Красный 2. Искра

Глава 1. Эхо победы

Мартовское солнце поднялось над лесом рано — в этом году весна торопилась, словно хотела поскорее стряхнуть с земли зимнее одеяло. Снег ещё лежал, но уже не был тем плотным, скрипучим настом, что держал человека всю зиму. Теперь он оседал, становился зернистым, пропитывался талой водой. На открытых местах, куда солнце било в полдень, проступали первые проталины — тёмные, влажные, пахнущие прошлогодней листвой и гнилью, из которой, как изо рта могилы, поднималось обещание скорого тепла.

С ветвей сосен падали тяжёлые капли. Снег таял наверху, и вода стекала вниз, звеня по стволам, как невидимые колокольчики. Где-то далеко пробовала голос первая птица — одинокая, неуверенная, — и её песня разносилась над лесом, как предвестие чего-то нового. Но Олег не слушал птицу. Он смотрел на воду.

Ручей не замерзал даже в лютые холода. Сейчас, освободившись от ледяной корки, он бежал быстро и весело, перепрыгивая через корни. Вода была прозрачной до самого дна, и Олег видел, как на мелководье колышутся прошлогодние стебли — длинные, бледные, но уже живые. Они тянулись к свету, и в этом было что-то невыразимо трогательное. Жизнь продолжалась. Несмотря ни на что.

Он опустился на корточки, зачерпнул воды ладонями и плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, прогнал остатки сна, выжал из глаз скупую утреннюю слезу. Он выпрямился и вытер лицо рукавом. Воздух пах талой водой, мокрой землёй, смолой и чем-то ещё — тем особым, весенним, что не спутаешь ни с чем. Пахло жизнью.

И это было невыносимо.

Прошло несколько дней с тех пор, как они вернулись из первого рейда. Пятнадцать бойцов ушли — пятнадцать вернулись. Ни одного погибшего. Лагерь взорвался радостью — даже те, кто обычно ходил с каменным лицом, улыбались. Дети смеялись так громко, что звук казался невозможным. Еремей плакал, сидя на обрубке. Ульяна пила за победу — маленькими глотками, бережно.

А потом наступили будни.

Олег спал плохо. Не потому, что было холодно или голодно — с этим как раз справлялись. А потому, что он помнил. Помнил всех, кто не дожил до этого марта. Влас, который толкнул Ивашку прочь от сабли. Прохор, которому едва исполнилось шестнадцать. Фрол у северных ворот — стоял, как стена, пока не упал под тремя стрелами. Добрыня-младший, который ещё смеялся, показывая, как выковал свой первый нож. Отче, который простудился, ухаживая за ранеными, и умер, потому что все были заняты смертью.

Он привёл их всех к этой войне. Он дал им надежду. Обещал, что они переживут зиму. Что весной будет лучше. И часть из них не дожила.

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Это не помогало.

— Княже?

Олег обернулся. Из-за ствола сосны выступил Жданко. Шёл он устало, неторопливо, подёргивая левым плечом — старая рана, полученная ещё при обороне Рязани.

— Не спится? — спросил Олег.

— Спится, — Жданко подошёл ближе и сел на корягу, потирая затёкшие пальцы. — Но Лют сказал: до первых капель ветер должен донести, что мы слышим. И я слышу.

Он замолчал, глядя на ручей. Вода журчала, звеня о камни.

— Что слышишь?

— Монгольские фуражиры. Верстах в двадцати к югу. Роются вокруг Козельска, но не лезут в лес. Пока. — Он повернулся к Олегу, и в его глазах, молодых, но уже не мальчишеских, читалось измождение. — Пока, княже.

Олег кивнул. Жданко изменился за эти месяцы. Из мальчишки с оттопыренными ушами и восторженным взглядом он превратился в молодого мужчину, чьи плечи раздались, голос стал глубже, а походка — уверенной, но тяжёлой. Он нёс ответственность. И эта ответственность делала его старше.

— А раненый? — спросил Олег.

— Ивашка? Старается. Ульяна говорит, шрам на щеке затянется, но глаз останется косым. — Жданко помолчал, потом добавил тише: — Он вчера ночью спросил: а мы ещё пойдём? Я сказал — спроси у князя. Он заснул.

Олег молчал. Вода в ручье шуршала о камни, и этот звук был странно громким.

— У тебя плечо? — спросил он.

— Ноет перед дождём, — признался Жданко. — Ульяна говорит — навсегда.

— У всех свои шрамы, — Олег коснулся виска, где белел рубец. — У меня этот. У Корнея — по спине. У Мирослава — три дырки, сквозь которые зимой ветер дул.

— У тебя их меньше, чем у других, — заметил Жданко.

— Пока меньше, — Олег встал. — Пошли. Лагерь просыпается.

Жданко поднялся, вновь подёрнув плечом.

— Княже? А если они найдут тропы? Люта? Монголы, я имею в виду.

— Тогда Лют будет отвечать, — сказал Олег. — Но пока он не отвечает — идём.

Лагерь просыпался медленно, как просыпается всё живое после долгой зимы. Из землянок тянуло теплом и дымом, но снаружи ничего не было видно — подземные дымоходы, которые Тихон усовершенствовал за зиму, рассеивали дым в кронах сосен, делая его почти невидимым. Только лёгкое марево над верхушками деревьев выдавало присутствие людей, но его можно было заметить лишь с близкого расстояния.

Олег шёл по тропинке, утоптанной до каменистой твёрдости, и смотрел. Он делал так каждое утро — обходил владения, чтобы держать руку на пульсе не через донесения, а через собственные глаза. Ветер принёс запах дыма, мокрой земли и чего-то ещё — от костра, где уже жарились зайцы, добытые Туром на рассвете.

У крайней землянки, над которой склонялись стволы трёх старых елей, уже хлопотала Ульяна. Она стояла у большого котла, подвешенного на треноге над углями, и помешивала похлёбку длинной деревянной ложкой. Пар поднимался густой, наваристый, пахнущий мясом, крупой и лесными травами. Запах стоял такой, что у Олега свело желудок.

— Доброе утро, княже, — сказала она, не оборачиваясь.

— Доброе. Как раненые?

— Поправляются. Те, что пришли с обозом, уже окрепли. Кузнец из Пронска сегодня попросился к Доброге — говорит, руки чешутся. Горшечник нашёл глину у дальнего оврага и уже что-то лепит. Женщины помогают с травами.

Она кивнула на мальчишку лет десяти, сидевшего у костра и обхватывавшего колени. Губы у него были багровые, лицо бледное, а между ними, когда он зевнул, виднелись почти чёрные дёсны.

— Вот это дитё — из освобождённых. Неделю назад ещё бегал. Теперь сидит, ноги не держат. Отче знал, как лечить. Я — только догадываюсь. Хвоя, княже. Если ты прав, и хвоя помогает — начну сегодня. Заварю всем котёл, пусть пьют.

Олег кивнул.

— Заваривайте. Хвои много. Пусть пьют все — и дети, и взрослые. И тех, кто кажется здоровым, — тоже. Пусть пьют. На всякий случай. От хворей.

— А щёлок? — она вдруг стала серьёзной. — Ты говорил — он от заразы помогает. Я варила для стирки, но мало. Теперь нужно много. Для рожениц — скоро к весне прибавление. Для раненых. Для мытья рук.

— Будет. Я сегодня поговорю с Тихоном. Наладим производство. Золы много — печи жгут. Щёлок — это просто зола и вода. Но нужно много котлов.

— У меня один котёл. Для похлёбки.

— Тогда похлёбка подождёт. Сначала жизнь. Потом еда.

Ульяна впервые за утро улыбнулась в ответ.

— Ты говоришь, как Отче. Он тоже так — жизнь прежде всего.

— Значит, он правильно говорил.

У следующей землянки Еремей сидел на обрубке бревна и сортировал бирки. Рядом, на низкой лавке, примостился Вячко — мальчишка лет двенадцати, с грязными запястьями и острым, как у лесной куницы, взглядом.

— Как запасы? — спросил Олег, садясь рядом.

Еремей отложил бирки и поднял глаза.

— Держимся, княже. Зерна — на месяц, если экономить. Мяса — на две недели, но охотники приносят ещё. Тур вчера двух зайцев взял. Соли — достаточно. Грибов сушёных — полмешка. Яблок — почти не осталось.

Он помолчал, потом понизил голос:

— Но есть дело, княже. Старые дружинники говорят: новички не должны получать полную порцию, пока не докажут. А новички говорят, что старожилы тащат в землянки лишнее. Ночью видели, как Гневко прятал кусок сала за пазуху.

Олег нахмурился.

— Ты проверял?

— Бирка считает, но не следит. Я стар, княже. Не могу всем хвосты прищипывать.

— Ты — тот, кто кормит их. И ты — тот, кто ведёт счёт. Если порядок ломается — мы все ломаемся. Следи, чтобы порции были справедливы. И скажи старожилам: тот, кто ест лишнее, пока другой голоден, враг мне. Не монгол — хуже. Потому что монгол хотя бы честен в своей ненависти.

Еремей кивнул.

— А новые люди? Те, что пришли с обозом, и ещё несколько семей, что прибились позже. Где разместил?

— В четвёртую землянку. Но она тесная. Там уже спали шестеро наших. Теперь — двенадцать. Некуда девать.

— Значит, нужно строить. И быстро.

У тропы, ведущей к кузне, Олега ждал Лют. Он стоял, прислонившись плечом к сосне, и, казалось, никуда не торопился — но Олег знал: этот человек никогда не стоит без дела. Если он ждёт — значит, есть что сказать.

— Княже, — Лют отлепился от дерева и пошёл рядом. — Хотел доложить. Ученики подросли.

— Насколько?

— Четыре пятёрки уже работают. Уходят на задания — на день, на два. Мелкие отряды противника, одиночные цели, обозы без сильной охраны. Бьют из засады — первый залп, три-четыре врага сразу. Потом добивают остальных. Возвращаются без потерь. За последнюю неделю — пять вылазок, две дюжины убитых монголов, трое освобождённых пленных. У нас — ни царапины.

— Кто именно работает? — спросил Олег.

— В первой пятёрке — Тур, сам знаешь. Охотник. Он зверя чует за версту, а человека — за две. С ним ещё один охотник из новеньких, двое бортников, которые лес читают, как книгу, и парень из смердов — тихий, как мышь, но стреляет белке в глаз. Вторая пятёрка — из тех, кого прошлой осенью привёл Корней. Там тоже охотники, и один — сын охотника, мальчишка ещё, но уже с луком управляется не хуже взрослого. Третья пятёрка — из ополченцев, что на стенах Рязани стояли. Они не лесные, но дисциплину держат, как дружинники. Четвёртая пятёрка — сборная: двое из новичков, один из людей Евпатия, один бортник и один — просто талантливый парень. Пришёл месяц назад, а уже стреляет так, что Корней его хвалит.

— А остальные?

— Остальные тренируются. Из новичков, что пришли за зиму, я отобрал ещё десяток. Охотники, сыновья охотников, просто те, у кого глаз острый и нервы крепкие. Учатся стрелять, ходить бесшумно, читать следы. Пока не готовы к рейдам — но через месяц будут. Я не гоню, княже. У нас людей мало, каждый на счету. Но те, кто приходит из леса — они уже знают лес. Их учить легче. Им не надо объяснять, как ходить бесшумно — они всю жизнь ходили. Им надо только показать, как бить.

— А добыча? — спросил Олег.

Лют усмехнулся.

— Одежду с убитых собрали — всю, до последней рубахи. Оружие, сапоги, пояса, пряжки — ничего не бросили. Трупы и останки — в болотце, под лёд. Следы замели так, что сам Добран не нашёл бы. Еремей, старый, как увидел, что мои принесли, — руками всплеснул. Говорит: «Князю скажи — у меня уже плечи гнутся добычу считать. Откуда столько?» А я ему: «Оттуда, где монголы ходят». Он смеялся, княже. Старый тиун — смеялся. Я такого с осени не видел.

— Значит, не зря работаете, — сказал Олег.

— Не зря. Плечи гнутся — это хорошо. Лишь бы не гнулись под тяжестью мёртвых. А под тяжестью добра — пусть гнутся.

— Добро. Продолжай. И передай ученикам: я горжусь ими.

Лют кивнул. На его обветренном лице мелькнуло что-то похожее на улыбку — редкое, как зимнее солнце.

— Уже передал, княже. Они и так знают.

В кузне было жарко, несмотря на утренний холод. Доброга уже стучал молотом — ровно, мощно, с той неуклонной частотой, какую имеет сердце огромного зверя. Рядом с ним работал Горислав — молча, сурово, с перебинтованной ладонью. У горна хлопотали Семён и Васятка, подкладывая уголь, подгоняя меха. Пахло окалиной, горячим металлом и потом.

На лавке у стены лежали готовые изделия — наконечники, «чеснок», наручи, несколько мечей. Олег взял один, взвесил в руке. Баланс был хорош — клинок казался продолжением руки. Лезвие отливало синевой, и по нему шёл едва заметный узор — следы многослойной ковки.

— Доброга, — сказал Олег, кладя меч на место. — У меня разговор.

Кузнец отложил молот и вытер пот со лба.

— Слушаю, княже.

— Нужен сверлильный станок. С лучковым приводом. Тихону — отверстия для нагелей в срубах. С этим станком работа пойдёт втрое быстрее.

Олег взял щепку и начал чертить на утоптанной земле — рама, патрон, смычок. Доброга склонился и долго смотрел, морщась.

— Опять ты за свою мудрёную. Верёвка вокруг патрона... А если сверло заклинит?

— Тянуть смычок в другую сторону. Сила упругости — верёвка сама вывернет сверло назад.

— А из чего станина?

— Делай из ясеня. Не из дуба.

Доброга удивлённо поднял брови.

— Вот это верно, княже. Дуб под зимнюю влагу ведётся, а ясень стоит как вкопанный.

— Ясень тяжёл и гибок. Как хороший меч.

— Сделаю. Через три дня. Только ты потом покажешь, как этот смычок обматывать.

— Покажу. А тут ещё что — Горислав, ты как руку?

Горислав махнул перебинтованной ладонью.

— Шевелится. Не кую ещё, а подмастерьям угли подкладываю.

— Держись. Через неделю нужно, чтобы ковал. Три новых меча — не меньше.

Горислав кивнул. Молча. Как он всё и делал.

У дальней землянки, где Тихон с мужиками уже начинал день, стояло недостроенное бревенчатое заграждение. Древодел стоял у него и командовал, прищурив свой вечный левый глаз.

— Давай, давай, ровнее! В паз загоняй, не видишь, что ли?

Мужики, кряхтя и переругиваясь, поднимали очередное бревно. Олег подошёл и встал рядом. Тихон обернулся, вытер пот со лба.

— Здрав будь, княже. Что на этот раз? Ещё одна землянка?

— Не только. — Олег присел на штабель брёвен. — Слушай. Я всю зиму думал. После рейда у нас есть время — короткое, может, неделя, может, две. Нужно использовать до последней капли.

— Говори, княже. Я слушаю.

— Первое — засеки. Поваленные деревья макушками наружу, на сотни метров вокруг лагеря. Конница не пройдёт.

Тихон задумался.

— Леса жалко. Хороший лес. Строевой. Дуб, ясень. На эти деревья можно три избы выстроить.

— Лучше пожертвовать деревьями, чем людьми. Если монголы прорвутся — не будет ни деревьев, ни изб, ни людей.

— Это верно. А второе?

— Второе — землянки. Сейчас они стоят кучно. Это удобно — зимой грелись вместе. Но опасно. Одна искра — и всё сгорит. Монгольский разъезд наткнётся — вырежет всех за час. Нужно рассредоточить. Соединить крытыми траншеями.

Тихон отодвинулся.

— Рассредоточить? Да люди ж хотят друг друга видеть! Зимой вместе грелись, вместе мёрзли, вместе плакали. А теперь — по норам, как лисы?

— Зимой мы прятались от холода. Теперь нужно прятаться от врага. Если монголы ворвутся в одну кучу — все сгорят. А если по полянам — хоть кто-то уйдёт.

Тихон долго молчал. Его пальцы чертили на снегу линии.

— Это работа не на день, княже. И не на неделю. На месяц. Людей надо много. Брёвен — ещё больше.

— Людей дам. Брёвна — в лесу. У тебя будет всё, что нужно.

— Тогда сделаем. А траншеи между? Чтобы не по снегу, а под землёй?

— С крышей. Сверху — жерди, лапник, дёрн. Снаружи ничего не видно, внутри — ходить в полный рост.

— Мудрёно. Никогда такого не делал. Но попробую.

— Вот и попробуй. — Олег поднялся. — И ещё одно. Дымоходы. Если вывести их в ручей — туда, где вода бурлит и пенится, — пар смешается с речным туманом. Даже вблизи никто не заметит.

— А если ручей разольётся? Весной-то воды много.

— Поднять выход над водой. На пол-локтя выше. И козырёк из бересты, чтобы брызги не попадали.

— Сделаем. Но глины надо много. И трубы лепить новые — старые короткие.

— Ульяна поможет. Её женщины уже наловчились.

— Добро. Душа-то, княже... душа не железная. Народ будет скучать. Но живые — пусть скучают.

Олег хлопнул его по плечу и пошёл дальше.

У землянки, где работали женщины, Олег остановился. Ульяна как раз вынимала из корзины пучки сушёных трав. Рядом с ней стояли две пожилые травницы — те самые, которых освободили из обоза.

— Княже, — сказала одна из них, кланяясь. — Мы тут с Ульяной говорили... У вас тут хвои много. А хвоя — это лекарство. Если её заваривать и пить — цинги не будет. Мы в плену видели — монголы тоже болеют. Их кони падают, а люди — дёсны чернеют, ноги не держат.

— Заваривайте. Хвои много. Пусть все пьют — и дети, и взрослые. Завтра начнёте.

— Я ещё хотела спросить, — вмешалась Ульяна. — Ты говорил про щёлок. Что он от заразы помогает. Это как?

— Щёлок — это сильная щёлочь. Зола и вода. Если мыть им руки, посуду, обрабатывать раны — заразы будет меньше. Отче знал — гнит рана не от меча, а от грязи.

— Я варила щёлок для стирки. Но чтоб руки мыть... И раны?

— Надо мыть. Всем. Перед едой. После работы. После перевязки. Это просто, но это спасёт больше жизней, чем все мечи.

Ульяна кивнула. В её глазах мелькнуло понимание.

— Сделаем, княже. Я скажу женщинам. И сама прослежу. И мальчишку из пленных — я вчера начала хвоей поить. Завтра будет второй день.

К полудню Олег собрал Совет. В землянке, которую теперь называли «Советной», было тепло и людно. Все свои пришли. Евпатий сидел, облокотившись на колено. Рядом с ним — Мирослав, с ещё заметной хромотой. Лют и Добран — вместе, как всегда. Доброга, отмытый от сажи. Ульяна, Тихон, Еремей, Корней, Жданко. И Воскобой — у самого выхода, с серьёзными глазами.

Олег обвёл взглядом собравшихся.

— Вчера мы говорили о том, что делать дальше. Сегодня — о том, как именно. Мы показали, что монголов можно бить. Не числом — умением. И мы вернулись без потерь. Но теперь нужно думать дальше. Лагерь — это хорошо. Но одной базы мало. Нужна сеть. Скиты, монастыри, брошенные заимки. Места, где можно спрятать людей, запасы, оружие.

— Скит Спаса-на-Песках, — подал голос Воскобой. — Я там бывал, княже. Монахи-отшельники. Тихое место. Монголы туда не сунутся — буреломы, болота, тропы только свои знают. Подземные ходы есть. В скит можно спрятать хоть сотню человек.

— Вот и проверим. Ты поведёшь. Завтра выйдешь с Корнеем и двумя лучниками.

Воскобой кивнул.

— А лагерь? — спросил Евпатий.

— Лагерь будем улучшать. — Олег взял щепку и начал чертить на утоптанной земле. — Первое — засеки. Второе — землянки рассредоточить, соединить крытыми траншеями. Третье — дымоходы в ручей. Четвёртое — вода, щёлок, фильтр для раненых. Пятое — хвойный отвар от цинги. Шестое — бирки Еремея, справедливый учёт. Седьмое — летопись. Я начинаю писать. Всё, что мы пережили. Всех, кого потеряли. Чтобы потом, когда мы вернём Рязань, — никто не забыл, какой ценой.

В землянке повисла тишина.

— А что с Гостомыслом? — спросил Мирослав. — Он кричит каждую ночь. Сторожа жалуются.

— Пусть кричит. Он ещё прокричит перед судом. Но не сегодня. Сегодня — стройка.

Евпатий смотрел на Олега. Долго. Потом кивнул — медленно, твёрдо.

— Ты говорил, княже, что месть должна быть холодной. Я тогда не верил. А теперь — верю. Делай, что задумал. Мы за тобой.

— Я знаю. И я этого не забуду.

Лют, молчавший всё время, вдруг хмыкнул:

— А я думал, после победы хоть день выспимся. Значит, нет?

— Нет. Зато потом — выспитесь в Рязани.

— Смотри-ка. Обещает.

Вечером, когда лагерь затих, Олег снова стоял у ручья. Звёзды уже зажглись — яркие, колючие. Но воздух был другим. Мягче. Теплее. Весна наступала, и вместе с ней наступало время действовать.

Он думал о том, что всё это — только начало. Первый рейд позади. Ученики Люта уже работают — четыре пятёрки, пять вылазок, две дюжины убитых врагов, трое освобождённых пленных, ни одного своего потерянного. Монголы уже чувствуют страх. Уже выставляют усиленную охрану. Уже боятся леса. И это только начало.

Он думал о тех, кто не дожил. О Власе. О Прохоре. О Фроле. Об Отче, который простудился, ухаживая за ранеными. О Юрии. О всех, чьи имена он запишет в летопись.

Искра зажглась. Но раздуть пламя — не хватит одного дуновения. Понадобится каждый вздох, каждый пот, каждая капля крови. Понадобится каждый день, каждый час, каждый человек.

Он повернулся и пошёл. Не спать. Готовить.

Завтра предстоял долгий день. А послезавтра — ещё один. И ещё. Пока не придёт время вернуться.

Глава 2. Укрепление

Мартовское солнце поднялось над лесом рано, но Олег был на ногах ещё затемно. Он стоял у ручья на своём обычном месте и смотрел, как вода, освободившаяся от льда, бежит по камням — быстро, весело, словно радуясь весне. От воды поднимался лёгкий пар, и в этом паре, подсвеченном первыми лучами, всё казалось зыбким и нереальным. Пахло талой землёй, прошлогодней хвоей и чем-то сладковатым — может, набухающими почками берёз, а может, просто весной.

Он думал о том, что после победы самое опасное — расслабиться. Первый рейд прошёл идеально. Пятнадцать бойцов ушли — пятнадцать вернулись. Ни одного погибшего. Это было почти чудо. Но чудес не бывает. Была подготовка. И теперь, после победы, людям могло показаться, что всё позади. Что монголы не так страшны. Что можно выдохнуть.

А выдыхать было нельзя. Монголы где-то рядом. Их разъезды всё ещё рыщут по трактам. И если они найдут лагерь — пощады не будет.

За спиной послышались шаги. Олег не обернулся — он уже знал эту походку.

— Не спится, княже? — голос Жданко звучал хрипловато спросонья.

— Уже выспался. — Олег повернулся. — Что нового?

Жданко помялся. Видно было, что новости ему не нравятся.

— Среди пополнения брожение, княже. Ветераны — те, что с нами с зимы, — смотрят на новичков свысока. Мол, мы тут кровь проливали, пока вы по лесам прятались. А новички обижаются. Говорят: мы тоже Рязань защищали, мы тоже теряли близких.

Олег кивнул. Этого следовало ожидать. В любом деле после первой победы возникает разделение на «старых» и «новых». На тех, кто был с самого начала, и тех, кто пришёл позже. Это естественно. Но это опасно.

— Пройдёт, — сказал он. — Но нужно помочь. Что предлагаешь?

Жданко задумался. Его пальцы машинально теребили край перевязи — старая привычка, сохранившаяся с тех пор, как он был неуклюжим подростком.

— Пусть ветераны учат новичков, — сказал он наконец. — Не Лют, не Добран — а свои же. Те, кто прошёл через первую вылазку. Кто уже проливал кровь. Это и ветеранов поднимет — они почувствуют, что им доверяют, — и новичков сплотит: они увидят, что ветераны не просто нос задирают, а дело делают.

Олег посмотрел на него с уважением. Жданко вырос. Хоть Олег и назначил его оруженошей, официально, через грамоту, но все равно Жданко, ингода, включал режим мальчишки на побегушках. Но при этом он думал, он предлагал, он становился вожаком.

— Добро, — сказал Олег. — Сегодня так и сделаем. И вот ещё что. — Он помолчал. — Нужно сделать тренажёры для лучников. Настоящие. Не просто стрелять по деревьям.

— Тренажёры? — Жданко поднял бровь. — Это что такое?

— Увидишь. Пойдём к Люту.

Лют сидел у своего костра и точил нож. Он делал это каждое утро — медленно, методично, с какой-то почти ритуальной тщательностью. Олег знал: это не просто заточка. Это способ думать.

— Лют, — сказал он, садясь рядом. — Разговор есть.

Лют отложил нож и поднял глаза. Его светлые, почти прозрачные глаза смотрели спокойно и выжидающе.

— Слушаю, княже.

— Нам нужны тренажёры для лучников, — сказал Олег. — На дальность, на ветер, на движущуюся цель. Не просто стрелять по соснам. Стрелять с расчётом.

— Трено-что? — Лют нахмурился. Слово явно не желало укладываться у него в голове. Он повторил его про себя, шевеля губами, — и всё равно вышло криво. — Тренажёр. Тьфу. Язык сломаешь. Это как?

— Смотри. — Олег взял щепку и начал чертить на снегу. — Первое — дальность и ветер. Нужна длинная просека или опушка, где ветер гуляет свободно. Ставим флажки из тряпок на шестах — они показывают направление и силу ветра. Мишени — плетёные ивовые щиты, обтянутые старой кожей или войлоком, — на разной дистанции: пятьдесят шагов, сто, сто пятьдесят, двести. На деревьях делаем отметки для поправки на ветер. Лучники стреляют залпами, потом идут смотреть результаты. Добран или ты командуешь: «Ветер слева, два пальца поправки!» И они учатся. Учатся бить на предельную дальность. Учатся понимать ветер, влажность, тепло. Учатся быть уверенными в своём оружии.

Лют молчал, переваривая. Его пальцы машинально чертили что-то на снегу — видимо, он уже мысленно расставлял мишени. Потом он поднял глаза на Олега, и в его взгляде читалось что-то новое — не просто уважение, а почти суеверный интерес.

— Княже, — сказал он медленно, — дозволь вопрос.

— Спрашивай.

— Откуда ты всё это знаешь? Я лучник с детства. Меня отец учил — он был охотником, и дед был охотником. Я знаю, что в сухую жару стрела летит иначе — воздух спокойней, но смотря какая жара. Если зной, от самой земли стрелу поднимет тёплым воздухом — земля нагретая, как подушка. Тетива звенит суше, звонче, наконечник надо задирать на середину и полпальца на дальний выстрел. Знаю, что в дождь тетива намокает, бьёт слабее, дальнюю цель лучше не брать — только в упор, а если среднюю — то уж на палец весь тянуть стрелу, мокрая, брякнет или, что хуже, сорвётся. Знаю, что ветер — это не только флажки и знамёна, это ещё и запах, и холод на щеке. Меня этому учили с пяти лет. Но то, что ты говоришь... про качающиеся мишени, про поправки на дистанцию, про флажки на шестах... — Он покачал головой. — Этому не учат князей. Этому учат только тех, кто всю жизнь проведёт с луком в руках. Откуда ты знаешь?

Олег помолчал, глядя на свои руки. В прошлой жизни, в разведбате, их учили стрелять из всего — из автомата, из пистолета Да,, конечно, сейчас нет автоматов и пистолетов не постреляешь, но, жирное, но - но глазомер, спасибо, инструктору, лейтенанту, инструктору по огневой подготовке, товарищу Максимову, остался. Из лука же он научился стрелять гораздо позднее, будучи уже в более почтенном возрасте. Да все просто – студенты принесли лук и стрелы, и тренировались по картонкам. Тогда это казалось забавой. Теперь — нет.

Но сказать об этом он не мог.

— Я много читал, — ответил он наконец. — И много думал. Война — это не только мечи. Война — это наука. И если мы хотим победить — мы должны учиться. Даже тому, чего не знали наши отцы.

Лют долго смотрел на него. Молчал. Долго. Потом медленно кивнул.

— Ты странный князь, Олег Ингваревич, — сказал он. — Ты знаешь то, чего не знают князья. Ты умеешь то, чего не умеют воины. И ты говоришь как человек, который видел войну. Не эту — другую. Я не знаю, где ты этому научился. Но я рад, что ты с нами.

— Я тоже рад, что вы со мной, — ответил Олег. — А теперь — за работу.

— А второе? — спросил Лют.

— Второе — качающиеся мишени. — Олег продолжил чертить. — Между двумя деревьями натягиваем верёвку. На неё вешаем мишени из мягкого материала — тюки с соломой, обмотанные старыми тулупами, или мешки с тряпьём. Помощник дёргает за длинную верёвку — мишени раскачиваются. Лучник должен поразить их в движении. Можно устроить соревнование: кто больше попадёт за определённое время.

— Зачем это? — спросил Лют. — Монголы не качаются, они скачут на конях.

— Вот именно. Конь идёт галопом — всадник качается. Если лучник научится бить по качающейся мишени, он научится бить по всаднику на скаку. Это вопрос жизни и смерти.

Лют кивнул. Его глаза заблестели, он мигом оценил идею.

— Сделаем, княже. Сегодня же начнём. У нас есть старые тулупы, есть верёвки. Флажки Ульяна даст — у неё тряпок много.

— Добро. — Олег поднялся. — Тогда за работу.

Доброга уже был на ногах. Его молот стучал ровно и мощно, как сердце огромного зверя. Рядом с ним работал Горислав, а у горна хлопотали Семён и Васятка. В кузне было жарко, пахло окалиной и горячим металлом. На лавке у стены лежали готовые изделия — наконечники, наручи, «чеснок», несколько мечей. Но сегодня на верстаке стояло кое-что новое.

Деревянная станина. Две вертикальные стойки с пазами. Горизонтальная перекладина, которая ходила вверх-вниз. И странное устройство из смычка, верёвки и зажима для сверла.

— Готово, княже, — сказал Доброга, вытирая пот со лба. — Всю ночь делал. Вот, гляди.

Олег подошёл и осмотрел станок. Доброга постарался на совесть: дерево было отшлифовано, пазы подогнаны, смычок натёрт смолой для лучшего сцепления.

— Смычок обматывается вокруг держала, — объяснил Олег, показывая. — Двигаешь смычок вперёд-назад — держало вращается. Сверло зажато в держале. Прижимаешь сверху — и сверлишь.

— Держало, — повторил Доброга, пробуя слово на вкус. — Хорошее слово. Не то что «патрон», как ты вчера говорил. «Патрон» — это что-то чужое, нерусское.

— Держало — лучше, — согласился Олег. — Ну что, пробуем?

Он взял заготовку топора — тяжёлого, с широким лезвием, — и закрепил её на станине. Доброга вставил сверло в держало, обмотал верёвку, взялся за смычок. Движение — и сверло завращалось с тонким, певучим звуком. Ещё движение — и в дерево начала уходить первая стружка. Тонкая, пахучая, она завивалась кольцами.

— Работает! — выдохнул Доброга. — Работает, княже!

Олег улыбнулся. Когда-то, давно, в другой жизни, он видел такой станок. Тогда он не думал, что будет объяснять кузнецу, как им пользоваться. Но вот — объяснял. И оно работало.

— С этим станком ты будешь делать отверстия для нагелей в три раза быстрее, — сказал он. — А это значит, Тихон будет быстрее ставить срубы. А это значит, у нас будет больше землянок. А это значит, мы сможем принять больше людей.

— Ловко, — кивнул Доброга. Его глаза горели. — Дай мне неделю — я сделаю ещё два таких. Для разных свёрл. Одно — для дерева, другое — для металла.

— Делай. — Олег помолчал. — И вот ещё что. Помнишь, я говорил о томлении железа?

Доброга нахмурился.

— Помню. Ты говорил: мягкое железо положить в горшок с углем и костями, закрыть и греть. Уголь проникнет в железо, сделает его твёрже.

— Верно. У тебя есть горшок?

— Есть. Ульяна сделала — крепкий, обожжённый.

— Давай попробуем. Возьмём самую плохую заготовку — ту, что не жалко испортить. Положим в горшок, засыплем толчёным углем и костяной мукой, замажем глиной и поставим в горн. На сутки. Если получится — у нас будет сталь, которая не уступает лучшей монгольской.

— А если не получится? — спросил Доброга. — Сожжём железо?

— Может, и сожжём. — Олег пожал плечами. — Но я думаю, получится. По крайней мере, попробовать стоит.

Доброга помолчал, переваривая. Потом кивнул.

— Ладно. Давай попробуем. У меня есть старая крица — рыхлая, мягкая, ни на что не годная. Если испортим — не жалко.

Он взял горшок, положил в него крицу, пересыпал углем и костяной мукой, замазал глиной и бережно поставил в самый дальний угол горна. Пламя лизнуло глину, и та начала медленно темнеть.

— Через сутки откроем, — сказал Олег. — А пока — работай.

Он вышел из кузни и направился к тренировочной поляне. Пора было посмотреть, как справляются Жданко и остальные.

На поляне уже собрались люди. Три десятка новичков — вчерашние пленные, крестьяне, ремесленники, — стояли неровным строем и переминались с ноги на ногу. Среди них были и те, кого привели из лесов, и те, кого освободили из обоза. Они выглядели по-разному: кто-то — в старых, заплатанных тулупах, кто-то — в добротной, но поношенной одежде, кто-то — и вовсе в обносках, которые им выдали из лагерных запасов. Но всех их объединяло одно: страх. Они боялись. Боялись не справиться. Боялись опозориться. Боялись, что их прогонят.

Напротив них, отдельной группой, стояли ветераны. Жданко, Корней, Ратмир, Тур — все те, кто прошёл через первую вылазку. Они держались уверенно, даже немного высокомерно. Они знали, что уже доказали свою ценность. И теперь они ждали, что новички докажут свою.

Лют и Добран стояли между двумя группами. Лют поднял руку, призывая к тишине.

— Слушайте все, — сказал он. — Сегодня тренировку веду не я. И не Добран. Сегодня вас будут учить те, кто уже был в бою. Те, кто прошёл через первую вылазку. Жданко, Корней, Ратмир, Тур — выходите.

Ветераны вышли вперёд. Их лица были серьёзны.

— Вы разобьёте новичков на тройки, — продолжал Лют. — И покажете им основы. Бесшумный шаг. Чтение следов. Маскировку. То, чему я учил вас. Теперь вы — учителя. И спрос с вас будет как с учителей. Вопросы?

Вопросов не было. Ветераны переглянулись и начали разбирать новичков.

Жданко взял себе троих. Среди них был молодой парень — худой, с цепкими глазами и быстрыми, нервными движениями. Олег заметил его ещё вчера, когда освобождённые пленные только пришли в лагерь. Он держался особняком, молчал, но в его глазах горел огонь. Не страх — решимость.

— Как звать? — спросил Жданко.

— Мирон, — ответил парень.

— Откуда?

— Из Пронска. Кузнец я. Вернее, был кузнецом. — Он усмехнулся невесело. — Пока кузню не сожгли.

Жданко посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Будешь со мной. Покажу, как ходить по снегу, чтобы не скрипеть. Это первое, чему учил меня Лют. Научишься — пойдём дальше.

Мирон кивнул. Его глаза горели.

Тренировка пошла своим чередом. Ветераны, поначалу неуклюжие, постепенно втягивались. Они объясняли, показывали, поправляли. Новички старались. Кто-то схватывал на лету, кто-то тупил. Кто-то ошибался, кто-то злился. Но в целом — работа шла.

Жданко водил свою тройку по лесу, показывая, как ставить ногу, чтобы снег не скрипел. Как перекатывать ступню с пятки на носок. Как чувствовать землю под снегом. Мирон старался больше всех. Он повторял каждое движение, каждый шаг, и к полудню уже мог пройти по рыхлому снегу почти бесшумно. К вечеру он уходил в кузню — помогать Доброге, но днём он был здесь, на поляне, и впитывал каждое слово.

Корней учил своих различать следы — волчьи, лисьи, человеческие. Ратмир показывал, как натирать лицо сажей и жиром, чтобы не блестеть на солнце. Тур объяснял, как дышать через пучок травы, чтобы пар не поднимался столбом.

К вечеру все вымотались. Но Олег видел: что-то уже изменилось. Новички больше не боялись. Ветераны больше не смотрели свысока. Ещё не дружба, но уже — уважение.

Но скопившееся напряжение всё равно прорвалось под вечер, когда все собрались у костра.

Ратмир — здоровенный, как медведь, с перебитым носом и шрамом через всё лицо — грубо одёрнул новичка, который ошибся в очередной раз. Новичок — молодой парень из освобождённых пленных, — огрызнулся. Слово за слово — и вот они уже стояли друг напротив друга, сжимая кулаки.

— Ты кто такой, чтоб меня учить?! — кричал новичок. — Я на стенах Рязани стоял! Я монголов бил, пока ты по лесам прятался!

— Ты бил?! — рычал Ратмир. — Да ты меч в руках держать не умеешь! Ты в первой стычке побежал бы, если б не мы!

— Я не бежал! Я...

— Тихо! — голос Жданко перекрыл шум. Он встал между ними, раскинув руки. — Тихо, я сказал!

Драка замерла на полуслове. Ратмир и новичок стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга с ненавистью.

— Вы что творите? — Жданко обвёл их взглядом. — Вы же свои. Русские. Рязанцы. А грызётесь, как собаки.

— Он первый начал, — буркнул Ратмир.

— Я не начинал, — отозвался новичок. — Он меня унизил.

— Я не унижал. Я правду сказал.

— Правду? — новичок горько усмехнулся. — Твоя правда — это то, что мы для вас — мусор? Отработанный материал? Вы тут герои, а мы — так, погреться пришли?

Ратмир открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

— Довольно.

Голос Олега прозвучал негромко, но все замолчали. Он вышел из темноты и встал между спорщиками. Пламя костра освещало его лицо, делая черты острыми и резкими.

— Ратмир, — сказал он. — Ты был на первой вылазке. Ты бил врага. Ты — герой. Но это не даёт тебе права унижать других. Ты забыл, с чего начинал сам. Ты тоже когда-то был новичком. Ты тоже ошибался. И тебя тоже учили.

Ратмир опустил голову.

— А ты, — Олег повернулся к новичку, — как твоё имя?

— Глеб, — ответил парень.

— Глеб. Ты стоял на стенах Рязани. Это правда. Я помню тебя. Ты был у южных ворот, рядом с Мирославом. Ты дрался до конца. И ты выжил, ты не бежал, не прятался за спины товарищей, не молил о пощаде. Это многого стоит.

Глеб поднял глаза. В них блеснули слёзы.

— Но сейчас, — продолжал Олег, — ты не на стенах. Ты в лесу. Здесь другая война. Здесь другие правила. И если ты не научишься им — ты погибнешь. И те, кто рядом с тобой, погибнут тоже. Поэтому слушай. Слушай и учись. У тех, кто уже прошёл через это. Отваги в тебе не занимать, наберись же ещё и умения. Умения бить врага. Без пощады.

Он обвёл взглядом всех, кто стоял у костра. Ветераны. Новички. Те, кто был с ним с самого начала, и те, кто пришёл только вчера. Пламя отражалось в их глазах, и в этом отражении Олег видел что-то большее, чем просто людей. Он видел Рязань. Ту Рязань, что стояла на стенах. Ту Рязань, что горела, но не сдалась. Ту Рязань, что теперь возрождалась здесь, в лесу.

— Я хочу сказать вам всем, — его голос стал громче. — Когда мы стояли на стенах Рязани, там не было разницы. Не было дружинников и смердов. Не было ветеранов и новичков. Не было знатных и простых. Там были только русские. Только рязанцы. Мы стояли плечом к плечу — князь и кузнец, боярин и пахарь, старый воин и безусый мальчишка. Мы дышали одним воздухом. Мы проливали одну кровь. Мы умирали одной смертью.

Он замолчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают дрова в костре.

— Среди нас были те, кто никогда не держал меча. Но они взяли топоры. Они взяли копья. Они взяли камни. И они стояли. Стояли до конца. Потому что они защищали не князя. Не город. Они защищали свою землю. Своих детей. Своих жён. Свою память. Они были сынами одной земли. И не было между ними разницы. Не будет этой разницы и сейчас. Мы все воины. Все мы.

Олег обвёл взглядом лица. Ульяна стояла, прижав ладонь к губам. По её щекам текли слёзы. Жданко смотрел в землю, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Корней, всегда спокойный, тяжело дышал. Даже Ратмир, здоровенный Ратмир, который никогда не показывал слабости, отвёл глаза — и Олег видел, как блеснула на его ресницах предательская влага.

А вокруг них — Олег только сейчас заметил — собрались те, кто выжил. Те, кто стоял на стенах Рязани. Они подошли тихо, неслышно. Они стояли полукругом и слушали своего князя. И в их глазах Олег видел то, что было дороже любой победы. Гордость. Благодарность. Веру.

Одна из женщин — та самая, которую освободили из обоза, — всхлипнула. Старый дружинник, имени которого Олег не помнил, сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Молодой парень, ещё вчера бывший пленником, стоял, вытянувшись в струнку, и по его лицу текли слёзы — а он даже не пытался их вытереть.

— Мы все здесь — рязанцы, — сказал Олег тихо. — Все, кто выжил. Все, кто помнит. И пока мы вместе — Рязань жива. Не стены. Не терема. Не церкви. Мы. Мы и есть Рязань. И не важно, кто из нас держал меч, а кто — топор. Кто бил на стенах, а кто — в лесу. Мы — один народ. Одна кровь. Одна земля. И мы будем стоять вместе. До конца.

Он замолчал. Тишина стояла долгая-долгая. Потом Евпатий — огромный, как медведь, Коловрат — сделал шаг вперёд. Его лицо, освещённое пламенем, было суровым, но в глазах что-то дрогнуло.

— Князь сказал правду, — проговорил он, и его голос, низкий и рокочущий, разнёсся над поляной. — Я был на пепелище Рязани. Я видел, что там осталось. Пепел. Кости. Тишина. И я думал тогда: всё кончено. Но я ошибся. — Он обвёл взглядом людей. — Рязань не кончилась. Рязань — это вы. И пока вы живы — Рязань жива. Так не смейте же грызться между собой, как собаки. Не смейте делить себя на старых и новых. На достойных и недостойных. Мы все достойны. Мы все здесь. И мы все будем мстить.

Он замолчал. Потом повернулся к Ратмиру и Глебу.

— Пожмите руки. Оба.

Ратмир и Глеб посмотрели друг на друга. Медленно, неохотно, но они протянули руки. Ладони встретились. Сжались. Не дружба. Но — перемирие. Начало.

Олег выдохнул. Напряжение ушло. Люди начали расходиться — тихо, без слов, но с новым выражением в глазах. Так смотрят те, кто понял что-то важное.

Ночью, когда лагерь затих, Олег сидел у костра с Лютом и Добраном. Пламя гудело, выбрасывая в небо снопы искр. Пахло дымом и хвоей. Где-то далеко ухал филин.

— Жданко справился, — сказал Лют, помешивая угли. — Из него выйдет хороший наставник. Он умеет объяснять. Не просто показывать — объяснять, почему так, а не иначе.

— Парнишка, которого он взял, — Мирон, — добавил Добран, — толковый. Глаза цепкие, руки ловкие. Я за ним сегодня смотрел: он каждое движение запоминает. Если не сломается — будет толк.

— Главное — не сломать их, — сказал Олег. — Не перегнуть. Они и так через ад прошли.

— Не сломаются, — уверенно сказал Лют.

Олег помолчал, глядя в огонь, потом спросил:

— А что твои ученики? Те, что работают по обозам? Где они сейчас?

— Разослал всех, — ответил Лют. — Четыре пятёрки — каждая при деле. Первая ушла к южному тракту — там монгольские фуражиры наглеют, без охраны уже не ходят, но мои их всё равно щиплют. Вторая пятёрка — к Проне, ищут уцелевших. Там, в верховьях, могли остаться семьи охотников — надо проверить. Третья — в дальнем дозоре, следят за передвижением орды. Четвёртая вернулась вчера — принесли добычу, Еремей доволен. Завтра снова уйдут.

— А новички? Те, что тренируются?

— Пока не готовы. Но через месяц — будут. Я не гоню, княже. Лучше подготовить троих, но так, чтобы они вернулись, чем послать десяток и потерять половину.

— Добро, — сказал Олег. — Продолжай.

Разговор перешёл на другое. Олег рассказал о томлении железа — о том, как уголь проникает в железо и делает его твёрже. Лют и Добран слушали с интересом, хотя вряд ли понимали все тонкости.

— Если получится, — сказал Олег, — у нас будет сталь, которая не уступает монгольской. А может, и лучше. Тогда наши мечи будут пробивать их доспехи, а наши доспехи — держать их сабли.

— А если не получится? — спросил Добран.

— Тогда будем пробовать ещё. И ещё. Пока не получится.

Они помолчали. Филин ухнул где-то совсем близко. Звёзды мерцали над лесом — яркие, холодные, равнодушные. Ручей журчал в темноте.

— Завтра новый день, — сказал Олег. — Пора спать.

Он поднялся и пошёл к своей землянке. Завтра предстояло много работы.

Следующее утро началось с тумана. Он поднимался от ручья — густой, белёсый, похожий на молоко, — и заволакивал поляну так, что в двух шагах ничего не было видно. Пахло сыростью, талой водой и прошлогодней листвой. Где-то в тумане перекликались дозорные — их голоса звучали глухо, как со дна колодца.

Но когда туман рассеялся, на тренировочной поляне началось то, чего Олег не ожидал.

Ветераны больше не ворчали. Более того — они сами, без всякого приказа, разобрали новичков и начали тренировать их, соперничая друг с другом. Каждый ветеран хотел, чтобы его подопечные оказались лучшими. Каждый ветеран вкладывал в учеников то, что знал сам.

Жданко показывал своему Мирону, как скрадывать шаги на рыхлом снегу. Корней учил своих различать следы — не только по форме, но и по глубине, по тому, как осыпался снег с краёв. Ратмир, вчерашний задира, подошёл к Глебу — тому самому новичку, которого обидел, — и коротко сказал:

— Я был неправ. Ты стараешься. Это главное.

Глеб поднял глаза. Ратмир протянул ему руку.

— Давай заново. Я тебя научу бить копьём. У меня хороший приём есть — ложный замах. Делаешь вид, что бьёшь в грудь, а сам — в ноги. Монголы так делают. И я так умею. Научу.

— А ты меня? — спросил Глеб.

— Чему?

— Из лука стрелять. Я видел, как ты стреляешь. Ты лучший после Корнея. Научи.

Ратмир усмехнулся.

— Договорились. Я тебя — копьём, ты меня — луком.

И это было только начало. По всей поляне ветераны и новички обменивались знаниями. Тур показывал молодым, как читать следы зверей на снегу — не только для охоты, но и для разведки: если прошёл лось, значит, людей рядом нет. А молодые учили Тура — тому, что умели сами. Один из новичков, бывший рыбак, показывал, как вязать хитрый узел для силков — такой, который не ослабнет на морозе. Другой, бывший плотник, объяснял, как выбрать дерево для лука — чтобы слои шли ровно и не было сучков.

Жданко, глядя на это, подошёл к Олегу.

— Ты видишь? — спросил он.

— Вижу, — ответил Олег.

— Они больше не чужие.

— Да. Теперь они — отряд.

Мирон прошёл по снегу почти бесшумно — только лёгкий хруст, и тот стих, когда парень поправил шаг. Жданко хлопнул его по плечу.

— Молодец. Ещё пара недель — и пойдёшь в разведку.

Мирон улыбнулся. Впервые за долгое время.

А к полудню на поляне уже сформировались команды. Не просто тройки — маленькие отряды, где каждый знал, на что способен другой. Где ветераны и новички стояли плечом к плечу. Где больше не было чужих.

Олег смотрел на них и думал о том, что это, наверное, и есть его главная победа. Не первая вылазка. Не засада на обоз. А это. Люди, которые перестали быть толпой и стали войском.

— Для копья тоже надо сделать тренажёр, — сказал он Жданко. — Столб с верёвкой и грузом. Чтобы учиться бить с разбега по качающейся цели. Потом. В другой раз. Когда кузня освободится.

— Сделаем, — кивнул Жданко. — Всё сделаем.

Вечером того же дня Ждан Воскобой собрался в путь.

Он стоял у ворот лагеря — худой, вертлявый, с неизменной ухмылкой на лице. Его драный тулуп был подпоясан широким ремнём, на котором висел нож в простых ножнах. За спиной — котомка с припасами. Рядом с ним стояли пятеро бойцов — все из людей Люта, опытные, молчаливые. Один из них, по имени Сом, был проводником — он знал тропы к скиту.

— Не впервой, княже, — сказал Ждан, поправляя котомку. — Я по этим лесам ещё до войны хаживал. Прорвёмся.

— Помни, — сказал Олег, — не геройствовать. Если опасно — возвращайтесь. Люди важнее разведки.

— Знаю, княже. — Ждан стал серьёзным. — Я монахов найду. Если живы — приведу. Если нет... — Он развёл руками. — Тогда будем думать дальше.

— Иди.

Ждан кивнул и первым шагнул в лес. За ним, один за другим, потянулись бойцы. Сом замыкал цепочку. Через несколько минут отряд растворился между деревьями — только лёгкий скрип снега под ногами ещё доносился, но и он вскоре стих.

Олег долго стоял у ворот, глядя им вслед. Потом повернулся и пошёл в лагерь.

Впереди было много работы.

Глава 3. Новые люди

Олег ждал семь дней. Каждый из них был длиннее предыдущего, как цепь, которую куют звено за звеном.

Он просыпался затемно, ещё до того, как в землянках начинали ворочаться люди, и шёл к воротам — не для ритуала, а чтобы первым услышать условный свист. Стоял в тени ели, привалившись плечом к холодной коре, и смотрел в туман. Туман был густой, белёсый, и в нём тонули стволы, голоса, звуки. Иногда ему казалось, что он слышит шаги — но это был только ветер, стряхивающий капли с ветвей.

На третий день он чуть не послал Люта на поиски. Лют выслушал молча, потом сказал:

— Не пойду. Корней знает, что делает. Если я пойду — собью его след. Или он собьёт мой.

Олег кивнул. Лют был прав. Но легче от этого не становилось.

На пятый день он ходил к скиту — сам, один, не сказав никому. Прошёл по тропе, по которой должен был вернуться Корней, дошёл до развилки, постоял, глядя на нетронутый снег. Снег был чистый. Ни следочка.

На шестой день он не спал всю ночь. Лежал в землянке, прислушиваясь к каждому шороху за стеной, и в какой-то момент поймал себя на том, что считает удары сердца. Раз. Два. Три. Это было глупо. Но остановиться он не мог.

А на седьмой день, под вечер, когда солнце клонилось к закату и снег под елями окрасился в густой, медовый цвет, у ворот послышался условный свист. Два коротких, один длинный. Свои.

Олег побежал первым, не разбирая дороги. Ноги сами знали путь — между землянками, через поляну, к воротам. Сердце колотилось в горле, и он не сразу понял, что бежит не от тревоги, а от чего-то другого. От надежды.

У ворот уже стояли Лют и Добран. Они тоже ждали — не сговариваясь, просто стояли в тени елей, как две каменные фигуры, и смотрели в лес.

Из тумана, один за другим, выходили люди. Корней — уставший, с запавшими щеками, в овечьей шубе, что висела на нём, как на вешалке, но целый. За ним — Добрыня, бывший дружинник из Владимира, шёл, опираясь на копьё. За ними — ещё четверо. Все живы. Все на ногах.

Корней подошёл, остановился, прислонился к стволу ели. Голос у него был хриплый, но в нём звучало то, чего Олег не слышал уже давно. Твёрдость.

— Княже, — сказал он. — Мы нашли их.

Олег подошёл и обнял его. Корней не сопротивлялся — только вздохнул, и от этого вздоха его плечи как будто опустились ещё ниже. Он был мокрый, грязный, от него пахло дымом, снегом и дальней дорогой.

— Живы? — спросил Олег.

— Живы. Все шестеро.

— И они?

Корней помолчал. Потом сказал:

— Тоже живы. Пока.

Через час все собрались в Советной землянке. Пахло дымом, мокрой шерстью и хлебом — Ульяна прислала сюда свежих лепёшек, и они лежали на дощечке у входа, ещё тёплые. Корней стоял у стола, на котором лежала карта Люта — кусок бересты, исчерченный углём. Его пальцы, чёрные от угля, водили по линиям.

— Колонна идёт по старому тракту, что ведёт от Владимира на юг. Мы следили за ними три дня. Они медленные — пленных много, идут пешком, спотыкаются, падают. Стража подгоняет кнутом, но сил уже нет.

Он ткнул пальцем в точку на карте.

— Охраны — четыре десятка. Это не гвардия, обычные обозники, но их много. Кони уставшие, луки не в боевом положении — тетива спущена, чтобы не растягивалась от сырости.

— Где ночуют? — спросил Евпатий. Он сидел, подавшись вперёд, и его огромные руки лежали на коленях.

— У ручья. Вот здесь. — Корней ткнул пальцем. — Там удобное место для засады: кусты, овраг, деревья подступают к самой дороге. Слева — ельник, справа — ольха. Выйдешь — и некуда деться.

— Сколько пленных? — спросил Олег.

— Около полусотни. Женщины, дети, старики. Есть несколько мужиков, но они едва на ногах — били их, чтоб не бежали.

Добрыня, стоявший у входа, шагнул вперёд. Его лицо было каменным, и когда он говорил, голос его не дрогнул — но в нём слышалась та тяжёлая, глухая ярость, которая не проходит.

— Мы говорили с ними ночью. Подползли, когда часовые дремали. Они из Суздаля, Переславля, Ростова. Их гонят в степь уже вторую неделю. Кормят раз в день, поят редко. Многие больны. Ноги распухшие, губы посиневшие. Дети плачут тихо — уже не кричат, а плачут, как щенята.

Он замолчал. Потом добавил, тише:

— Я видел их глаза. Они уже не верят, что кто-то придёт. Они ждут только смерти. Или степи. Или рабства.

В землянке повисла тишина. Добран задумчиво поглаживал бороду. Мирослав хмурился, что-то считая в уме — его пальцы чертили на столе невидимые линии. Лют молчал, но его глаза были холодными, как лёд.

— Где держат? — спросил Евпатий.

— Ночью связывают вервиями и кладут в круг. Вокруг — костры, часовые. Днём гонят цепью, кто отстанет — бьют прикладами.

— Сколько часовых ночью?

— Трое. Остальные спят у костра, как зверьё у логова, вперёд ногами к огню.

Олег обвёл взглядом собравшихся. Он знал каждого. Знал, как храпит Мирослав. Знал, что Ульяна никогда не садится спиной к двери. Знал, что Евпатий просыпается за час до рассвета и сидит молча, пока все спят.

— Ударим на рассвете, — сказал он. — Когда темнота уже уходит, но солнце ещё не взошло. В это время часовые устали, спят крепче всего. Лучники снимают часовых ядовитыми стрелами — тихо, без крика. Потом — залп по спящим. Потом — второй. Третий. Четвёртый. Пока все, кто мог держать оружие, не лягут. Тех, кто попытается вскочить, бьют копейщики. Пленных освобождаем сразу — они знают, что мы идём, Корней предупредил.

— А если кто-то из стражи вырвется? — спросил Мирослав. — Если поднимет тревогу?

— Не вырвется, — сказал Лют. — Я поставлю людей на всех тропах. Кто побежит — того встретят стрелой.

— А потом? — Евпатий подался вперёд. — Пленные — это не добыча. Их нужно вести. Пятьдесят человек, больных, слабых. Они не дойдут до лагеря за один переход.

— Не дойдут, — согласился Олег. — Поэтому мы не поведём их сюда. Мы поведём их к скиту. Ждан говорил — там можно спрятать сотню. Монахи помогут. А пока пленные будут отдыхать в скиту, мы заметём следы. Сделаем так, чтобы монголы думали, будто пленные разбежались по лесу и замёрзли. Или что их убили волки. Или что их вообще не было.

— Призраки, — усмехнулся Лют. — Мы умеем.

— Сколько бойцов? — спросил Корней.

— Двадцать пять. Все, кто прошёл зимние тренировки. Жданко, Корней, Ратмир, Тур, Добрыня. Ты, Лют. Ты, Добран. И Евпатий — поведёшь копейщиков.

— Я пойду, — сказал Мирослав.

— Нет. — Олег посмотрел на него. — Ты останешься. Если что-то пойдёт не так — ты поведёшь лагерь.

Мирослав хотел возразить, но промолчал. Он знал: князь прав.

— Выступаем завтра на рассвете, — сказал Олег. — Готовьтесь. Ульяна — яды. Доброга — оружие. Тихон — если понадобится — крытые носилки. Глеб — лозняки, если будем обороняться в лесу.

Ночь перед выходом была короткой. Олег не спал — лежал, глядя в потолок, и слушал, как в соседней землянке кто-то тихо переговаривается. Слов не было слышно, только голоса — ровные, спокойные, как будто люди говорили о чём-то обыденном. Может, о доме. Может, о том, что будет после.

Он встал затемно. Вышел наружу. Воздух был холодный, колкий, и в нём пахло снегом и дымом. У костра уже хлопотала Ульяна — она сидела на корточках, и её пальцы, зелёные от сока аконита, проверяли каждый наконечник. Рядом лежали два колчана — один с обычными стрелами, другой с ядовитыми.

— Готово, — сказала она, не поднимая головы. — Каждая смазана. Не трогай руками — потом глаза потрёшь, ослепнешь.

Олег кивнул. Он смотрел на её руки — тонкие, быстрые, уверенные. Она делала это не впервые.

Лют проверял маскировку каждого. Он проходил вдоль строя, прищурившись, и если что-то блестело или шуршало — заставлял переделывать. Мирона он заставил перекрасить щёку — слишком светлое пятно выделялось на фоне сажи.

— Ещё раз, — сказал он. — И не жалей сажи.

Мирон кивнул и снова натёр лицо, и в его движениях была та старательность, с которой делают всё в первый раз.

Отряд ушёл затемно — двадцать пять человек, все в вывернутых тулупах, с лицами, натёртыми сажей и медвежьим жиром, с оружием, обмотанным тканью, чтобы не звенело. Шли молча, след в след. Лют — впереди, Добран — замыкал. Снег под ногами скрипел, но тихо — мягкие сапоги приглушали шаги. Дышали через пучки сухой травы, и пар от дыхания рассеивался незаметно, растворяясь в ночи.

Через три часа вышли к условленному месту — поляне у старого дуба, в часе ходьбы от монгольской стоянки. Лют остановил отряд.

— Передышка, — сказал он. — Костров не разводить. Есть — холодное. Пить — из ручья. Говорить — шёпотом. Спать — по очереди, трое в дозоре.

Бойцы рассредоточились по поляне. Кто-то доставал сухари, кто-то молча жевал вяленое мясо, кто-то просто сидел, привалившись к дереву, и смотрел в темноту.

У ручья, на корточках, сидел Мирон. Это был его первый бой. Олег заметил, как дрожат его пальцы, как он нервно теребит край тулупа.

Олег подошёл и сел рядом. Вода в ручье была чёрная, и в ней отражались звёзды.

— Страшно? — спросил он.

Мирон вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Страшно, княже, — признался он. — А надо, чтоб не было?

— Надо, чтоб было. Страх — это твоя природа. Она заставляет беречься. Но если дашь ему волю — он убьёт тебя раньше монгола. Поэтому дыши. Считай. И делай, что должно.

Мирон кивнул, глядя на свои руки.

— Я боюсь, что подведу. Жданко в меня поверил. Ты в меня поверил. А вдруг я… вдруг побегу?

— Не побежишь. Потому что рядом будут свои. Ты в строю. Запомни это. Ты — в строю.

Мирон поднял глаза. В них ещё был страх, но к нему уже примешивалось что-то другое. Решимость.

— Я не подведу, княже.

— Знаю.

Олег поднялся и пошёл дальше. Жданко сидел у старой сосны и проверял тетиву. Его пальцы двигались привычно, уверенно.

— Я помню свой первый бой, — сказал Олег, когда подошёл. — Меня трясло. Думал — всё, осрамлюсь. А потом ты сказал: «Держись за мной». И я держался.

— А теперь ты учишь других.

— Теперь учу. — Жданко усмехнулся. — Странно, да? Парень, что ещё год назад в кузне подмётки подавал, стал наставником.

— Не странно. Ты вырос. Вырос в лесу.

Жданко ничего не ответил. Он смотрел в темноту, туда, где за лесом спала монгольская стоянка, и его пальцы продолжали перебирать тетиву, как чётки.

Ратмир сидел в стороне и точил нож о камень. Глеб рядом с ним — не отходя, как привязанный, — плёл лапником петлю. Тур лежал на спине и смотрел в звёзды, шепча что-то себе под нос — может, молитву, может, имена тех, кого уже нет.

Олег прошёл к ручью, зачерпнул ледяной воды и плеснул в лицо. Холод пронзил кожу, прогнал сон.

Рассвет подкрался незаметно. Сначала небо на востоке стало серым, как дым костра, потом — бледно-розовым, потом — золотистым, как мёд. Туман, поднимавшийся от ручья, заволакивал низину, и в этом тумане всё казалось зыбким и нереальным.

Отряд лежал в снегу на опушке, в полусотне шагов от монгольской стоянки. Лучники — Корней, Жданко, Тур и ещё четверо — держали луки наготове, пальцы на тетивах. Копейщики — Евпатий, Ратмир и четверо старой дружины — ждали сигнала, лёжа в снегу, как брёвна. Лют и Добран исчезли где-то слева, прикрывая фланги, и Олег знал, что они там есть, хотя не видел их.

Олег лежал за кустом орешника и смотрел на стоянку. Всё было так, как описывал Корней. У ручья, в низине, стояли три телеги. Рядом с ними, у потухшего костра, спали монголы — четыре десятка, завёрнутые в шкуры. Трое часовых сидели у телег, но их головы клонились к груди — они боролись со сном и проигрывали. Кони, спутанные у дальних деревьев, тихо постукивали копытами, и их дыхание — белое, горячее — смешивалось с туманом.

Пленные лежали в круге, образованном телегами и вервиями. Их было много — Олег насчитал около полусотни. Они спали, прижавшись друг к другу, и пар от их дыхания поднимался над кругом, как дым от умирающего костра. Олег видел женщин, прижимавших к себе детей. Видел стариков, кутавшихся в обрывки овчин. Видел мужиков, которые даже во сне сжимали кулаки, и он понял: они не спят. Они притворяются, чтобы не привлекать внимание.

Свои. Они были свои.

Олег поднял руку и рубанул ею вниз — коротко, как удар кинжалом.

Три стрелы, смазанные аконитом, взвились с тетив одновременно. Корней, Жданко и Тур выстрелили, не сговариваясь, как один человек. Часовые дёрнулись и затихли. Один упал лицом в снег, второй сполз по колесу телеги, третий даже не проснулся — просто перестал дышать. Ни крика. Ни звука. Лишь свист перьев, рассекавших воздух.

— Первый залп — по спящим! — скомандовал Олег. — Бей!

Дюжина стрел ударила по ночлегу. Монголы, завёрнутые в шкуры, даже не поняли, что произошло. Десяток остался лежать навсегда. Один, молодой, вскочил — голый по пояс, с растрёпанными волосами, — и бросился к коням. Корней снял его одной стрелой, и он упал лицом в костёр, подняв тучу искр.

— Второй залп! Бей!

Ещё дюжина стрел. Ещё десяток тел. Те, кто попытался вскочить, были встречены стрелами в грудь и спину. Старик с седой бородой не бежал — он сидел, прижавшись спиной к телеге, и смотрел на приближающихся лучников. Стрела вошла ему в горло, и он медленно сполз на бок, не издав ни звука.

— Третий залп! Бей!

Монголы заметались. Кто-то кричал, кто-то бежал к коням, кто-то падал на колени. Но лучники работали слаженно, как на тренировках. Залп за залпом — четвёртый, пятый, шестой. Каждый раз — дюжина стрел, и каждая находила цель.

— Седьмой залп! Бей!

После седьмого залпа на ногах не осталось никого. Четыре десятка монголов лежали в снегу. Кто-то ещё стонал, кто-то пытался ползти к лесу, но по ним тут же били прицельно — Корней и Жданко, лучшие стрелки, снимали каждого.

— Вперёд! — крикнул Олег. — Копейщики — добить! Лучники — прикрывать!

Евпатий с копейщиками ворвался в лагерь. Он шёл первым — огромный, страшный, с копьём наперевес. Его лицо было спокойным, почти отрешённым. Он делал своё дело. Раненых добивали быстро, без жестокости. Тех, кто пытался бежать, встречали Лют и Добран на флангах.

— Пленных! — крикнул Олег. — Освободить!

Жданко и Мирон бросились к кругу. Жданко резал вервия ножом, Мирон помогал людям подниматься. Пленные смотрели на них непонимающими глазами — они ещё не верили, что это не сон, что не монголы пришли резать, а свои.

— Свои, — говорил Жданко, перерезая путы. — Свои мы. Рязанцы. Мы вас не бросим.

Одна из женщин — молодая, с ребёнком, привязанным к спине узлом из тряпок, — вдруг заплакала и упала в снег перед ним. Другая, постарше, с седой прядью, упала на колени и начала молиться, прижав ладони к лицу. Старик с седой бородой, стоявший рядом, смотрел в небо, и его губы шевелились, но слов не выходило — только рваное дыхание.

Мальчик лет семи — худой, с огромными глазами, — подошёл к Ратмиру и молча взял его за руку. Ратмир вздрогнул, посмотрел на него сверху вниз, и что-то в его лице дрогнуло. Он поднял мальчика на руки, и тот обхватил его шею руками — крепко, как обхватывают самое надёжное в мире.

— Быстро! — торопил Олег, обходя круг. — Собирайтесь! Мы уходим!

Пленные поднимались — медленно, неуверенно. Многие не могли идти сами. Бойцы подхватывали их под руки, помогали, несли детей. Олег видел, как Тур тащит на себе старика, который не мог стоять. Видел, как Мирон ведёт под руку женщину с окровавленными ногами. Видел, как Ратмир несёт двоих детей — одного на плечах, другого на руках, и лицо его было напряжённым, но не жестоким.

И тут Лют, стоявший на холме, поднял руку. Резко.

— Княже! — крикнул он, и голос его разрезал воздух, как тревожный рог. — Всадники!

Олег взбежал на холм. На востоке, за полверсты, он увидел их. Около десятка всадников. Они ехали быстрой рысью, и их кони были свежими — не то что уставшие лошади обозников. Это был разъезд. Монгольский разъезд.

— Кто это? — спросил Олег, подбежав к Корнею.

Корней прищурился. Помолчал. Потом сказал тихо, и в его голосе было что-то, чего Олег не слышал раньше:

— Княже. Это Тугар.

Олег замер. Тугар-нойон. Тот самый тысячник, что вёл штурм Рязани. Олег вспомнил его — высокий, с плоским лицом и узкими глазами, он стоял на холме перед городом и смотрел, как горят стены. Он не кричал, не отдавал приказов — просто смотрел. И когда город пал, он вошёл в него первым, и его конь ступал по углям, не спотыкаясь.

— Я видел его под Рязанью, — сказал Корней. — Он выжил. И теперь он здесь.

— Сколько у нас времени?

— Четверть часа. Может, меньше.

Олег скатился с холма. Мысли бились в голове, как воробьи в сарае. Но он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Ладонь сжалась в кулак.

— Корней! Лучников — на холм! — крикнул он. — Задержать их! Бить коней, не всадников! Евпатий! Уводи пленных! Немедленно! Жданко, Тур, Ратмир — прикрывать отход!

— А ты? — крикнул Жданко.

— Я останусь с лучниками! Уходите!

Жданко хотел возразить, но Олег посмотрел на него так, что слова застряли в горле. Жданко кивнул и побежал выполнять приказ.

Отряд пришёл в движение. Пленных поднимали, тащили, несли. Женщины плакали, дети кричали, старики спотыкались и падали, но бойцы поднимали их, тащили на руках, волокли. Евпатий, огромный и страшный, командовал отходом, и его голос перекрывал шум:

— В лес! За мной! Не оглядываться! Быстро!

Лют и Добран повели пленных в лес — туда, где начиналась тропа к скиту.

А на холме уже занимали позиции лучники. Корней, Тур и ещё трое бойцов. Олег лёг рядом.

— Ждать, — сказал он. — Ближе. Ещё ближе.

Всадники приближались. Олег уже видел их лица — скуластые, обветренные, равнодушные. Они ехали не спеша, уверенные, что здесь нет никого, кроме перепуганных пленников и мёртвой стражи.

— Сейчас, — прошептал Олег. — Бей!

Пять стрел сорвались с тетив. Трое всадников упали. Но остальные не запаниковали — это были опытные воины, не обозники. Они мгновенно рассыпались, уходя от стрел, и ответили залпом. Их стрелы ударили по холму — одна попала в плечо Ивашке, тому самому, что был ранен в лицо при обороне Рязани.

— Ивашка! — крикнул кто-то.

— Жив! — прохрипел Ивашка, прижимая ладонь к плечу. — В старое плечо… опять…

— Уходят! — крикнул Корней.

— Пусть уходят! — ответил Олег. — Нам нужно время! Стреляйте по коням!

Лучники выпустили ещё по стреле. Один из коней рухнул, выбросив всадника. Остальные отошли за возвышенность, увозя с собой весть: здесь были рязанцы.

— Уходим! — скомандовал Олег. — Быстро! Они вернутся с подмогой!

Лучники побежали в лес. За их спинами, на холме, остались лежать четверо убитых монголов и конь, который бился в снегу, выбивая кровавые круги копытами.

Отряд догнал колонну пленных через час. Люди шли медленно — многие едва передвигали ноги, но шли. Никто не остался. Никто не упал. Они шли, потому что за спиной была свобода, и они боялись, что она окажется сном.

У развилки троп Олег разделил отряд. Пленных — в скит. Их поведёт Добрыня с пятёркой бойцов. Остальные — назад, в лагерь, заметая следы.

Лют и Добран работали как одержимые. Они заметали следы сосновыми лапами, путали направление, делали ложные петли. У ручья они прошли по воде, по камням, чтобы сбить собак со следа. В одном месте Лют рассыпал сухой конский навоз — старая хитрость, которой научил его ещё отец. В другом — Добран разбросал «чеснок» Доброги, прикрыв острые звёзды снегом. Если погоня пойдёт по следу, их кони покалечатся.

К вечеру отряд вернулся в лагерь. Все двадцать пять бойцов были живы. Один — ранен: стрела монгольского разъезда попала в плечо Ивашке. Но кость не задета, рана гладкая. Ульяна осмотрела его в лазарете. Она размотала повязку — кровь проступила сквозь тряпку, тёмная, густая, — и покачала головой.

— Жить будет, — сказала она. — Неделю — не ходить, потом — оклемается. А пока — лежать, пить бульон, и не дёргаться.

Ивашка усмехнулся, хрипло:

— Опять в плечо… знатное плечо у меня, княже. Всё в него лезет.

— Значит, судьба, — сказал Олег, сжимая его здоровую руку.

Пленные — около полусотни человек — были отправлены в скит. Олег знал: им понадобятся дни, чтобы восстановиться. Но они были живы. И они были свободны.

Ночью, когда лагерь затих, Олег сидел у костра с Евпатием. Пламя гудело, выбрасывая в небо снопы искр, и каждый всплеск света на мгновение выхватывал из темноты лицо Евпатия — суровое, уставшее, с тёмными кругами под глазами. Пахло дымом, хвоей и слабо — кровью, которую не смыл снег с рук.

— Тугар-нойон теперь знает, что мы здесь, — сказал Евпатий. — Он будет искать.

— Пусть ищет, — ответил Олег. — Лес большой. А мы — маленькие. Пока он будет искать нас, мы будем бить его обозы.

Евпатий посмотрел на огонь. Потом на Олега.

— Я иной стал, княже, — сказал он тихо. — Раньше искал смерти. Теперь ищу их смерти.

— Ты нужен живым. Ты — мне клинок.

Евпатий посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— А ты мне щит, — сказал он. — Держи. Пока стоим — бьём.

Они помолчали. Филин ухнул где-то далеко. Звёзды мерцали над лесом, холодные и древние, те же самые, что горели над Рязанью, над Владимиром, над степью.