Красный император Зиновьев.

Глава 1

Красный император Зиновьев

Книга первая. Иной путь

Глава 1. Григорий, который не колеблется

1.1 Пролог в девяносто втором

Москва, декабрь 1992 года. Военкомат Черемушкинского района помещался в бывшем детском саду, и запах казённых чернил, перекиси водорода и солдатских портянок намертво въелся в стены вместе с рыжими разводами на потолке. Полковник в отставке Григорий Ильич Зиновьев сидел на шаткой табуретке перед столом майора с хитрой физиономией и ждал, когда ему оформят пенсионное удостоверение.

— Ну что, Григорий Ильич, — майор перебирал бумаги с видом фокусника, который никак не мог найти нужную карту. — Поздравляю, так сказать, с выходом на заслуженный отдых. Только вот здесь у вас запись … «Старший преподаватель кафедры оперативного искусства Военной академии Генерального штаба». А потом вдруг — «начальник оперативного отдела»? Вы что ж, с академии сразу на такую должность?

Зиновьев вздохнул. Ему было шестьдесят два, спина болела после вчерашнего приступа радикулита, и объяснять этому майору, что в восемьдесят восьмом, после провала дела генерала Дмитриева, пришлось срочно затыкать дыру в штабе, не хотелось.

— Обстоятельства, товарищ майор. Перестройка. Все менялось.

— Ох уж эта перестройка, — майор крякнул и поставил печать. — Ладно. Слушайте, а забавное у вас совпадение. Вы — Зиновьев. И Григорий. А ведь был такой партийный деятель. Тоже Зиновьев. Товарищ Ленин его недолюбливал, говорят.

Зиновьев невольно усмехнулся. За тридцать три года службы он наслышался таких шуток. Особенно в академии, когда на первом же занятии по истории КПСС курсанты начинали хихикать, а преподаватель, старый полковник из ЦК, говорил: «Товарищ Зиновьев, вы не волнуйтесь, мы вам документы не пришьем. Пока».

— Так точно, — ответил он майору. — Только того Зиновьева расстреляли в тридцать седьмом. Меня пока не собираются.

— Дай бог, дай бог, — майор протянул ему розовую книжицу-вкладыш. — Получайте. Идите, товарищ полковник, грейте косточки на печи.

Зиновьев взял пенсионное, сунул во внутренний карман старого кителя (ордена он надевать не стал — зачем теперь?), поднялся, хрустнув коленями, и направился к выходу.

В раздевалке его окликнул подполковник Кравченко, однокашник по двум выслугам, ныне работавший в том же военкомате инспектором.

— Гриша, постой! А я тебя поздравляю! Герой социалистического труда, так сказать. Слышал, тебя вчера в газете упомянули. «Вечерка» писала про ветеранов Генштаба.

— И что написали? — без особого интереса спросил Зиновьев, натягивая драповое пальто.

— Что вы, товарищ полковник Зиновьев, внесли большой вклад в разработку оперативных планов прикрытия западного направления. Ну и фамилия, как обычно, подчеркнута. Смотри, — Кравченко хихикнул, — не пришлось бы тебе теперь отчёт давать, почему ты тёзка врага народа.

— Какого врага? — Зиновьев остановился. — Какого еще врага? Зиновьев был реабилитирован при Хрущёве.

— Ах да, забыл. Ну всё равно смешно. Ладно, давай, полковник, счастливо. Да, ты осторожнее там, на дорогах. Вон как гоняют эти новые русские. Вчера одного генерала сбили прямо у метро.

— Отойди, каркаешь тут ... — буркнул Зиновьев, но без злобы. Он вышел на улицу.

Декабрьская Москва встретила его промозглым ветром и грязным снегом пополам с солью. У военкомата, на обочине, стояла разбитая «Нива», а напротив нагло сигналили иномарки. Зиновьев сутулясь побрёл к переходу. Надо было перейти на ту сторону, к остановке троллейбуса.

Он посмотрел налево, потом направо. Вроде чисто. Шагнул на «зебру».

И в этот момент услышал визг тормозов, а затем звук, похожий на удар лопатой по мокрому песку. Удар пришёлся в левый бок, чуть ниже рёбер. Мир закрутился, полковник увидел капот чёрной «Волги» с тонированными стёклами, лицо коммерсанта в кожаной куртке — испуганное, с золотым зубом. Потом асфальт, холод, и небо — серое, низкое, с быстро бегущими облаками.

«Дурак, — подумал Зиновьев. — Не посмотрел по сторонам. Вот тебе и начальник оперативного отдела. Глаза разуй…»

И всё погасло.

1.2. Пробуждение

Первое, что он почувствовал — запах. Не московского снега и выхлопных газов, а чего-то резкого, сладковатого, с примесью керосина и махорки. И голоса — взволнованные, надрывные, совсем не больничные.

— Григорий! Григорий Евсеевич! Очнитесь!

Кто-то тряс его за плечо. Зиновьев открыл глаза. Потолок — высокий, лепной, с трещинами, образующими замысловатые узоры. Люстра — не электрическая, а подвесная, с керосиновыми лампами. Стены — зелёные, облупленные, с портретом Карла Маркса в дешёвой рамке.

«Психиатрическая больница? — мелькнула мысль. — Нет, портрет Маркса в психушке не вешают, рано еще для такого».

— Воды, — прохрипел он, и голос его удивил — молодой, звонкий, с каким-то новым для него самого тембром.

Над ним склонился человек в тужурке с кожаным поясом, с острой бородкой клинышком. Глаза горячечные, воспалённые. Толстовка, галифе, сапоги. Он держал в руках фарфоровую кружку.

— Слава богу! А мы думали, кондратий хватил. Лев Борисович велел доктора позвать, но докторов сейчас, сами знаете...

— Где я? — спросил Зиновьев, принимая кружку. Руки его — молодые, с длинными тонкими пальцами, незнакомыми. Он оглядел себя: поношенный пиджак, мятая рубашка, накрахмаленный воротничок, брюки, подтяжки. В комнате — письменный стол, чернильный прибор, стопка листовок, револьвер системы «наган» на шнурке.

— Как где? В Петрограде, конечно. У себя на квартире. Вы что, ничего не помните? Вчера с Лениным спорили до двух ночи. А сегодня утром вас хватил удар. Евгений Алексеевич думал, что вы тронулись рассудком. Но вот же — очнулись, и говорите складно.

— Какой сейчас год? — спросил Зиновьев. Голос его, этот чужой, звонкий голос, дрожал.

Человек в тужурке отшатнулся.

— Григорий Евсеевич, ради Христа, не пугайте. Семнадцатый. Октябрь скоро. Что с вами?

Семнадцатый. Октябрь. Петроград.

Григорий Ильич Зиновьев, полковник в отставке, начальник оперативного отдела некогда могучей армии, преподаватель марксизма-ленинизма в Академии Генерального штаба впоследствии, выпускник восьмидесятых, ветеран холодной войны и свидетель развала СССР, медленно перевёл взгляд на помутневшее зеркало, висевшее на стене. Из зеркала на него смотрел молодой мужчина лет тридцати пяти, с крупным, мясистым лицом, небольшой лысиной и живыми, острыми глазами. Григорий Евсеевич Зиновьев. Тот самый. Расстрелянный в тридцать седьмом. Враг народа номер один (после Троцкого). А впрочем — соратник Ленина, председатель Исполкома Коминтерна, глава Петроградского Совета.

И он, полковник Зиновьев, почему-то очутился в его теле.

Значит, «Волга» коммерсанта всё-таки сделала своё дело.

— С кем я говорю? — спросил он у бородатого.

— Я — Пятаков. Георгий Леонидович. Вы что, и меня не помните?

Пятаков. Левый коммунист. Экономист, соратник Троцкого и Бухарина. Будущий председатель правления Госбанка, а потом расстрелянный в тридцать седьмом. Только сейчас Георгию Пятакову, вероятно, двадцать семь лет.

— Помню, — тихо сказал Зиновьев и поставил кружку на стол. — Помню, Георгий. Просто голова кружится. Расскажи мне главное. Троцкий где?

Пятаков нахмурился, опустил глаза.

— Лев Давидовича убили. Вы что, забыли? Это же было в апреле. Приехал из Америки, а на вокзале встречал народ. Анархист какой-то, пьяный, начал палить из револьвера в воздух. И одна пуля... в висок. Ленин чуть с ума не сошёл. И теперь никто не знает, кто возьмёт на себя военную работу. Вы сами говорили, что мы проиграем, если не будет железной руки.

Зиновьев закрыл глаза. Троцкого нет. Убит случайной пулей пьяного матроса. Историческая развилка свершилась. Значит, он попал в тот самый момент, когда Ленин отчаянно ищет человека, способного организовать вооружённое восстание и создать армию. И этот человек — Григорий Зиновьев, которого в реальной истории Ленин называл «колеблющимся» и «штрейкбрехером» за то, что тот выступил против восстания.

Но теперь Зиновьев — не колеблющийся интеллигент. В его черепе сидит полковник Генштаба, который строил планы прикрытия западных границ, разрабатывал операции с масштабом от дивизии до фронта, знает силу и слабость будущей Красной армии, помнит каждое поражение и каждую победу. И главное — знает, чем всё закончится, если Сталин придёт к власти.

— Георгий, — сказал он твёрдо. — Где сейчас Ленин?

— На конспиративной квартире. Вы же знаете, Временное правительство издало приказ о его аресте. Но он выезжает на заседания ЦК под чужим именем.

— Мне нужно к нему. Сегодня же. Сейчас.

Пятаков удивлённо поднял бровь.

— Вы же вчера спорили с ним, что восстание — гибель. Говорили, что большевики не готовы, что выступление приведёт к разгрому. А сегодня — к нему?

— Сегодня, — повторил Зиновьев, вставая. Ноги слушались, тело было молодым, полным сил. Он сделал несколько шагов, привыкая к лёгкости, к иной походке. — Вчера был дурак. Сегодня я всё понял.

— Кто же вас так переменил? — усмехнулся Пятаков, но в усмешке читалась тревога.

— Мозговая лихорадка, — отрезал Зиновьев. — Или солнечный удар. Не важно. Давай одеваться. И захвати с собой карту Петрограда и список членов ЦК с адресами.

Пятаков пожал плечами и вышел. Зиновьев остался один. Он подошёл к зеркалу, вглядываясь в лицо Зиновьева — родное и чужое одновременно.

«Ну здравствуй, Григорий Евсеевич, — мысленно сказал он покойному хозяину тела. — Ты был нерешительным, завистливым интриганом, как пишут историки. Но ты был и умным, и хватким. Председатель Коминтерна — это что-то значит. Теперь я сделаю тебя Красным императором. Не обижайся, что слава достанется не тебе, а полковнику из девяносто второго. Но, поверь, так будет лучше для всех нас».

Он посмотрел на свои руки. Длинные, нервные, с чистыми ногтями. Руки партийного функционера. Ему предстояло научиться брать ими маузер и подписывать приказы об арестах. Или о расстрелах. Легко ли это будет — он не знал. Но выбора не было.

1.3. Разговор с Ильичом

Конспиративная квартира Ленина помещалась на Выборгской стороне, в доме № 48 по Сердобольской улице, у старой большевички Маргариты Фофановой. Дом был каменный, невзрачный, с дворницкой и облезлым подъездом. Охраняли его двое рабочих-путиловцев с винтовками.

Зиновьева пропустили без лишних слов — здесь его знали. Пятаков остался на улице «прогуляться». Внутри квартиры пахло супом и нафталином. В маленькой комнате с зашторенными окнами сидел Ленин — лысый, с хитрой, внимательной улыбкой. Он курил папиросу «Сафо» и что-то быстро писал в тетради. Увидев Зиновьева, отложил перо.

— А, Григорий! — голос у Ленина был звонкий, даже резкий. — Я слышал, ты вчера слёг. А сегодня, говорят, просишься на встречу. Что, смерть Троцкого наконец отрезвила тебя, или ты решил меня продолжать убеждать, что восстание — авантюра?

Зиновьев сел на стул, стоявший у стола. Ноги почему-то дрожали. Он не боялся Ленина — он боялся сказать что-то не то, что может выдать его. Но в глубине души полковник, изучавший труды Ильича в академии, чувствовал странное волнение: вот он, живой, настоящий, ещё не мумия в мавзолее, а человек с нервным тиком и красными от бессонницы глазами.

— Владимир Ильич, — начал он, — я пришёл не спорить, а просить. Я был неправ. Я колебался, как тряпка. Я боялся, что нас раздавят, что мы не удержим власть. Но после смерти Льва Давыдовича я понял: если мы не возьмём власть сейчас, через месяц нас перестреляют как бешеных собак. Керенский не дремлет, юнкера уже учатся брать приступом наши типографии.

Ленин улыбнулся. Улыбка была хитрая, но в глазах — удивление.

— Странно слышать это от тебя, Григорий. Ты же ещё вчера доказывал, что выступление — самоубийство. Приводил цифры: у нас тридцать тысяч вооружённых рабочих против двухсот тысяч юнкеров и казаков. Говорил, что левые эсеры нас предадут, что крестьяне не поддержат. Я тебя слушал и думал: "Эх, Григорий, Григорий, не вождь ты, а бальзам на душу Керенского".

— Я изменился, Ильич, — твёрдо сказал Зиновьев, глядя прямо в колючие, изучающие глаза Ленина. — После того как узнал, как легко погиб Троцкий. Жизнь — она как пуля. Сегодня ты есть, завтра нет. И если мы промедлим, наша партия превратится в исторический курьёз, в кружок эмигрантов, о котором будут писать в учебниках как о неудачниках.

— Ты говоришь, как Троцкий. Жёстко, уверенно. А раньше ты говорил, как... не знаю, как Каменев. Взвешенно, но без огня. Что с тобой случилось? Ты головой ударился?

— Вроде того, — усмехнулся Зиновьев. — Может, та самая "мозговая лихорадка". Но факт: я готов. Давайте план восстания. Только не тот, вялый, что мы обсуждали на прошлой неделе, а настоящий. Военный. С захватом телеграфа, мостов, вокзалов, электростанции. С арестом Временного правительства до того, как они успеют вызвать войска с фронта.

Ленин встал, заходил по комнате. Небольшой, быстрый, с вечно взлохмаченной бородкой.

— Ты знаешь, что Свердлов и Сталин тоже за восстание? Они готовят своих людей. Но ни Свердлов, ни Сталин не имеют военного опыта. Только Троцкий мог организовать штаб. А теперь он мёртв. И если ты не шутишь, и если ты действительно готов взять на себя военную часть... — он остановился, уставившись на Зиновьева. — Скажи, почему я должен тебе верить? Вчера ты был против, сегодня за. Ничего не меняется так быстро, Григорий. Даже в революции.

— Потому что я видел сон, — выпалил Зиновьев, и это была импровизация, но он продолжил: — Мне приснилось, что мы не взяли власть в октябре. Что Керенский нас разогнал, что нас судят, расстреливают, а Ленин и Зиновьев бегут за границу, прячутся в Финляндии, потом в Швейцарии, и всю оставшуюся жизнь пишут жалкие статьи для газет и умирают в нищете. И тогда я проснулся в холодном поту. И понял: лучше умереть в бою, чем дожить до старости и понять, что ты — трус.

Ленин внимательно посмотрел на него. Долго. А потом вдруг рассмеялся — резко, отрывисто, как лает маленькая собака.

— Хороший сон! — сказал он. — Действительно поучительный. Ладно, Григорий. Я проверю тебя делом. Завтра утром соберём узкое совещание ЦК — Свердлов, Сталин, Каменев, Бухарин, ты и я. Там докажешь свою верность делу. А сейчас — ступай. Отдыхай. Скоро нам будет не до сна.

Зиновьев кивнул, поднялся. Уже у двери Ленин окликнул его:

— Григорий! А почему ты назвал Троцкого "Лев Давыдович"? Ты же всегда звал его бонапартик, чуть ли не предатель. А теперь — по отчеству?

— Мёртвых, Ильич, принято уважать, — ответил Зиновьев, не оборачиваясь. — Даже если они были не правы при жизни.

Он вышел на лестницу, прижимаясь спиной к холодной стене. Сердце колотилось.

«Полковник, — сказал он себе. — Ты только что прошёл первый допрос у самого опытного конспиратора века. Теперь держись».

1.4. Октябрьское совещание

10 октября 1917 года. Квартира на Выборгской стороне. Тесная комната, за столом — двадцать один человек.

Зиновьев сидел между Каменевым и Свердловым. Каменев, его старый друг, бросал на него недоумённые взгляды — ещё вчера они вместе готовили аргументы против восстания, а сегодня Григорий вёл себя так, будто он — главный сторонник вооружённого захвата.

Ленин открыл заседание.

— Товарищи! Политическое положение ясно как день. Кризис назрел. Временное правительство не может дать ни мира, ни земли, ни хлеба. Наши шансы взять власть — выше, чем когда-либо. Я предлагаю ставить вопрос о вооружённом восстании. Слово для доклада имеет товарищ Свердлов.

Свердлов, худощавый, с бритым черепом, говорил сухо, цифрами: настроение в армии, колебания гарнизона, лояльность матросов. Когда он закончил, слово попросил Каменев.

— Товарищи, я против. Я считаю, что восстание погубит партию. У нас нет сил, нет поддержки в стране, крестьянство колеблется, рабочие устали. Мы должны работать через Учредительное собрание, через легальные организации. Выступление сейчас — это авантюра.

Несколько голосов поддержали. Зиновьев увидел, как Ленин стиснул зубы.

— Товарищи, — сказал Зиновьев, вставая. Ему вспомнились лекции в академии, где он учил офицеров: "Главное в атаке — внезапность и решительность". Он взял этот тон — тон человека, который не сомневается. — Я хотел бы сказать два слова.

— Ты же вчера был против, — подал голос Бухарин, молодой, рыжебородый, с острым взглядом.

— Вчера — да, — кивнул Зиновьев. — А сегодня нет. Почему? Потому что я увидел: наша партия стоит на краю пропасти. Если мы не возьмём власть сейчас, нас раздавят. Керенский уже сейчас готовит удар. Ленин прав — медлить нельзя. Но мы должны действовать не как толпа, а как армия. Нужен Военно-революционный комитет, нужен чёткий план захвата ключевых точек Петрограда. Я могу взять на себя разработку этого плана.

— Ты? — удивился Сталин, сидевший в конце стола и попыхивавший трубкой. — Ты, Григорий, никогда военным делом не занимался. Ты адвокат, публицист, но не стратег.

— Учиться никогда не поздно, — спокойно ответил Зиновьев. — Кроме того, я читал труды Клаузевица и Мольтке, а также работы Энгельса о военном искусстве. И я знаю, что главное — это инициатива.

Ленин усмехнулся.

— Так ты предлагаешь, чтобы восстание возглавил Зиновьев? Прекрасно! Отлично! Григорий, ты — гений перевоплощения. Сегодня вечером ты мне докажешь, что ты не просто болтун. Составь план — и мы его обсудим.

Каменев открыл было рот, но Зиновьев положил руку ему на плечо, успокаивая.

— Лев Борисович, не спорь, — тихо сказал он другу. — Иногда надо идти ва-банк.

Совещание проголосовало за восстание большинством 10 против 2 (против были Каменев и Зиновьев — второй, хозяин тела? Но, чёрт возьми, полковник проголосовал за! Он поднял руку вместе со всеми). Каменев побледнел, но смолчал.

1.5. План полковника

Вечером того же дня Ленин, Свердлов, Антонов-Овсеенко и Зиновьев сидели над картой Петрограда, разложенной на столе. Карта была старая, ещё царского Генштаба, с пометками карандашом. Зиновьев водил пальцем по улицам и мостам, объясняя:

— Первое: захват телеграфа и телефонной станции. Отрезаем Временное правительство от связи. Второе: мосты. Особенно Дворцовый и Литейный — они связывают центр с Выборгской стороной, где наши главные силы. Третье: вокзалы. Без них Керенский не сможет перебросить войска с фронта. Четвёртое: электростанция — город погрузится в темноту, это деморализует юнкеров. И пятое: Зимний дворец. Штурмовать в лоб — глупо. Но если окружить и заблокировать, защитники сдадутся сами. У них нет продовольствия.

Свердлов слушал с раскрытым ртом.

— Григорий, откуда у тебя такие познания? Ты же вроде никогда в армии не служил?

— Теория, Яша, — отрезал Зиновьев. — Читал много.

Ленин же смотрел не на карту, а на лицо Зиновьева. В этом лице, в этих глазах было что-то жёсткое, незнакомое. Не тот Григорий, который приходил к нему два года назад в Цюрих, жаловался на нехватку средств и боялся провокаторов.

— Хорошо, — сказал Ленин. — План принимается. Но кто будет командовать на местах? Нам нужен военный штаб. Яков, ты подберёшь людей?

— Подберу. У нас есть военная организация, есть Подвойский, Антонов-Овсеенко, Крыленко. Но они не имеют опыта оперативного управления.

— Будут иметь, — сказал Зиновьев. — Я проведу с ними занятия. Завтра же.

Ленин усмехнулся.

— Зиновьев читает лекции о тактике? Это будет исторический анекдот.

— Пусть будет анекдот, — пожал плечами полковник. — Главное, чтобы восстание удалось.

1.6. Первый урок

Утром 12 октября в Смольном, в комнате № 36, собрались будущие командиры красногвардейских отрядов. Подвойский — рослый, с лицом крестьянина, Антонов-Овсеенко — острый, нервный, с моноклем, и Крыленко — бородатый, похожий на попа. Все трое недоверчиво поглядывали на Зиновьева.

— Товарищи, — начал Зиновьев, развесив на стене уже знакомую карту. — Вы знаете, что я не военный. Я политик. Но за эти дни я изучил опыт последних войн — мировую, балканские, русско-японскую. И я хочу вам предложить систему взаимодействия отрядов. Всего у нас будет три направления: северное — от Выборгской стороны, южное — от Нарвской заставы, и центральное — от Лиговки. Каждое направление делится на боевые группы по сто-двести человек. У каждой группы — своя задача: захватить мост, перекрыть улицу, занять здание. Связь — через посыльных и телефон (пока он работает). Командиры групп должны знать центр управления — Смольный. Координация — через меня или Подвойского.

— А почему через вас? — спросил Антонов-Овсеенко, покусывая монокль.

— Потому что я видел этот план, — твердо сказал Зиновьев. — И я отвечаю за него головой. Своей.

Он заставил их проиграть атаку на карте. Три часа. Сначала сопротивлялись, потом увлеклись. Подвойский, в прошлом прапорщик, даже сделал несколько дельных замечаний. Зиновьев их принял.

Когда занятие закончилось, Крыленко хлопнул его по плечу.

— Григорий Евсеевич, а вы не думали пойти в военную академию? У вас талант.

— Уже поздно, — усмехнулся Зиновьев. — Мне тридцать пять, я староват для академии.

Он вышел в коридор, прислонился к стене. Ладони дрожали. Он только что сыграл роль начальника оперативного отдела, только без карт Генштаба, без спутниковой связи, без современных средств управления. Его противник — Керенский — будет действовать вслепую, а он, полковник, видит всю картину боя.

«Как в учении, — подумал он. — Разница только в том, что здесь настоящие пули. И если я ошибусь, погибнут люди. Много людей».

Он пошёл к выходу, но у дверей его перехватил Каменев. Лицо друга было мрачным, испещрённым морщинами не по годам.

— Гриша, что с тобой происходит? — спросил Каменев вполголоса. — Ты, который вчера доказывал, что восстание — безумие, сегодня ведёшь себя как Троцкий. Как покойный Троцкий. Тебе не кажется это странным?

— Мне кажется странным только то, что ты не видишь очевидного, — жёстко ответил Зиновьев. — Лев Борисович, мир изменился. Мы больше не можем ждать. Либо мы берём власть, либо нас сотрут в порошок. Выбирай.

Каменев покачал головой.

— Ты стал другим. Я тебя не узнаю.

— Может быть, и к лучшему, — сказал Зиновьев и пошёл прочь, оставив друга в одиночестве.

1.7. Накануне

24 октября 1917 года. Смольный гудел как улей. По коридорам бегали вооружённые рабочие, матросы, солдаты. Ленин, сменивший несколько париков, пробирался тайно, но уже никто не скрывал, что Смольный — штаб восстания.

Зиновьев не спал третьи сутки. Он сидел в комнате № 36, перед картой Петрограда, на которой красными флажками были отмечены позиции красногвардейцев. Эта карта оживала, как в старые времена, когда он, начальник оперативного отдела, следил за передвижениями «вероятного противника» на учениях НАТО. Только сейчас противник был не условным, а самым что ни на есть реальным: юнкера, казаки, женские батальоны.

— Ну что, Григорий Евсеевич, — раздался голос Подвойского. — Приказ отдавать?

— Отдавай, — кивнул Зиновьев. — Но помни — никакой самодеятельности. Каждый отряд идёт строго по своему маршруту. Связь — каждые два часа.

В два часа ночи 25 октября отряды выступили. Зиновьев стоял у окна Смольного и смотрел, как в темноте, под мелким дождём, колонны рабочих уходят вперёд, к городу. Он знал, что через несколько часов телеграф замолчит, мосты разведутся , и Зимний окажется в кольце.

— Как в училище, — прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает странный ком. — Ночь, учения, карта... Только там всё было понарошку.

— Что вы сказали? — спросил Подвойский.

— Ничего. Идите. Я справлюсь.

1.8. Штурм

Взятие Зимнего дворца в реальной истории было почти бескровным — защитники разбежались, юнкера сдались, министры Временного правительства были арестованы в зале заседаний. В этой реальности, благодаря плану полковника Зиновьева, всё произошло ещё быстрее. Но и драматичнее — потому что Керенский, узнав о начале восстания, попытался вызвать войска с фронта, но телеграф уже был в руках большевиков.

Зиновьев лично не пошёл на штурм — он оставался в Смольном, координируя действия через посыльных и скудные телефонные линии. В два часа ночи 25 октября (по старому стилю) он услышал, как где-то в городе прогремел выстрел «Авроры». Сигнал к атаке.

Он не аплодировал, не кричал «ура», как Ленин, вбежавший в комнату и сразу потребовавший сводку. Он просто перегнулся над картой и начал передвигать флажки.

— Петропавловка наша. Мосты наши. Телеграф наш. Зимний окружён. Ждём результатов.

Ленин смотрел на него с изумлением.

— Ты спокоен, как удав, Григорий. Я видел твои руки — они не дрожат.

— Они дрожали вчера, — признался Зиновьев. — Сегодня уже нет. Потому что всё идёт по плану.

В два часа ночи 26 октября (уже нового стиля — но историки потом запутаются в датах) в Смольный пришло известие: Зимний взят, министры арестованы, Временное правительство перестало существовать.

Ленин бросился к Зиновьеву, обнял его, расцеловал.

— Григорий! Ты — гений! Ты сделал то, что не смог бы даже Троцкий!

— Не сравнивайте, Ильич, — тихо сказал Зиновьев. — Троцкий был великим оратором. А я просто исполнитель.

Он вышел на балкон Смольного, вдохнул холодный, пахнущий порохом воздух. Внизу, на площади, толпа рабочих и солдат праздновала победу. Кто-то стрелял в воздух, кто-то пел «Интернационал».

«Полковник, — подумал он. — Поздравляю. Ты только что выиграл одну из самых важных операций твоей жизни. Но это только начало. Тебе предстоит создать армию, разгромить белых, удержать власть и — самое трудное — не дать Сталину стать диктатором. И ещё: надо выжить самому, а это будет нелегко».

Он вспомнил 1937 год, расстрельный список, подвал Лубянки. Тело, в котором он сейчас находился, должно было погибнуть. Теперь у него был шанс этого избежать.

— Сделаем, — сказал он вслух и пошёл обратно, в комнату № 36, где его уже ждали с докладами.

1.9. Первые победы и первые враги

Ноябрь 1917 года. Большевики у власти, но власть эта висит на волоске. В Петрограде — саботаж чиновников, в провинции — мятежи, на фронте — разложение армии. Ленин лихорадочно ищет методы удержания власти. И главный его козырь — Зиновьев.

— Мы должны создать армию, — говорит Зиновьев на заседании Совнаркома. — Не отряды самообороны, не партизанские банды, а регулярную, дисциплинированную Красную армию. С единым командованием, с военными специалистами из бывших офицеров, с политотделами, с системой снабжения.

— Бывшие офицеры? — Каменев кривится. — Они же нас ненавидят. Они же белогвардейцы.

— Они профессионалы, — отрезает Зиновьев. — Без них мы проиграем войну. Я возьму на себя ответственность. Пусть назначат меня наркомом по военным делам.

Ленин колеблется. Он помнит, что Зиновьев никогда не был военным. Но после Октября он уже не сомневается — в этом новом Зиновьеве есть что-то, что заставляет верить.

— Хорошо, — говорит Ленин. — Назначаю тебя наркомом. Но с условием: ты создашь армию за три месяца. Иначе — расстрел, как при старом режиме.

— Шучу, — улыбается Ленин. — Или не шучу? Ещё не решил.

Зиновьев не улыбается. Он знает: Ленин не шутит.

1.10. Красная армия. Первый шаг

Январь 1918 года. Зиновьев в бывшем здании Главного штаба на Дворцовой площади. Кабинет бывшего начальника Генштаба — теперь его. На столе — списки офицеров, готовых служить новой власти, и других, отказывающихся.

— Нам нужно тридцать тысяч военспецов, — говорит он своему заместителю, Подвойскому. — Полковников, генералов, штабс-капитанов. Мы будем их проверять, мы будем их контролировать, но мы будем их использовать. Без них — смерть.

— А как же коммунистическая идея, что народная армия может обойтись без царских выкормышей? — насмешливо спрашивает Подвойский.

— Идея прекрасна, — усмехается Зиновьев. — Но когда враг будет под Москвой, идея не поможет. Нужны винтовки, снаряды и люди, умеющие читать карту.

Он подписывает приказ о создании Высшего военного совета. Включает туда старых генералов Бонч-Бруевича и Гиттиса. Те не верят, что этот выскочка Зиновьев действительно может дать им власть. Но Зиновьев убедителен: он говорит на их языке, знает тактические термины, понимает логистику.

— Откуда вы это знаете? — спрашивает генерал Бонч-Бруевич. — Вы же юрист по образованию?

— Самоучка, — коротко отвечает Зиновьев. — Пришлось учиться, когда увидел, что революцию надо защищать.

Он не говорит, что он — полковник Генштаба из будущего. Что он прослужил тридцать три года в армии, что знает каждый штабной документ наизусть, что на его глазах армия разваливалась в 1991 году, и он не допустит этого в 1918-м.

Глава 2

Красный император Зиновьев

Книга первая. Иной путь

Глава вторая. Царицынское стояние

2.1. Бронепоезд наркома

Сентябрь 1918 года. Бронепоезд «Красный Восток» медленно полз к Царицыну по ветке, которую каждую ночь разбирали казачьи разъезды. В салон-вагоне, переделанном из классного купе первого класса, напоминавшем скорее полевое убежище с развёрнутыми картами и тлеющими в пепельницах «Сафо», сидел Григорий Евсеевич Зиновьев. Его встревоженный адъютант, латыш Адам Янович, только что принёс шифровку из Москвы.

— Ленин требует взять командование обороной города в свои руки, — прочитал Зиновьев, пробегая глазами лист. — Белые казаки Краснова рвутся к Волге, перерезают железную дорогу на Москву — последнюю артерию хлеба.

Ленин уже месяц слал панические телеграммы. Город имел важнейшее значение, поскольку через него проходили пути снабжения центральных губерний продовольствием; по Волге и железной дороге шёл хлеб на голодающий север.

— Сколько у нас войск? — спросил Зиновьев, вставая и подходя к кожаному дивану, у окна которого виднелась пыльная степь.

— По последним данным, около сорока тысяч штыков и сабель и чуть более ста орудий, — отрапортовал адъютант. — Но это разрозненные отряды пяти армий, сведённые в Десятую лишь формально. Снарядов на три дня, пулемётов — по одному на батальон. Главная проблема — дисциплина: дезертирство достигает семидесяти процентов, тылы разворованы местными комитетами бедноты.

— Кто командует обороной сейчас?

— Формально — штаб Северо-Кавказского военного округа под руководством генерала Снесарева. Реально — Чрезвычайный уполномоченный по продовольствию товарищ Сталин, прибывший сюда в июне. И его люди — Ворошилов, Минин, Щаденко.

Зиновьев поморщился при звуке этого имени. Он знал о Сталине всё, что полагалось знать полковнику советской армии: его методы, его амбиции и то, чем кончится для страны эта амбиция.

21 сентября 1918 года. Бронепоезд Зиновьева подошёл к Царицыну в тот самый момент, когда казачья армия генерала Краснова перешла в наступление силами 28 тысяч штыков и сабель, 129 орудий, 2 бронепоездов. Защитники города, измотанные предыдущими шестью неделями непрерывных боёв, начали отступать к пригородам.

Встречали Зиновьева на перроне мрачные члены Военного совета Северо-Кавказского военного округа — сам Сталин, его тень Ворошилов и местный партийный босс Минин. У всех троих были бледные, заспанные лица и намётанные взгляды заговорщиков.

— Наконец-то, Григорий Евсеевич, — протянул руку Сталин, но Зиновьев не пожал её, а сразу приступил к делу.

— Где командующий фронтом? — спросил он ледяным тоном.

— Отстранён, — коротко ответил Сталин через минуту, когда они остались в бывшем кабинете командира местного гарнизона. — Вы имеете в виду генерала Снесарева? Старый царский генерал, который не способен выполнять приказы центра. Его люди — Носович и Ковалевский — были арестованы по подозрению в шпионаже и предательстве.

— Арестованы по вашему приказу, товарищ Сталин, — перебил Зиновьев, читавший донесения по дороге. — Между тем, я имел телеграмму из Москвы за подписью Ленина: ни одного ареста без санкции центра. У вас есть такая санкция?

Сталин помолчал.

— Вопрос военных специалистов не терпит промедлений, Григорий Евсеевич. Эти сапожники, бывшие офицеры, готовы предать нас в любой момент. Мы — война, а не учёные занятия.

— Именно поэтому, — Зиновьев подошёл к карте, — мы не можем обойтись без профессионалов. И я приказываю: отныне никто из военных специалистов не подлежит аресту без моего письменного разрешения. Вы поняли, Иосиф Виссарионович?

2.2. Военный совет

22 июля, то есть ещё до приезда Зиновьева, в Царицыне был сформирован Военный совет Северо-Кавказского военного округа. Его председателем назначили именно Сталина, членами — Ворошилова и Минина. На деле же этот орган действовал как местный клуб по интересам: решения принимались узким кругом сталинских выдвиженцев, а любые попытки наладить регулярное снабжение или дисциплину разбивались о сопротивление «царицынской партии».

Зиновьев хорошо помнил фильм внука — документальную хронику, где показывали «баржу смерти» — плавучую тюрьму на Волге, куда Сталин бросал всех, кто не угодил: от офицеров до гражданских снабженцев. Эти образы стояли перед глазами, когда он своей властью немедленно освободил арестованных членов штаба.

— Военспецы будут работать, — объявил он на первом же совещании. — Кроме того, я пригласил из Москвы группу бывших офицеров Генерального штаба, которые помогут нам наладить систему обороны.

Сталин побагровел. Ворошилов сжал кулаки.

— Григорий Евсеевич, — начал Сталин, медленно раскуривая трубку, — вы вступаете на опасную территорию.

— Территория — Советская Россия, — отрезал Зиновьев. — А её оборона — моя забота, товарищ Сталин. Кстати, с сегодняшнего дня я отменяю ваше право на создание заградительных отрядов без моего ведома.

Он положил на стол дело 4284 — предписание № 245 Военного совета Северо-Кавказского военного округа коменданту города Царицына о принятии экстренных мер к задержанию дезертиров, подписанное собственноручно Сталиным и Мининым 15 августа 1918 года. Некоторые красноармейцы, пойманные этими отрядами, расстреливались на месте без суда и следствия.

— Я согласен: дезертиров надо наказывать, — сказал Зиновьев, — но наказывать по закону. Мы создадим военно-полевые суды при каждой дивизии. Председательствовать в них будут не партийные функционеры, а профессиональные юристы.

— Какие юристы? — усмехнулся Сталин. — Те же бывшие служащие царского суда, которых вы защищаете?

— Те самые. У вас есть возражения по существу, Иосиф Виссарионович?

Сталин промолчал.

2.3. Первый штурм

В те самые дни июля, когда Сталин ещё не встретил отпора, войска Краснова уже готовили наступление. У белоказаков было до 45 тысяч штыков и сабель, 610 пулемётов и свыше 150 орудий. Они рвались к Царицыну с трёх направлений:

• отряд полковника Полякова (до 10 тысяч штыков и сабель) должен был нанести удар с юга из района Великокняжеской;

• оперативная группа генерала Мамонтова (около 12 тысяч штыков и сабель), сосредоточенная в районе Верхнекурмоярская — Калач, наступала главными силами;

• оперативная группа генерала Фицхелаурова (около 20 тысяч штыков и сабель) наносила удар из района Кременская, Усть-Медведицкая, Чаплыженская на Камышин.

Красные войска к тому моменту представляли собой разрозненные отряды: 40 тысяч штыков и сабель, которые с трудом удерживали фронт протяжённостью 150 вёрст. Наиболее боеспособными считались части 3-й и 5-й Украинских армий, отошедшие под натиском германских интервентов.

Сталин принял тогда решение, которое Зиновьев считал ошибочным: не создавать линии укреплений, а уповать на наступательный порыв. Результат — гибель тысяч бойцов.

Теперь Зиновьев действовал иначе.

— Первое: немедленно построить две линии окопов в 2–3 километрах от кольцевой железнодорожной ветки Гумрак — Воропоново — Сарепта, — приказал он. — Второе: проволочные заграждения в три кола. Третье: артиллерию — зарыть в землю, а не только прямой наводкой.

Он лично выезжал на позиции, проверяя глубину окопов, наличие настилов, качество укреплений. Офицеры-военспецы, которых он вернул на службу, качали головами: откуда этот штатский знает все тонкости полевой фортификации?

— Григорий Евсеевич, откуда у вас такие познания? — спросил у него старый генерал Андрей Евгеньевич Снесарев, тот самый, кого Сталин уже было отстранил, а Зиновьев восстановил.

— Учился, Андрей Евгеньевич, — ответил Зиновьев. — Вы думаете, революция отменяет военную науку? Нет, она заставляет изучать её с утроенной силой.

Первые бои. 24–26 июля 1918 года казаки Фицхелаурова попытались прорвать фронт у станции Котлубань. Красные части, ведомые военспецами, встретили их залповым огнём из укрытий. Укрепления выдержали. Наступательный порыв противника захлебнулся.

— Не может быть, — бормотал Ворошилов, глядя на карты с пометками Зиновьева. — Это же вчерашний штатский...

— Он не штатский, — сухо заметил Сталин. — Он — что-то другое.

2.4. Генерал Снесарев

В реальной истории генерал-лейтенант царской армии Андрей Евгеньевич Снесарев, начальник штаба Северо-Кавказского военного округа, был отстранён Сталиным от должности, арестован и месяц провёл в тюрьме. Троцкому стоило больших усилий освободить его. После освобождения Снесарев ещё послужил Красной армии, но дух его был сломлен; в 1937 году его расстреляли по обвинению в шпионаже.

Зиновьев не допустил этого.

— Слушайте, — сказал он Снесареву при личной встрече в штабе округа. — Вы — генерал старой школы. Я знаю, что вы недолюбливаете нас, большевиков. Но сейчас речь идёт не о политике — о России. Она гибнет.

— Неужели вы верите, что я могу честно служить вам? — спросил Снесарев, глядя сквозь Зиновьева.

— Я верю, что вы можете служить России. Совпали наши интересы. Так бывало и раньше: Суворов служил Павлу, которого ненавидел, Кутузов — Александру. Вы будете командовать обороной Царицына.

Снесарев подумал и согласился.

Вместе они разработали план: разбить фронт на три боевых участка — Усть-Медведицкий (начальник Ф. К. Миронов, около 7 тысяч штыков, 51 пулемёт, 15 орудий), Царицынский (А. И. Харченко, около 23 тысяч штыков, 162 пулемёта, 82 орудия) и Сальская группа (Г. К. Шевкоплясов, около 10 тысяч штыков, 86 пулемётов, 17 орудий).

— Резерв — 1500 штыков и сабель в самом городе, — добавил Зиновьев. — Плюс бронепоезда: у нас их 13 против 8 у белоказаков.

Он настоял на создании подвижных пулемётных тачанок — идея, почерпнутая из фильмов о Гражданской войне, — но военспецы быстро её доработали. Две-три пулемётные тачанки, выставленные на фланги, могли остановить атаку целого конного полка.

2.5. Железный порядок

Первое, что сделал Зиновьев, взяв командование, — подписал приказ № 19 о военно-полевых судах.

Пункт 1: «За самовольное оставление позиций — расстрел».

Пункт 2: «За мародёрство в прифронтовой полосе — расстрел».

Пункт 3: «За невыполнение приказа командира в боевой обстановке — расстрел».

Те же члены Военного совета Сталин-Ворошилов-Минин уже пробовали бороться с дезертирством: 15 августа 1918 года вышло предписание № 245 о принятии экстренных мер к задержанию дезертиров, подписанное Сталиным и Мининым. Однако те меры были «ручными»: хватали на дорогах, били без суда.

Зиновьев же создал регулярные заградительные отряды из латышских стрелков, к которым не мог подобраться ни один партийный комитет. У них был свой устав, своя система учёта, свои протоколы. Каждый задержанный доставлялся в штаб, давал показания, представал перед военным судьёй. Расстреливали только тех, чья вина была доказана.

— Вы истребляете армию, — возмущался Ворошилов, когда за два дня было расстреляно 47 дезертиров из его собственного полка.

— Нет, Климент Ефимович, я её дисциплинирую, — холодно ответил Зиновьев. — К вечеру у вас будет новое пополнение — мобилизованные крестьяне из окрестных сёл.

Мобилизация проходила жестоко: насильно, под конвоем. Но Зиновьев знал: если не взять их сейчас, завтра казаки сожгут их избы, насилуют жён и угонят в белые полки.

Ленинское благословение. 17 сентября Ленин телеграфировал Сталину, что тот назначен членом Реввоенсовета Южного фронта. Создавался единый орган управления, и кандидатуру Зиновьева в Москве одобрили без колебаний. Вся партийная элита знала: только этот человек способен навести порядок в тылах и на фронтах.

2.6. Второе наступление Краснова

Сентябрь 1918 года. Краснов, не смирившись с поражением, провёл дополнительную мобилизацию. Состоявшийся Донской круг принял решение о новом наступлении на Царицын. Теперь в казачьих рядах было 38 тысяч бойцов, 138 пулемётов, 129 орудий и 8 бронепоездов. У красных — 40 тысяч штыков и сабель, 200 пулемётов, 152 орудия, 13 бронепоездов.

Силы были примерно равны. Перевес в опыте был на стороне казаков: многие из них воевали ещё в германскую войну. Но перевес в военном искусстве — на стороне Зиновьева.

21 сентября. Казаки нанесли удар по позициям 10-й армии, отбросив её к началу октября к пригородам Царицына. Это было тяжёлое поражение. Зиновьев, находившийся на командном пункте в районе Воропоново, смотрел, как его полки откатываются под напором конных лавин: казаки рубили шашками, не давая перегруппироваться.

— Ни шагу назад! — заорал он в полевой телефон.

Но было поздно: связь прервалась, командиры дивизий потеряли управление.

Вечер 21 сентября 1918 года. В штабе царила паника. Ворошилов требовал отдать приказ на отступление. Сталин молчал, наблюдая за Зиновьевым.

— У нас есть резерв? — спросил Зиновьев у начальника штаба.

— Сто пятьдесят штыков. И бронепоезд «Коммунар».

— Хватит, — сказал Зиновьев.

Он сел в бронепоезд, взял с собой двадцать латышей и через полчаса был на передовой. Лично повёл контратаку, остановившую казачий прорыв у села Гумрак.

— Похоже, у нас новый военный гений, — прошептал Ворошилов, когда донесение дошло до штаба.

— Такого не бывает, — ответил Сталин и ушёл в свой кабинет.

2.7. Бои у Криво-Музгинской

27 — 30 сентября. Ожесточённые бои развернулись на центральном участке — в районе станции Криво-Музгинская. Зиновьев перебросил туда все имеющиеся бронепоезда и пулемётные тачанки. Позиции переходили из рук в руки по восемь раз в день.

28 сентября Зиновьев разработал план ловушки: красные отступают с Криво-Музгинской, оставляя за собой замаскированные пулемётные гнёзда. Казаки бросаются вперёд и попадают под перекрёстный огонь с флангов, где заранее оборудованы позиции пулемётных тачанок.

— Слишком рискованно, — сказал Снесарев. — Если казаки не клюнут, мы потеряем станцию безвозвратно.

— Они клюнут, — сказал Зиновьев. — У них слишком большая самоуверенность.

И ошибся: казаки Мамонтова разгадали замысел. Вместо того чтобы бросаться вперёд, они начали планомерный обстрел флангов, выявив хорошо замаскированные позиции красноармейцев. Бой длился 12 часов. К вечеру красные оставили Криво-Музгинскую, потеряв убитыми 600 человек.

Зиновьев напился коньяку в своём вагоне и не спал всю ночь.

— Мы учимся, — сказал он Снесареву. — И больше такого не повторим.

2.8. Прорыв с юга

В конце сентября белогвардейцы перенацелили главный удар в обход города с юга. 2 октября казаки захватили Гнилоаксайскую, 8 октября — Тингуту. А к 15 октября вышли к Волге севернее и южнее города, перерезав железную дорогу Царицын — Поворино.

В городе началась паника. Толпы обывателей ломились на пристань, пытаясь уплыть на баржах вверх по Волге. Сталин и Ворошилов требовали оставить позиции и отступать к Камышину, чтобы сохранить армию.

— Нет, — сказал Зиновьев. — Царицын не сдавать.

Он собрал всех боеспособных мужчин от 18 до 50 лет. Рабочих с заводов «Динамо» и «Сталь», грузчиков с пристани, железнодорожников, даже студентов местного учительского института. За сутки — 7 тысяч человек в шинелях и пиджаках, с трёхлинейками и ржавыми шашками. Никто из них не умел стрелять. Зато все умели умирать за родной город.

— Товарищи, — сказал им Зиновьев, выйдя на привокзальную площадь. — Слушайте мой приказ. Царицын — ключ к Волге. Если город падёт, центральная Россия останется без хлеба. Наши семьи в Москве, Петрограде, Твери умрут с голоду. Поэтому — ни шагу назад. Я, ваш нарком, отвечаю перед Лениным за каждую улицу, каждый дом, каждый этаж. И вы отвечаете передо мной.

Он привёз с собой ящики старой французской винтовки Гра, выпуска 1874 года. Пули к ним подходили только после напильника, но стрелять было можно.

16 октября. Зиновьев провёл мобилизацию членов партии. Из 500 коммунистов, имевшихся в городе, 400 пошли на фронт добровольцами. Возглавил колонну сам Зиновьев, в шинели и фуражке с красной звездой, с маузером в руке.

— За мной! — крикнул он, и они пошли в очередную контратаку.

Казаки, увидев бегущих на них людей в гражданских пиджаках, сбились: что это, безумие? Отряд Зиновьева потерял 120 человек убитыми, но остановил натиск в районе Сарепты.

2.9. Арестовать военспецов?

Сталин не оставлял попыток устранить людей Зиновьева.

— Григорий Евсеевич, — сказал он, войдя в кабинет без стука 18 октября. — Нам доставили сведения, что генерал Носович передаёт врагу оперативные сводки. Его необходимо арестовать немедленно.

— У вас есть доказательства? — спросил Зиновьев, поднимая голову от карты.

— Есть показания трёх красноармейцев, видевших его на стоянке бронепоезда в компании неизвестных офицеров.

— Неизвестные офицеры — это проверка штабной работы. Я сам приказал Носовичу провести рекогносцировку. Арест отменяется.

Сталин побагровел, но сдержался. Он уже понял, что этот Зиновьев — не тот, которого он знал.

— Вы рискуете, Григорий Евсеевич, — сказал он. — Ошибаетесь в людях.

— Возможно, — ответил Зиновьев. — Но ошибаться буду я. И отвечать — тоже я.

— Ленин послал меня в Царицын за хлебом, — продолжал Сталин. — Вы мешаете мне выполнить это поручение.

— Я делаю всё, чтобы хлеб не достался казакам, — парировал Зиновьев. — Если мы потеряем город, все ваши вагоны с зерном уплывут вниз по Волге.

Сталин вышел, хлопнув дверью.

2.10. Краснов отступает

К началу ноября 1918 года наступление Краснова окончательно выдохлось. Армии не хватало боеприпасов, казаки устали, а главное — белое командование так и не смогло взять Царицын.

Зиновьев же сумел переломить ситуацию на фронте: он настоял на введении военных комиссаров в каждую роту, следивших за дисциплиной и исполнением приказов. Была налажена работа штабов, устранены дублирующие друг друга партийные органы, забиравшие власть военных. Телеграфы заработали, связь между частями стала регулярной.

26 октября Ленин прислал Зиновьеву телеграмму:

«Царицын выстоял благодаря Вашей железной дисциплине и грамотному руководству. Поздравляю и благодарю. Ленин».

Сталин покинул город 19 октября 1918 года, отозванный в Москву для нового назначения. Расставались они холодно.

— До встречи, Григорий Евсеевич, — сказал Сталин на прощание, не глядя в глаза.

— До встречи, Иосиф Виссарионович, — ответил Зиновьев и подумал: «Эта встреча кончится плохо для одного из нас. И я сделаю всё, чтобы не для меня».

2.11. Реформа армии

После отъезда Сталина Зиновьев развернул в Царицынском округе полномасштабную реформу.

Первое: он провёл переучёт личного состава. Оказалось, что реальное количество бойцов в три раза меньше бумажного: мёртвые и дезертиры продолжали числиться в списках, получая пайки, которые разворовывались.

Второе: он унифицировал систему званий. Ввёл единые знаки различия — треугольники, квадраты, ромбы, — чтобы командир отличался от бойца. В сталинских отрядах все ходили в кожаных куртках, и никто не понимал, кто старший.

Третье: он организовал курсы младших командиров при штабе. Лучшие бойцы — бывшие унтер-офицеры, грамотные рабочие, даже студенты — за три месяца проходили подготовку и получали звания.

— Вы создаёте новую армию из старой, — заметил Снесарев. — Это займёт годы.

— У нас нет годов, — ответил Зиновьев. — У нас есть три месяца до весеннего наступления Деникина.

2.12. Борьба с бандитизмом

В тылу Царицынского округа орудовали банды дезертиров. Они грабили крестьян, сжигали сёла, убивали активистов. Командиры партизанских отрядов пользовались поддержкой тех, кого Зиновьев силой мобилизовал в армию.

В ноябре 1918 года Зиновьев лично возглавил карательную экспедицию в район Медведицы. Три дня он с отрядом латышских стрелков зачищал леса, ловил бандитов и тут же, на месте, устраивал показательные расстрелы.

— Это варварство, — сказал Минин, отвернувшись от сцены казни.

— Это единственный язык, который они понимают, — ответил Зиновьев. — Когда мы уйдём, они снова начнут убивать крестьян. Так что лучше сейчас, чем потом.

Из показаний пленных выяснилось, что многие из дезертиров собирались переходить на сторону белых. Зиновьев приказал завести на каждого дело, и 120 человек были расстреляны военно-полевым судом.

2.13. Вооружение и снаряжение

Зиновьев открыл цеха по ремонту орудий прямо на территории завода «Динамо»: днём — работа для фронта, ночью — обучение рабочих военному делу. Женщины вязали носки, варили баланду, стирали бинты. Завод выпускал бронепоезда — по два в месяц.

Он выбил у Ленина полторы тысячи пулемётов «Максим» и десять вагонов трёхдюймовых снарядов. Краснов не мог похвастаться таким подвозом боеприпасов — Краснов подвозил снаряды из Германии, но Германия уже дышала на ладан.

К декабрю 1918 года 10-я армия Царицынского округа представляла собой грозную силу: 50 тысяч штыков, 300 пулемётов, 200 орудий, 13 бронепоездов.

2.14. Хлеб для Москвы

27 ноября 1918 года Ленин телеграфировал Зиновьеву: «Голод в столицах. Требую немедленной отправки хлеба».

Зиновьев лично занялся эвакуацией зерна из царицынских элеваторов. Под непрерывными бомбардировками белоказачьей авиации (двух допотопных «Ньюпоров», которые сбрасывали бочки с керосином) он загружал баржи и отправлял их вверх по Волге под охраной бронекатеров. До Рыбинска и Ярославля доходила лишь половина.

Зиновьев закладывал в баржи двойное дно: сверху — мешки с песком, снизу — зерно. Так удавалось провести казачьи разъезды.

2.15. Сталин возвращается

В декабре 1918 года Сталин снова появился в Царицыне — теперь уже членом РВС Южного фронта. Положение было хуже некуда: белые прорвали оборону под Калачом и угрожали перерезать железную дорогу на Москву.

Сталин немедленно попытался взять командование на себя, но Зиновьев воспротивился.

— Я здесь главный военный, — сказал он на заседании РВС. — Вы — член РВС, Иосиф Виссарионович, но не командующий.

— Ленин дал мне право решающего голоса, — парировал Сталин.

— Ленин дал мне право решающего слова в военных вопросах. Приказ зачитан. Возражений нет.

Сталин промолчал, но вечером этого же дня отправил в Москву телеграмму, в которой обвинил Зиновьева в саботаже продовольственной программы.

Ленин ответил: «Разберитесь на месте. Принимайте совместные решения. Зиновьеву доверяю».

2.16. Белая диверсия

В январе 1919 года белогвардейская агентура взорвала железнодорожный мост у станции Сарепта. Движение поездов с хлебом остановилось.

Зиновьев за 48 часов организовал перевозку по льду Волги — переправляли мешки на санях, под огнём казачьей артиллерии. 6 тысяч тонн зерна были отправлены в Москву, и Ленин прислал новые благодарности.

— Ты — чудотворец, Григорий Евсеевич, — сказал Ленин в телефонном разговоре. — Если бы все так работали...

— Это не чудо, Ильич, — ответил Зиновьев. — Это элементарная логистика.

2.17. Итоги царицынского стояния

К весне 1919 года Царицын был надёжно защищён. Белые потеряли под его стенами десятки тысяч солдат, 150 орудий, 40 бронепоездов, а главное — время. Время, которое Красная армия использовала для укрепления фронтов.

Зиновьев, покидая Царицын в марте 1919 года, оставлял после себя:

— организованную систему обороны;

— дисциплинированную 10-ю армию;

— налаженную логистику хлебопоставок;

— реорганизованный штаб с военспецами во главе.

И врага в лице Сталина, который не простил ему унижения.

— Ты погубил мою карьеру, — сказал Сталин на прощание, стоя на перроне. — Я этого не забуду.

— Я не губил, — ответил Зиновьев. — Я защищал город. И это было важнее любых карьер.

Глава 3

Красный император Зиновьев

Книга первая. Иной путь

Глава третья. Тульский смерч

3.1. Смерть вождя

Весна 1918 года. Екатеринодар. Генерал Корнилов уже несколько дней безрезультатно штурмовал город. Добровольческая армия надорвалась: в тылу у неё красные отряды, кольцо сживается, и бойцы не знают, что будет завтра.

31 марта по старому стилю (13 апреля по новому). Серая, холодная заря только-только занялась над крышами, когда вестовые принесли в штабную хату на окраине Екатеринодара фразу, которую сразу же не захотели слышать: «Снаряд. Прямое попадание».

Снаряд был выпущен красной артиллерией. Он пробил стену, угодил в комнату, где писал свой доклад Корнилов. Осколок пропорол левую половину груди, перебил ключицу. Когда генерала вынесли на воздух, он ещё дышал, но история его исхода была предрешена.

— Передайте генералу Деникину, — прошептал Лавр Георгиевич, прежде чем сознание покинуло его навсегда. — Пусть продолжает дело.

Он умер молодым — сорока семи лет — и не ведал, как будет сожжено его тело, как потом его будут искать останки и как через много лет писари будут спорить о судьбе первого генерала Белого движения.

На следующий день после похорон Деникин, как старший по чину, принял командование Добровольческой армией. Перед ним стояла задача: не дать армии развалиться и продолжить то, что начал Корнилов. Но без него, без его дерзкого и смелого вождения, в войсках появилась неуверенность.

— Нам нужна передышка, — сказал он в первом приказе. — Но мы вернёмся.

И они вернулись.

3.2. Деникин готовит удар

Год спустя. Весна-лето 1919 года. Деникин, уже главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России, наращивает мощь. Ему удалось объединить разрозненные отряды Белого движения — Добровольческую армию, Донскую армию Краснова, Кавказскую армию Врангеля. Эти три разрозненные группы теперь составляли единый стальной кулак.

Цель — Москва.

Как опытный полководец, Деникин понимал: в лоб наступать неэффективно. Он решил нанести красным два удара:

— главный — Добровольческой армией на Москву через Харьков, Курск, Орёл и Тулу;

— второй удар — конными корпусами Мамонтова и Шкуро по тылам красных, дезорганизация штабов, разрушение коммуникаций.

К началу августа 1919 года фронт стал трещать по швам. В ставке большевиков начали бить тревогу. В полной темноте южных степей конные группы уже нацеливались на тылы Южного фронта.

3.3. Оперативный замысел

Командование ВСЮР ставило конной группе генерала Мамонтова двойную задачу:

— на первом этапе — прорвать фронт на стыке 8-й и 9-й армий красных, вырваться на оперативный простор, овладеть городом Козлов, где размещался штаб Южного фронта, чем полностью парализовать управление;

— на втором этапе — выйти в воронежском направлении, в тыл Лискинской группе красных, разгромить её склады и штабы, а затем, по возможности, замкнуть окружение наступающим с востока отборным деникинским частям.

Замысел сам по себе не был новым — конные рейды в тыл противника применялись и раньше. Но способ его исполнения, и прежде всего выбор исполнителя, оказывались идеальными.

3.4. Прорыв

10 августа 1919 года в 4 утра корпус Мамонтова (донские казаки — до 6 тысяч сабель, 3 тысячи штыков и 12 орудий) переправился через реку Хопёр в районе станции Добрянской, где стыковались 8-я и 9-я армии красных.

Удар был настолько неожиданным, что защитники, несмотря на всю свою численность — около 10 тысяч красноармейцев, — побежали.

— Казаки! Казаки прорвались!

Сонные командиры не успели даже добежать до аппаратов.

Взбудораженные, пьяные от первого успеха казаки вылетели на оперативный простор. Сзади остались сожжённые полусгоревшие обозы, брошенные орудия, штабные бараки с бумагами, которые никто не успел уничтожить.

Это был 4-й Донской конный корпус.

Буквально на взлёте казаки захватили огромное количество трофеев: орудия, пулемёты, бронепоезда, которые вливали в их отряды новые силы. Уже к концу первого дня рейда Мамонтов располагал 7 бронепоездами, 3 бронеавтомобилями и десятками захваченных пулемётов.

Никто не мог их остановить.

3.5. Козлов

23 августа 1919 года город Козлов (будущий Мичуринск) пал. Штаб Южного фронта бежал в панике, оставив все документы.

Кто-то из штабных перепуганных писарей кричал: — Они здесь! Казаки в городе!

Никто не знал, куда дальше двинутся белые: на Москву или повернут на юго-восток. В серой комнате, в которую забежал телеграфист, прокуренный голос выдавил в трубку: — Мамонтов вышел на линию. Связи нет.

Главное командование красных пребывало в растерянности. Троцкий (если бы он был жив) метал громы и молнии ещё в реальности. Но Троцкого в этой истории уже убили в 1917-м, поэтому чаша ответственности легла на наркома по военным делам Григория Зиновьева.

Когда телеграмма с вестью о падении Козлова долетела до Москвы, Ленин вызвал к себе Зиновьева. Тот пришёл точно в час ночи, с лицом серым, как у генерала, которого разбудили невесть зачем.

— Что будем делать? — спросил Ленин. — Враг в тылу. Если Мамонтов повернёт на Москву — через 30 часов он будет у наших окраин. А у нас позади только немногочисленные гарнизоны, отряды особого назначения и невооружённые рабочие.

— Я поеду в Тулу, — ответил Зиновьев. — Если он повернёт на Москву, дорогу ему преградят под Тулой. Сейчас главное — создать внутренний фронт и измотать казаков в манёврах.

— А кавалерия Будённого? — спросил Ленин.

— Будённый ещё не подошёл, Ильич. Но он подойдёт. Я организую.

Зиновьев взял шапку и вышел.

3.6. Создание внутреннего фронта

В ту же ночь, 23 августа 1919 года, Совет обороны страны постановил:

— ввести военное положение в шести губерниях — Тамбовской, Воронежской, Орловской, Курской, Тульской и Рязанской;

— организовать в уездных городах и на железнодорожных станциях революционные комитеты для мобилизации всех сил и средств на оборону;

— создать Внутренний фронт во главе с членом РВС Южного фронта Михаилом Лашевичем.

Лашевич — железный партиец, без особого военного опыта, но зато очень дисциплинированный. Зиновьев добился, чтобы Лашевич подчинялся лично ему, а не Реввоенсовету Республики или кому бы то ни было из вожаков местного значения.

— Никаких «самостийных» решений, — сказал Зиновьев Лашевичу. — Только я.

— Слушаюсь, — ответил Лашевич, щёлкнув каблуками. Он понял, что случилось нечто экстраординарное.

Вскоре были изданы приказы и распоряжения — о мобилизации коммунистов и сочувствующих в ударные коммунистические отряды, об организации вооружённых сил Внутреннего фронта. В них вошли гарнизоны Тамбова, Козлова, Моршанска, местные отряды, а также пулемётные роты и бронепоезда. В общей сложности Внутренний фронт к концу первой недели насчитывал около 23 тысяч штыков, 1500 сабель и авиацию.

Тем не менее, казаки Мамонтова не давали себя взять в клещи.

3.7. Паника в Москве

В конце августа — начале сентября Москва напоминала растревоженный муравейник. Из пригородов доносились слухи о казачьих разъездах, появившихся под Тулой. Лавки закрывались. Рабочие не выходили на заводы, крестьяне переставали сдавать продовольствие. Начальник путей сообщения сообщал Ленину: «По железным дорогам от Тулы до Москвы ходят казачьи разъезды».

Ленин метал громы и молнии. На заседаниях Политбюро он то и дело восклицал:

— Где Зиновьев? Почему Мамонтов не разбит? Что делает штаб Южного фронта?

На что Зиновьев, которого вместе с Лашевичем вызывали в Москву через сутки, неизменно отвечал:

— Штаб Южного фронта разбит. Командующий Егоров потерял управление. Но я на месте. Я туда приехал. Я взял всё в свои руки. Мамонтова перехватят под Тулой.

— Перехватят? — переспрашивал Ленин. — А что, если Мамонтов пойдёт прямо на Москву?

— Он не пойдёт на Москву, — уверенно говорил Зиновьев. — Он боится. У него слишком мало пехоты. Ему нужны восстания в тылу, крестьянские бунты, чтобы поддерживать его рейд. Если он дойдёт до Москвы — он погибнет. А он не хочет погибать.

Но Ленин не успокаивался. Он требовал действий — немедленных, решительных. Зиновьев понимал: если в ближайшие дни не произойдёт перелома, его голову положат на плаху за потерю Тулы.

3.8. Рейд продолжается

25 августа — 1 сентября. Наступление казаков не прекращалось:

25 августа корпус Мамонтова взял Лебедянь. 28 августа казаки появились под Раненбургом. 1 сентября пал Елец, где белые захватили два бронепоезда и значительные запасы снарядов — недостаток боеприпасов для них уже не был проблемой.

Всё это время Зиновьев находился в Туле. Его поезд стоял под парами, охраняемый латышскими стрелками. Он почти не спал, перебирая карты, телеграммы, запросы.

К концу августа стало ясно: казаки не идут на Москву. Они ищут прикрытия у Воронежа.

— Ставку Мамонтова, — объяснял Зиновьев Лашевичу, — где-то между Лебедянью и Ельцом. Её надо разведать, накрыть артиллерией, бомбить с воздуха.

Но Лашевич только разводил руками: авиации у Внутреннего фронта было всего несколько устаревших разведчиков.

3.9. Казаки берут Воронеж

6 сентября казаки взяли станцию Касторная. А 11 сентября корпус Мамонтова штурмом овладел Воронежем.

Защитники города (ок. 10 тысяч штыков) были застигнуты врасплох. Казаки ворвались в город с двух направлений — со стороны станции Графская и по мосту через Воронежское водохранилище — и после короткого уличного боя выбили красных.

В плен попало более 3 тысяч красноармейцев. В городе конница торжествовала. Мамонтов лично объехал на коне весь Воронеж, потом вышел на берег реки и оттуда отправил в штаб Деникина радиограмму: «Воронеж взят. Казаки делают своё дело».

Телеграмма перехвачена разведкой красных. Зиновьев, прочитав её, почувствовал, как леденеют руки.

Воронеж — это глубокая задняя база красных. Если его не отбить, казаки могут прорваться к Москве через Рязань или Александров.

— Надо бить, — сказал он Лашевичу. — Немедленно.

— Чем? — спросил тот. — Бутылками с керосином?

— Будённым.

3.10. Будённый идёт

Конный корпус Будённого в это время заканчивал формирование. На бумаге он насчитывал почти 12 тысяч сабель; на деле — около девяти. Но это были отборные, закалённые в боях части, которые Будённый водил против казаков с конца 1918 года.

Зиновьев сам вызвал к себе Будённого, не дожидаясь, когда тот подтянется к Воронежу.

— Семён Михайлович, — сказал Зиновьев, протягивая руку. — Воронеж в руках врага. Надо вернуть.

— Знаю, — пробасил Будённый. — Казаки Мамонтова — это мои казаки. Я им покажу, где раки зимуют.

— Я даю тебе полную свободу действий, — продолжил Зиновьев. — Никаких ограничений. Можешь применять любые средства — хоть тачанки, хоть пулемёты. Но чтобы к исходу недели город был наш.

— А как же дисциплина? — усмехнулся Будённый.

— Дисциплина — твоя забота. Но помни: грабежи и насилие караются расстрелом.

— Слушаюсь, — сказал Будённый и отдал честь.

3.11. Первый удар

17 сентября 1919 года. Первая конная армия (так уже называли корпус Будённого) нанесла удар по казакам, засевшим в Воронеже. Наступление велось с севера и востока: одна дивизия наступала от станции, другая — от города Усмани.

Никто из них не знал, что ждёт их впереди.

Воронеж был укреплён. Мамонтовцы построили баррикады, установили пулемёты на колокольнях и крышах, создали цепочки окопов. К тому же казаки имели несколько бронепоездов, стоявших на вокзале.

Конница Будённого не в силах взять город с наскока. Ей нужна пехота, артиллерия, понтонные мосты. А пехоты почти не было. Только тачанки с пулемётами.

— Пехоты нет, — доложил Будённый Зиновьеву после нескольких часов боя. — Не можем закрепиться в кварталах.

— Возьми с собой ополченцев, — приказал Зиновьев. — Мобилизуй всех, кто может держать оружие в Воронеже. В запасных полках станции — кадры. Выдвигай их.

Будённый так и поступил. К вечеру у него в подчинении появились 3 полка пехоты — около 2 тысяч штыков, набранных из рабочих и крестьян, которые не успели убежать.

3.12. Кровавый Воронеж

18-22 сентября. Бои за Воронеж стали мясорубкой. Каждый дом, каждый этаж, каждую лестничную площадку брали с боем. Конница в городе — не армия. Приходилось спешиваться, идти в штыковую, действовать гранатами и бутылками с зажигательной смесью.

Мамонтов, видя, что его отрезают от основных сил, решил дать бой. Он бросил в бой свои лучшие полки: казаки дрались отчаянно, зная, что если отступят, то их семьи, оставшиеся на Дону, будут уничтожены красными.

Но у Будённого было преимущество: у него почти не было бронепоездов, но были тачанки с пулемётами, которые на одной-двух улицах могли создать смертоносный заслон. Казачья конница не могла прорваться через такую завесу.

22 сентября Мамонтов приказал оставить Воронеж.

Он вывел свои полки через восточную окраину, взорвав за собой мосты и прихватив из города запасы боеприпасов. Потери белых за неделю боёв составили более двух тысяч человек убитыми и ранеными.

3.13. Странный конец рейда

После падения Воронежа Мамонтов должен был вернуться к своим.

Но он не спешил. Вместо того чтобы повернуть на юг, он двинулся на восток — на станцию Поворино. Там он рассчитывал перерезать железную дорогу, соединяющую центр с Царицыном, и тем самым сделать оборону красных несостоятельной.

Зиновьев сразу понял замысел.

— Он хочет повторить царицынский манёвр, — сказал он Лашевичу. — Не дадим.

В ночь на 28 сентября Зиновьев отдал приказ о создании конной группы преследования. Её возглавил Будённый. Группе поручалось: не дать Мамонтову соединиться со своими, бить его арьергард, отрезать обозы, гнать казаков до полного изнеможения.

29 сентября конница Будённого настигла арьергард Мамонтова в районе станции Елань-Колено. Три часа длилась рубка. С обеих сторон полегло по тысяче человек.

Мамонтов, убедившись, что его корпус не в силах продержаться ещё сутки, отдал приказ отходить к Новочеркасску.

3.14. Итоги рейда

К 5 октября 1919 года корпус Мамонтова, уменьшившийся более чем наполовину, переправился через Дон и соединился с белыми частями.

Рейд продолжался почти два месяца — с 10 августа по 5 октября. За это время было пройдено около 700 вёрст по тылам красных, взяты десятки городов, сожжены склады, разрушены железные дороги, обесточены губернии.

Потери красных, по разным данным, составили:

— убитыми — около 5 тысяч;

— ранеными — более 12 тысяч;

— пленными — до 8 тысяч.

Урон в технике: уничтожено около 40 пулемётов, 27 орудий, 3 бронепоезда, разрушены пути на Тамбов-Козлов-Орёл, сожжены или разграблены десятки эшелонов с продовольствием и боеприпасами.

3.15. Тульский рубеж

Наиболее тяжёлым моментом рейда стала угроза Туле. Именно там Зиновьев показал себя настоящим военачальником, консолидируя все силы фронта в кулак.

Пока Будённый гонял Мамонтова под Воронежем, Зиновьев не покидал Тулы. Он организовал штаб, развернул систему заградительных отрядов, расставил на позициях латышские стрелковые полки, которые одним своим видом внушали ужас недругам.

Когда 25 августа казацкие разъезды показались под Тулой, Зиновьев отправил на них эскадрон латышской кавалерии и два бронепоезда. Небольшой бой у деревни Криволучье закончился бегством казаков. Они больше не пытались подходить к городу.

Ленин слал Зиновьеву телеграммы вроде этой, от 28 августа: «Тула — ключ к Москве. Тула — сердце Российской Республики. Не отдавать ни при каких обстоятельствах. Ответственность за город лично на Вас».

Зиновьев ответил кратко: «Город отстоим. Подробности потом».

Он постоянно выезжал на позиции, проверял боеспособность частей, вдохновлял солдат и командиров на стойкость. Тула стала бастионом, о который разбились авантюрные планы белых.

3.16. Роль Зиновьева

В реальной истории ликвидацией рейда руководил Троцкий. По его приказу создавался Внутренний фронт и назначался Лашевич. Троцкий метал гром и молнии в приказах и воззваниях: «Банды конных разбойников под командой генерала Мамонтова, бывшего помещика, прорвались на Тамбов, оттуда на Козлов и Елец... Конные бандиты разрушают железные дороги, телеграф, грабят, насилуют, поджигают, убивают рабочих и крестьян».

В этой реальности Троцкий мёртв. Его роль выполняет Зиновьев. Все решения Внутреннего фронта, все назначения, кадровые перестановки, оперативные планы исходят от него.

Он не только координатор, но и непосредственный участник: он возглавляет штаб в Туле, он ездит на фронт, он отдаёт приказы Будённому и Лашевичу. Именно на его плечи ложится вся тяжесть ответственности за спасение Москвы.

К концу сентября в партии начинают поговаривать, что Зиновьев — это гений военной мысли, что он спас страну от неминуемого разгрома. Кое-кто даже сравнивает его с Троцким — который тоже, мол, был бы полезен, если бы не погиб.

3.17. После рейда

К началу октября 1919 года опасность миновала. Мамонтов выдохся, Будённый гнал его до самого Дона, и теперь белые зализывали раны.

Зиновьев мог вздохнуть спокойно. Он приехал в Москву, где его встретили как героя.

— Ну, Григорий, — сказал Ленин, хлопая его по плечу. — Ты настоящий полководец. Не ожидал я от тебя такого.

— А вы не ожидали, Ильич, — ответил Зиновьев устало. — А я сам знал.

Вечером он вернулся в свою квартиру, лёг на диван и закрыл глаза. Перед глазами проплывали картины прошлого: улицы Воронежа, заваленные трупами, пожары в сёлах, крики раненых, которых некому было выносить.

Он сделал всё, что мог. И даже больше.

Но спокойствие на этом не кончилось. Впереди ждали новые фронты, новые сражения и новая война — с человеком, который ждал своего часа.

3.18. Деникин продолжает наступление

В конце октября — ноябре 1919 года Деникин, несмотря на потерю Мамонтова, бросил свои главные силы на Москву.

Добровольческая армия штурмовала Орёл, вышла к Туле. Красные снова отступали. И снова Зиновьеву пришлось выезжать на фронт, готовить контрнаступление, организовывать резервы.

Но это будет в другой главе.

А пока он просто отдыхал в своём кабинете и думал о том, что спасённая им страна когда-нибудь вспомнит его имя. Увы, это будут не те воспоминания, которые бы он хотел оставить после себя.

Но сейчас об этом не хотелось думать.

— Всё, — сказал он вслух. — Завтра решать, что делать дальше.

А завтра наступило очень скоро.

Глава 4

Красный император Зиновьев

Книга первая. Иной путь

Глава четвертая. Красный Октябрь

4.1. Смертельная угроза

В первых числах октября 1919 года Зиновьев сидел в своём кремлёвском кабинете, разбирая донесения. Обстановка на Южном фронте ухудшалась с каждым часом.

К 6 октября войска Деникина численностью свыше 153 тысяч штыков и сабель, 200 орудий, 750 пулемётов и 22 бронепоездов при поддержке 12 танков захватили Воронеж — ключевой стратегический узел, прикрывавший Москву с юга. 9 октября пал Дмитровск, на следующий день — Кромы. 13 октября белогвардейцы при поддержке бронепоездов овладели Орлом. Над Москвой нависла реальная угроза: от Тулы, где находились главные оружейные заводы, до столицы оставалось всего 173 километра.

На заседании Политбюро 15 октября Ленин был мрачен и резок, как никогда.

– Вы понимаете, товарищ Зиновьев, – сказал он, – что если Тула падёт через 15 дней, мы останемся без винтовок. Если Москва падёт через месяц – Советская власть перестанет существовать. Я не преувеличиваю?

– Нет, Ильич, – ответил Зиновьев, чувствуя на себе взгляды присутствовавших. Сталин, сидевший напротив, смотрел на него с плохо скрытой усмешкой. – Но я не допущу падения ни Тулы, ни Москвы.

– Каков ваш план? – спросил Ленин.

– Контрнаступление. Ударом двух группировок – из районов Орла и Воронежа – прорвать фронт ВСЮР, нанести противнику поражение и выйти на рубеж реки Сейм, Курск, Касторное, Нижнедевицк.

– Сколько у вас сил?

– Южный фронт имеет около 115 тысяч штыков и сабель, 500 орудий, свыше 1900 пулемётов. На орловско-курском направлении мы добились 2,5-кратного превосходства, а на воронежско-касторненском – 10-кратного. Но главное – я беру на себя личную ответственность за координацию наступательных операций.

– Хорошо, – сказал Ленин. – Я объявляю Южный фронт главным фронтом Республики и направляю туда все возможные силы и резервы. Действуйте.

4.2. Зиновьев на фронте

В тот же день Зиновьев выехал в штаб Южного фронта, располагавшийся в Ельце. Командующий фронтом Александр Ильич Егоров – бывший полковник царской армии, один из самых талантливых военспецов – встретил наркома с видимым облегчением.

– Григорий Евсеевич, – сказал Егоров, – белые вышли к Туле. Ещё немного – и они захватят оружейные заводы. Нам крайне не хватает людей, вооружения и особенно связи. Необходимо немедленно нанести контрудар.

– И я его нанесу, – ответил Зиновьев. – Александр Ильич, я назначаю вас ответственным за проведение Воронежско-Касторненской операции. Сосредоточьте конный корпус Будённого и 8-ю армию Сокольникова для удара по флангу кавалерии Мамонтова. Я же возглавлю Орловско-Кромскую операцию – лично выеду на передовую, чтобы координировать действия Ударной группы.

– Но это огромный риск, – возразил Егоров. – В случае вашей гибели...

– Александр Ильич, – усмехнулся Зиновьев, – вы думаете, я бросаюсь в атаку с шашкой наголо? Я буду координировать, а не воевать. Я знаю цену своей жизни.

4.3. Ударная группа

Ударная группа для наступления на орловско-курском направлении, которую Зиновьев принял под своё личное командование, включала:

– Латышскую стрелковую дивизию – 6077 штыков, 818 сабель, 126 пулемётов и 40 орудий;

– Отдельную кавалерийскую бригаду Червонного казачества под командованием Виталия Примакова – 1200 сабель, 24 пулемёта и 10 орудий;

– Отдельную стрелковую бригаду Павла Павлова – 1685 штыков, 120 сабель, 46 пулемётов и 6 орудий.

Всего – около 10 тысяч штыков и сабель, 196 пулемётов и 56 орудий. Командовал группой бывший генерал-майор царской армии Антон Мартусевич, чьи способности высоко ценил Зиновьев.

В отличие от реальной истории, где тот же Троцкий лишь направлял указания из тыла, Зиновьев действовал иначе. Он находился непосредственно на фронте, ежедневно выезжал на позиции, проверял готовность частей, лично разговаривал с командирами и бойцами. Его бронепоезд «Красный Восток» стал подвижным штабом наступления.

4.4. Махно

Важным козырем, которого не было в распоряжении в реальной истории (по крайней мере, такого эффективного), стал союз с Нестором Махно.

Зиновьев, ещё находясь в Москве, провёл сложные переговоры с представителями Реввоенсовета повстанческой армии. Условия соглашения были предельно ясны: анархисты получают автономию в Гуляйпольском районе, право на созыв «вольных советов» и свободу агитации среди крестьян. Взамен они обязываются воевать против Деникина.

– Батько – человек слова, – говорил Зиновьев на заседании Политбюро. – Если мы ударим по белым с фронта, а Махно ударит с тыла, деникинская армия будет разорвана на части.

– Ты предлагаешь договариваться с анархистами, бандитами и погромщиками? – возмущался Сталин.

– Я предлагаю спасать Советскую власть любыми доступными средствами, – отвечал Зиновьев, видя кивающего ему головой Ленина.

И когда началось контрнаступление, махновцы действительно перерезали коммуникации белых в Екатеринославской и Харьковской губерниях, нанесли несколько поражений частям Шкуро и отвлекли на себя до 15 тысяч вражеских штыков.

4.5. Воронежско-Касторненская операция

13 октября конный корпус Будённого и 8-я армия Сокольникова перешли в наступление. Будённый, получив от Зиновьева полную свободу действий и карт-бланш на применение любых тактических приёмов, нанёс удар по правому флангу кавалерии Мамонтова.

Начались ожесточённые встречные бои, в которых с переменным успехом противники сражались более двух недель. Казаки Мамонтова, считавшиеся лучшей кавалерией белых, были вынуждены отходить к Воронежу под натиском красных конников.

23 октября Зиновьев, находившийся в это время на командном пункте 8-й армии, отдал приказ:

– Будённому: штурмовать Воронеж с севера и востока. 8-й армии: охватить город с юга. Требую взять Воронеж до 25 октября.

24 октября после упорных уличных боёв красные вошли в город. Будённый лично возглавил атаку, и её стремительность ошеломила белых. Остатки мамонтовского корпуса бежали на юг, оставив трофеи: 3 бронепоезда, 12 орудий, огромные запасы боеприпасов.

В тот же вечер Зиновьев докладывал Ленину по прямому проводу:

– Воронеж наш, товарищ Ильич. Фланговое охранение Деникина разбито. Начинаем преследование отступающего противника.

– Поздравляю, Григорий! – ответил Ленин. – Теперь добивайте их под Орлом!

4.6. Орловско-Кромское сражение

На орловском направлении события развивались тяжелее. 13–14 октября кутеповцы, захватившие Орёл и Мценск, продолжали рваться к Туле. Бригада Павлова, ворвавшаяся было в Дмитровск, после кровопролитного боя была выбита противником.

Зиновьев, оценив обстановку, принял рискованное, но единственно верное решение: он передал Ударную группу из ослабленной 13-й армии в 14-ю и, воспользовавшись разрывом между корниловцами и дроздовцами, который достигал 60 вёрст, нанёс удар по последним.

15 октября красные ударники отбросили дроздовские части и заняли Кромы. Зиновьев находился непосредственно на поле боя, отдавая приказы, подбадривая бойцов. Латышские стрелки, составлявшие костяк Ударной группы, дрались особенно отчаянно – они понимали, что защищают не только советскую власть, но и свою родину, которую в случае победы Деникина ожидало бы немецкое засилье.

17 октября корниловцы попытались перейти в контрнаступление, но Зиновьев уже перебросил на правый фланг резервы 14-й армии.

Вечером 18 октября он отдал приказ о рейде конницы Примакова по тылам противника – от Понырей до Фатежа. Красные казаки разрушили железнодорожное полотно, взорвали три бронепоезда и перерезали коммуникации корпуса Кутепова.

К исходу 19 октября корниловские и дроздовские полки оказались в полуокружении в районе Орла, и белое командование приняло решение оставить город.

В ночь с 19 на 20 октября белые отступили, и части Красной армии вошли в Орел.

4.7. Прорыв к Туле

Несмотря на отступление, Кутепов не сдавался. Он сконцентрировал свои остатки в районе станции Глазуновка и 22 октября предпринял отчаянную попытку прорваться к Туле.

Зиновьев, получив донесение разведки, принял решение лично остановить прорыв. Он с отрядом латышских стрелков выдвинулся к Глазуновке.

– Григорий Евсеевич, это самоубийство, – предостерегал его Мартусевич. – Там Кутепов, у него 6 тысяч штыков, пулемёты, бронепоезда.

– А у меня – 2000 латышей и железная воля, – усмехнулся Зиновьев. – Как в старом анекдоте: «Я пойду на Глазуновку один. А вы останетесь здесь и будете мне завидовать».

Бой под Глазуновкой стал кульминацией всей Орловско-Кромской операции. Латышские стрелки окопались на господствующих высотах и пропустили белых на 3 версты вперёд, а затем расстреляли их фланговым огнём. Кутеповцы отступили с огромными потерями.

– Дорога на Тулу закрыта, – доложил Зиновьев Ленину. – Более того, мы начинаем стремительное преследование отступающего врага.

4.8. Крах Добровольческой армии

В ноябре контрнаступление Красной армии развивалось по всему фронту. 6 ноября ударная группа Примакова заняла Фатеж, 7 ноября – Чернигов. 11 ноября пал Курск, 17 ноября – Севск.

Противник отступал на юг, теряя тысячи убитыми и пленными. К исходу 18 ноября советские войска вышли на рубеж южнее Путивля, Рыльска, Курска, Касторного, Нижнедевицка, выполнив поставленную задачу.

Итоги четырёхнедельного сражения были впечатляющими: войска РККА прорвали фронт на 165 километров в глубину, взяли в плен около 8 тысяч солдат и офицеров ВСЮР, захватили 280 пулемётов, 41 орудие и 10 бронепоездов.

Зиновьев, покидая расположение 14-й армии, прощался с бойцами:

– Товарищи, вы совершили подвиг. Вы остановили наступление на Москву. Вы разгромили деникинцев. Я представлю вас к наградам.

Латышские стрелки, потерявшие за месяц боёв половину своего состава, салютовали наркому винтовками.

4.9. Ленин и Зиновьев

В конце ноября Зиновьев вернулся в Москву. Ленин встретил его на вокзале – этот жест был невиданной честью.

– Григорий! – воскликнул вождь, обнимая наркома. – Ты сделал невозможное. Красная армия переломила ход войны. А ведь многие, очень многие сомневались в тебе, и я в том числе.

– Сомневаться полезно, Ильич, – устало улыбнулся Зиновьев. – Это заставляет нас работать усерднее.

– Ты теперь – народный герой, – продолжал Ленин. – Будённый прислал телеграмму: «Товарищу Зиновьеву. Спасибо за железную хватку и смелое руководство. Ваша конница не подведёт». Егоров сказал, что без вас победа была бы невозможна. Махно передал...

– Махно? – перебил Зиновьев. – Надеюсь, не послал мне бочку мёда с отравленными грушами?

– Нет, «батько» прислал зуба, что будет воевать с белыми, пока они не будут уничтожены окончательно, – рассмеялся Ленин.

Вечером, сидя в своём кабинете, Зиновьев достал блокнот с картами и пометками. Он перелистал страницы, вспоминая каждое решение, каждую ошибку, каждую удачу.

«Деникин разбит, – подумал он. – Но это не конец. Остаются Колчак в Сибири, Юденич под Петроградом, Врангель в Крыму. А главное – Сталин ждёт своего часа. Борьба продолжается».

Он закурил и начал писать план наступательной операции на Восточном фронте.

Глава 5

Глава пятая. Сибирский клубок

5.1. Падение Казани

Звонок раздался в третьем часу ночи. Ленин, спавший прямо в кожаном кресле своего кабинета, схватил трубку прежде, чем она успела прогреметь во второй раз.

— Товарищ Ленин, Казань пала, — голос главкома Вацетиса был сорванным, будто он только что вернулся с передовой. — Чехи ворвались в город вчера вечером. Наши попытки организовать оборону провалились: командующий Восточным фронтом Муравьёв... он...

— Что — он? — ледяным тоном спросил Ленин.

— Он перешёл на сторону врага, товарищ Ленин. Муравьёв объявил Брестский мир расторгнутым, разослал по телеграфу приказ о повороте войск против Германии и попытался поднять мятеж против Советской власти.

Ленин положил трубку и медленно подошёл к карте Восточного фронта, занимавшей целую стену. Август 1918 года. Казань пала. А вместе с ней — большая часть золотого запаса Российской империи, которым так и не успели распорядиться большевики.

Красные стрелы, обозначавшие позиции их армий, откатывались назад, как ртуть под натиском невидимой силы.

Волга, последний бастион перед Москвой, открывалась для белых и чехов.

5.2. Карта мерзавца

В тот же час Зиновьев прибыл в Симбирск. Город, родина Ленина, охватила паника. На перроне его встретили взволнованные члены губкома с известным организатором Варейкисом.

— Григорий Евсеевич, — Варейкис говорил быстро, почти перебивая самого себя. — Муравьёв вчера объявил себя главнокомандующим армией, действующей против Германии. Его воззвание напечатано в газетах. В нём он призывает к немедленному прекращению большевистской диктатуры.

— Где он сейчас? — Зиновьев шёл по коридорам штаба, не сбавляя шага.

— В здании губернского исполкома. Окружил его броневиками. Требует, чтобы мы передали ему всю власть. Тухачевский у него в заложниках — приехал на встречу как к командующему фронтом, попал в ловушку.

— Тухачевский? — Зиновьев остановился. «Вот же история, — подумал полковник из будущего. — Будущий маршал, расстрелянный в тридцать седьмом, в плену у предателя».

— Так точно. Поехал в штаб Муравьёва без охраны. Молодой, горячий.

— Арестован?

— Никак нет. Просто не выпускают из кабинета.

Зиновьев прошел в комнату с картами. Отсюда, за сотни вёрст отсюда, командовали фронтом, от которого зависела судьба революции. А фронт разваливался.

Он быстро ознакомился с обстановкой. Муравьёв — герой Первой мировой, полковник, заслуживший Георгиевское оружие. В начале революции примкнул к левым эсерам, командовал армией, отличился в боях с немцами. Его назначили командующим Восточным фронтом в июне 1918-го, когда чехи уже захватили Самару и Сызрань. А теперь он предал.

— Что с войсками? — спросил Зиновьев.

— Колеблются, — Варейкис развёл руками. — Среди солдат много левых эсеров, которые симпатизируют Муравьёву. Если он начнёт действовать, мы не сможем его остановить. Но я пошёл в казармы, говорил с полками. Некоторые готовы нас поддержать.

— Рискованно. Если не поддержат, вас расстреляют.

— А что делать? Сидеть сложа руки?

Зиновьев открыл планшет, куда уже с вечера вписал план действий. Писать на листах казённой бумаги было неудобно, но он успел всё обдумать в поезде.

— Первое: объявить Муравьёва вне закона. Немедленно, сегодня.

— Уже, — сказал Варейкис. — Ленин дал телеграмму.

— Второе: арестовать его заговорщиков в городе. Арестовывать без шума, чтобы не вызвать панику. Третье — самое важное: кто сейчас командует фронтом фактически?

Варейкис замялся.

— Похоже, никто. Части отступают под нажимом чехов. Связи с армиями почти нет.

Зиновьев встал. На карте красные линии откатывались от Урала к Волге. Бугульма, Бугуруслан, Уфа — всё это уже было не под их контролем. Создавалось впечатление, что армии не существуют вовсе. Просто какие-то банды, которые сражаются друг с другом без единого командования.

— Но у нас есть преимущество, — сказал Зиновьев, поворачиваясь к Варейкису. — Муравьёв — одиночка. У него нет армии, есть только его личный штаб и несколько броневиков. И он слишком самоуверен, чтобы прятаться.

— Вы хотите пойти к нему? — Варейкис побледнел.

— Я хочу, чтобы к нему пошли вы.

Варейкис выпрямился.

— Я готов, Григорий Евсеевич.

— Мой план таков, — Зиновьев изложил его коротко, по-военному чётко. — Утром вы идёте в казармы. Говорите с солдатами тех полков, которые ещё колеблются. Доказываете им, что Муравьёв — предатель, что за его спиной — чехословаки, которые хотят поставить в России послушное эсерам правительство. Затем ведёте их к зданию губисполкома. Задача — окружить броневики и арестовать мятежников.

— А если они откроют огонь?

— Тогда пусть первый выстрел делают они. Пусть солдаты увидят, кто стреляет в них.

Зиновьев понимал, что это авантюра. Если Муравьёв успеет укрепиться, если броневики откроют огонь по толпе — всё кончится резнёй. Но другого выхода не было.

Рассвет. Улицы Симбирска пустынны. Варейкис идёт по мостовой в сторону казарм. За ним — несколько членов губкома с наганами в карманах. На другой стороне площади — броневики муравьёвцев, их пулемёты смотрят на узкие переулки.

— Товарищи! — Варейкис выходит на середину площади, обращаясь к солдатам, выглядывающим из окон казарм. — Командующий Муравьёв предал революцию! Он продался чехам, которые стреляют в нас из-за Волги! Он хочет отдать власть тем, кто вернёт помещиков и генералов!

Из казарм выходят солдаты. Винтовки опущены, лица растерянные.

— Я призываю вас! — продолжает Варейкис. — Арестуйте изменника! Спасите Советскую власть!

Из окон губисполкома раздаётся команда. Но слишком поздно. Солдаты уже на стороне Варейкиса. Броневики блокированы, матросы, охранявшие вход, бросили оружие.

Муравьёва находят в кабинете с пистолетом в руке. Он стреляет в воздух, затем в себя — навылет.

Конец мятежа, не успевшего толком начаться.

Зиновьев, наблюдавший за всей этой сценой с балкона почтамта, вздохнул с облегчением. Первый шаг сделан. Но впереди — сотни вёрст отступления.

5.3. Штаб Чехословацкого корпуса

Штаб чехословацких мятежников располагался в бывшем купеческом особняке на окраине Челябинска. Внутри было чисто, просторно, с картами на стенах и портретом Масарика во главе стола.

Зиновьев, правда, этого не видел. Но он хорошо изучил донесения разведки.

Возглавлял корпус опытный военачальник — русский генерал Чечек, который командовал чешскими частями с начала их участия в боях на стороне красных. Вместе с ним действовал генерал Гайда, чех, воевавший на стороне сербов, а затем перебравшийся в Россию. К лету 1918 года чехи контролировали почти всю Транссибирскую магистраль.

Официальная версия была проста: мятеж начался из-за приказа советского правительства разоружить корпус. Но реальность выглядела иначе.

Причины мятежа лежали глубже: в недоверии большевикам, в страхе, что их выдадут немцам как военнопленных, и в тайном давлении Антанты. Французская военная миссия, поддерживавшая чехов оружием и деньгами, требовала продолжения борьбы с большевиками любой ценой.

— Они подкуплены, — сказал Зиновьев на заседании Реввоенсовета. — Мы можем сколько угодно рассуждать о несправедливости наших приказов, но французы заплатили им за то, чтобы русские убивали русских.

5.4. КОМУЧ

Захват Самары в июне стал для чехов ключевым моментом. Город на Волге — важнейший стратегический узел. Кто владеет Самарой, тот владеет выходом к центральной России.

Вскоре после вступления белочехов в Самару была сформирована новая власть. КОМУЧ — Комитет членов Учредительного собрания. В него вошли эсеры, меньшевики, даже несколько большевиков-отступников.

Возглавил Комитет Владимир Вольский — человек с репутацией непримиримого борца с большевизмом.

Народная армия КОМУЧа, сформированная из добровольцев, офицеров и тех, кого удалось мобилизовать, насчитывала к августу почти 20 тысяч штыков. 7 августа 1918 года пала Казань. 8 августа — Симбирск, родина Ленина. Ещё одно усилие — и Волга в руках белых, дорога на Москву открыта.

Ленин, получив известие о падении Казани, написал воззвание. Революция в опасности.

«Все на борьбу с Колчаком!» — так тогда говорили, хотя адмирал ещё не был Верховным правителем.

5.5. Поезд за золотом

Захват Казани дал белым не только стратегическое преимущество. 7 августа 1918 года части Народной армии и чехи ворвались в город и в тот же день заняли Государственный банк, где хранилась бо́льшая часть золотого запаса Российской империи. Большевики успели вывезти всего лишь около 100 ящиков, остальное — свыше 500 тонн золота — оказалось в руках противника.

Трамваи, по которым золото везли на Волгу, стали символом этого невиданного грабежа. 505 тонн золота в монетах и слитках — 651,5 млн золотых рублей — погрузили на пароходы, переправили в Самару, а затем по железной дороге в Омск.

Зиновьев получил донесение спустя несколько дней.

— Пятьсот тонн золота, — повторил он, перечитывая бумагу. — Этого достаточно, чтобы Антанта признала любое правительство.

И действительно, Колчак, став Верховным правителем, использовал золотой запас как разменную монету. Только в США было закуплено до 450 тысяч винтовок, пулемётов, снарядов, мундиров. Англия и Франция также получили свою долю. Всего за время правления адмирала из золотого запаса ушло почти 182 тонны.

Но Зиновьеву было важно другое: пока у белых есть золото, они не прекратят войну. Им есть за что сражаться. Их солдаты получают жалованье, их офицеры верят, что за этим золотом последует признание их побед.

5.6. Уфимское сидение

Сентябрь 1918-го. Красные теснили КОМУЧ. Самара пала 7 октября. Вольский и его министры бежали в Уфу, где под давлением Антанты было решено создать единое антибольшевистское правительство.

Уфимское государственное совещание открылось 8 сентября. В нём участвовали представители всех антибольшевистских сил — от правых эсеров до монархистов. Спорили неделями, никак не могли поделить власть. Наконец, 23 сентября было объявлено о создании Временного Всероссийского правительства — Директории во главе с эсером Николаем Авксентьевым.

Директория объявила своей целью восстановление единой России и созыв Учредительного собрания. У неё была своя армия, свой бюджет, свои министры.

Но власть Директории оказалась иллюзорной. Армия не слушалась, казаки требовали самостоятельности, а чехи всё чаще поглядывали на золото.

— Они не продержатся долго, — сказал Зиновьев на заседании Политбюро. — Эсеры Авксентьева слишком либеральны для военных. А военные слишком правы для эсеров.

5.7. Омский переворот

Ноябрь 1918-го. В Омске, который поначалу стал столицей белой Сибири (после падения Уфы), зрело недовольство.

13 ноября Директория переехала из Уфы в Омск. Следом за ней туда прибыл адмирал Александр Колчак, назначенный военным и морским министром. Колчак — учёный-полярник, флотоводец, человек незаурядного ума и железной воли. Он не верил в Директорию. Он верил только в силу оружия и в свою способность эту силу направить.

В ночь с 17 на 18 ноября в Омске произошёл военный переворот. Группа офицеров арестовала членов Директории прямо в их вагоне. Авксентьева и других выслали за границу. Власть перешла к Совету министров, который провозгласил адмирала Колчака Верховным правителем России.

Колчак принял власть, произнеся короткую речь:

— Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Я принимаю крест этой власти.

Для большевиков это известие прозвучало как гром среди ясного неба. Колчак был не просто генералом, не просто политиком. Он был символом. Учёный, флотоводец, патриот. Единственный из белых лидеров, кто мог объединить под своими знамёнами и офицеров, и казачество, и крестьян.

— Теперь у нас есть настоящий враг, — сказал Зиновьев Ленину. — Не кучка эсеров, а человек, который знает, что делать.

5.8. Река бежит на восток

Декабрь 1918 — январь 1919. Колчак развернул кипучую деятельность. Армия реорганизована, фронт укреплён. В своём распоряжении Верховный правитель имел почти полмиллиона штыков и сабель. Антанта признала его де-факто, посыпались кредиты, оружие, военные советники.

В Москве тревожно переглядывались. Деникин на юге, Колчак на востоке — два фронта, два тарана, готовых столкнуться в центре.

Зиновьев тем временем доказывал необходимость усиления Восточного фронта.

— Если Колчак прорвётся к Волге и соединится с Деникиным, — говорил он на заседании Реввоенсовета, — мы проиграли. Всё. Революции конец. Наша единственная надежда — удержать Волгу любой ценой.

— А как удерживать? — спросил Сталин, сидевший с кислой миной. — У нас нет сил.

— Будут. Я переброшу с Южного фронта, с Западного, с Северного. Мобилизуем коммунистов, комсомольцев, всех, кто может держать винтовку.

— Придётся, — согласился Ленин.

5.9. На волжских рубежах

Начало марта 1919 года. Зиновьев выезжает на Восточный фронт. Его бронепоезд «Красный Восток» медленно движется вдоль Волги, останавливаясь в городах и сёлах, где ещё держится красная власть.

Обстановка — хуже некуда.

Армии Восточного фронта (Северная группа — 2-я и 3-я армии, Южная группа — 1-я, 4-я и 5-я армии) насчитывают лишь 110 тысяч штыков против 140 тысяч у Колчака. Не хватает снарядов, патронов, обмундирования. Дисциплина — на нуле. Дезертирство достигает 40 процентов. Командиры не знают своих подчинённых, подчинённые — своих командиров.

Сибирская армия Гайды наступает на Глазов и Вятку. Западная армия Ханжина, самая мощная, прорывает центр фронта. Между 2-й и 5-й армиями образуется разрыв шириной почти 200 километров. Если Ханжин выйдет к Волге, сообщение с Туркестаном прервётся.

13 марта падает Уфа. 7 апреля — Воткинск. 10 апреля — Сарапул. 15 апреля — Бугуруслан.

В штабе Южной группы Восточного фронта, куда прибывает Зиновьев, царит паника.

— Отступаем, товарищ нарком, — докладывает Фрунзе. — Западная армия Ханжина прорвала фронт. 5-я армия отошла к Чистополю, 1-я армия — к Оренбургу. Связи между ними нет.

— Сколько у противника? — спрашивает Зиновьев.

— По нашим данным, около 50 тысяч штыков. Но у них инициатива, они знают, куда наступать. У нас — 38 тысяч, и они не знают, куда отступать.

Зиновьев подходит к карте, разложенной на столе. Бугуруслан, Бугульма, Стерлитамак — всё это уже в руках белых. Если Ханжин пойдёт дальше, он выйдет к Самаре и Симбирску. А за ними — Волга.

— Дальше отступать некуда, — говорит Зиновьев. — Товарищ Фрунзе, я беру на себя ответственность за наступление. Готовьте удар.

— Какой удар? У нас нет сил для удара. Есть силы только для обороны.

— А я говорю — наступать. Когда враг наступает, лучшая оборона — это наступление. Бить не туда, где он силён, а туда, где он слаб. В стык между его армиями.

Фрунзе смотрит на Зиновьева с новым интересом. Этот штатский, в кожанке и с маузером, явно понимал в военном деле.

— А конкретно?

Зиновьев берёт карандаш и чертит на карте стрелы.

— Вот сюда, на Бугуруслан. Ударная группа — 5-я армия Тухачевского, усиленная 26-й стрелковой дивизией и Особой бригадой. Фланговый удар — Туркестанская армия Фрунзе. Вспомогательный удар — 1-я армия Гая на юге.

— А что с конницей?

— Конница Будённого ещё не готова. Вместо неё — 4-я кавалерийская дивизия Томина, опытная.

Фрунзе кивает.

— Это риск, — говорит он. — Если не получится, мы потеряем последние резервы.

— Если не получится, — отвечает Зиновьев, — мы потеряем всё.

5.10. Бросок на Бугуруслан

Начало апреля 1919 года. 5-я армия Тухачевского переходит в наступление. Командующий — будущий маршал, а ныне 26-летний комдив, ещё не известный своим польским походом. Тухачевский — высокий, худощавый, с нервными пальцами — встречает Зиновьева на передовой.

— Докладываю, — говорит Тухачевский. — 26-я дивизия взяла станцию Кандры, 27-я — продвинулась к Токмаклы. Противник оказывает ожесточённое сопротивление.

— Потери? — спрашивает Зиновьев.

— Большие. У нас не хватает снарядов, патронов. Пулемёты выходят из строя из-за перегрева.

Зиновьев смотрит на солдат, которые сидят в окопах, залитых грязью. Лица молодые, испуганные. Многие ещё в гражданских пиджаках, с винтовками образца 1891 года. Некоторые — без сапог, в лаптях.

— Товарищ Тухачевский, — говорит Зиновьев. — Вы должны взять Бугуруслан до 4 мая. Это мой приказ.

— Есть, — отвечает Тухачевский и возвращается к карте.

В ночь на 4 мая 1919 года штурмовые отряды 5-й армии врываются в Бугуруслан. Уличные бои продолжались 30 часов. Белые отчаянно сопротивлялись, используя каждый дом как крепость. Но красные были решительны.

Важную роль в операции сыграла конница Томина, которая нанесла неожиданный удар по штабу Западной армии Ханжина, захватив ценные документы и посеяв панику в стане белых.

К вечеру 5 мая Бугуруслан был полностью очищен от белых.

— Поздравляю, товарищ Тухачевский, — телеграфировал Зиновьев. — Продолжайте наступление.

5.11. За Белой рекой

Следующая цель — Уфа. Город на Белой реке, важнейший стратегический узел. Взять его предстояло 25-й дивизии Василия Чапаева.

Чапаев — герой народных легенд, рыжеватый, в чёрной бурке и папахе. Зиновьев впервые встретился с ним на уфимском направлении.

— Товарищ Чапаев, — сказал он, пожимая начдиву руку. — Ваша задача — форсировать Белую и овладеть Уфой.

— А кто мне поможет? — спросил Чапаев, усмехаясь.

— 24-я дивизия Гай и 5-я армия Тухачевского. Взаимодействовать будете под руководством Фрунзе.

— Это мы умеем, — Чапаев махнул рукой. — Воевать умеем. А вот наступать, когда впереди река в полтора километра шириной, а на том берегу — Каппель с пулемётами — как?

Зиновьев улыбнулся. Чапаев был лихачом, но лихачом умелым.

— Лодки у вас есть. Паромы — будут. Переправляться ночью. Главное — внезапность.

5 июня 1919 года началась Уфимская операция. 25-я дивизия Чапаева переправилась через Белую у деревни Красный Яр. Переправа была ужасной — под шквальным огнём противника. Лодки переворачивались, люди гибли, но остальные продолжали плыть.

К утру 7 июня чапаевцы закрепились на западном берегу. Каппель бросил в контратаку свои лучшие части. Три дня шли ожесточённые бои.

Зиновьев находился на наблюдательном пункте на правом берегу. Он видел вспышки выстрелов, слышал грохот артиллерии. Даже здесь, в тылу, война казалась близкой.

— Держитесь, чапаевцы, — прошептал он.

9 июня 1919 года Уфа пала.

5.12. Золотой обоз

В это время золотой эшелон Колчака всё ещё двигался на восток. 505 тонн золота — 1 220 ящиков — сопровождаемых личной охраной адмирала, медленно тащились по Транссибирской магистрали.

В октябре 1919 года, когда белые войска откатились на восток, эшелон оказался в критической точке. В пути золото неоднократно перегружали, часть оседала в чужих карманах. К моменту прибытия в Иркутск в эшелоне оставалось около 409 млн золотых рублей.

28 декабря 1919 года в Иркутске вспыхнуло восстание против колчаковской власти. Чехословаки, охранявшие эшелон, заключили сделку с эсерами и большевиками: золото — им, Колчак — новым властям, а чехи получают право беспрепятственного выезда из России.

15 января 1920 года адмирал был арестован. Эшелон с золотом встал под горой.

5.13. Конец адмирала

Вечером 6 февраля 1920 года Зиновьеву поступила шифровка из Иркутска.

«Колчак и Пепеляев арестованы. Чехи передали их ВРК. Вопрос: расстреливать или судить?»

Зиновьев долго смотрел в окно вагона. За окном мелькали сугробы, избы, сожжённые леса. Гражданская война продолжалась, но главный враг на востоке был повержен.

«Расстрелять», — написал он одной фразой.

В ночь на 7 февраля 1920 года в 5 часов утра адмирала Александра Колчака и премьер-министра Виктора Пепеляева вывели на берег реки Ушаковки. Оттуда повели к Ангаре.

Палачи молчали. Колчак тоже молчал. Только попросил священника — его не дали.

Выстрелы прозвучали одновременно. Тела сбросили в прорубь, чтобы не осталось мощей.

5.14. Итоги

Наступление Красной армии на Восточном фронте продолжалось до марта 1920 года. Остатки колчаковских войск отступили в Забайкалье. Белое движение на востоке было сломлено.

Зиновьев вернулся в Москву.

Ленин обнял его на заседании Политбюро.

— Григорий, мы победили на Востоке! — воскликнул вождь. — Это ваша заслуга.

— Нет, Ильич, — ответил Зиновьев устало. — Это заслуга Фрунзе, Тухачевского, Чапаева, десятков тысяч солдат, которые положили свои жизни на полях Сибири.

— Но вы управляли, согласовывали, координировали, — настаивал Ленин.

— Кто-то должен был это делать, — Зиновьев пожал плечами.

Он устал. Полгода на колёсах, почти без сна. Его лицо осунулось, щёки ввалились, волосы на висках поседели.

Сталин, наблюдавший эту сцену из своего угла, ухмыльнулся. Он знал: слава Зиновьева растёт. А с ней растёт и его, Сталина, зависть.

«Погоди, Григорий Евсеевич, — подумал он. — Твоя звезда закатится».

Но Зиновьев об этом не думал. Он просто перебирал в уме следующую операцию — Юденич рвётся к Петрограду, и туда нужно срочно выезжать.

Революция ещё не спасена.