Красный дом

Глава 1.Последнее лето

Летом девяносто девятого Никите было четырнадцать. В этом возрасте дома делать нечего, а любой вопрос взрослых звучит как допрос. Можно весь день проболтаться без толку и вечером всё равно считать, что время прошло не зря.

Они с матерью жили в маленькой квартире на четвёртом этаже старой пятиэтажки. Проходная комната, крохотная спальня и кухня, где двое не могли разойтись, не задев друг друга локтями. В прихожей стоял шкаф с перекошенной дверцей: чтобы её закрыть, приходилось приподнимать за ручку. В ванной вечно капал кран. Мать несколько раз вызывала слесаря, но тот только менял прокладку, и дня через три всё начиналось заново.

Никита спал в большой комнате на раскладном диване. У окна стоял письменный стол, доставшийся ещё от бабушки. На нём лежали учебники, несколько кассет, разобранный пистолет от «Денди» и стопка журналов, купленных на карманные деньги. Над столом висел календарь с немецкой спортивной машиной.

Своей комнаты у Никиты никогда не было. Иногда он представлял, как они переедут в нормальную квартиру, где можно закрыть дверь и никто не спросит, чем ты там занимаешься. На такие разговоры мать всегда отвечала одинаково:

— Вот начнём нормально зарабатывать, тогда и переедем.

Нормально зарабатывать пока не получалось.

Она работала продавцом в продуктовом, часто брала дополнительные смены, а по вечерам пересчитывала деньги за кухонным столом. После прошлогоднего дефолта мать привыкла считать даже мелочь. На холодильнике под магнитом висел список покупок, и возле каждого пункта карандашом была проставлена цена. Никита не раз видел, как она вычёркивает оттуда что-нибудь вкусное, и делал вид, что не замечает. А по ночам, проснувшись, он иногда видел полоску света под кухонной дверью. Мать сидела там, курила в открытую форточку и что-то записывала в тетрадь.

Про отца они почти не разговаривали. Никита давно перестал спрашивать.

В конце августа стояла непривычная жара. Дождей не было почти две недели, трава во дворе пожелтела, песок в песочнице превратился в серую пыль. В подъезде пахло нагретой краской, а с первого этажа тянуло кошками.

Каждое утро Никиту будил телевизор за стеной. Соседка, тётя Валя, смотрела всё подряд на такой громкости, что слова можно было разобрать через закрытую дверь.

В тот день он проснулся около одиннадцати. Мать уже ушла. На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой:

«Суп в холодильнике. Деньги на хлеб возле телефона. Далеко не уходи. Буду после девяти. Мама».

Никита прочитал, открыл холодильник, посмотрел на кастрюлю и закрыл обратно. Суп с утра не лез.

Он отрезал хлеба, намазал его толстым слоем варенья и устроился перед телевизором. По одному каналу шло ток-шоу, по другому старый фильм, который он уже видел. Пощёлкав пультом, Никита выключил телевизор.

На улице кто-то свистнул. Два коротких, один длинный: их условный сигнал.

Никита подошёл к окну. Внизу, у железной перекладины, на которой соседки выбивали ковры, стоял Санька. Рядом крутился Пашка, пытаясь удержать велосипед на заднем колесе.

— Никит! Выходи!

— Щас!

— Только быстро! — крикнул Санька. — Дело есть!

Никита натянул шорты, выудил из-под дивана вторую кроссовку и выскочил из квартиры, хлопнув дверью. Про хлеб он вспомнил уже на лестнице, но возвращаться не стал.

Санька жил в соседнем подъезде и был старше Никиты на полгода. Высокий, худой, с вечно облезлым от солнца носом, он умел придумывать занятия, которые почти всегда заканчивались неприятностями. Прошлым летом по его затее они строили плот из автомобильных камер. Плот утонул у самого берега, а Никита потом три дня объяснял матери, почему новые кроссовки воняют тиной.

Пашке было тринадцать. Он жил через дорогу, в девятиэтажке, и везде таскал с собой складной нож с красной пластмассовой ручкой. Нож достался ему от старшего брата, и Пашка им очень гордился.

— Ну чего? — спросил Никита, подходя.

— Пошли на красную, — сказал Санька.

— Опять?

— Мы вчера там были. На втором этаже кое-что нашли.

— Чего?

Санька кивнул Пашке:

— Покажи.

Пашка сунул руку в карман и достал что-то металлическое. Никита взял. Это был старый ключ, длинный и тяжёлый, с круглой головкой и двумя массивными зубцами. Такими в кино открывали сундуки.

— И чего?

— Как чего? — возмутился Санька. — Нормальный ключ. Старинный. А внизу дверь есть, железная.

— Где?

— Под лестницей.

— Там нет никакой двери.

— А теперь есть.

— Ты дурак?

— Сам ты дурак. Пошли, покажу.

— А чего вчера сами не открыли?

— Пашку мать домой загнала, — сказал Санька. — А одному неинтересно.

Красной стройкой называли недостроенное двухэтажное здание за гаражами, метрах в пятистах от их двора. Никита помнил его столько же, сколько помнил себя.

Когда он был маленьким, там ещё работали. По утрам приезжали грузовики, мужики в грязных робах таскали кирпичи, над участком торчал кран. Потом работы встали. Кран разобрали, технику увезли, а здание так и осталось стоять.

Почему его не достроили, толком никто не знал. Одни говорили, что хотели сделать детский сад, другие, что какую-то контору. Дворник дядя Миша как-то заявил, что стройку закрыли после несчастного случая: зимой в подвале нашли мёртвого рабочего. Но дядя Миша вообще любил рассказывать истории, особенно после получки.

Стройка пряталась за старым бетонным забором. Красный кирпич потемнел от дождей, местами стены покрылись белыми соляными разводами. В оконных проёмах не было рам, перекрытия держались на бетонных колоннах, а над вторым этажом торчали ржавые прутья арматуры.

Никита бывал там десятки раз. Они играли в войну и устраивали тайники. Однажды развели костёр прямо на первом этаже и чуть не задохнулись от дыма. Никакой железной двери под лестницей там никогда не было, Никита знал это точно. Поэтому и согласился пойти.

Дошли минут за десять. Срезали через гаражи, миновали площадку с разбитыми бетонными плитами. Пашка спрятал велосипед в кустах, и они по очереди пролезли в дыру в заборе, где не хватало одной плиты и вместо неё болталась рваная сетка.

Вокруг было тихо. Где-то за гаражами работала циркулярка, её тонкий визг то нарастал, то обрывался. По дороге проехал грузовик и поднял облако пыли.

Внутри пахло известью и нагретым кирпичом. Под ногами хрустело битое стекло. Стены были исписаны местной ребятнёй, и некоторые надписи выцвели так, что едва читались.

Никита шёл последним.

— Ну, где дверь?

— Сейчас.

Санька уверенно направился к лестнице. Она была почти в центре здания: широкий бетонный марш без перил вёл на второй этаж. Место под ним всегда было завалено мусором и обломками досок.

— Вот, — сказал Санька.

Никита остановился.

Раньше этот угол целиком закрывала гора битого кирпича. Теперь кирпичи были раскиданы в стороны, и за ними открылась низкая железная дверь, тёмно-зелёная, почти чёрная от грязи. Краска облупилась, снизу проступала ржавчина. Посередине чернела круглая замочная скважина.

— Ни фига себе, — сказал Никита.

— А я о чём!

Никита подошёл и провёл пальцем по металлу. Дверь была ледяной, как бутылка из морозилки. И это в такую жару.

— Может, там подвал? — спросил Пашка. — Помните, дядя Миша рассказывал...

— Дядя Миша тебе и про крокодилов в канализации расскажет, — отмахнулся Никита. — Нет тут никакого подвала. Мы же всё облазили.

— Значит, плохо облазили, — сказал Санька и забрал у него ключ. — Сейчас проверим.

Он вставил ключ в скважину. Тот вошёл почти до конца и упёрся.

— Блин.

Санька попробовал провернуть его, потом ещё раз, сильнее.

— Не подходит, — сказал Никита.

— Подходит. Просто заржавело.

— Сломаешь сейчас.

— Не сломаю.

Ключ вдруг повернулся. Внутри двери что-то щёлкнуло, и все трое замолчали.

Санька медленно потянул ручку. Потом толкнул дверь плечом. Она не поддалась.

— Может, с той стороны завалено, — сказал Пашка.

— Может.

Санька ещё раз дёрнул ручку и выругался. Минут десять они пытались поддеть дверь обрезком арматуры, но металл только глухо дребезжал. Никите это быстро надоело.

— Пошли наверх, — предложил он. — Посмотрим, чего там осталось.

— Да были мы наверху, — буркнул Санька.

— Ещё раз сходим.

На втором этаже было светлее. Солнце падало сквозь пустые оконные проёмы и ложилось на пыльный пол длинными полосами. В дальней комнате валялся старый матрас с разорванным боком, рядом стояла пустая бутылка из-под портвейна. Обычная стройка, ничего интересного.

Никита подошёл к окну. Отсюда были видны гаражи и пустырь, за которым начинались девятиэтажки. Его собственный дом прятался за тополями.

— Слушайте, — сказал Пашка.

Никита обернулся.

— Чего?

— Вы ничего не слышите?

Они замолчали. Сначала было слышно только, как вдалеке шумит дорога. Потом Никита различил ещё один звук.

Где-то внизу звонил телефон. Обычный домашний телефон, с резким дребезжащим звонком.

Дз-з-зынь. Пауза. Дз-з-зынь.

— Это откуда? — нахмурился Никита.

Санька пожал плечами.

— С улицы, наверное.

Но до ближайшего жилого дома было далеко, да и звук шёл не с улицы. Телефон звонил внутри здания. Судя по всему, прямо под ними.

Дз-з-зынь. Дз-з-зынь.

— Кто-то прикалывается, — сказал Санька. Он хотел, чтобы это прозвучало равнодушно, но вышло не очень.

— Может, мужики там сидят? — предположил Пашка. — Которые стройку охраняют.

Все прекрасно знали, что стройку никто не охраняет.

Звонок оборвался. Стало тихо, и в этой тишине снизу донёсся щелчок. Так щёлкает трубка, когда её снимают с аппарата.

Никита хорошо знал этот звук. Дома у них стоял старый дисковый телефон цвета слоновой кости, и когда мать снимала трубку, пластмасса негромко стукалась о корпус. Сейчас внизу щёлкнуло точно так же.

— Слышали? — шёпотом спросил Пашка.

Санька кивнул. Они стояли не шевелясь и вслушивались, но больше ничего не было.

— Пошли посмотрим, — сказал наконец Санька.

На этот раз никто не спорил.

Спускались осторожно, стараясь не шуметь. Внизу было пусто. Санька обошёл бетонную колонну и заглянул за штабель кирпичей, Пашка проверил соседнее помещение. Никита остался у железной двери: теперь ему казалось, что звук шёл именно оттуда.

Он наклонился и прислушался. Сначала ничего. Потом из-за двери донёсся еле слышный шорох, будто кто-то провёл ладонью по стене.

— Эй! — позвал Никита.

Шорох стих.

— Там кто-нибудь есть?

Никто не ответил.

Никита хотел отойти, но тут заметил странное. Пол перед дверью покрывал толстый слой серой строительной пыли. Совсем недавно они втроём здесь топтались, возились с ключом, ковыряли дверь арматурой. Но у самого порога их следов не было. Пыль лежала ровно и гладко, словно кто-то разгладил её ладонью.

Никита присел на корточки. Под дверью тянулась узкая тёмная щель, и из неё ощутимо тянуло холодом. Он наклонился ближе. Пахло затхлым, но не так, как пахнут заброшенные дома. Никита не сразу понял, что ему напоминает этот запах. Старую мебель. Чистое бельё, которое слишком долго пролежало в закрытом шкафу. И ещё что-то сладковатое.

— Никит!

Он вздрогнул. У лестницы стоял Санька.

— Ты чего там расселся?

— Да ничего.

— Пошли отсюда. Жрать охота.

Пашка уже шёл к выходу. Никита поднялся и в последний раз посмотрел на дверь.

И тогда из-за неё отчётливо раздался голос:

— Алло?

Голос был детский. Тихий, глуховатый, будто говоривший находился очень далеко.

Никита замер.

— Сань...

Договорить он не успел.

— Алло. Я слушаю, — сказали за дверью.

Санька остановился. Пашка обернулся. Несколько секунд никто не двигался.

— Кто там? — спросил наконец Санька.

Тишина. А потом за дверью коротко хихикнули. Негромко и совсем не зло. Так смеётся ребёнок, у которого получилось кого-то разыграть.

Санька первым рванул к выходу, Пашка за ним. Никита задержался всего на секунду. Ему почудилось, что дверь сейчас откроется, и он даже увидел, как чуть шевельнулась старая ручка. А может, и не увидел.

В следующую секунду он уже бежал за друзьями.

Остановились только за гаражами. Пашка на бегу выдернул из кустов велосипед и так и катил его рядом. Теперь он бросил велосипед на землю, упёрся руками в колени и долго не мог отдышаться.

— Вы слышали? — выдавил он.

— Да слышали, — огрызнулся Санька.

— Там кто-то был!

— Ну был. И чего?

— А чего тогда побежал?

— Да пошёл ты.

Никита молчал. Ему было стыдно, что он испугался сильнее всех. В конце концов, что такого случилось? Кто-то сидел на стройке с телефоном. Мало ли кому понадобилось там спрятаться. Может, бомжи нашли рабочий аппарат, а может, кто-то притащил игрушечный.

Только игрушечные так не звонят. И голос был странный. Никита никак не мог отделаться от ощущения, что уже где-то его слышал.

— Завтра ещё сходим, — сказал Санька.

— Сам иди, — ответил Пашка.

— Да вы чего, в штаны наложили, что ли?

— Сам-то первый побежал.

Они начали препираться. Обычно такие споры заканчивались толкотнёй, а то и дракой, но сейчас никто особо не старался доказать свою правоту. Через пару минут разговор сам собой перешёл на другое. До вечера они по очереди катались на Пашкином велосипеде, а потом долго сидели во дворе у трансформаторной будки с газировкой из ларька.

Про красную стройку больше никто не вспоминал.

Домой Никита вернулся около половины девятого. В квартире было душно. Он открыл форточку, бросил кроссовки под вешалку и включил телевизор, но смотреть сериал не хотелось. Кастрюля с супом так и стояла в холодильнике. Никита налил суп в ковшик и поставил на плиту.

Мать пришла в десятом часу. Было слышно, как она долго возится с ключами, потом хлопнула дверь, и из прихожей донеслось:

— Никит, ты дома?

— Ага.

Мать вошла на кухню с двумя пакетами. Она выглядела вымотанной: волосы выбились из причёски, под глазами залегли тени. Пакеты она поставила на пол и опустилась на табурет.

— Как день прошёл?

— Нормально.

— Где гуляли?

— Во дворе.

Она посмотрела на него, но ничего не сказала. Никита отвёл глаза. Врать матери он не любил, но рассказывать про стройку было бы ещё хуже. Она давно запретила туда ходить, и вовсе не из-за страшилок. Там легко было провалиться или напороться на арматуру.

— Хлеб купил?

Никита мысленно выругался.

— Забыл.

Мать вздохнула.

— Я же просила.

— Завтра куплю.

Она вытащила из пакета батон и положила на стол.

— Завтра. Всё у тебя завтра.

Несколько минут они молчали. Мать заваривала чай, Никита доедал суп. В окно залетали крики мальчишек, гонявших во дворе мяч: кто-то матерился, кто-то доказывал, что гола не было. Обычный летний вечер.

Потом мать вдруг спросила:

— А что у тебя сегодня с телефоном было?

Никита поднял голову.

— С каким телефоном?

— С нашим, с каким ещё.

— А что с ним?

— Я тебе в обед звонила.

Никита пожал плечами.

— Я гулял.

— Около часа. У нас перерыв был, хотела про хлеб напомнить.

— Ну меня не было.

Мать перестала размешивать сахар.

— Как это не было?

— Ну вот так. Ушёл утром, только сейчас пришёл.

Она несколько секунд смотрела на него.

— Никит, ты что, издеваешься?

— Мам, я серьёзно.

— А кто тогда трубку взял?

Ложка звякнула о край стакана. У Никиты неприятно похолодело под рёбрами.

— Какую трубку?

— Я позвонила домой. Трубку сняли. Я спросила: «Никита, это ты?» Мне ответили: «Да».

Он молчал.

— Я ещё спросила, поел ли ты. Сказали, что поел. А потом связь оборвалась. Я думала, ты трубку бросил.

Никита медленно отодвинул тарелку. Суп он сегодня ел первый раз.

— Мам, меня дома не было.

— Ну а кто тогда отвечал?

Он не знал, что сказать. За окном снова заорали мальчишки, у соседей громко заиграла музыка. Мать потёрла переносицу.

— Может, ты Саньке ключи давал?

— Нет. Они весь день у меня в кармане были.

Она посмотрела в сторону прихожей, будто хотела убедиться, что входная дверь заперта.

— Странно.

Потом пожала плечами.

— Ладно, может, номером ошиблась. День сегодня сумасшедший, голова кругом.

Она взяла стакан с чаем и ушла к себе в спальню.

Никита остался за столом. Перед ним лежала недоеденная горбушка, на клеёнке растеклась капля супа. Он вспоминал голос из-за железной двери.

«Алло. Я слушаю».

Часов у Никиты не было, и на стройке он ни разу не подумал, который час. Но там Санька сказал, что жрать охота. Значит, было как раз время обеда.

— Мам! — позвал Никита.

— Что?

— А ты во сколько звонила? Ровно в час?

— Не знаю. Без десяти, наверное. А что?

— Ничего.

Он встал и вышел в прихожую. Старый аппарат стоял на тумбочке под зеркалом, рядом лежали деньги, которые мать утром оставила на хлеб. Никита снял трубку. Гудок был ровный, привычный. Он подержал трубку у уха несколько секунд и положил обратно.

И только тогда заметил грязь.

На светлом пластмассовом корпусе, возле рычага, темнело небольшое красноватое пятно, похожее на отпечаток пальца. Никита машинально глянул на свои ладони. Перед ужином он их вымыл, и они были чистыми. Тогда он потёр пятно ногтем, и на коже осталась мелкая красная пыль. Такая же, как от старого кирпича.

Он долго смотрел на палец, а потом осторожно вытер его о шорты.

Из спальни мать попросила сделать телевизор потише. Никита убавил звук, вернулся в прихожую и снова посмотрел на телефон. Пятно почти стёрлось, но в узкой щели между корпусом и трубкой осталась красная крошка.

Трогать её он не стал.

В ту ночь Никита впервые за всё лето закрыл дверь в большую комнату и долго не мог уснуть. Ему всё казалось, что вот-вот в прихожей зазвонит телефон, а потом кто-то снимет трубку.

И ответит его голосом.

Глава 2. Тот, кто ответил

Утром Никита первым делом пошёл смотреть на телефон. Зачем, он и сам толком не понимал. Просто выбрался из-под одеяла, почёсывая живот под майкой, и остановился в прихожей.

Аппарат стоял на своём месте. Рядом лежали телефонная книжка с затёртой обложкой, пара старых квитанций и карандаш. Мать вечно его искала, хотя лежал карандаш всегда тут. Красной пыли не было. Никита провёл пальцем по корпусу, заглянул в щель между трубкой и рычагом. Чисто.

— Ты чего там?

Он вздрогнул и выпрямился. В дверях кухни стояла мать в домашнем халате, с полотенцем на голове и чашкой в руке.

— Ничего.

— Телефон сломался?

— Нет.

— А чего разглядываешь?

— Да так.

Мать отпила чаю и глянула на часы.

— Сходи сегодня за хлебом. И мусор вынеси, пакет у двери.

— Угу.

— Никит.

— Что?

— Не «угу», а сделай. Мне опять к двенадцати на работу. Вчера за целый день ничего не сделал, хоть сегодня помоги.

— Сделаю.

Она ушла обратно на кухню. Он ещё немного постоял над телефоном и поплёлся умываться.

Горячей воды летом почти не давали, из крана текла едва тёплая струйка. Из зеркала смотрело заспанное лицо с примятыми на затылке волосами и красной складкой от подушки на щеке. Открутив холодную до упора, он сунул голову под струю.

При свете дня вчерашняя история выглядела не такой уж страшной. Ночью всё было иначе: темнота за окном, спящая мать, холодильник, который то включался, то затихал, и любой шорох в подъезде заставлял замереть. А сейчас светило солнце, во дворе визжала малышня, и у тёти Вали за стеной опять надрывался телевизор.

Ну, случилось что-то на стройке. Наверняка этому есть объяснение. Может, за той дверью кто-то живёт. Может, какие-нибудь пацаны притащили магнитофон с записью и пугают всех, кто сунется. А может, это вообще Санькина работа. Прошлой зимой он подбросил тёте Вале в почтовый ящик дохлую мышь, а потом две недели возмущался громче всех, пока весь подъезд искал виновного.

Только вчера Санька удирал со стройки первым, а так притворяться он не умел.

Со звонком матери было сложнее, и про него Никита решил пока не думать.

Вытершись полотенцем, он пошёл завтракать. Мать сидела за столом над своей тетрадью и время от времени щёлкала калькулятором.

— Ты сегодня куда собираешься?

— Не знаю. Погуляем.

— С Сашей?

— Ну.

— А Паша?

— Наверное, тоже.

— Вы бы лучше к школе готовились. На следующей неделе уже первое сентября.

Он поморщился. О школе думать не хотелось. Учился он сносно, если не считать алгебры и английского, который последние два года перестал понимать окончательно. Просто школа означала конец свободы: снова вставать в семь, тащиться с тяжёлым портфелем и делать вид, что тебе страшно интересно, как найти неизвестное в уравнении. А хуже всего были брюки. Лето прошло в шортах, а теперь опять ремень, рубашка и ботинки, которые мать заставляла чистить чуть ли не каждый вечер.

— Мам, ещё три дня.

— Вот именно, три дня. Тетради куплены?

— Куплены.

— Все?

— Не знаю.

— Значит, не все.

Она закрыла тетрадь.

— После обеда сходишь в магазин. Возьмёшь обычных, в клетку и в линейку. И обложки посмотри. Только не бери ерунду с картинками, как в прошлом году.

— Там нормальные картинки были.

— Особенно та, с полуголой девицей на мотоцикле.

— Она не полуголая.

— Ну да, конечно. Просто одеться забыла, — засмеялась мать.

Улыбнулся и он. Такие минуты случались нечасто: мать не считала деньги, не ворчала из-за разбросанных вещей, и с ней можно было болтать почти как с ровесницей.

— Мам, а вчера... — начал он и осёкся.

— Что вчера?

— Когда ты звонила. Ты точно мой голос слышала?

Она отложила ручку.

— Опять ты с этим телефоном.

— Просто спрашиваю.

— Ну, похож был. Я же не вслушивалась. Спросила, ты ли это, мне ответили. Может, и правда не туда попала.

— А что именно ответили?

— Да не помню уже. «Да» вроде.

— А потом?

— Никит, я тебе вчера всё рассказала. Спросила, ел ли ты. Сказали, что ел. Потом связь прервалась.

Она посмотрела на него внимательнее.

— А ты почему спрашиваешь? Случилось что?

— Ничего.

— Точно?

— Точно.

Мать помолчала.

— У нас и раньше линии путались. Помнишь, бабушка позвонила, а попала к каким-то мужикам? Они ей ещё полчаса объясняли, что никакого Никиты у них нет.

Эту историю он знал: её потом долго пересказывали за праздничным столом. Бабушка тогда всерьёз решила, что они переехали и ничего ей не сказали.

— Может, и сейчас что-нибудь такое, — заключила мать.

Объяснение ему понравилось. Хотя бы потому, что не нужно было гадать, кто хозяйничал в квартире, пока его не было дома.

Мусор, уходя, он всё-таки вынес, а Саньку нашёл у гаражей. Тот сидел на перевёрнутом деревянном ящике и пытался чинить Пашкин велосипед. Сам Пашка стоял рядом с таким лицом, будто присутствовал на сложной хирургической операции.

— Ну чего?

— Да этот идиот цепь снял.

— Она сама слетела!

— Ага. Сама. И колесо сама открутила.

Пашка обиженно засопел. Велосипед у него был старый зелёный «Урал», доставшийся от брата: тяжеленный, с хромированным рулём и растрескавшимся сиденьем, и хозяин вечно в нём что-нибудь переделывал. На прошлой неделе снял багажник, решив, что без него поедет быстрее, позавчера поменял педали, а сегодня, судя по всему, добрался до заднего колеса.

— Дай сюда.

— А ты-то что понимаешь? — отозвался Санька.

— Побольше тебя.

— Ну давай, специалист.

Они поменялись местами. Никита перевернул велосипед, поставил его на руль и сиденье и осмотрел цепь.

— Натянуть надо. Колесо назад сдвинуть.

— Я ему то же самое говорю!

— Ты говорил, что она растянулась! — возмутился Пашка.

— Ну растянулась. И что?

— Да ничего.

Санька протянул разводной ключ с ручкой, обмотанной синей изолентой. Пока шла возня с гайками, разговор перескочил на «Денди»: у одного парня из соседнего двора будто бы появился картридж на девятьсот девяносто девять игр, и все разные.

— Врёшь, — сказал Никита, не поднимая головы.

— Сам врёшь.

— Там штук двадцать от силы. Остальные повторяются.

— Ну он говорит, что разные.

— Ты сам видел?

— Нет.

— Тогда чего рассказываешь?

Пашка прыснул. Санька пнул его по кроссовке.

— Сиди тихо, велосипедист.

Через несколько минут колесо встало на место, и педали закрутились без скрежета.

— Всё. Только больше не разбирай.

Пашка вскочил на велосипед, сделал круг вокруг гаражей и вернулся сияющий.

— Нормально!

— Я же говорил!

— Ты вообще ничего не сделал.

— Я руководил.

Они ещё немного попрепирались, и Пашка предложил сходить на рынок. По субботам там собиралась куча народу. Торговали кассетами, картриджами, подержанными книгами и радиодеталями, иногда попадались вполне приличные вещи, хотя денег у них почти никогда не водилось.

— А чего туда?

— Просто посмотреть.

— Смотреть можно и бесплатно, — согласился Никита.

— Во. Правильный подход, — одобрил Санька.

Уже на ходу он вдруг спросил:

— Слышь, Никит. А тебе вчера от матери не влетело?

— За что?

— Ну, что поздно пришёл.

— Она позже меня пришла.

Санька пнул пустую консервную банку.

— А моя спрашивала, где мы были. Я сказал, что в футбол играли.

— И чего?

— Ничего. Спросила только, с кем.

— Ну?

— Я вас назвал.

— А меня-то зачем приплёл?

— А кого мне называть? Брежнева?

Пашка опять засмеялся. Ответить было что, но спорить не хотелось.

Какое-то время про вчерашнее никто не вспоминал. Санька рассказывал, как его двоюродный брат разбил машину своего отца, не успев даже выехать из гаража. Пашка доказывал, что велосипед можно разогнать до шестидесяти километров в час, если поставить другую звёздочку.

Разговор оборвался сам собой, когда между деревьями показалась стройка. Красное здание стояло за пустырём, точно такое же, как вчера. На солнце кирпич отливал почти оранжевым.

— Кстати, — сказал Санька. — Ключ-то у меня остался.

Объяснять, какой ключ, было не нужно.

— Ну и?

— Да ничего. Показываю.

Он вытащил ключ из кармана. На головке темнела вмятина, один зубец был сточен сильнее другого.

— Слушай, а где вы его вообще нашли?

— Наверху же.

— Это я понял. Где именно?

— Под матрасом. Который в дальней комнате валяется.

— Я его нашёл, — вставил Пашка.

— Ага. Перевернул матрас, а там ключ.

— А зачем ты матрас переворачивал?

Пашка пожал плечами.

— Да просто.

— Деньги искал.

— Ничего я не искал!

— Конечно. Ты просто любишь чужие матрасы ворочать.

Никита улыбнулся, но тут же вспомнил одну вещь.

— Погоди. А дверь вы когда нашли?

— После этого. Я вниз спустился, смотрю: кирпичи раскиданы.

— Ты сам их не разбирал?

— Нет.

— А Пашка?

— Да нет же! — обиделся Пашка.

Отсюда были видны ржавая арматура над крышей и пустой проём окна на втором этаже.

— А весной там ещё всё было завалено?

— Ну да. Я в мае лазил, кирпичи лежали до самой лестницы.

— Значит, кто-то расчистил.

— Ну расчистил. Может, строители.

— Какие строители? Там лет семь никто не работает.

— А я почём знаю? Может, кому кирпичи понадобились.

Санька сунул ключ обратно в карман.

— Давай сегодня ещё раз сходим.

Пашка встал как вкопанный.

— Я не пойду.

— Почему?

— Не хочу.

— Испугался, что ли?

— Ничего я не испугался. Просто не хочу.

— А вчера чего драпал?

— Ты первый побежал!

— Я побежал, потому что вы побежали!

— Ага, мы за тобой!

— Да заткнись ты уже!

Никита встал между ними.

— Хорош орать. Люди смотрят.

На самом деле никто на них не смотрел. У крайнего гаража двое мужиков меняли колесо на «Жигулях», да пожилая женщина волокла сумку с картошкой. Просто ссориться из-за стройки не хотелось.

— Пошли лучше на рынок.

Санька ещё поворчал, но спорить перестал.

На рынке было шумно. Музыка неслась сразу из нескольких рядов: где-то играли «Руки Вверх!», а рядом продавец проверял колонки, гоняя одну и ту же песню так громко, что в железных прилавках что-то дребезжало. Пахло жареными пирожками и горячим асфальтом.

Они миновали ряды с одеждой и остановились у прилавка с видеокассетами. Под стеклом пестрели десятки коробок. В основном боевики, но хватало и ужастиков: «Кошмар на улице Вязов», «Восставший из ада», «Чужие» и какой-то фильм с окровавленным лицом на обложке.

— Вот этот надо взять, — ткнул пальцем Пашка.

С обложки скалился человек с огромными зубами.

— Ты его смотрел? — спросил Никита.

— Нет.

— А откуда знаешь, что хороший?

— По обложке видно.

Санька фыркнул.

— По обложке ему видно. Ты ещё скажи, что по фотографии борщ на вкус определяешь.

Продавец, мужик лет тридцати в растянутой майке, глянул на них поверх газеты.

— Брать будете?

— А сколько стоит?

Цена оказалась такой, что все трое присвистнули.

— Ничего себе.

— Тогда не мешайте смотреть, — сказал продавец и снова уткнулся в газету.

Они отошли.

— У меня двоюродный брат видик продаёт, — сообщил Санька.

— Зачем?

— Хочет музыкальный центр купить.

— А кассеты куда денет?

— Не знаю. Может, нам отдаст.

— Ага, бесплатно.

— Ну некоторые. Если попросить.

Они ещё побродили между рядами, поглазели на подержанные приставки и купили по стакану газировки. На краю рынка, у книжного развала, Никита задержался возле ящика со старыми журналами. На самом дне лежал потрёпанный номер с загнутыми углами. На обложке чернела фотография какого-то дома, а внутри писали про НЛО и загадочные исчезновения.

Он полистал. Люди пропадали в лесах, над военными базами зависали странные огни, а одной женщине звонил по телефону умерший муж. Над этой статьёй он задержался.

Несколько месяцев женщина слышала в трубке голос покойного. Иногда он просто дышал, иногда звал её по имени. В конце говорилось, что на телефонной станции так и не смогли выяснить, откуда шли звонки.

— Чего читаешь? — спросил Пашка.

Никита закрыл журнал.

— Да так.

Санька тут же выдернул находку у него из рук.

— О, инопланетяне! Давай купим.

— Зачем?

— Почитаем.

Журнал стоил копейки. Пришлось выгрести из кармана мелочь, отсчитать сколько нужно и забрать покупку.

— Чур, я первый читаю!

— Деньги дай, тогда и читай.

— Жмот.

— Сам такой.

Обратно пошли через школьный двор. На спортплощадке гоняли мяч старшие ребята. Мяч был старый, кожа на нём облезла, одна белая вставка почти отклеилась.

— Эй, мелкие! Играть будете? — крикнули им.

Санька остановился.

— А какие команды?

— Да какие попадутся. Нам троих не хватает.

Никита глянул на часы над входом в школу. До обеда оставалось всего ничего, а ещё тетради.

— Мне потом в магазин надо.

— Да успеешь!

Магазин, конечно, подождал. Играли почти час.

Санька носился в нападении и орал, когда ему не давали пас. Пашку поставили в защиту, и он дважды умудрился промахнуться по мячу, после чего на него орали так, будто шёл финал чемпионата мира. Никиту отправили на ворота, куда больше никто не хотел. Пару ударов он отбил, один пропустил между ног, а когда прыгнул за следующим, здорово ободрал локоть.

— Куда смотришь?! — заорали из нападения.

— Сам иди встань!

— Я нападающий!

— А я, значит, вратарём родился?

Чем закончилась игра, толком никто не запомнил. Потом все расселись в тени школьного крыльца. На ободранном локте выступали мелкие капли крови.

— Дай посмотреть, — сказал Пашка.

— Чего там смотреть?

— У меня пластырь есть.

Он начал рыться в карманах и выложил складной нож, несколько монет, жвачку без обёртки и какую-то гайку. Пластыря не нашлось.

— В другом кармане, наверное.

Санька расхохотался.

— Скоро как бомж ходить будешь. Всё своё с собой.

— Зато у меня нож есть.

— Великое достижение.

Один из старших, Лёха по прозвищу Муха, подсел к ним и закурил. Муха учился в десятом, хотя выглядел на все двадцать. У него был мотоцикл «Минск», который чаще стоял разобранным у подъезда, чем ездил, и постоянная девушка из соседней школы. Для Саньки он был кем-то вроде местной знаменитости.

— Вы чего вчера на красной делали? — вдруг спросил Муха.

— А что?

— Видели вас. Неслись к гаражам, будто за вами собаки гнались.

Санька засмеялся.

— Да так, прикалывались.

— Ну-ну.

Муха затянулся.

— Вы там сейчас особо не лазьте.

От этих слов почему-то стало не по себе.

— Почему?

— Мужики какие-то появились. Вчера двое у забора крутились.

— Какие мужики?

— Обычные. Один на мотоцикле приехал, второй пешком. Ходили вокруг, смотрели.

— Может, стройку доделывать будут? — предположил Пашка.

Муха хмыкнул.

— Ага. Прямо завтра. Семь лет денег не было, а тут нашлись.

Он стряхнул пепел.

— Говорят, снести хотят. Земля кому-то понадобилась.

Санька оживился.

— Серьёзно?

— Откуда я знаю? Батя говорил.

— А дверь под лестницей там давно? — спросил Никита.

Муха посмотрел на него.

— Какая дверь?

— Железная. Внизу, под лестницей.

— Не видел.

— Там раньше кирпичи лежали.

— Значит, под кирпичами и была.

Он поднялся, затушил сигарету о ступеньку и бросил окурок в урну.

— Вы аккуратнее там. Плита на башку свалится, и никто вас не найдёт.

Когда Муха ушёл, Санька ещё долго смотрел ему вслед.

— Слышали? Сносить хотят.

— Он же сказал, что не знает, — заметил Пашка.

— Ну батя-то у него говорил.

— Его батя и про бассейн говорил, который у нас во дворе построят.

— Отстань.

Никита смотрел на школу. За лето она ничуть не изменилась: те же облупленные перила, серые двери и плакат за стеклом с надписью «Здравствуй, школа!». И вдруг стало обидно, что каникулы почти кончились. Через несколько дней всё это останется позади: футбол до темноты и долгие разговоры у гаражей, когда никто никуда не спешит. Даже стройка, которая вчера напугала их до полусмерти, сейчас казалась кусочком уходящего лета.

— Слышь, Никит, — позвал Санька. — Ты вообще с нами?

— Чего?

— Спрашиваю, завтра пойдёшь?

— Куда?

— Ну ты тупой. На красную.

Пашка тяжело вздохнул.

— Опять двадцать пять.

— Да погоди, Паш. Интересно же, что там!

— Там кто-то сидит. И пусть сидит.

— А вдруг там тайник?

— С чем?

— Не знаю. Может, деньги.

— Миллион долларов, — подсказал Пашка.

— Ну не миллион.

— Ага. Девятьсот тысяч.

Санька отмахнулся, но потом сказал уже серьёзно:

— Я просто хочу узнать, кто там был. И всё.

Никита его понимал. Ему и самому хотелось узнать. Вчера за железной дверью кто-то снял трубку и заговорил детским голосом. И примерно в то же время, если верить матери, кто-то снял трубку у них дома.

Он вытащил из кармана свёрнутый журнал, глянул на чёрно-белый дом с обложки и сунул обратно.

— Завтра посмотрим.

— Значит, идём?

— Я сказал, посмотрим.

Вскоре они разошлись. Пашку ждала мать: надо было помогать с картошкой, Санька пошёл обедать и пообещал выйти через час. А Никите предстояло наконец добраться до магазина за тетрадями и хлебом.

Глава 3.Три дня до школы

Магазинчик канцтоваров был крошечный и душный. За прилавком гудел старый вентилятор, гоняя по кругу тёплый воздух. В углу громоздились коробки с тетрадями и цветной бумагой, на стене висела таблица умножения. Никита набрал десять тетрадей в клетку, пять в линейку, пару ручек и обложки. И тут заметил на витрине дешёвый карманный фонарик: чёрный пластмассовый корпус, жёлтая кнопка сбоку, две пальчиковые батарейки.

— А фонарик сколько стоит?

Продавщица назвала цену. Он пересчитал сдачу с материных денег. Хватало, только тогда прощай мороженое и ещё кое-какая мелочь, на которую он рассчитывал.

— А он работает?

— А куда он денется.

— Можно проверить?

Продавщица вставила батарейки и щёлкнула кнопкой. По прилавку скользнуло маленькое жёлтое пятно.

— Берёшь?

Никита кивнул, хотя и сам толком не понимал, зачем ему фонарик. Дома был нормальный, железный, на случай, когда отключали свет. Только лежал он где-то на антресолях, и просить его пришлось бы у матери, а мать обязательно спросила бы зачем. Новый же легко помещался в кармане.

По дороге домой, уже с батоном из булочной под мышкой, он включил фонарик, посветил себе под ноги и тут же выключил, чтобы зря не сажать батарейки.

После обеда он отправился к Саньке. Тот жил в соседнем подъезде, на втором этаже, в трёхкомнатной квартире. Дверь открыла его младшая сестра Катя, которой недавно исполнилось девять.

— Саня дома?

— Дома.

— Позови.

— Сам зови.

Она отступила в сторону. В квартире пахло жареной картошкой, на кухне бормотало радио, а поперёк коридора лежал большой рыжий пёс по кличке Рекс. Он лениво поднял голову, узнал гостя и снова уронил её на лапы.

Санька сидел на полу перед телевизором. По экрану, громыхая, шагал железный полицейский и палил по бандитам.

— О, пришёл! — обрадовался он. — Садись.

— Чего играешь?

— «Робокоп». Третью часть.

Играл Санька плохо: пёр напролом, то и дело попадал под пули, ругался и уверял, что джойстик сломан. После очередного проигрыша он сунул джойстик гостю.

— На, попробуй.

Первый уровень Никита прошёл почти без потерь.

— Ну вот. У тебя получается, а у меня нет.

— Потому что ты вперёд прёшь и не смотришь.

— А чего там смотреть?

— Врагов.

— Очень смешно.

Они просидели за приставкой ещё с полчаса. Катя несколько раз заглядывала в комнату, требовала мультики и ныла, что мальчишки захватили телевизор. Брат обещал пустить её, как только пройдут уровень, и, разумеется, не пускал. В конце концов она надулась и ушла на кухню.

— Сейчас матери нажалуется, — пробормотал Санька.

Никита не ответил. Он смотрел на низкую полку у телевизора: несколько видеокассет, коробка с картриджами, старый магнитофон и потрёпанный телефонный справочник. При виде справочника вспомнился утренний разговор с матерью.

— Сань, а у вас телефон когда-нибудь путался?

— В смысле?

— Ну, звонишь кому-то, а попадаешь к другим людям.

— Бывает. А чего?

— Просто.

Санька нажал на паузу.

— Ты про вчерашнее, что ли?

— А что вчерашнее?

— Ну, телефон на стройке.

— Да.

— Слушай, а может, там правда телефон стоит?

— Где?

— За дверью.

— Откуда?

— Ну мало ли. Может, там раньше какая-нибудь диспетчерская была.

— Какая диспетчерская в недостроенном доме?

— А я знаю?

Он положил джойстик на ковёр.

— Вообще странно, конечно.

— Что?

— Ну звонок этот. Я сначала подумал, что с улицы. А потом понял, что из-за двери.

— А голос ты хорошо слышал?

— Ну да.

— Детский?

— Вроде.

— На сколько лет?

Санька нахмурился.

— Откуда я знаю? Лет десять, может. Или двенадцать.

— А мне показалось, постарше.

— Ну постарше. Какая разница?

Ответа не последовало.

— Ты чего докопался?

И тогда Никита рассказал ему про мамин звонок. Не всё сразу: сначала про то, что она звонила домой, пока они гуляли, потом про то, что кто-то снял трубку и ответил ей. Санька слушал внимательно.

— Погоди, — сказал он, когда рассказ кончился. — А она уверена, что это ты отвечал?

— Говорит, да.

— Может, у вас телефон спаренный? С соседями?

— Нет. Отдельный.

— Может, кто-то в квартиру залез?

— Ага. Залез, снял трубку, сказал маме, что суп съел, и ушёл. А кастрюля полная стоит.

— Ну да, тупо.

Помолчав, Санька прищурился:

— А ты точно дома не был?

— Ты совсем дурак? Мы весь день вместе гуляли.

— Да я просто спросил.

Несколько секунд они молчали. Потом Санька вдруг прыснул.

— Прикинь, если там кто-нибудь провод к вашему телефону протянул!

— От стройки до нашего дома?

— Ага.

— Через гаражи и дорогу?

— Ну да.

— И сидит там, отвечает моей матери?

Санька хохотал так, что в дверях показалась Катя.

— Чего ржёте?

— Иди отсюда, — сказал брат.

— Сам иди.

Она показала брату язык и скрылась. Стало смешно, и на душе полегчало. Если рассказать страшную историю кому-нибудь средь бела дня, она понемногу теряет силу, особенно когда слушатель тут же сочиняет глупые объяснения. Но один вопрос всё равно не давал покоя.

— Сань.

— Чего?

— А позавчера, когда вы дверь нашли, вы её трогали?

— Не. Только посмотрели. А потом Пашку мать загнала, и мы ушли.

— И ничего не слышали?

— Нет.

— Ни звонков, ни голосов?

— Ничего. Слышь, а давай завтра ещё раз попробуем открыть?

— Может, ну её?

— Ну хоть днём. Пока светло.

Перед глазами встала ледяная дверь и тёмная щель под ней, из которой тянуло холодом.

— Не знаю.

— Да чего ты? Фонарь у нас есть. И ломик в гараже, можно поддеть.

— Вот только ломика там не хватало.

— Ну не хочешь, не надо.

Санька снова взялся за джойстик, но играл уже без всякого интереса.

Ближе к вечеру явился Пашка с кульком семечек, купленным у остановки. Втроём они устроились на полу и принялись лузгать, сплёвывая шелуху на расстеленную газету. Пашку, оказывается, мать заставила перебирать картошку в гаражном погребе, а потом ещё таскать наверх банки с огурцами.

— У нас там мышь здоровенная, — сообщил он. — Чуть за ногу меня не цапнула.

— Мыши за ноги не хватают.

— Эта бы схватила.

— Ты её видел?

— Конечно.

— И какая она?

Пашка развёл ладони сантиметров на тридцать.

— Вот такая.

Санька присвистнул.

— Это уже не мышь, а собака.

Пашка надулся, и разговор свернул на школу. Санька уверял, что классы в этом году перетасуют, потому что одна учительница уволилась. В Пашкиной школе, по его словам, ждали нового физика, бывшего военного, при появлении которого весь класс должен был вставать.

Никита слушал вполуха и листал журнал с рынка. На одной странице была фотография старого здания с заколоченными окнами, а под ней подпись про странные события в заброшенной больнице.

— Опять читаешь? — спросил Санька.

— Ага.

— Дай сюда.

Он пробежал глазами страницу.

— О, Паш, смотри. Тут пишут, что в одном доме люди слышали голоса.

— Ну и что?

— Ничего. Может, у нас на стройке то же самое.

Пашка отложил семечки.

— Только давайте опять не начинать.

— Да ладно тебе. Ты как маленький.

— Я не маленький.

— Ну тогда завтра пойдём.

— Куда?

— Сам знаешь.

Пашка оглянулся, будто искал поддержки.

— Ну зачем?

— Проверим дверь.

— А если там кто-нибудь есть?

— Тогда убежим. Мы же умеем.

Никита рассмеялся. Пашка тоже не удержался, хоть и буркнул:

— Очень смешно.

— Слушайте, — сказал Никита, — давайте лучше на крышу девятиэтажки сходим. Лёха говорил, там замок сломан.

— Там опять закрыто, — возразил Пашка.

— Откуда знаешь?

— На той неделе ходил.

— Один?

— С братом.

Санька швырнул в него горсть шелухи.

— Вот гад. И нас не позвал.

— Да мы просто так!

Разговор снова ушёл в сторону: теперь обсуждали крыши, чердаки и старую водонапорную башню за железной дорогой, куда никто из них пока не решался залезть. Про стройку Никита понемногу забыл. За окном темнело.

С кухни доносились голоса Санькиных родителей. Отец вернулся с работы, громко рассказывал про сломавшийся автобус и ругал начальство. Мать гремела посудой. Катя наконец отвоевала телевизор и смотрела мультики. Обычная жизнь: семечки, приставка, летний вечер. В такие минуты казалось, что так будет всегда.

Домой Никита собрался около восьми. Пашка укатил на велосипеде чуть раньше, а Санька вышел с ним во двор. На улице заметно посвежело. Ветер трепал тополя, над гаражами собирались тучи, и пахло дождём, хотя не упало ещё ни капли. Шли не торопясь. Санька гнал перед собой камешек, стараясь не потерять его в трещинах асфальта.

— Слышь, Никит.

— Чего?

— А ты вчера сильно испугался?

— Когда?

— Ну, у двери.

— Нормально.

— Я вот тоже сначала испугался.

Сказано это было неожиданно спокойно. Обычно Санька скорее дал бы себя поколотить, чем признался в таком.

— А потом подумал, — продолжил он, — ну кто там может быть? Пацаны какие-нибудь. Решили приколоться.

— Может.

— Просто неожиданно было.

— Ага.

Они остановились на углу дома. Отсюда, в просвете между гаражами, виднелась красная стройка: над бетонным забором поднималась крыша второго этажа. Санька долго смотрел в ту сторону.

— Завтра днём сходим. Без Пашки, если не захочет.

— Зачем тебе так надо туда попасть?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Интересно.

— Ладно. Только ненадолго.

Санька сразу повеселел.

— Договорились.

— И без ломиков.

— Хорошо.

— И ничего ломать не будем.

— Да понял я.

Они попрощались. До подъезда оставалось несколько шагов, и у двери Никита оглянулся. Санька всё ещё стоял на углу и смотрел в сторону стройки. Потом заметил его, махнул рукой и побежал к себе.

Мать была дома. Она сидела на диване перед новостями и чистила яблоко маленьким кухонным ножом.

— Гулял?

— Ага.

— Тетради купил?

— Купил. И хлеб.

— Надо же, — удивилась мать. — Покажешь потом.

Он разулся, вымыл руки и пошёл на кухню. На плите стояла сковородка с жареной картошкой. Наложив полную тарелку и налив компота из трёхлитровой банки, он устроился перед телевизором. Мать переключила канал.

— Опять политика какая-то. Ничего хорошего не показывают.

Некоторое время они смотрели молча. Потом мать спросила:

— А вы с ребятами где сегодня были?

— На рынке. Потом в футбол играли.

— На рынок-то зачем?

— Кассеты смотрели.

— Купили что-нибудь?

— Журнал.

— Какой?

— Про всякие загадки.

Мать усмехнулась.

— Опять твои ужастики.

— Да не ужастики.

— Ну конечно.

Она положила яблочную кожуру на блюдце.

— Я, между прочим, в твоём возрасте тоже всякую чертовщину читала. А потом боялась ночью в туалет выйти.

— А что читала?

— Да уж не помню. Девчонки друг другу тетрадки передавали, там истории всякие были. Про чёрную руку, про гроб на колёсиках. Знаешь такие?

— Конечно.

— Вот. А потом сами же и боялись.

Мать протянула ему половину яблока.

— На, ешь.

Можно было бы ещё раз спросить про вчерашний звонок, но портить вечер не хотелось.

После ужина они вместе посмотрели фильм. Мать несколько раз задрёмывала, потом проснулась окончательно и ушла к себе. Никита остался в комнате один.

Тетради он сложил стопкой на письменном столе, фонарик проверил и убрал в верхний ящик. Потом снова взялся за журнал. Статья про телефонные звонки со второго раза показалась куда скучнее, чем на рынке: сплошные рассуждения про потусторонние силы, экстрасенсов и электромагнитные волны, а толком ничего не объяснялось. Журнал полетел на стол.

За окном наконец пошёл дождь. Сначала редкие капли застучали по подоконнику, потом зашумело ровно и густо. Во дворе кто-то крикнул:

— Быстрее, промокнешь!

Хлопнула дверь подъезда.

Он погасил свет и лёг. Какое-то время смотрел в потолок. Завтра они собирались вернуться на стройку. Что будет, если дверь всё-таки откроется? Скорее всего, ничего особенного. Какой-нибудь грязный чулан с мешками цемента и старыми досками. А если там и правда кто-то живёт, лучше не лезть. Заглянуть, убедиться, что всё в порядке, и уйти.

Из соседней комнаты доносилось ровное дыхание матери. Под шум дождя сон пришёл быстро.

Разбудил его стук. Негромкий. Три коротких удара.

В комнате было темно. На стекле поблёскивали капли, за окном покачивались мокрые ветки тополя. Тишина. Наверное, у соседей что-то упало. Он перевернулся на другой бок и натянул одеяло до подбородка.

Стук повторился. На этот раз стало ясно, что он идёт из прихожей.

Тук. Тук. Тук.

Никита сел на диване. Может, кто-то стучит во входную дверь?

Будильник показывал без четверти три. Мать спала. Несколько секунд он сидел, не зная, будить её или нет. Потом осторожно встал. Пол был холодный. Приоткрыв дверь, он выглянул в прихожую.

Ночник, который мать оставляла у кухни, выхватывал из темноты край зеркала, вешалку с куртками и телефонную тумбочку. Никого. За входной дверью тоже было тихо, только где-то внизу, у первого этажа, слышалась слабая возня. Может, кто-то поздно возвращался домой.

Он уже собрался обратно в постель, когда заметил, что трубка лежит неправильно. Обычно она плотно сидела в своём гнезде, а сейчас один её край приподнимался. Ничего особенного: наверное, мать неаккуратно положила. Он поправил трубку, и пластмасса тихо щёлкнула.

В ту же секунду из спальни вышла мать.

— Ты чего не спишь?

Он вздрогнул.

— Да проснулся.

— Что случилось?

— Стук какой-то слышал.

Мать посмотрела на входную дверь.

— Кто-то стучал?

— Не знаю. Может, соседи.

Она прислушалась. В подъезде стояла тишина.

— Ложись. Не броди ночью по квартире, напугаешь меня ещё.

— Ага.

Мать зевнула и ушла в туалет. Он вернулся на диван, укрылся и почти сразу начал проваливаться в сон. Но перед тем как уснуть окончательно, вспомнил одну мелочь. Когда он поправлял трубку, провод показался ему натянутым. Совсем чуть-чуть. Витой шнур, который обычно свободно свисал с тумбочки, почему-то уходил за аппарат и за что-то там цеплялся.

Вставать и проверять он не стал. Решил, что это неважно. И, может быть, был прав.

Утром выяснилось, что ночью сосед с третьего этажа с приятелем затаскивали домой старую стиральную машину, которую он забрал у брата: грузовик ему дали только до утра. Машину несколько раз грохнули о перила и перебудили полподъезда. Мать рассказала об этом за завтраком и добавила, что тётя Валя уже успела с соседом поругаться.

От сердца отлегло. Значит, никакой загадки, просто сосед со своей стиральной машиной. Он даже посмеялся над собой. Мать спросила, чему он радуется.

— Да так.

После завтрака он вышел во двор. Дождь кончился. В лужах отражались серые облака, асфальт ещё не просох. У гаражей уже ждал Санька: сидел на бетонной плите и ковырял палкой мокрую землю. Увидев Никиту, он поднялся.

— Ну что, пойдём?

— А Пашка где?

— Сейчас подойдёт.

— Он же не хотел.

— Передумал.

Санька довольно ухмыльнулся.

— Я ему сказал, что мы без него пойдём. Он сразу и согласился.

— Дурак ты.

— Зато весело.

Пашка появился минут через десять с небольшим рюкзаком за спиной.

— Это ещё что? — спросил Санька.

— Ничего.

— Показывай.

Внутри рюкзака лежали фонарик, бутылка воды, бутерброды, моток верёвки и фотоаппарат в потёртом кожаном чехле.

— Ты чего, в поход собрался?

— А что?

— Палатку забыл.

— Очень смешно.

Никита вытащил фотоаппарат. Это была старенькая «Смена».

— Работает?

— Конечно. У брата взял. Там и плёнка есть.

— А зачем?

Пашка смутился.

— Ну... Вдруг чего интересное найдём. Сфоткаем.

Санька расхохотался.

— Призраков будем фотографировать!

— Да заткнись ты.

— А что, нормальная идея, — неожиданно заступился Никита.

Пашка благодарно глянул на него. Ещё немного поспорили, кто понесёт рюкзак, и в конце концов оставили его хозяину. Санька вынул из кармана ключ.

— Всё, пошли.

Стройка виднелась за гаражами. После дождя кирпич потемнел, и здание казалось мрачнее, чем вчера. В одном из окон второго этажа что-то белело: то ли бумага зацепилась за арматуру, то ли кто-то бросил там тряпку. Никита не придал этому значения.

— Только сразу договоримся. Если там кто-то есть, ничего не трогаем и уходим.

— Да ладно тебе, — сказал Санька.

— Я серьёзно.

— Хорошо, мамочка.

За «мамочку» он тут же получил тычок в плечо и ответил тем же. Пашка засмеялся, и через минуту трое мальчишек уже шагали по мокрой дорожке между гаражами, обсуждая, что делать, если там окажется сторож. Никита предлагал сказать, что ищут потерянный мяч. Пашка считал, что проще сразу удрать. Санька уверял, что никакого сторожа там нет и быть не может.

Никто из них не заметил человека у дальнего ряда гаражей. Невысокий мужчина в серой куртке стоял под навесом у запертой железной двери гаража и курил. Он проводил мальчишек взглядом, потом посмотрел в сторону красного здания. Сигарета догорела почти до фильтра.

Мужчина бросил окурок в лужу, достал из кармана связку ключей и долго перебирал их, словно никак не мог найти нужный. Потом убрал связку обратно и пошёл следом за мальчишками.

Глава 4. После дождя

Тропинку вдоль гаражей развезло. В глубоких колеях стояла мутная вода, а у бетонного забора разлилась такая лужа, что перепрыгнуть её не рискнул даже Санька.

— Через доску пойдём, — предложил он.

— Она гнилая, — заметил Пашка.

— Ну тогда плыви.

Санька подобрал обломок кирпича, швырнул в лужу и с довольным видом полюбовался брызгами.

— Помогло?

— Очень.

Пришлось идти в обход, через заросший бурьяном пустырь. Пашка всё время отставал. Рюкзак цеплялся за ветки поваленных деревьев, старые кроссовки разъезжались на мокрой траве, но бросать свою ношу не собирался. Кроме фотоаппарата и фонарика, там лежал моток верёвки, прихваченный из гаража: вдруг придётся вытаскивать кого-нибудь из ямы. Санька уже поинтересовался, не собирается ли он развешивать тут бельё. В конце концов Пашка зацепился штаниной за проволоку и чуть не растянулся.

— Да подожди ты!

— Мы вообще-то тебя и ждём.

— Ага, вижу.

Никита помог отцепить штанину. У колена осталась небольшая прореха.

— Мать убьёт, — мрачно сказал Пашка.

— Скажешь, собака напала, — предложил Санька.

— Какая собака?

— Большая. Злая.

— А почему она только штаны порвала?

— Ты её победил.

Тут уж засмеялись все, даже Пашка. У Саньки был странный талант превращать любую неприятность в шутку. Иногда это злило, особенно когда неприятность случалась не с ним, но чаще выручало.

— Лучше скажи, что на футболе порвал.

— Так и скажу.

— Только футбол был вчера, а утром штаны были целые. Не запутайся.

— Ну значит, сегодня тоже играли!

Наконец они выбрались на сухое место. Впереди поднималось красное здание. Издали оно казалось почти законченным: два этажа, ровные ряды окон, широкое бетонное крыльцо у главного входа. Только крыши над частью второго этажа не хватало, да рам и дверей. Вблизи всё выглядело куда хуже. Кладка местами осыпалась, из стен торчали проволока и арматура, на втором этаже чернели следы старых костров.

А ведь когда-то здесь работали строители. Никите было лет семь, когда отец впервые подвёл его к этой стройке.

Они возвращались из магазина. В одной руке отец нёс сетку с продуктами, другой держал его за ладонь. В сетке позвякивали завёрнутые в газету бутылки лимонада, одну обещали открыть дома. Стоял тёплый весенний день, вдоль дороги разлились огромные лужи, и мальчишки пускали по ним кораблики из пенопласта. У дощатого строительного забора отец остановился.

— Смотри, какой дом строят.

Тогда здание казалось огромным. Наверху ходили люди, рабочие перекрикивались, где-то за стеной гудела бетономешалка.

— А кто там жить будет?

— Никто. Наверное, детский сад сделают.

— А зачем ему два этажа?

Отец засмеялся.

— Чтобы детей больше помещалось.

Маленький Никита долго разглядывал дом, пытаясь представить, как внутри будут стоять кроватки и шкафчики с игрушками.

— А я туда ходить буду?

— Ты к тому времени уже школьником станешь.

— А если меня возьмут?

— Тогда посмотрим.

На углу отец купил ему маленькое мороженое в бумажном стаканчике. Оно было мягким, почти растаявшим, и пальцы сразу стали липкими. Отец вытер их носовым платком.

— Ты только матери не говори, что мы мороженое ели. А то скажет, что я опять тебя сладким кормлю.

Обещание продержалось ровно до порога. Отец смеялся, мать делала вид, что сердится, а вечером они втроём смотрели телевизор.

С годами такие воспоминания становились всё короче. Мороженое, клетчатая отцовская рубашка, сетка с бутылками, запах мокрой земли. О чём они говорили по дороге домой, вспомнить уже не получалось.

Лицо отца в памяти тоже понемногу менялось. Если пытаться представить его без фотографий, ничего не выходило. Всплывали отдельные кусочки: тёмные волосы, широкие ладони, маленькая родинка возле уха. А целиком лицо будто растворялось.

Отец ушёл из семьи, когда сыну было девять. Поначалу ещё звонил, несколько раз приходил с подарками, обещал взять на рыбалку. Потом звонки стали реже, а однажды прекратились совсем. Мать говорила, что у взрослых так бывает. Никита долго не мог понять, как можно просто взять и перестать быть чьим-то отцом. Потом привык. Во всяком случае, ему хотелось так думать.

— Никит, ты чего?

Санька стоял у дыры в заборе.

— А?

— Уснул, что ли?

— Да задумался.

— О чём?

— Ни о чём.

— Ну тогда пошли.

Санька пролез первым, за ним протиснулся Пашка, стараясь не зацепиться рюкзаком. Никита задержался у забора и оглянулся. На пустыре никого не было. Только ветер гнул мокрый бурьян, да где-то за гаражами надрывалась собака. Он перелез следом.

После дождя внутри стало заметно холоднее. На бетонном полу стояли лужицы, с потолка капало, в углу скопились мокрые газеты, обрывки картона и листья. Санька уверенно двинулся к лестнице.

— Только тихо, — предупредил он.

— Сам-то тихо ходи.

— Я нормально хожу.

— Ага. На весь район слышно.

Никита шёл последним. У одной из колонн он остановился. На бетоне красовалась старая надпись чёрной краской:

«СЕРЁГА + ЛЕНА».

Под ней кто-то нацарапал пару матерных слов. Эту надпись он помнил ещё с прошлого лета: они с Санькой пытались стереть её кирпичом, чтобы написать своё, но краска въелась намертво. А теперь рядом появилась новая. Неровные буквы, выведенные красным мелом:

«НЕ ХОДИ».

— Сань.

— Чего?

— Это раньше было?

Тот вернулся и посмотрел на надпись.

— Не помню.

— Я тоже.

— Ну написали и написали. Тут всякого полно.

Он провёл по буквам пальцем, и на коже остался красный след.

— Свежая, — заметил Пашка.

— С чего ты взял?

— Мел ещё не смыло.

— А здесь дождь идёт, по-твоему?

Пашка хотел возразить, но не нашёлся.

— Ладно, пошли.

Две короткие строчки. Ничего особенного, мало ли кто их написал. И всё-таки не нравилось, что надпись была именно здесь, у лестницы.

Железная дверь стояла на месте. На холодном металле после дождя выступили мелкие капли, а по облупившейся краске протянулись свежие ржавые потёки.

— Ну вот.

Пашка опустил рюкзак на пол.

— Чего делать будем?

— Открывать.

— А если не получится?

— Значит, не получится.

Никита присел перед дверью. В пятницу так и не удалось понять, что за ней. Металлическая рама глубоко уходила в бетон, по краям виднелись остатки старого раствора. Похоже, дверь поставили ещё при строительстве.

— Слушай, а почему здесь вообще железная дверь?

— А какая должна быть?

— Ну деревянная. Или хоть тонкая, обычная. А эта как в бомбоубежище.

Санька постучал по двери костяшками пальцев. Звук вышел глухой.

— Ну толстая. И что?

— Зачем такую ставить в детском саду?

Пашка удивлённо обернулся.

— В каком детском саду?

— Тут вроде детский сад хотели строить. Мне отец рассказывал.

— А моя мать говорила, что больницу, — возразил Санька.

— Какую больницу?

— Обычную.

— Да у нас поликлиника через дорогу.

— Ну мало ли. Может, ещё одну хотели.

— А мне брат говорил, что склад.

— Вот и разберись.

Санька достал ключ, но вставить его не успел.

— Погоди, — попросил Пашка. — Давай сначала сфотографируем.

— Чего фотографировать? Дверь?

— Ну да.

— У тебя плёнки сколько?

— Тридцать шесть кадров.

— А осталось сколько?

— Не знаю. Брат говорил, почти целая.

— Ну снимай свою дверь.

Пашка достал фотоаппарат, долго возился с настройками, потом отступил на несколько шагов.

— Отойдите.

Никита и Санька прижались к стене. Щёлкнул затвор.

— Всё.

— А теперь можно?

— Можно.

Ключ вошёл в скважину легко. Слишком легко. В прошлый раз Саньке пришлось как следует попотеть, чтобы его провернуть, а сегодня ключ ходил как по маслу. Щёлкнуло раз, потом другой.

Санька взялся за ручку и потянул. Дверь не открылась.

— Ну вот.

— Подожди.

Он упёрся ногой в стену и рванул сильнее. Металл скрипнул, и дверь сдвинулась. Совсем чуть-чуть, сантиметров на пять. Из щели дохнуло холодом.

— Ого, — выдохнул Пашка.

Санька ухмыльнулся.

— А говорили, не откроем.

Он попробовал распахнуть дверь шире, но она во что-то упёрлась.

— Там что-то мешает.

— Не дёргай. Сейчас петли оторвёшь.

— Да какие петли? Она железная.

— Петли тоже железные, дурак.

Пашка достал фонарик.

— Посветить?

— Давай.

Луч скользнул в щель. Сначала они увидели только тёмную стену, а потом несколько ступенек, уходивших вниз.

— Подвал.

— А я что говорил? — обрадовался Санька.

— Ничего ты не говорил.

— Говорил, что там подвал.

— Не говорил.

— Да какая разница!

Свой фонарик, купленный вчера, Никита, конечно, забыл в ящике стола. Пришлось забрать Пашкин и поднести к самой щели. Ступени оказались узкими, бетонными, на одной валялся мусор, дальше луч упирался в стену.

Странной была именно стена. Кирпича на ней видно не было: старая штукатурка, выкрашенная в бледно-голубой цвет. Краска местами вздулась пузырями, кое-где проступили тёмные пятна. В недостроенном доме, где не успели вставить даже окна, кто-то отделал подвал.

— Смотри, там всё крашеное.

— Ну и что?

— Ничего. Просто странно.

Пашка попытался заглянуть через плечо.

— Дайте мне.

Они поменялись местами.

— Там лестница.

— Мы уже поняли.

— Нет, я к тому, что она вниз идёт.

Санька вздохнул.

— Спасибо, Паш. Без тебя бы не разобрались.

Но тот уже направил фонарь под другим углом.

— А там ещё дверь, что ли?

За первыми ступенями угадывалась небольшая площадка, а дальше что-то прямоугольное. Разглядеть подробности не удавалось.

— Может, проход.

— Сейчас откроем шире, — сказал Санька и просунул руку в щель.

— Ты чего делаешь? — испугался Пашка.

— Посмотрю, что мешает.

— Руку убери.

— Да отстань.

Он пошарил за дверью.

— Тут что-то стоит. Тяжёлое.

Он попробовал толкнуть препятствие. Раздался короткий скрежет, и в ту же секунду откуда-то снизу, далеко из-за стены, донёсся скрип. Будто кто-то наступил на рассохшуюся половицу.

— Тихо!

Санька замер.

— Чего?

— Слышали?

Пашка выключил фонарик. Стало темно и совсем тихо. С улицы долетали далёкие автомобильные гудки, где-то с крыши падали капли. Несколько секунд ничего не происходило. Потом скрип повторился. Теперь он был похож на звук стула, который медленно отодвигают от стола.

— Там кто-то есть, — прошептал Пашка.

— Да не обязательно, — ответил Санька. Но руку из щели убрал.

Никита наклонился ближе. Холодный воздух пах сырой штукатуркой, пылью и ещё чем-то, очень слабым, почти неуловимым. Он не сразу понял чем.

Варёным молоком.

Так пахло на кухне у бабушки, когда она забывала вовремя выключить газ. Молоко поднималось шапкой, убегало на конфорку, и потом вся квартира ещё долго пахла сладким и подгоревшим. Вспомнилась бабушкина кухня с белой скатертью, клеёнчатым диванчиком и тяжёлым чугунным утюгом на шкафу. Бабушка умерла, когда ему было лет пять. Она всегда звала его Никиткой и почему-то была уверена, что ребёнку нужно есть каждые два часа. И последнее, что от неё осталось в памяти, был именно этот запах.

От этого воспоминания стало неуютно.

— Ну чего стоим?

— Не знаю. По-моему, там кто-то ходит.

— Может, крысы.

— Крысы стулья не двигают.

— А ты откуда знаешь?

— Оттуда.

Пашка снова включил фонарик.

— Слушайте, а давайте просто закроем дверь и уйдём.

— Мы только открыли, — возмутился Санька.

— И чего теперь?

— Посмотрим.

— Чего смотреть? Там темно.

— У тебя фонарь есть.

— Сам и свети!

— Давайте так, — вмешался Никита. — Если откроется нормально, посмотрим. Не откроется, уходим. Ломать ничего не будем.

— Согласен, — быстро сказал Пашка.

Санька нехотя кивнул и снова взялся за ручку. Вдвоём с Никитой они потянули дверь на себя. Она подалась ещё на несколько сантиметров и встала намертво. За ней что-то тяжело грохнуло об пол. Все трое замерли.

— Это я, наверное, сдвинул, — пробормотал Санька, но уже без прежней уверенности.

Пашка посветил в щель, и Никита прильнул к ней. Теперь стал виден край лестничной площадки, а на стене над ней висело что-то металлическое: круглое, тёмное, с обломанным краем.

— Что там?

— Не пойму.

Предмет походил на старые часы без циферблата, только висел слишком низко, почти на уровне груди. Никита хотел попросить посветить ещё раз, но тут из глубины подвала донёсся стук.

Тук. Тук. Тук.

Три отдельных удара. Негромких, но совершенно отчётливых.

Пашка выронил фонарик. Тот покатился по бетону к лестнице, мазнув лучом по мокрому полу.

— Блин!

Никита не шевелился. Ему вспомнилась прошлая ночь. Тот самый стук в прихожей, три коротких удара. Конечно, мать всё объяснила: сосед затаскивал стиральную машину. Он и сам ночью слышал возню внизу. Но звук был до жути похожим. Только здесь, за дверью, стиральную машину никто таскать не мог.

— Паш, фонарь подними.

Пашка не двигался.

— Паш.

Тот наконец нагнулся, схватил фонарик и выпрямился.

— Всё, я пошёл.

— Подожди, — сказал Санька.

Но Пашка уже пятился к выходу.

— Я серьёзно. Мне хватит.

Санька хотел что-то ответить, но тут снаружи раздался мужской голос:

— Эй! Кто там?!

Все трое вздрогнули.

— А ну выходите оттуда!

У входа стоял мужчина. Невысокий, немного сутулый, в серой куртке, тёмных брюках и резиновых сапогах, заляпанных свежей грязью. На вид ему было лет пятьдесят, а может, чуть меньше. Худое лицо, густые брови, коротко стриженные седые волосы. В правой руке дымилась сигарета.

Сердился он сильно, это было понятно сразу. После первого окрика он заговорил почти спокойно, но пальцы, сжимавшие сигарету, побелели.

— Вы чего тут делаете?

Санька шагнул вперёд.

— Да ничего.

— А дверь зачем открыли?

Мальчишки переглянулись.

— Мы просто смотрели, — сказал Никита.

Мужчина перевёл взгляд на него.

— Смотрели?

— Ну да.

— А ключ откуда?

Санька машинально сунул руку в карман. От мужчины это не укрылось.

— Покажи.

— Чего?

— Ключ.

Повисло молчание. Потом находка нехотя появилась из кармана. Мужчина протянул ладонь.

— Дай посмотреть.

Санька вопросительно оглянулся, но никто не возразил, и железка перешла из рук в руки. Мужчина долго разглядывал его, повертел, провёл большим пальцем по зубцам. И лицо у него изменилось. Совсем чуть-чуть, но это было заметно: густые брови сошлись над переносицей.

— Где взяли?

— Здесь нашли.

— Где именно?

— Наверху. Под матрасом.

Мужчина поднял голову.

— Под каким матрасом?

— Там, на втором этаже, валяется.

Он посмотрел в сторону лестницы.

— Понятно.

Что именно ему понятно, спросить никто не решился. Мужчина ещё раз осмотрел ключ.

— Давно нашли?

— Три дня назад.

— И сразу решили дверь открыть?

— Ну да.

Несколько секунд он смотрел на них, будто решал, стоит ли продолжать разговор. Потом вернул ключ.

— Больше сюда не лазьте.

— А вы кто?

— А тебе зачем?

— Просто спрашиваю.

— Здесь опасно. Перекрытия на честном слове держатся, провода торчат, арматура. Жить надоело?

— Мы осторожно.

Мужчина усмехнулся.

— Осторожно они. Слышал я уже такое.

Он бросил окурок на пол и растёр сапогом.

— Родители знают, где вы гуляете?

Ответом было молчание.

— Вот именно.

Пашка, стоявший ближе всех к выходу, тихо спросил:

— А что там, за дверью?

Мужчина посмотрел на него.

— Подвал.

— А там кто-то есть?

— Кто?

— Ну... люди.

Мужчина помолчал.

— С чего ты взял?

Пашка открыл было рот, но Санька его опередил:

— Мы там стук слышали.

— Какой стук?

— Не знаю. Будто кто-то по стене стучал.

Мужчина перевёл взгляд на железную дверь и некоторое время молча смотрел на неё. Потом подошёл. Странно: к щели он наклоняться не стал и даже не попытался заглянуть внутрь. Просто взялся за ручку и толкнул. Дверь закрылась неожиданно легко, с глухим металлическим ударом. Мужчина провёл ладонью по краю рамы.

— Здесь всё гуляет, — сказал он. — Железо расширяется, бетон садится. От сырости вообще всякие звуки бывают.

— А телефон? — вдруг спросил Никита.

Мужчина медленно обернулся.

— Что?

Друзья уставились на Никиту.

— Мы позавчера телефон слышали. Где-то внизу звонил.

Мужчина ответил не сразу.

— Телефон?

— Ну да. Обычный. Как домашний.

Стало очень тихо. Даже Санька перестал переминаться с ноги на ногу.

— Здесь давно никаких телефонов нет, — произнёс мужчина.

— Но мы слышали, — сказал Пашка.

— Значит, откуда-то с улицы.

— Не с улицы, — возразил Санька. — Прямо отсюда.

Мужчина посмотрел на него.

— Послушай, парень. Я не знаю, что вы слышали. Но делать вам здесь нечего. Понятно?

— Понятно.

— Вот и хорошо.

Он показал рукой на выход.

— Идите домой.

Никита подобрал с пола Пашкин рюкзак. Когда они проходили мимо, мужчина вдруг спросил:

— Вы местные?

— Да.

— Из каких домов?

— С пятого квартала.

— А ты? — Он посмотрел на Саньку.

— Оттуда же.

Мужчина кивнул.

— Как зовут?

— Саша.

— А тебя?

— Паша.

Мужчина перевёл взгляд дальше.

— Никита.

На мгновение показалось, что мужчина хочет что-то сказать. Но он только кивнул.

— Ну вот, Никита. Иди домой. И друзей забирай.

Хотелось спросить, как зовут его самого, но мужчина уже отвернулся.

За забором они остановились. Первым молчание нарушил Санька.

— Вот козёл.

— Почему? — спросил Пашка.

— А чего пристал? Мы ему ничего не сделали.

— А может, он охранник?

— Какой охранник? Ты охранников видел? У них форма.

— Не у всех.

Санька вытащил ключ.

— Главное, забрать хотел.

— Он только посмотреть попросил, — сказал Пашка.

— Ага. Попробуй не дай.

Никита оглянулся на стройку. Мужчина следом не вышел.

— Странный он какой-то.

— Псих какой-нибудь, — предположил Санька.

— Нормальный мужик, — возразил Пашка. — Сказал же, опасно.

— Ты теперь его защищать будешь?

— Я никого не защищаю.

— Всё, хватит!

Они пошли вдоль забора, на ходу гадая, что этот человек забыл у заброшенного здания. Санька решил, что он собирает металлолом. Пашка считал, что он служит в какой-нибудь конторе и присматривает за объектом. Никита не знал, что и думать. Одно было ясно: ключ мужчина узнал. Взял его так, как берут в руки давно потерянную вещь, а лицо выдало его окончательно, когда речь зашла про матрас.

— Слышь, Сань. А он с ключом ничего не сделал?

— В смысле?

— Ну, не подменил?

Тот остановился, достал ключ и повертел в руках.

— Да нет вроде. Тот же самый. Вот вмятина, вот зубец сточенный.

Он сунул ключ обратно.

— Ты чего вообще?

— Да так.

— Думаешь, он от чего-то важного?

— Не знаю.

— А может, там сейф! — оживился Санька.

Пашка закатил глаза.

— Господи, опять.

— А что?

— Да какой сейф в подвале?

— А где им быть?

— В банке.

Санька расхохотался.

— Ну спасибо, умник.

Они вышли на пустырь. После дождя воздух был прохладным, пахло мокрой травой и землёй, где-то вдалеке поскрипывали качели. Пашка достал фотоаппарат.

— Зато дверь я снял.

— И чего?

— Ничего. Просто.

— Надо было мужика сфотографировать.

— Зачем?

— Чтобы знать потом, кто нас выгнал.

— Очень надо.

— А когда проявлять будешь?

— Как брат плёнку докончит. Он там ещё что-то снять хотел.

— А если долго?

— Ну, может, на следующей неделе.

— Покажешь?

— Конечно.

У гаражей Санька предложил сходить к железной дороге поглазеть на товарняки, но Пашка засобирался домой: вечером отец обещал взять его на рыбалку. В конце концов решили просто посидеть во дворе. После всех этих дней со стройкой хотелось чего-нибудь самого обычного.