, единственным свидетелем, которого был я. Победа, единственным свидетелем которой буду я.

Лар сейчас победит.

Яншааер в теле Историка пятился, и его мертвое лицо исказилось пониманием конца. Свирепость Лара оставалась равнодушной.

Лезвие Начальника Крепости метнулось к шее Яншааера, прижатого к стене книжного. Демон открыл рот – выкрикивая слово. Лар споткнулся. Тень набросилась на него, проедая изнутри. Порезы светились то слабее, то ярче – когда под ними проходило нечто, впивающееся во внутренности. Яншааер улыбался.

Начальник крепости упал на колени.

– Забери это! – Заорал Лар, заметив меня в отражении витрины. – ЗАБЕРИ ЭТО!

Вернуть Тень, которая освободилась.

Будь на его месте я – она бы давно уволокла меня в черноту, и там разорвала на трепещущие кровоточащие, продолжающие содрогаться от боли, куски. Но то, что держало Лара по эту сторону бытия, оказалось сильнее вековой Тени. Поэтому она жрала его здесь, не утягивая добычу домой.

– Ты жив. – Вряд ли он слышал. Я уже шел к нему – и к Яншааеру. – Я не могу.

Во рту стало кисло от разочарования, приправленного страхом. Не быть мне единственным зрителем. А Лару не победить.

На груди Яншааера пульсировал грязно-красным светом украденный, незавершенный Камень.

Демон попятился на одну из улиц перекрестка, таращась единственным белым глазом на провал, раскрытый за Начальником Крепости. Дыру, в который он не желал возвращаться.

Тень дергалась и тянулась ко мне.

Лар, вместо того чтобы упасть и позволить тварям бездны разорвать себя, поднялся, опираясь на меч. Разочарование и боль перекосили его лицо. Он что, ждал, помощи? Даже если бы я мог, я бы не стал.

Начальник Крепости выдохнул – и бросился на Яншааера. Вновь. Опережая меня на два шага.

Я обогнул его, пытаясь зайти твари за спину. По сравнению с мечом умирающего Лара мой двигался медленно и неуклюже. Не имело значения. Хорошо даже, что демон отвлекается на Начальника. Тень растекалась, тянулась ко мне. Я позволял ей, глупо стоя на месте. Мои неважные атаки Яншааер не отклонял и не блокировал – он смещался, так, чтобы я перекрывал траекторию ударов Лара.

Я поддавался этому, подступал близко – чтобы Тень рефлекторно выплеснулась в мою сторону. И делал шаг назад (лезвие-нить, светящееся в сантиметрах от предплечья разлагающейся руки, едва не отсекло мне голову). Тень вытягивалась. Преследовала. Облизывалась голодно.

Лар, не соображающий, что я делаю, рычал, чтоб я ушел. Я мешал.

Ни ему, ни мне, не победить Яншааера. Несмотря на съеденную чужую силу, я уже задыхался. В висках пульсировало, ноги дрожали от усталости, тело требовало отступить. Дать одну секунду отдыха. Всего одну. Пусть Лар убедится в своем бессилии. Поймет, что без меня не справится.

– Чтоб ты сгорел, Боаз. – Выдохнул я.

Мой удар был случаен – я метил в плечо Яншааера: перерубить кость, лишить его хотя бы одной руки. Но он поднырнул вниз, спасаясь от лезвия Лара – и наткнулся на кончик меча щекой. Холодное гадкое ощущение рассекаемой мертвой плоти, скрежет зубов по металлу.

В следующий миг лезвие Лара настигло его – пересекая горло. …И замерло.

Демон поймал меч Лара и дернул на себя. Меч и Лара. Схватил Начальника Крепости за горло. Встряхнул, как куклу. Выронив в снег оружие, Лар вцепился в руку Яншаера. Пинал его ногами в колени и бедра, но демон не замечал.

Как не заметил моего меча, задевшего лицо, и острия Лара, ткнувшегося в шею.

Я отступал – пятился, пока демон сосредоточился на другом.

Целью Яншааера с самого начала был Лар. Это не Лар его нашел, это демон, преследуя, гнал его по городу. Дрался с ним, чтобы ослабить. Подвести к этому мигу.

Мигу, когда то, что внутри Тени, разломает Начальника на части.

Чтобы Яншааеру легче жевалось.

Яншааер вцепился свободной рукой в голову Лара – в место, где сзади крепилась Тень. Стягивая её к себе. Стягивая её в себя. Сам делаясь… темнее.

Пожирая всех неоформившихся хищников: мелких и крупных. Заглатывая их – они исчезали в нем, бурлили вокруг его кожи, впитывались. Демон носил мертвое тело – но тело. И потому был сильнее любой твари, обитающей в тени, или только из нее вылупившейся.

Лар тоже понял.

Почувствовал. Всё это проходило через него и по нему – мутный поток, обтянул его руки, его грудь. Тень ползла по коже человека – и впитывалась в Яншааера.

Пальцы Начальника Крепости, почерневшие, как будто в латексных бугристых перчатках, отпустили руку демона и чуть сместились. К артерии на своей шее. Лар хотел убить себя, чтобы прекратить это.

Нашел меня взглядом. Пытался произнести что-то открытым ртом – без звука. Но я и так знал, что он хотел сказать.

Он не контролирует Тень. Единственный, кто мог бы – я. Меня тренировали, в конце концов. Чуть-чуть. Но даже для меня поздно – Тень перезрела и лопнула. Лар не знал. Он просто не понимал, что делает. Самоуверенный мертвый дурак.

Он хотел убить себя, чтобы отдать украденную Тень и спасти город.

Я попятился еще на шаг. Дыхание вырывалось из горла со свистом, как будто это меня душат. Я не мог отвести взгляд от попыток Лара порвать себе горло, пока чернота разрывала его изнутри, а демон пожирал снаружи. Всё это было из-за города. Всегда, из-за города. Старое проклятье Лара, изгоняющее “правителей” – в первую очередь нелюдей. Начальник Крепости, которая стала городом. Он пытался спасти дом ценой своей жизни – и не мог.

Стена ткнула в спину. Я очнулся. И побежал к Лару и демону. Убить Начальника города, вернуть себе Тень – ужасное решение. Но единственное возможное.

Я ударил мечом в ребра Лара – Яншааер блокировал, как я и ждал. Соприкасаться оружием, сотканным из моего тонкого тела, с лезвием, сделанным из его… чего-то аналогичного… было все равно, что умываться помоями.

Я нырнул под руку демона, двинув свободным локтем вверх – клацнули челюсти, я попал твари в подбородок. Выпустил меч и впился пальцами в лицо Лара, потянув его силу так же, как выпил бедную рыжую женщину.

Всё равно, что грызть асфальт.

Толчок сзади выбил дыхание. Я упал. Пальцы скользнули по шее Лара, по его груди, по ноге, содрав с него паразитов. Лар, упираясь одной стопой в бок Яншааера, вновь начал пинаться. Историк при жизни не отличался ни ростом, ни весом. Держать высокого Начальнику демону, при всей его силе, было неудобно.

Яншааер поднял Лара и перевернул вверх ногами. Голова мужчины стукнулась о землю с болезненным звуком. Начальник Крепости обмяк.

Яшнааер схватил правую ногу Лара одной рукой выше колена, другой – ниже, и оторвал. Так ломают соломенных человечков.

Демон швырнул конечность – в блестящей туфле и куске дорогой штанины, прочь. Схватился за другую ногу, выламывая в коленном суставе.

Вторая нога Лара упала на сугроб. Снег разошелся, открыв клочок проезжей части. Асфальт взбугрился и лопнул, обнажая старую каменную кладку. Камни кровоточили. Штанина с туфлей ушли вниз, под мостовую и под город, словно под воду.

В нос ударил горьковатый запах концентрированного озона. Меня вырвало.

Место над коленом зажатого в руках демона Лара начало мерцать. В воздухе проявлялась голая конечность.

Город защищал Лара. Город восстанавливал его.

На том месте дороги, где упала оторванная нога, осталась ямка. Каррау замещал части Начальника Крепости собой.

Потому что Лар и есть город. Самовоплощенный, обретший плоть.

Волосы на моей шее и затылке щекотно приподнялись.

Я читал о таком. Никогда не видел. Все сноски твердили одно: бежать прочь из места, где есть ходящий по земле правитель. Вот только, нигде не говорилось, что он может иметь форму человека. А в природе людей – ошибаться.

Демон, сообразив, что с этой стороны Лара меньше не сделать, перевернул его и сжал руками болтающуюся голову Начальника Крепости. Намереваясь раздавить череп.

Я вскочил и рванул к ним.

Кажется, я кричал, чтобы привлечь внимание Яншааера. Или, может быть, от страха. Мне не справиться с тем, что сильнее, чем весь Каррау. Что уже почти сожрало силу двенадцати поколений магов.

Нечто влажное, живое, грызущее, болезненное и родное рвануло ко мне. Обернуло словно мокрой простынью. Одновременно холодной и горячей. Обжигающе ледяной и леденяще раскаленной.

Тяжелое, подвижное, живое.

У болтающегося в руках Яншааера Лара больше не было Тени.

Демон отшвырнул его – и обернулся ко мне.

Глава 9.2 Яншаер

Все невыполненные долги, непреодоленные страхи, неидеальные действия, доставшиеся в наследство, вернулись ко мне. Впились в меня голодными поцелуями.

Тень была огромна. Усиленная проклятьем, она обернула город. Каждый демон, вышедший из нее, сформировавшийся из нее, был ее формой. Как мы все созданы из воздуха, которым дышим, земле, по которой ходим, звезд под которыми рождаемся. Я ощущал их всех так же ясно, как и давление цепи поколений и сил.

Каждую маленькую тварь, лезущую вверх через мою душу – по ступенькам несовершенных дел и сожалений. Жрать-жрать-жрать.

Я смотрел их глазами, неистовствовал их голодом.

Боаз, загнав Адриану в ванную, смеялся от счастья. Хохотал, запрокидывая узкую красивую голову – в отличие от многих других, в нем было нечто чарующее – не только уродливое. В этом его опасность. Лента за лентой он тянул ужас из девушки, и заворачивался в них, словно мумия. Адриана сжалась в углу, кусая костяшки пальцев и подвывая. Пока он показывал ей картинки самого ее большого страха: и мне вместе с Боазом было смешно, потому, что она боялась жестокости мужчин, страшилась, что некто низкорослый и всемогущий (так похожий на ректора университета), настигнет ее в переулке, подавит, обездвижит, и возьмет силой. Мы смеялись, потому что глупышка даже не представляет всех тех ужасов, которым мы можем ее научить.

Демон в виде высокой тощей женщины плотоядно улыбался, выкладывая мозаику из пауков на груди другой женщине – уснувшей обнаженной в постели. Спящая металась, пытаясь их сбросить. Сбросить усевшегося на нее верхом демона. Твари двигали жвалами, источая прозрачный яд. Вместо затылка у демона тоже был паук – разросшийся, шевелящий мелкими мягкими лапками. Демон завела длинную руку себе за голову и вынула его – усадив женщине на лицо. Так бережно, словно паук был самой хрупкой из драгоценностей.

Рыжая овчарка скалила зубы в беззвучном рыке – загнав в угол под потолком жабообразную тварь в три раза больше себя. Тень собаки была огромной и светлой. Белоснежной. Слепой стоял рядом, с абсолютным доверием положив ладонь на вздыбленную холку.

Волна черноты – голодной-голодной-голодной – колыхалась на границе круга, поставленного Верой. Старая ведьма нарисовала его кровью, выложила своими срезанными локонами. Внутри почти не было места. Она сидела, подобрав под себя ноги, в длинном блестящем зеленом халате, накрашенная – как на работе. Сосредоточенная. Прижимая к себе девочку со светлыми пушистыми волосами и закрыв ей глаза ладонью.

Сосредоточенная, Вера повторяла мерным речитативом единственную фразу: “Вон из моего дома!”. Но она была всего лишь ведьмой. Ее сил хватило только на круг. А в нем нельзя сидеть вечно.

– Сделай же что-нибудь! – Впилась вдруг в меня Вера взглядом.

Я отпрянул.

Яншааер вонял.

Он разлагался и вонял. Сладким густым трупным духом. Демон пытался перебить его традиционными ароматами– мирра и ладан душно прижимали запах гниения к его коже. Плоть Историка распадалась, не выдерживая веса Яншааера. Его плотности, продавливающей саму реальность. Камень, вложенный в нее вместо сердца, тускло мерцал, погибая. Демон черпал его силу, его способность растворять и преобразовывать пространство – и этим разрежением внося всё больше себя на эту сторону. Мертвое тело его не удержит. Камень, созданный не до конца, его тоже не удержит.

Мир под ним лопнет, провалиться, и провал станет путем.

Грудь Яншааера, подобно хищному цветку, вывернулась наружу острыми ребрами. Внутренности выпали на снег. Пока мой разум блуждал, затопленный взглядами демонов, Яншааер втягивал меня в себя. Рука по локоть ушла в темную глубину пространства, где прежде было тело. Влажный холод поднимался от запястья к плечу.

На лице Историка застыло спокойное ожидание. На морде демона, возвышающейся расплывчатым зеленым пятном – ожидание голодное.

Я дернулся, пытаясь освободиться. Рука не поддавалась. Я вдохнул неосторожно – и едва не вырвал от вони.

Историк подтянул всего меня ближе к себе – к разодранной плоти, которая провалила само пространство.

Под наслоениями распадающегося мяса мерцающий алый камень пропал. Упал куда-то за ребра Историка. Я потянулся рукой за ним – сам пробиваясь пальцами в разлагающуюся плоть демона, пытаясь найти его ощупью. Я задержал дыхание, но от запаха не деться. Глаза слезились. Ребра болели – демон сдавил их.

Я шарил пальцами, выискивая камень. Если я его заберу…

Нечто твердое. Твердое, острое. Я уперся коленом в мягкий живот демона – и, схватив предмет, рванул руку. Закричал от усилия, вдохнул атомы зараженного тела.

Вещество выпустило запястье с чваканьем – как болото. Я был весь в чем-то… илистом. Черно-сером. Густом. Вещество, окисляясь, опадало пылью.

В моем кулаке – не камень, а пропитанный трупными выделениями комок скользкой, смешанной с соломой глины. Земля с кладбища.

Демон булькнул ртом Историка. Он смеялся. Они всегда глумятся.

– Ты никогда не найдешь. – Прошипел он. – Не снаружи.

Я разжал пальцы, но глина прилипла. Растекалась по коже, и разъедая защитный барьер, как вирус. Вещество ползло вверх: от запястья, на предплечье, на плечо.

Подчиняя тело.

Кулак сам собой сжался и разжался. Рука развернулась и выставила палец, целясь мне в глаз.

Вирус-демон – вошел в мои кости. Двигался по костям. Я не терял ощущение тела – оно просто мне больше не принадлежало.

Яншааер украл у меня контроль. Как когда-то украл Боаз.

Демон мягкими касаниями проник в разум. Ощупывая. Пересматривая. Присваивая.

– Что ты скажешь? – Учитель вел автомобиль мягко, почти неощутимо. Он был магом города, и ни один светофор не тормозил его, ни одна машина не пыталась обогнать.

Я сидел рядом с водителем. Как взрослый. Мне не позволяли прежде. Здорово так ехать – можно представить, что ты в кабине космического корабля, или в фонаре истребителя.

– Сосуд подходящий. - Растягивая мой рот, ответил Боаз. Я мчался между Марсом и Юпитером, преодолевая пояс астероидов.

Отражение в боковом зеркале: мне тринадцать. Я жуткий.

– Ты всегда предназначался нам. – Шептал Яншааер. – Ты всего лишь сосуд.

Ощущение, как будто покровительство погладили по волосам – с теплом, с обещанием:

– Хороший сосуд. Одаренный мальчик.

Демоны лгут.

Я оттолкнул видение-воспоминание, швырнул на Яншааера – а тот бросил мне его назад, как липкий мяч:

– Что ты скажешь? – Скосил взгляд Аннаут Испанский.

– Сосуд подходящий.

– Тебе время возвращаться.

– Я еще не наигрался.

Ложь! Ложь, придумка! Я подобного не помню.

– Такие простые. – Сказал Яншааер. – Примитивные механизмики. Нажми вот здесь – и воспроизводят ушедшее по ленте времени…

(– Ты хороший сосуд. Одаренный мальчик)

– Нажми вот тут – и они целый пир!

Я вновь в туалете, прижимаю Сванну к кафелю, пахнущему хлором и чужими шагами. Из щели под закрытой дверью языком вытянулась тень.

Тень того, кто ждал, пока я насилую её. Кто не остановил меня.

Я замер и Сванна задергалась сильнее. Я закрыл одной рукой ей рот, а другой, выронив нож, потянулся к тени.

Коснулся тени.

Я знаю её.

Знаю её, это моя Тень.

Темнота обернула пальцы. Погладила их. Облизала преданным щенком.

– Ме-ха-ни-змы. – Яншааер швырнул меня в настоящее. Где я не мог дышать от его хватки. От его запаха. Где он пожирал меня – снаружи и изнутри.

Демон сжимал меня, втискивая в свои развороченные ребра, в раскрытую плоть. Нечто примитивное во мне заходилось воплем от омерзения и от ужаса. Мы не зря избегаем прикосновений к мертвецам и к спящим. То, что легко входит в них – без труда проникнет и в неосторожного.

Яншааер уже заразил меня собой. Уже подчинил тело – и сейчас жрал.

Я скосил взгляд, выискивая Лара. Тот лежал на снегу неподвижный. Изломанный.

Лара демон не пытался проглотить. Он хотел забрать Тень, и у него получалось. Начальник Крепости мертв и несъедобен.

В отличие от меня.

– Всё в тебе подчинено этому. – Голос Яншааера звучал сочувственно, одевшись в интонации моей мамы – я почти забыл их. И вот, тварь, лжет её голосом, её теплом.

– … да, я вижу… – Трогая мою память, отчего в основании мозга стало мерзко-щекотно. -… приехал в Каррау, подчиняясь заклятью. Доставляя мою силу. Какой хороший, послушный мальчик. Будешь послушным сейчас?

Это учитель стоял под дверью туалета. Ждал, пока Боаз подталкивал меня к преступлению, которое проклянет всю мою жизнь. Мою душу навсегда. Наблюдал. Отдал меня Боазу. Я талантлив. Талантлив, потому, что у меня внутри дыра от ужаса того, что я натворил.

От того что я подчинился демону.

Если бы не случай, я бы продолжал работать на учителя. Конечно, мне не нравилось, но я был благодарен. Навечно обязан за спасение.

– Ты сосуд для демона. – Промурлыкал Яншааер.– Пустой сосуд.

Всё стало черным. Нечто твердое двигалось по моей коже, царапало ее.

– Ложь. – Губами удалось шевельнуть едва-едва.

– Ты знаешь, что нет. Потому, так стремишься спасти другой сосуд. Для другого демона.

Он об Акраме. Слова Яншааера были размытыми образами – не голосом. Я чувствовал, что он об Акраме.

– Мой! – Провозгласил Яншааер. В его голосе-ощущении было столько ненависти.… Как можно так ненавидеть то, что так непереносимо желаешь? – Наконец-то мой!

***

Боаз оставлял сознание, чтобы питаться мыслями, фантазиями, ужасом и страстью. Яншааер был другой. Он гасил меня свеча за свечой. Как будто я – зал с тысячью канделябрами, а он – густой, ворвавшийся пустынный ветер.

Где-то здесь, рядом, Камень. Я горел с ним в одном огне, и нас связывает это. Он должен быть рядом, чтобы питать демона. Удерживать здесь, а не проваливаться сквозь реальность.

Я позвал его.

Представил, что стою в этом зале – зале Тысячи свечей. С его высоким сводом и холодным полом. (Мозаика пахнет дезинфекцией, как в школе). Спроецировал себя туда. Искал, всматриваясь.

Позвал Камень громче. Требуя ответ. Предчувствуя ответ.

Звук-ощущение-плач. Справа и далеко. Я побежал туда. Поток черного ветра толкал в спину, преследовал. Я обогнал его.

Камень – крохотное существо, размером с детский кулак, свернулось на полу. Оно имело форму зародыша. Оно и было зародышем. Маленький образ, вырезанный из алого как кровь материала. Он плакал от боли. Демон пожирал и его тоже.

Я положил камень на ладонь – и источаемый им растворитель начал проедать кожу, оставляя черные пятна. Стремясь достичь кости – потому, что кости это материал звезд. Достичь костей, растворить кости, упасть на землю – исчезнуть.

Демон вплавил меня в тело Историка и, как краб, переползал из мертвой раковины в еще живую. Он контролировал мои руки и ноги, медленно выдавливая сознание. Оттого, что я сжимал Камень, ничего не менялось – рука все еще была погружена в демона.

Тень клубилась, стекая ближе и ближе, к яме мира, которую создал Яншааер.

Ее демон еще не контролировал.

Словно плащ я набросил на себя край тьмы, от которой всегда отступал. Укутываясь волной раздирающего сосущего аморфного голода, и прилив его поднялся, послушный и жадный. Рухнул сверху – на меня.

И на Яншааера.

Демон зарычал. Моим горлом и горлом Историка.

Тень бурлила. Кусала. Хватала. Высасывала.

Разрывая миллиарды тонких связей – и меня с ними – Яншааер пытался освободиться. Рвался наружу, прочь из моих костей и памяти.

В моей памяти слишком много долга, а долг – последствия – склеивает эту Вселенный.

Сейчас это я держал демона. Вновь и вновь вспоминая взгляд Сванны. Голубой. Голубой взгляд. Сверкающий слезами и ужасом. Ее тело, мягкое и сопротивляющееся.

Тень разрывала, и это было больнее, чем я ждал. Я знал, знал, что так однажды случится – я встану на нее, и она закончит всё, чем я есть, все, чем я был. Разметает на крохотные части. Сотрет.

Яншааер ревел в моей голове. Я наматывал Тень вокруг нас как кокон. Слой за слоем, нить за нитью. Демон отбивался – отбивался от меня. Отшвырнул контроль над телом – ноги провалились в сосущую пустоту.

Плач в моей ладони.

Тень рвала и Камень тоже. Ему тоже было больно.

Первое насилие всегда свершается над новорожденными.

Я всё еще чувствовал Яншааера – его волю, его рев, но как-то… далеко. Демон, конечно, не будет уничтожен. Он растворится в до-создание, чтобы однажды вернуться.

Нечто нетерпеливое схватило меня за ноги, и дернуло вниз – тьма сомкнулась над головой.

Преодолевая сопротивление, я поднял руку – туда, где должна была остаться проталина. Твердый край мостовой расцарапал предплечье, но я пробился. Раскрыл ладонь и выронил на землю плачущий Камень.

Острая разрывающая боль в животе. В ногах. Тысячи ртов ожесточенно жевали их. Уничтожая сначала образ моего тела, а затем и плоть.

Еще один рывок вниз – твари сражались за остатки силы, что я принес им.

Рывок вверх.

За поднятую руку, едва не вывернув суставы.

Я извивался, сопротивляясь. Меня тянули в разные стороны. Хищники тьмы отрывали от меня куски. Обгладывали. Освобождали.

И нечто другое тянуло вверх, выкручивая и обдирая руку.

Расцарапывая всё тело – асфальтом, краями дыры. Вытягивая, как бестолковую рыбину. Подняв достаточно высоко, схватило за волосы, едва не сорвав скальп.

Я отбивался. Звонкий удар в ухо – и Начальник Крепости выдернул меня, а затем отволок в сторону от смыкающейся бреши.

На руках Лара из Ларов выступали белые бескровные следы укусов, а от кожи поднимался пар. Тяжело дыша, он упал в снег рядом.

Я потянулся, и подобрал с земли красный как кровь, плачущий Камень. Хотел спрятать в карман – но руки дрожали. Я зажал его в кулаке.

Останки Историка двигались. Беспорядочно подергивались конечности. Стучала по мостовой голова. Зеленовато-прозрачное все еще было заключено в нем, все еще пыталось взять тело под контроль. Демон, рассеченный пропастью надвое, остается демоном. Как гидра.

Как очень маленькая гидра.

Я не смог встать, потому, отшвырнув руку попытавшегося остановить Лара, подполз к телу Историка.

– Пошел прочь. – Я вытянул пальцы над рассеченным лбом того, кто однажды мог бы стать прилежным учеником, отличным магом, счастливым человеком. – Пошел прочь из моего города.

Воля рассекла демона и вымела из мертвого тела. Упругое сопротивление сменилось затягивающей податливостью – Яншааер рассеялся.

Лар из Ларов закричал, падая на мостовую. И тоже исчез.

Эпилог

В зале пахло гарью и кровью.

Или это от меня пахло гарью и кровью?

Я оделся так, как нравилось Принцу: в черное кимоно и бежевые шаровары. Вместо оби – портупея, вместо пальто – одолженная у Давида кожанка. Набросил её на плечи не застегивая.

Золотой и белый зал, с лепниной в стиле барокко, с портретами Принцев, тянущимися сплошным полотном по стене – вплоть до трона Принца действующего.

Или правильнее говорить – Принцев?

Принц заняла свое место – прямая и безмолвная, сегодня в платье цвета топленого молока, с белоснежными бантами по лифу, которые оттеняли бугристую желтизну кожи. Ее голова, плечи, руки сильно пострадали в огне. Вампиры исцеляются. Но на ней так и остались ожоговые шрамы. Обожженные глаза Принц затянула золотой лентой, положила руку на белую голову Терции, то перебирая ее пряди, то тянула.

Терция, подобрав ноги, восседала на подушке у ножек трона, в нежно-розовом облегающем платье, поверх которого вампир набросила куртку, похожую на мою. Она хранила неподвижность и невозмутимость. Даже когда Принц резко дергала ее за локоны.

Даже когда Принц кивнула, и блондин-гигант с копьем в руке, казнил двух немертвых Терции, уже принесших Принцу присягу. Шагнул вперед – и ткнул копьем с каменным лезвием на конце, тех, кто верил Терции, подчинялся Терции – и ушел с Терцией, когда между сестрами вспыхнул раскол.

Принесение присяги длилось два часа. Вампиров у Терции оказалось много больше, чем я полагал. Сама Терция ни в чем Принцу не клялась.

Ноги болели стоять. Вообще-то у меня всё болело. Хотелось свернуться прямо тут, на мраморном полу, и уснуть. Царапины все еще кровили. Волосы обгорели с одной стороны больше, чем с другой, и теперь лезли в лицо. Несмотря на то, что я пах, как отличная закуска, никто из вампиров – голодных вампиров – не смел подойти. Тень моя тянулась длинным черным шлейфом. От нее они отступали, не от меня.

Вперед вышел Акрам.

Красный камзол шел ему. Здоровенный парень, смертоносный. И потерянный. Он, в отличие от предыдущего вампира, распластавшегося на полу, и долго ожидавшего решения Принца, лишь приложил руку к груди, и коротко поклонился. Традиционные слова: “служить и защищать ценой всего” Акрам произнес сухо. Как будто выталкивал из горла. Стоял, ожидая ответ Принца, и ни единого взгляда не бросил на блондина с копьем. Тот перехватил оружие удобнее – если получит сигнал. Рядом с палачом то и дело мелькала Куратор. У женщины на пол-лица сиреневел фингал, но в остальном она, похоже, была в порядке.

Принц молчала. Акрам ждал. Двор застыл мертвым лесом. Те, кто еще не принес клятвы, звенели голодными тревожными безднами.

Едва слышимый звук: Винсент, застывший на границе Тени, переступил с ноги на ноги. Он был в голубом костюме и красноватых ожогах: половина лица и рука. Немертвый закусил нижнюю губу, пустив себе кровь клыком и быстро слизывая.

Принц хранила неподвижность.

Терция хранила неподвижность.

– Вас выжили с места за троном? – Спросил я Винсента.

– Надолго ли? – Немертвый не отрывал взгляд от Акрама. Которого создал. Которого убил. Боаз сказал, что это я сломал Акрама, напомнив об отце, к которому он хотел вернуться.

– Кем он был?

– Что? – Шепотом. Быстро глянув на меня – и вновь впившись взглядом в своего птенца.

– Кем он был до того, как вы…

– Создал его…?

– Уничтожили того, кем он был.

Винсент дернул плечами. Как будто не знал. Как будто немертвые не отбирают каждого претендента в боях и в постели.

Принц тянула время. Хотелось рассмеяться. Хотелось швырнуть в нее чем-нибудь, чтобы разрушить затягивающуюся удавку паузу. Дешевые приемы. Вдвойне, учитывая, что это вопрос жизни. Или нежизни.

– Дураком. – Ответил Винсент.

– Он был магом. – Я не спрашивал, я знал.

Нечто изменилось в воздухе. Принц сейчас ответит. Я размотал, как нить, заклинание, которое перебьет древко в руке палача.

Принц вдохнула – для ответа.

– Да. – Шепнула она.

Винсент вздрогнул. Медленно расслабился. Блондин поставил древко копья на мраморный пол.

Акрам развернулся на каблуках и возвратился в толпу. К тем, кому посчастливилось быть принятыми назад. Прощенными.

Принц шевельнула пальцами у уха Терции. Та повернулась ко мне. Подняла треугольный подбородок.

– Ваш черед. – Подсказал Винсент. – Идите.

Что ж. Я ведь за этим здесь.

Я направился к месту перед троном, не отмеченным, но все там останавливались. На приличном расстоянии от женщин, оказывается.

Я боюсь публики. Боюсь выступать. Начинать урок – это перешагивать через себя. Чуть-чуть, но – каждый раз. Кажется, что они смотрят так внимательно, чтобы выждать нужный момент и набросится.

Здесь, перед вампирами, так и было.

Я постоял немного привыкая. Поправил куртку – и подошел ближе, остановившись в шаге от туфель Терции. На коленях младшей сестры лежала знакомая мне коробка. Книга – или то, что они назвали книгой – предназначенная мне в дар. Та, которой она дразнила в нашу первую встречу. Которую отобрали люди Принца. О которой мне безумно интересно – что же это? Может быть, документы? Или дневник одного из старых мэтров? Или подписка на “Нью Сайентист”.

– Нет. – Оторвал я взгляд от коробки.

– Поколения магов служили мне… – Прошептала Принц хрипло и неровно. Шею ее перечеркивали черные следы когтей. Глаза она потеряла в огне, или ей их Терция выцарапала? Как они договорились после этого? Как собираются делить власть?

– Больше нет. – Повторил я.

Объяснений с меня не требовали.

Я поклонился, не отводя взгляд от сестер, сделал три шага спиной вперед. Затем развернулся и пошел прочь. Тень, вопреки законам оптики, сжалась пружиной, развернулась в реку – и потянулась следом за мной, мазнув хвостом по трону.

Стукнув каблуками, Терция вскочила, избегая прикосновения тьмы на полу. Принц я Тенью задел, и поток ее голода усилился, словно отвернули кран.

Я прошел треть зала, когда шепот Принца меня настиг:

– Остановись.

Все звуки из помещения словно пропали. Вампиры окаменели. Не дыша. Не двигаясь. Боясь существовать.

Я остановился, но не обернулся. Сердце стучало все быстрее и быстрее, и быстрее.

Шаги. Шелест платья. Принц шествовала по Тени, возмущая её и дразня. Может быть, ждала, что я утрачу контроль над ней хоть немного. Покажу двору, что сам собой не владею. Но я отдал один из долгов, и Тень уменьшилась. Я взял ее под контроль. Или она меня взяла под контроль. Сложный вопрос.

Жесткие худые руки оплели меня сзади за талию, и крепко прижали к прохладной мягкой груди, к точеному, как у статуи, телу.

Я не ощущал от нее запаха. Только свои кровь и гарь.

Принц шумно втянула воздух, прижавшись носом к моему уху. Скользнула губами по шее вниз.

– Мы будем править Каррау. – Прошептала она. – Вдвоем…

– Почему не втроем? – Не сдержал я усмешки.

– Ты так хочешь? – Поцелуй в пульс. Сначала мягкий, затем царапающий, когда она прижалась к вене зубами.

Я развернулся, преодолевая сопротивление рук Принца. Взял ее за подбородок и поцеловал. Трогая губами обожженные бугристые губы, трогая языком быстрый жадный язык.

Ожидая… но не чувствуя ничего. Ни капли живого жара нет во мне. Как и в ней.

Принц улыбнулась, считая поцелуй согласием. Я отпустил ее лицо и шагнул прочь.

– Ты придешь ко мне. – Выплюнула она. – Приползешь на коленях.

Угрозы. Она ослаблена, и не станет нападать сейчас. Если мы сцепимся, даже если Принц победит, она не сможет противостоять Терции, которая, конечно, желает трон, а не подушку собачки.

– Я уже силен. Я стану сильнее. Можешь попытаться убить меня сейчас. Вдруг получится. Твой город останется без мага – и всё вернется.

Демоны вернутся.

– Если твои ученики…

– … у меня нет учеников. А будут – они бесполезны.

– Я созову магов всего мира сражаться с тобой!

– Призывай. Мы живем сражаясь.

Друг с другом. С осколками чужих надежд. С собственными грехами.

Я приехал сюда в поисках укрытия, отдыха от бесконечного смертельного соревнования. Надеясь, что обретя город, получу и защиту. Но всё происходит наоборот.

– Каррау мой дом. – Сказал я. – Я готов за него драться.

Принц не приказала меня убить. Но бесшумным эскортом за мной двинулись двое – вампир Лиз и ее создатель. Тени, держащиеся по обе стороны от моей.

Я вышел из резиденции Принца, застегнул куртку, и сделал вид, что не замечаю их. Что мне все равно.

От забора отлип Давид и двинулся параллельно со мной. Еще двое сопровождающих – вполне человеческих и хорошо вооруженных, из людей Лара, потянулись следом.

Давид выглядел нездоровым. Сильно нездоровым. Сквозь порезы на его лице в темноте просвечивала белизна, проступала по краям глаз, у ногтей, у корней волос.

Вместо отдыха в ближайшие сутки предстоит разбираться, что я с ним натворил:

– Я просил тебя возле дома подождать.

– Так к тебе деваха пришла. Я вроде как лишний, чувак.

– Какая деваха?

– Высокая такая. Ноги. Мини.

– Что ей нужно?

– А ты как думаешь?

– Прогнал бы.

Мы прошли два шага, прежде, чем Давид ответил:

– … если бы она меня видела.

Вера сдала мне квартиру – “только сейчас, и только до темной луны”. Взяла двойной аванс, трижды заставив согласиться, что я не буду приводить в дом женщин, мужчин, … и вообще никого; не буду магичить и не буду химичить; не буду разговаривать с ее внучкой и заходить на кухню.… В общем, все, что я мог, это спать там. Меня устраивало.

Адриана ждала на ступеньках дома, скрестив ноги и грея коленями ладони.

Она выглядела бледной и волосы распустила – они свисали нежными печальными прядями.

Дернулась перепугано, когда увидела меня. Затем медленно выдохнула и извинилась.

– Адриана, что вы тут делаете? – В половину третьего ночи. – Если к Вере, она не…

– Принесла ваши документы. Из университета. И почту. И… их нужно разобрать, там есть для подписи и уведомления. – Девушка поднялась со ступеньки, оказываясь даже выше меня. Она замерзла и дрожала.

Смерть Историка лишила меня одного из студентов – а значит, курс университет закроет. И работы у меня нет. Я об этом пока не думал.

– Конец моего профессорства? – Усмехнулся я, протянув руку за папкой с обещанными бумагами.

– Вообще-то нет. Вам нужен секретарь?– Выпалила Адриана. Смутилась. Твердо: – В смысле: вам нужен секретарь. Помощник. Просто необходим. Деловые бумаги, расписание, … почта.

Адриана отступила еще на одну ступеньку вверх.

– … так случилось, что мой работодатель пропал. А вам нужен секретарь.

Давид расхохотался, запрокидывая голову и сверкая светом, льющимся из горла.

Он прав. Адриана его не видела.