Константин Костин

Красным по белому

Глава 1

Часть первая

Это скучная книга... Ужасно скучная и ужасно длинная...

Все куда-то зачем-то идут и друг друга убивают... Но неудачно...

А они все идут, и идут, и идут... Кошмар....

Первый маршал Талига Рокэ Алва

Ренч

Марис. Санаторий доктора Бисетра

2 число месяца Короля 1855 года

Ксавье

За своим столом, в окружении бесчисленного количества бумаг, окруженный стопками книг, сидит человек. Сидит и что-то пишет, старомодным гусиным пером, немилосердно скрипящим и тем страшно раздражающим этого человека. Надо бы его поточить, но увы – для этого надо звать этого… как там его… специального человека, а когда тот соизвлит появиться – никому неизвестно. Не ждать же, пока он придет, не сидеть же без дела, верно? Время, проклятое время, оно утекает, буквально просачивается сквозь пальцы. Ведь конкуренты не дремлят, они совершенно точно не дремлят, но готовятся его опередить, обогнать, обойти… Нет! Ничего у них не выйдет! Так что – не отвлекаться! Не отвлекаться на посторонние помехи, не отвлекаться! Нужно закончить расчеты!

Человек тянется, чтобы опустить перо в чернильницу – и на обратном движении руки с кончика пера падает капля, оставляя на исписанном цифрами и шифровальными знаками листе бумаги кривое чернильное пятно. Черное, как самый лучший уголь сорта «вайс». Человек раздраженно комкает бумагу и бросает ее в угол, туда, где уже лежит целая гора бумажных комков (и тем самым вызывая небольшой бумажный обвал. Бросает и пытается подтянуть чернильницу поближе. Ничего не получается – она привинчена к столу. Кто вообще это придумал?!

Тут же забыв о своем раздражении, человек берет чистый лист и лихорадочно начинает покрывать его вязью формул и расчетов, координат и вычислений. Изредка он в задумчивости покусывает кончик пера или пощипывает края окладистой шкиперской бороды. Рукава рубашки закатаны, на спинке стула висит темно-синий флотский мундир без знаков различия.

Капитан Северус продолжал искать дорогу к полюсу.

Он докажет! Он обьяснит всем этим маловерам, скептикам и капитулянтам, что Северного полюса можно – можно! – достичь! Так, или иначе, тем или иным способом, но полюс будет, будет покорен! И сделает это он, капитан Северус! Он – или никто!

Брошенное в раздражении перо снова пятнает кляксами лист с расчетами, но это уже не имеет никаког значения. Все не так! Опять не получается! Ничего не получается! Толщина многолетнего пакового льда на пути к полюсу такова, что ни один корабль, даже специально рассчитанный для прохода через льды, не сможет его проломить, расколоть. Опять, опять не то…

Скомканный лист летит все в тот же угол. Расчеты корпуса корабля, которые навеки сгинули в бумажном завале, позволили бы создать судно, могущее проходить через льды, как нож, сквозь масло и сделать северные порты круглогодичными. Но скучная экономика капитану неитересна. Его разум, его чувства, его душа посвящены одной и только одной страсти.

Полюсу.

- Пороховые заряды? – задучиво шепче капитан, - Горючая жидкость? Пилы? Сверла? Пилы?

Через небольшой глаз в комнату заглядывает человек. Вернее – два человека, по очереди. Молодой юноша в темно-сером дорогом костюме, определенно пошитом у Гранвиля, с новомодными острыми складками-стрелками на брюках и цилиндром в руке. И мужчина в возрасте, невысокий, рыжеватая борода пронизана нитями седины, чуть старомодная черная визитка, серые брюки – разумеется, без стрелок! – белый жилет с галстуком, завязанном классическим пластроном.

- Почему стол так… странно стоит? – вежливо поинтересовался молодой человек.

Действительно, стол стоял у окна, но не ровно, а под углом.

Старик в визитке вздохнул:

- Потому что он направлен на север. Мои санита… помощники пытались его переставить, но паци… подопечный каждый раз впадал в сильнейшее раздражение.

Да, после смерти старика-отца, почтенного буржуа, Жана Снейпа, капитан Северус был помещен в клинику, простите, санаторий почтенного доктора Бисетра. Его родственники были категорически против того, чтобы имущество, пусть сколь угодно законно унаследованное, было пущено на бессмысленные прожекты.

- Могу ли я войти внутрь?

- Разумеется! Капитан совершенно безобиден, его… расстройство опасно прежде всего для него самого, агрессии к окружающим он практически не проявляет.

- Откройте.

Лязгнули замки, и юноша вошел в палату, простите, комнату.

- Добрый день! – вежливо поприветствовал его капитан, в то же самое время невежливо не повернувшись к нему лицом. Какой-то незнакомец явно не стоил того, что отворачиваться от своей цели, сиявшей где-то там, далеко за горизонтом.

- Добрый день, капитан, - юноша, ловким движением поднял с пола скомканный лист. Брови молодого человека чуть приподнялись, он аккуратно разгладил лист, сложил его вчетверо и убрал в свой карман.

- С кем имею честь? Насколко я могу судить, кто я такой – вы знаете.

- Генрих айн Петерман, белоземельский дворянин.

- Белоземельский? – недоуменно переспросил капитан, - Грюнвальд? Шнееланд? Орстон?

- Белые земли, - твердо произнес юноша, тут же мягко улыбнувшись, - Я побывал везде, так что можно считать меня уроженцем сразу всего Белоземелья.

- Но, простите, что может понадобиться… белоземельцу от меня? Вы хотите написать книгу обо мне?

- О ваших безуспешных попытках достичь Северного полюса?

Капитан скрипнул зубами:

- Я обязательно дойду до полюса! Слышите? Дойду!

И тут капитан услышал слова, которых не слышал практически никогда:

- Я знаю. Потому что я здесь для того, чтобы помочь вам его достичь.

Северус резко разворачивается, его глаза вспыхивают безумным блеском… который тут же гаснет. Капитан, разумеется, помешан на своей идее, но он отнюдь не идиот:

- Вы не сможете мне помочь. Ни один корабль не сможет подойти к полюсу.

- Разумеется, - хмыкнул юноша, - Ведь архипелаг Стеклянных островов, по последним сообщениям географов, на севере доходит до самого полюса. Там – суша. Пусть и покрытая ледником.

- Я знаю! – раздраженно бросает Северус, - Я не сумасшедший и не планирую плыть на корабле по суше. Корабль нужен для того, чтобы подйти как можно ближе к полюсу, а от берега идти в пешую экспедицию. Но, увы – северные льды не пропустят ни один корабль достаточно близко… Я пока еще не сумел разработать конструкцию…

Капитан замолкает. Юноша смотрит на него с легкой полуулыбкой, с какой учитель, прекрасно знающий ответ, смотрит на то, как усердный ученик бьется над сложной задачей.

- Корабль – нет, - произносит Ксавье.

Глава 2

Перегрин

Новый Канарси. Остров Куппер. Иммиграционный центр

2 число месяца Короля 1855 года

Йохан

- Добро пожаловать в Перегрин! – с улыбкой произнес иммиграционный чиновник.

И улыбка эта была фальшивой, как купюра в тринадцать талеров и в интонации вместо доброжелательности явственно слышалось «Проваливай отсюда!».

Но свежеприбывший на благословенную землю Перегрина, молодой юноша, одетый скромно, но чисто, в одежду, без слов выдававшую в нем небогатого горожанина из Белых земель, ничем не выдал своего недовольства. Он вежливо поблагодарил чиновника, положил в карман полученную от него бумагу, свидетельствующую, что получивший ее – честный человек, не преступник и не проститутка и достоин того, чтобы стать гражданином Перегрина. После чего вышел на улицу.

На самом деле – недовольства на лице этого самого юноши не было не потому, что он хорош владел собой. Просто потому, что никакого недовольства и не было. Ведь прекрасно понятно, что чиновник, каким бы он не был хорошим человеком, оформив не один десяток человек, среди которых кто только не попадался, от совершенно не владевших перегринским, до относившихся к чиновнику, как к обслуге, просто не может быть искренне доброжелательным. И все, что ты можешь для него сделать – это выслушать инструкции, получить бумаги, и проваливать.

Йохан – а это был, разумеется, он, не Вольф же – перехватил потертый кожаный саквояж, и, сощурясь, посмотрел на солнце. На волны океана, разбивающиеся о берега острова Куппер. На огромную медную арку, взмывавшую на противоположном берегу пролива, отделявшего остров от собственного города, Нового Канарси. На этой трехсотфутовой арке отчетливо виднелись огромные зеленые буквы «Раскрыты двери для всех в землю свободы». И пусть после общения с чиновнической братией эти слова выглядели откровенной издевкой – они были искренни.

Перегрин – молодое государство, бывшая колония Брумоса, Ренча, Лесса… да проще сказать, кто не бросился основывать свои колонии на берегах новооткрытого материка несколько сотен лет назад. Даже Фюнмарк отметился, правда, быстро изгнанный крупными игроками, немедленно начавшими делить земли между собой. По землям Перегрина прокатился ряд войн, впоследствии названных Колониальными, внезапно для всех закончившихся тем, что жителям колоний это безобразие надоело, они объединились и прогнали всех бывших метропольцем, объявив себя новым государством, Свободной Республикой Перегрина.

Бывшие хозяева колоний взвыли – жалко им, видите ли, потерянных земель – и до сих пор лелеяли тайные замыслы вернуть их под свою руку. Пока, правда, эти планы разбивались, как океанские волны о берега Перегрина, об океан, через который нужно доставить войска. Причем в достаточно большом количестве, что делало сумму расходов на войну – эпической, а планируемую прибыль от кампании – отрицательной. Но планы продолжали составляться…

Перегрин, разумеется, был в курсе того, что в глазах Трех Империй выглядит огромным тортом, почти даже и не надкусанным, и готовился к тому, что рано или поздно придется повторно воевать за свою независимость. И здесь у Перегрина были свои проблемы. Да, войска, оружие, припасы и прочее ему не надо было везти через весь океан, но от этого население Перегрина не становилось больше. Бывшие колонисты несколько погорячились, объявив своим весь континент враз, отчего девяносто процентов его земель до сих пор оставались пустынными и ненаселенными, вся цивилизация растянулась в узкую полосу вдоль океанского побережья, робко продвигаясь вперед тонкими ниточками железных дорог, речных маршрутов, фермерских поселений.

Население Перегрина по состоянию на 1855 год равнялось населению Брумоса, причем без учета колоний последнего, то есть даже война с одной из Империй была неподъемной, а уже если Брумос объединится с Ренчем или Лессом…

Население. Нужно было срочно увеличивать население. Люди – это не только возможность воевать, увеличить армию, люди – это фабрики, на которых шьют военную форму и делают порох, заводы, из ворот которых сплошным потоком текут ружья, пушки, пистолеты, это фермы, на которых растет хлеб и мясо, мычащее и хрюкающее, это, в конце концов – деньги, уплаченные в виде налогов.

Многие думают, что войны выигрывают люди, мол, кто погероичнее или кто больше мясом завалил – тот и победил. На самом деле войны выигрывают деньги. Потому что героизм – это хорошо, но хорошо оплаченный героизм – еще лучше.

По крайней мере, так им говорили на уроках в школе на улице Серых крыс.

Вольф, правда, был категорически с этим утверждением не согласен, и все время спорил с преподавателем, но – это же Вольф.

Йохан задумчиво посмотрел вниз, на волны, мерно бьющие о берег острова. Паром задерживался и в толпе иммигрантов начало расти недовольство, но юноша оставался спокоен. Как в силу своего характера, так и в силу того, что вон он, паром, движется в их сторону, уже проходя сквозь Арку. Так что и смысла возмущаться особого не было.

Так, что там еще преподаватели рассказывали о Перегине? Ах, да…

Перегрин решил проблему с малой численностью привычным для себя способом. Мол, мы – государство переселенцев, иммигрантов, беженцев? Так почему бы нам не приютить на своих берегах всех тех, кому не живется спокойно в тесных и замшелых древних государствах? Нужна земля? Тебе ее дадут бесплатно! Сколько хочешь! Только доедь до нее и сумей распахать! Нужна работа? Сколько хочешь – дымящиеся и грохочущие фабрики заводы, сталелитейные, шахты и бойни ждут тебя! Ищешь романтику приключений? От степей юга до лесов и гор севера! Хочешь разбогатеть? Все в твоих руках – от торговли патентованными пилюлями на западе до поиска золотых россыпей на востоке!

Только приедете в Перегрин!

Нет, подумал Йохан, когда-нибудь, когда Перегрин насытится людьми, станет сильным и богатым государством, на которое уже нельзя будет напасть просто так – все это гостеприимство прекратится. «Старые» иммигранты будут смотреть на «новых» как на саранчу, прибывшую пожрать их рабочие места и традиции, чтобы поселиться в этой стране нужно будет собрать целую кипу различных бумаг, и уже не тебе заплатят талер за то, что ты прибыл в Перегрин, а ты будешь вынужден платить за возможность здесь поселиться. Когда-нибудь непременно так и будет, и тогда надпись на Арке станет выглядеть издевательством. Когда-нибудь – точно.

Толпа качнулась и потекла к причалившему парому. Йохан неторопливо двинулся вместе со всеми.

- Туда! – заорал прямо ему в лицо матрос, размахивая руками - Туда иди! Вон! Туда!

- Спасибо, - вежливо ответил Йохан. Интересно, почему люди в каждой стране считают, что если иностранец не понимает твоего языка, то нужно крикнуть громче – и он непременно поймет?

Матрос осекся:

- А, ты знаешь перегринский…

Йохан не стал озвучивать самоочевидную вещь. К тому же он знал не перегринский, а брумосский. Собственно, в Перегрине на брумосском и говорили, просто, в знак отречения от колониального прошлого, его переименовали. Справедливости ради, надо отметить, что за сто лет, прошедших с момента объявления независимости Перегрина, язык материка несколько отошел от изначального, и человек, знающий брумосский в отдельных случаях поймет перегринца с трудом. Но, честно говоря, в самом Брумосе в отдаленных провинциях, говорили на таком «брумосском», который совпадал с классическим только предлогами.

Паром проплыл под гигантской Аркой, толпа на некоторое время замолчала, пришибленная ее размерами, и, в скором времени, они уже сходили на берег. Там всех новоприбывших еще раз пересчитали, напомнили, что полученный сегодня документ нужно хранить минимум два года – иначе гражданство Перегрина получить будет затруднительно, если ты не сможешь доказать, что прожил на землях республики эти самые два года – после чего разрешили проваливать на все четыре стороны.

В конце концов – здесь все самостоятельные люди, никто же не ожидал, что вас будут за ручку водить? Смог приехать в Перегрин – значит, сможешь самостоятельно найти себе и жилье и работу. Так что делай, что хочешь. Свобода же!

Йохан хладнокровно протиснулся сквозь толпу зазывал, предлагавшим иммигрантам и работу и жилье - и не упоминавшим о качестве того и другого – вежливо отказался от покупки потертой бумажки, подтверждающей, что он приехал аж два года назад, не стал садиться ни на извозчика, ни на пыхтящий паровик, а зашагал, не торопясь, по улицам Нового Канарси.

Ну, что можно сказать… Неплохо город, сразу видно, что жители его- или, скорее, власти - не жалели денег:широкие улицы вымощены брусчаткой, по которой постукивали копыта лошадей и колеса паровиков, стены домов выкрашены в яркие цвета и украшены статуями… Но все равно ощущается какой-то налет… провинциальности? Нет, вроде бы неверное слово…

Юноша приостановился на перекрестке, пропуская мимо себя суетливых прохожих, и попытался подобрать подходящее слово. Провинциальность? Нет. Хотя вот эта перегринская привычка «украшать» дома огромными рекламными вывесками и надписями… Хотя все равно – нет. Тогда что? Какое ощущение вызывает у него этот город? И тут Йохан понял.

На противоположной стороне улицы высился дом, этажей в шесть-семь. Судя по всему – построен совсем недавно, по крайней мере, даже штукатурка на стенах выглядела ярче, чем на соседних домах. И, видимо, эта яркость бросилась в глаза не только юноше. Потому что несколько рабочих, стоящих на деревянных лесах, занимались тем, что окуривали стены из дымарей, придавая им закопченный и…

Старинный вид.

Вот оно. Город выглядит слишком новым, слишком молодым, слишком… незрелым. И перегринцы пытаются заставить его хотя бы выглядеть старинным и древним, подобно подростку, который наряжается во взрослые одежды, пытается говорить солидным басом и, украдкой кашляя, курит трубку.

Хм. А вот это что-то интересное…

Мимо Йохана, прямо по улице, по рельсам, утопленным в брусчатку, проехала… конка? Да, такие вагончики, влекомые конями, Йохан уже встречал, и в Бранде, и в других крупных городах. Вот только у этой конки – не было коней. Вместо них в вереницу вагончиков был впряжен паровик.

Любопытно.

Вот чем, собственно, Перегрин отличается от старых государств – здесь не боятся экспериментировать.

Йохан не отказал себе в удовольствии запрыгнуть в эту паровую бесконную конку – как выяснилось, называется она «трамвай» - и доехать до нужного ему места, наблюдая панорамы города в раскрытое окошко.

Чем еще был удобен Новый Канарси – он строился по четкому плану, и добраться до нужной улицы было не сложнее, чем найти точку на географической карте. Улицы, идущие с севера на юг, так и назывались – улицы, и не имели названий, а просто нумеровались, улицы же, проходящие с запада на восток, носили ренчское название «авеню» и тоже нумеровались. Так что если ты находишься на Седьмой авеню, а тебе нужно на угол Пятнадцатой авеню и Тридцатой улицы, то построить маршрут не составит никакого труда.

На том самом искомом углу улицы и авеню, в тихом переулке, находилась набольшая гостиница, построенная… впрочем, с привычкой перегринцев состаривать свою историю, сложно понять, когда она построена. Может, сто лет назад, а может – в прошлом году. Однозначно можно сказать, что построена в брумосском стиле. С некоторым добавлением лесских мотивов. Впрочем – это же Перегрин…

Портье за стойкой вскинулся было:

- Добрый день!

Причем произнес он это по-белоземельски, безошибочно угадав земляка. Среди как «коренных» перегринцев, так и среди иммигрантов было много белоземельцев. Даже для того, чтобы назвать свои деньгии перегринцы выбрали белоземельский талер. Впрочем, может, потому, что белоземельские войска никогда их не принуждали к подчинению.

- Чем могу…?

- Добрый день. Меня зовут Карл Фабер и меня должны ожидать.

Портье осекся:

- Д-да… Совершенно верно, господа вас ожидают в седьмом номере.

Впрочем, на лице портье не было испуга, только недоумение, смешанное с толикой любопытства. Он понимал, что в его гостинице присходит что-то таинственное, но не понимал – что.

Йохан не стал утолять его любопытство, коротко поклонившись, он поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице и постучал в дверь с медной цифрой «семь».

- Войдите! – послышалось из-за двери.

Юноша толкнул дверь, та послушно распахнулась, открывая вид на гостиничный номер, в котором, за столом, сидели два человека.

Оба – одинаково неприметной внешности, которая делала их похожей, как будто они были братьями, разве что тот, что сидел справа, носил короткую бороду, а тот, что слева – был гладко выбрит.

Глава 3

Шнееланд.

Бранд. Городская тюрьма

2 число месяца Короля 1855 года

Вольф

Лето уже катилось по склону в направлении осени, однако летнее тепло еще не покидало узкие улочки Бранда, расслабляя обитателей столицы королевства. Причем под дремотные чары летнего тепла попадали не только законопослушные горожане, чьим самым большим преступлением была интрижка с разбитной горничной за спиной у скучной жены. Всеобщая лень постигла также и преступный мир, заставляя воров оставить мысли о проникновении в чужие квартиры и особняки, убийц – отложить ножи и удавки, а грабителей – дубинки… Насильники тоже не хотели напрягаться. Именно этим, скорее всего, и объяснялась относительная малолюдность городской тюрьмы. Нет, можно, конечно, предположить, что ленивое расслабление постигло не столько преступников, сколько полицейских, чьей задачей было их ловить… Но мы не станем клеветать на этих героических людей в серых мундирах! Преступники. Именно преступники отказались от своего ремесла. И никак иначе.

- Твари лишайные! Собаки дикие! Овцы чумные! Выпустите меня!

Эти – и подобные – крики оглашали стены тюрьмы вот уже третий месяц, доносясь из камеры, в которой находился известный всей столице бездельник, мошенник и просто нарушитель общественного порядка по имени Северин Пильц. Правда, стоит признать, что летнее тепло подействовало даже на него и крики звучали несколько лениво и необязательно. Ну, или Пильцу просто-напросто надоело развлекать охранников и заключенных, тем более, что и развлекать-то особо было некого – о малолюдстве тюрьмы уже упоминалось.

- Выпустите меня!

Как будто отвечая на эти крики, в коридоре послышались шаги. Необычные шаги, непривычные, несвоевременные. Завтрак уже прошел, до ужина еще далеко, а желающие просто погулять по тюремным коридорам здесь не водились.

Северин прижался лицом к прутьям решетки и даже, кажется, попытался выпятить вперед свой единственный глаз, как краб. Как известно, крабы умеют выдвигать свои глаза на этаких стебельках. Впрочем, у Пильца не получилось. Наверное, он не был крабом.

Да и особого смысла в выглядывании не было – шаги скоро достигли его камеры и остановились перед ней. Не в одиночку, конечно – к шагам прилагались начальник тюрьмы два хмурых охранника с деревянными дубинками и один юноша в одежде, которая больше подходила приказчику солидной фирмы, а не будущему заключенному. С другой стороны – приказчики, они тоже люди. Может, он проворовался или там застал свою жену с соседом в предосудительно позе?

- Мест нет, - буркнул Северин.

- Ты сейчас кричал, чтобы тебя выпустили? – усмехнулся в пышные усы начальник тюрьмы.

- Ну.

- Ну вот, я тебя выпускаю.

- Эй, - донесся из одной из отдаленных камер заинтересованный голос, - Это получается, что если два месяца поорать, то тебя отпустят?

- У тебя, Игельшнойзе, не получится, - повернулся в ту сторону начальник тюрьмы.

- Это почему же?

- Да потому что тебя уже через недельку вздернут просохнуть на солнышке.

- За что?!

- Спроси у господина Крауса.

- Это еще кто такой?!

- Хозяин табачной лавки, что на улице Апельсинов.

Голос замолчал. Видимо, табачная лавка была ему знакома, и ее хозяин мог сказать что-то такое, что привело бы владельца голоса на виселицу. Ну или наоборот – после встречи с владельцем голоса хозяин лавки уже ничего сказать не мог.

- Рад за вас и за покойного господина Крауса, но что там насчет освобождения?

- Видишь этого юношу?

- Ну да, не слепой же.

- Он тебя забирает.

Пильц с некоторым сомнением окинул взглядом рекомого юношу. Потом опять повернулся к начальнику:

- Я что-то проспал и пропустил тот момент, когда из вашей тюрьмы сделали приют, откуда каждый желающий может забрать себе несчастную сиротку? Верните все назад, в приюте я уже был, мне не понравилось.

С этими словами Пильц отошел от решетки и растянулся на соломенном матрасе.

- Ты же только что хотел выйти? – не понял этого действия начальник тюрьмы.

- Я передумал, - донеслось из темного угла.

- Меня возьмите, - раздался все тот же неугомонный голос, - Уж я-то получше какого-то там горлопана.

- Я – Северин Пильц!

- Это кто еще такой?

- Ты не знаешь Пильца? Из какой дыры ты вылез?!

- Из той же, что и все люди…

- Молчать! – начальнику тюрьмы этот балаган надоел, - Пильц, хочешь ты того или нет, ты отправляешься с этим юношей.

- Неа, не отправляюсь. Как-то не хочется мне никуда ходить с человеком с глазами убийцы.

Начальник тюрьмы озадаченно посмотрел на юношу. Нет, конечно, приказ о всяческом ему содействии поступил с таких высот и от таких людей, что он ничему бы не удивился, но и ожидать, что в таком возрасте уже можно стать убийцей… Не факт, что этот парнишка и мужчиной-то уже стал.

Юноша безмятежно посмотрел на начальника спокойными серыми глазами. В которых не было ничего такого убийственного.

- Ты что, боишься? – подначил заключенного начальник тюрьмы. Нет, можно было, конечно, просто-напросто вытащить его силой, приложив пару раз мигрень-палками, но, с другой стороны, Пильца затребовал аж сам Первый Маршал, и кто его знает, для каких целей… Начальнику вспомнились рассказы о предпочтениях Маршала… Да нет. Не может быть. Лохматый и зверообразный Пильц не привлек бы в ТАКОМ качестве даже очень нетребовательного человека. В общем, так или иначе, а избивать человека, который нужен Первому Маршалу, на глазах порученца Первого Маршала – не самая умная затея.

- Северин Пильц ничего не боится, - послышалось из камеры, - Кроме белок.

- Белок? – произнес свою первую фразу юноша.

- Ага, белок. Таких маленьких, мерзких, медных тварей.

- Там, куда мы с тобой отправимся, нет никаких белок. Ни медных, ни свинцовых, ни оловянных.

- Заманчиво. Но все одно – не пойду. Не хочется мне никуда идти с тем, кто мне ножик в спину воткнет и даже не кашлянет.

- Неправда, - спокойно заметил юноша, - Кашляну.

Пильц хмыкнул.

- Где ты палец потерял, чахоточный?

Только после этих слов начальник тюрьмы заметил, что у порученца Первого Маршала нет мизинца на левой руке.

- Нигде не терял, - все так же спокойно ответил юноша, - Он у меня в кармане лежит.

Начальник тюрьмы внезапно понял, что ненормальным Пильцем могли послать только такого же ненормального.

- А ты веселый, - произнес Пильц, появляясь из темноты камеры и прижимаясь лицом к решетке, - Ладно, уговорил. Пойду с тобой. Где, говоришь, белок нету?

- Что ты знаешь про Брумос? – ответил вопросом на вопрос юноша.

- Брумос? Паршивая еда, страшные бабы, мерзкая погода, королева Александрина… - тут Пильц упомянул действие, которое было позволено совершать с королевой только ее покойному мужу и то навряд ли именно таким способом, - холерная выпивка… И там есть белки!

- А мы с тобой в Брумос и не поедем.

- А куда?

- Пошли.

Лязгнул замок и из камеры вышел, щурясь единственным глазом, Северин Пильц. Охранники на всякий случай отступили на шаг – здоровенный и широкоплечий Пильц доверия не вызывал. Вот вообще никакого.

Юноша в одежде приказчика – почему-то даже тем, кто не знал, кем подписан доставленный им приказ, не приходило в голову, что он и вправду может быть приказчиком – спокойно окинул взглядом заключенного, в смысле – уже бывшего заключенного. От грязных взлохмаченных волос цвета гнилой соломы до ботинок на ногах. Ботинки, кстати, были новыми, хотя и слегка запыленными.

- Сними эту чумную повязку.

Пильц усмехнулся и снял полоску ткани, закрывавшую его отсутствующий глаз… в смысле – глаз был на месте?!

- А зачем ты повязку таскал?! – изумился начальник тюрьмы, глядя на то, как Северин Пильц поочередно моргает двумя совершенно целями глазами.

- Чтобы один глаз к темноте привыкал. Попаду я, значитца, в темноту, повязку на другой глаз сдвину и хоба! Я уже в темноте вижу!

- И что, этот способ работает? – удивился начальник, что-то такое слышавший про пиратов.

- Неа. Полный бред.

- Тогда зачем ты повязку таскаешь?!

- А ради шутки.

- Забирайте этого шутника, - махнул рукой начальник, мысленно пообещав себе бокал самого лучшего пива сегодня вечером. Или даже два. Избавление от этого одноглазого… тьфу, ты двуглазого!... «шутника» этого стоило.

По улице шагало двое. Юноша лет восемнадцати, в одежде приказчика, мерно постукивающий тростью по камням тротуара, а за ним – высокий здоровяк в грязной потрепанной одежде, упрямо натянувший на глаз засаленную повязку. Правда – не на тот глаз.

- Куда мы идем?

- Вольф.

- Что это за место такое?

- Вольф – это я.

- Это имя или фамилия?

- Имя.

- А фамилия у тебя есть?

- Есть.

- А какая?

«Моя фамилия – Черная сотня», - мог бы сказать юноша, но не стал. В конце концов, сейчас он вовсе не сотник Черной сотни, а… а просто так себе человек. Который не имеет совершенно никакого отношения к королевской службе. По крайней мере, именно так он будет говорить, если вдруг попадется в руки врагов. В своем умении молчать под пытками юноша был уверен, это ему подсказал отрезанный мизинец, действительно мирно лежащий в шкатулке в кармане сюртука. А вот в умении Пиьца молчать он далеко не был так уверен. Как молчать под пытками, так и молчать в принципе.

- Так куда мы идем… Вольф?

- В бани и по магазинам. Нужно тебя отмыть и переодеть. Чтобы при взгляде на тебя у людей не возникало желание позвать полицию. По крайней мере – не сразу.

Они прошли еще некоторое расстояние, Пильц помолчал, обдумывая произнесенное, а потом все же спросил:

- А ты не боишься… Вольф… что мытый и переодетый я от тебя просто-напросто убегу?

- Нет, не боюсь.

- Почему?

- Потому что я кое-что о тебе знаю, Пильц, - проговорил юноша, не оглядываясь, - Твой злейший враг – это скука. Именно в борьбе с ней ты творишь весь этот хаос и разрушения. А я могу предложить тебе такое занятие, во время которого скучать тебе точно не придется.

Вольф не стал рассказывать всего, что ему было известно о Пильце. Как говаривал в свое время его отец: «Умеешь считать до десяти, сынок – остановись на восьми». Дело в том, что помимо всепоглощающей скуки Пильц отличался не менее неуемным любопытством. И до той поры, пока он не узнает, зачем он понадобился Вольфу – Пильц никуда не убежит. А когда узнает – не убежит тем более.

- Все же в Брумос? – попытался угадать Северин.

- Нет.

- А куда?

- Немного подальше. В Трансморанию.

Глава 4

Зеебург

2 число месяца Короля 1855 года

Цайт

Озерные волны с плеском разбивались о почерневшие доски длинного сарая, который какой-то чудак построил не на берегу озера, а прямо на воде. Пусть и вплотную к обрывистому берегу. Впрочем, почему – «какой-то»? Сарай был построен по прямому указанию здешнего властителя, рыцаря драй Зеебурга. А зачем и почему – местные жители такими вопросами не задавались. Хочет рыцарь носить одежды времен Диких веков, завести себе армию в количестве ровно одного солдата или построить сарай на воде – значит, это ему зачем-то нужно. Имеет право. А если из дверей этого сарая иногда выходят люд,которые в него не входили – так опять-таки это личное дело рыцаря.

Между жителями рыцарства и их властителем давным-давно был по умолчанию заключен негласный договор – они не лезут в дела драй Зеебурга а тот не спрашивает, на какие гроши живут обитатели крохотного островка посреди Зеебургского озера, где и посадить-то нечего, да и негде, а с рыбной ловли так, как живут зеебуржцы, не разживешься.

Мнение обитателей окрестных берегов, принадлежащих аж пяти государствам, по поводу сарая, зеебуржцев и вовсе не интересовало.

Рыбак, покачивающийся в лодке и вытягивающий полные рыбы сети, на секунду приостановился и прислушался. Над тихо вечерней водой прокатился негромкий, но отчетливый фырк.

- Лепел… - довольно ухмыльнулся рыбак и продолжил, покачивая головой, вытаскивать сети.

Мифическим чудищем, якобы обитающим в здешних водах, зеебуржцы гордились не менее чем своим оригинальным властителем. Как будто они самолично выкармливали маленького лепелёныша рыбкой и учили его плавать, загребая крохотными когтистыми лапками.

В прямоугольном участка озера, отделенным стенами сарая и освещенном газовыми светильниками на стенах – прогрессу здешний рыцарь был вовсе не чужд – из воды показалась торчащая вертикально вверх труба. Она быстро поднималась над водой, прямо как апельсиновое дерево в знаменитом фокусе, а следом за трубой из расступившихся вод взмыла и округлая рубка П-лодки.

Откинулся люк и из него по одному начали вылезать пассажиры и, по совместительству – двигатель лодки.

Первым на доски пирса спрыгнул невысокий толстячок, энергично потерший ладони и обернувшийся к остальным:

- Нет, что ни говорите, а это был занимательный опыт! Чувствуешь себя гостем подводного царства, раскрывающего перед тобой все свои секреты.

Толстячок говорил по-белоземельски вполне свободно – с другой стороны, кто ж ему запретит? – но, как практически у любого белоземельца, в его речи чувствовался легкий акцент, в данном случае – акцент пфюценев, небольшого народца, обитавшего в Грюнвальде… ну, вернее, они никуда и не делись. Делся Грюнвальд.

- Если бы мы плыли ночью, доктор Реллим – ничего занимательного вы бы не увидели, - проворчал человек с внешностью профессора, да, собственно, им и являющийся. На самом деле профессор Бруммер прекрасно понимал, что плыть ночью под водой – это огромный шанс приплыть не совсем туда, а то и совсем даже не туда. Потому что под водой и днем-то видно очень плохо, а уж ночью-то… Профессор все это понимал, но он был уже не в том возрасте, чтобы крутить колеса, приводящие в действие эту чумную П-лодку.

- Можно было бы поставить фонари… - заикнулся было юноша с длинными золотистыми волосами, несколько контрастировавшими с черными глазами.

- Что за глупость?! – тут же взвился мастер Бирне, четвертый пассажир лодки, - Фонари?! Чтобы любой, кто посмотрит на ночное озеро, тут же заметил бы мою П-лодку?

Мастер очень ревниво относился к своему изделию, чрезвычайно страдая от того, что его невозможно показать всему миру, чтобы доказать всем этим ослолобым баранам, КАК нужно строить подводные корабли. Поэтому любую критику в адрес своей малышки воспринимал болезненно.

- Ну, подумаешь, увидят, - развел руками юноша, - Подумают, что это плывет Лепел. Все равно П-лодку за него часто принимают.

- Одно дело, когда рыбак увидел длинную тень, проплывшую под его лодкой с протухшей рыбой! И совсем другое – увидеть светящееся пятно! Что он подумает – что Лепел обзавелся фонариком?! Тут даже самый туполобый болван заподозрит неладное!

Юноша примиряюще развел руками, все оставшись при своем мнении, что вера в существование Лепеля, гигантской щуки с десятью лапами – уже признак некоторой… э… недостаточной остроты лобной области головы.

- И все же, все же… - доктор Реллим посторонился, пропуская вышедших из лодки матросов. Рассчитывать, что три пожилых ученых и один юнец смогут провести лодку через озеро, было бы слишком оптимистично.

- Все же, - продолжил Реллим, - мускульный двигатель для такой конструкции это слишком… э… нерационально.

- Что вы предлагаете?! – тут же возмутился мастер Бирне, - Вставить в нее паровой? И трубу, чтобы над водой дымила? Чтобы подумали, что Лепел решил еще и закурить?!

- Ну почему – над водой…

- Потому что под водой в трубу попадет вода и зальет топку!

- Значит, надо закрыть трубу задвижкой…

- Пропадет тяга!

- Поставить насос, который будет выбрасывать дым и пар в толщу воды?

- И движение лодки будет отмечено пузырями! Рыбаки подумают, что вашего Лепеля замучили газы!

- Это уж не говоря о том, - вставил профессор Бруммер, - что для работы насоса тоже нужен двигатель. Придется или ставить второй или отбирать мощность у уже поставленного. А чем больше отбирается мощность для насоса, тем больше нужна мощность основного двигателя, для приведения лодки в движение, и, следовательно, больше мощность, потребная для насоса, et cetera, et cetera, etcetera…

Доктор Реллим нимало не смутился:

- Мы уже сталкивались с этой проблемой, когда проектировали ваш аппарат.

- И, насколько я помню, вы, несмотря на все обещания, так ее и не разрешили!

- Потому что это – дело небыстрое!

- Или потому что ваша хваленая эфиристика – обычное шарлатанство!

- Эфиристика – это наука! Она может всё!

- Что-то не помню, чтобы она помогла нам выбраться из Грюнвальда, охваченного восстанием, - не удержался юноша.

Доктор Реллим, который все же не был фанатиком самоизобретенной науки, весело рассмеялся, и не подумав обидеться:

- Ну, мы же, в конце концов, оттуда выбрались. Хотя, врать не стану, в этом вопросе эфиристика помогла очень мало. Кстати, куда делся айн Хербер?

- А он что, с нами плыл? – профессор, помнивший слепого оружейника еще по Бранду, испуганно оглянулся на П-лодку.

- Нет, я имел в виду: почему он с нами не отправился? В конце концов, наше задание… мм… имеет некоторое отношение к оружию.

- Ему поставлена другая задача,- пояснил юноша, - Какая – не знаю. Секретность же.

- Ну да, повсюду шпионы… - проворчал профессор.

- Что за задание? – вмешался мастер Бирне. Ему было обещана постройка большой, мореходной, П-лодки, о которой узнает весь мир, поэтому к любым другим «заданием» он относился, как к конкурентам, отдаляющих день появления на свет его девочки.

- Вот! – расхохотался Реллим, указывая на мастера пальцем, - Вот он, шпион! Держите его, хватайте его!

Бирне бросил в него шляпой, но не попал:

- Доктор, а ведет себя, как паяц!

- Давайте пари, доктор, - Бруммер усмехнулся, - Если ваша эфиристика поможет подняться в воздух – я съем свою собственную шляпу.

- Кстати, - снова вставил свою реплику юноша,- там, куда мы отбываем, крестьяне носят шляпы под названием gretschnewik.

- И что эта жуть должна означать?

- Гречневая шляпа, - развел руками юноша, уже два месяца изучавший берендский язык. Правда, до сих пор с трудом на нем говорящий. Берендцы обожали языколомные звуки, употребляя их во множестве в самых неожиданных словах. Чем дальше, тем больше он подозревал, что берендский язык придуман специально для того, чтобы разоблачать шпионов, которые попытаются выдать себя за своего.

- Они что, делают шляпы из гречки? – заинтересовался Реллим,- Зачем?

Юноша развел руками:

- Берендцы же.

- Рекомендую вам, профессор, - хохотнул Реллим, - когда доберемся до места – обзавестись такой шляпой. Вам будет проще выполнить ваше обещание, когда вы проиграее пари.

- Если.

- Когда.

- Кстати, раз уж речь зашла о еде… - топнул ногой по доскам мастер Бирне, - Может, уже уберемся из этого вонючего сарая и пойдем к хозяину замка на ужин? Это чумное путешествие вызывает жуткий голод.

- Я тоже голоден, как медведь, - согласился юноша, - Доктор? Профессор?

Ученые переглянулись и согласились, что от слов живот не наполняется и пора бы уже наполнить его чем-то посущественнее, после чего двинулись к выходу.

- К слову сказать, - послышалось снаружи уже после того, как дверь в сарай захлопнулась, - слышали ли вы о разработках инженера Кэнонгейта, мастер Бирне…?

Глава 5

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

2 число месяца Короля 1855 года

Известный Неизвестный и Неизвестный Известный

Что делает государство – государством? Что сшивает вместе лоскутки, которые быстро разбежались бы по своим маленьким, бедным, голодным, но таким независимым норкам? Другими словами – что нужно для того, чтобы превратить Белые земли из географического понятия, в политическое? В единое государство.

В Империю.

Без всякого сомнения – для этого нужны деньги. Население этих лоскутков должно видеть несомненную выгоду от объединения, иначе какая им разница – быть нищими по отдельности или всем вместе? Также не вызывает никаких сомнений, что для объединения нужно железо. Железо дорог, по которым пойдут поезда во всех концы новосозданной империи, железо фабрик и заводов, на которых будут трудится жители империи, железо клинков и штыков, которые будут защищать границы державы от врагов, внешних и внутренних.

Но для того, чтобы спаять единство, нужно кое-что еще…

Нет, не любовь. Любовь – слишком эфемерное и ненадежное понятие, на котором даже семью не всегда построишь, что уж говорить о государстве. Политика не живет чувствами, только выгодой и расчетом.

Известный Неизвестный, человек, тайно управляющий Шнееландом, провел широкой ладонью по карте Белых земель, карте, выглядящей как брумосская головоломка «джигсо пазл». Как просто составить из деревянных кусочков карту страны – и как сложно сделать это в реальности.

Для того чтобы сшить, спаять, сковать государство – нужны люди. Те, кто без устали снует, как иголка, соединяя Белые земли воедино. Десятки, сотни, тысячи людей, кующих империю.

Некоторых из них Известный Неизвестный знал лично, таких сотники Черной сотни, с другими, таких как сотрудники тайной полиции, не был знаком лично, но знал, что такие люди существуют, третьи даже не подозревали, что работая на станках, маршируя на плацу, паша землю – они на самом деле строят государство.

Но эти люди – были.

Известный Неизвестный где-то в глубине души верил, что, если расставить правильных людей по правильным местам, то государство заработает как единый механизм.

Главное – их правильно расставить.

- Айн Хербер? – устало спросил он у Неизвестного Известного, главы тайной полиции, более известного под именем «Немо», а также широко известного под другим именем, в котором никто не подозревал главу тайной полиции.

- Выдана мастерская, обозначено направление работы, - Немо устал не менее. Если кто-то скажет, что управлять государством легко – просто бросьте в него той пачкой бумаг, на которой буде мелким шрифтом напечатано все, что вы делаете за сутки. Да-да, не за день – за сутки.

- Отлично. Что с тем, кто его привез?

- Йохан?

- Нет, что с Йоханом – я помню. Фройд-и-Штайн, верно?

- Да, ребята решили взять ученика. Да и потом – операция «Шут» завязана именно на нем.

Известный Неизвестный вспомнил того флегматичного спокойного юношу, который неплохо – да что там, отлично – показал себя в Грюнвальде. Да, именно такого человека для операции в Брумосе они и искали – верного, спокойного, хладнокровного. Правда, учитывая ту задачу, которая перед ним стоит…

- Нужно как-то, что ли, помочь ему… Не в выполнении задачи, естественно. В его личных трудностях. Там, кажется, была какая-то девушка?

- С девушкой он справится и сам, - хмыкнул Немо, - В той истории, с его бывшей женой и рядом пострадавших… Там не все чисто – выяснились некие темные подробности…

- Узнайте. Обелить его репутацию, хотя бы в его собственных глазах – это достойная награда… С Йоханом понятно – я про гарка, водителя паровика.

Немо отошел на секунду, достал из кожаной сумки несколько листов бумаги и положил на столе. Несколько символично – поверх карты Белых земель.

- Что это за народное творчество? Гарк нарисовал?

- С вашего позволения – это я нарисовал.

- Так… Это, как я понимаю – флаг нашей будущей империи? Белая полоса в центре – символ Белых земель, а вот эти две?

- Вот эта – железо, которое соединяет нас воедино.

- А вот эта, сверху?

- Кровь, которая пролита ради единства.

- Кажется, кровь мы еще не пролили.

- Еще.

- Увы, ты прав. Еще. А это?

Известный Неизвестный поднес к глазам чертеж геометрической фигуры: треугольник вершиной вниз, из каждого угла выходят линии, соединяющиеся в центре.

- Гарк – просто кладезь историй, сказок и легенд. Он напомнил о существовании одной древней легенды…

- Той, что про драконов?

- Верно. Это символ называется – «Глаз дракона», и я предлагаю взять его символом нашей будущей империи, ваше императорское величество.

- Не слишком ли ты торопишься? Я еще далеко не император. Да и не рано ли рисовать флаги и гербы? Не будет ли это выглядеть как та старинная картина… ну, та, где перед битвой сил света и тьмы ангелы получают мечи, чтобы сражаться, а демоны раздают друг другу ордена и награды, потому что уверены, что уже почти победили. Не будем хвалить день до наступления вечера.

- Я не собираюсь ими хвалится или вывешивать до нашей победы. Если мы победим… когда мы победим – я хочу заранее знать, что вы одобряете мой выбор флага. А если проиграем – они так и останутся странными рисунками, которые сгорят вместе с остальными документами моего сейфа в тот момент, когда солдаты захватчиков будут выламывать дверь в мой кабинет.

Известный Неизвестный снова посмотрел на «глаз дракона».

- Белый дракон… Спящий символ надежды и единства… Мне нравится.

Шнееланд

Штальштадт

2 число месяца Короля 1855 года

Дирижер

- Ваш пропуск?

- Вот.

Охранник внимательно осмотрел предъявленную ему бумагу, которую очередной входящий в Стальной город должен предъявлять.

- Проходите.

Человек, желающий войти, аккуратно сложил листок вчетверо и убрал в карман. Вежливо кивнул охраннику и зашагал по коридору.

- Руди, кто прошел? – лениво спросил издалека напарник, отвлекшийся на мгновенье и просто не увидевший вошедшего.

- Да это…

Руди замолчал и закрыл рот. А кто это был? Охранник, не в шутку гордившийся своей памятью – склеротиков и маразматиков в охрану Штальштадта не брали – вдруг осознал, что понятия не имеет, кто только что прошел мимо него. Вот вообще. Хотя ведь в пропуске должно было быть обозначено и имя и должность, но перед глазами стоял только чистый бумажный лист, как будто в предъявленном документе не было написано вообще ничего. Не говоря уж о том, что лицо человека также совершенно стерлось из памяти.

- Руди, чего молчишь?

- Да вот…

- Прошу прощения, - странный тип, видимо, услышал их разговор и вернулся. Руди вздохнул с облегчением. Ну вот, никуда он не скрылся и, видимо, и не собирался, сейчас просто-напросто покажет свои документы – и все разъяснится.

- Руди? – напарник подошел сзади, почувствовал, что с прошедшим что-то не так просто.

- Прошу прощения, - повторил прохожий, - сейчас я все объясню…

Но документы показывать не стал. Вместо это перед глазами охранников блеснул сталью набалдашник трости.

- Мимо вас никто не проходил, - произнес Дирижер, да, это был именно он, дирижер злой музыки рабочих мятежей, чье появление в городе заводом и фабрик было сродни проникновению хорька в курятник.

Охранники синхронно кивнули. Если бы кто-то вдруг спросил, кто только что прошел мимо них – они со всей искренностью поклялись бы, что не видели ни одной живой души.

Дирижер, постукивая тростью, зашагал дальше.

Все-таки тяжело работать в таких условиях, когда вокруг полно народа. Нет, количество людей Дирижера не смущало никогда, но здесь эти самые людишки постоянно перемещаются! Стоит поговорить с одними – как уже появились другие, неохваченные. Это тяжело, это утомляет, но Дирижер никогда не пасовал перед трудностями. Если бы он сдавался – он сдался бы давным-давно, навсегда оставшись в камере замка Венн, вместо того, чтобы выйти из нее и вернуться в Бранд, охваченный одним-единственным желанием.

Отомстить королю Шнееланда.

Вору и узурпатору.

И если для этого нужно использовать грязных рабочих – он их использует.

Но сейчас – нужно найти того, кто убил его помощника, хорошего мальчика Людвига.

Тот, кто служит узурпатору, достоин только одной судьбы.

Смерти.

Жестокой, безжалостной, беспощадной.

Шнееланд

Штальштадт

2 число месяца Короля 1855 года

Мэр Бранда Ханс айн Грауфогель

Вот что делать нормальному человеку в этом… аду?

Мэр Бранда глубоко вздохнул. И тут же пожалел об этом – в его легкие, пройдясь стальной щеткой по ноздрям и трахеям, проникла непередаваемая атмосфера Стального города: дым фабричных труб, остывший пар машин, запахи раскаленного железа, расплавленной меди, горящего угля и многое другое из того, что сложно представить из бумаг и отчетов.

Да, бумаги и отчеты. Мэр с тоской вспомнил о них, о своем тихом кабинете. Да, бумажная работа, что бы там про нее не думали те, кто никогда ею не занимался, может быть нисколько не легче работы на заводе, расчеты, вычисления, анализ и принятие решений высасывают силы нисколько не меньше, чем кузница или плавильня. А то, что физические силы при этом не тратятся… Ювелир, гранящий алмаз, тоже не поднимает ничего тяжелее того самого алмаза, однако к окончанию огранки крупного бриллианта он может потерять не один килограмм своего собственного веса.

- Сюда, господин айн Грауфогель.

Да, хоть ты и предпочитаешь работу с бумагами, но иногда приходится выходить из кабинета и приезжать «сюда». Чтобы своими собственными глазами увидеть, как идет работа по проекту, понять, куда именно ты собираешься отправить людей.

И на чем.

Посреди секретного цеха – одного из секретных цехов Штальштадта – стояла машина. Хотя нет, то, что здесь возвышалось, заслуживало того, чтобы зваться Машиной.

Широкие гусеницы, сверкающие стальными шипами, квадратный корпус с крошечными круглыми иллюминаторами, короткие дымовые трубы, два стеклянных глаза прожекторов на крыше над узким лобовым стеклом – Машина походила на сжавшегося перед прыжком железного дракона. Она выглядела… опасной. Так, как будто ей по силам спуститься даже в сам ад.

Собственно говоря, именно это ей и предстояло. Отправиться в ад.

Ледяную преисподнюю.

Трансморания

Никозия. Форт-Людериц

2 число месяца Короля 1855 года

Доктор Виктор Рамм

Бабочка с черно-бело-голубыми крыльями присела на деревянный стол, прошлась, перебирая тонкими ножками – и замерла, пронзенная острой иглой.

- Что это за бабочка, доктор? – широкоплечий здоровяк поднял иглу с насекомым на уровень глаз, рассматривая его.

- Большой полосатый меченосец, Адольф, - ответил сидевший с ним за одним столом, высокий худой человек, с круглой и совершенно лысой головой, - В моей коллекции она уже есть, выброси. Я на твоем месте лучше бы обратил внимание на древесину, из которой сделан вот этот стол.

- Что с ней не так? – названный Адольфом с сомнением посмотрел на доски стола, гладкие, как будто отполированные, благородного цвета корицы, с прихотлив переплетенными волокнами.

- Этот стол – свидетельство того, что живущим здесь дикарям-шварцам необходимо вмешательство цивилизации. Это стол сделан из ироко, древесины трансморанского тика, древесины, которая стоит больших денег и могла бы пойти на шедевр мебельного ремесла, достойный того, чтобы находится в кабинете достойного человека. Здесь же из него сколотили стол, стоящий в дешевой пивной.

Доктор поднял кружку и отпил из нее. Поморщился:

- И пиво здесь варить не умеют… Впрочем, мы здесь не для того, чтобы нести свет цивилизации тем, кто его недостоин. Мы должны найти мой пропавший шедевр, который, по некоторым сведениям, скоро здесь появится.

Здоровяк Адольф покосился на амбротипическую карточку, лежащую на столе. Карточку, с которой смотрел тип, известный всему Бранду как Северин Пильц.

Глава 6

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

2 число месяца Короля 1855 года

Первый маршал Рихард айн Штурмберг

«Разговоры, разговоры, разговоры… А мне бы саблю, коня и вперед, на противника… Чтобы позади тебя – только свои, а враг – только впереди. Как же легко и просто на войне и как же тяжело вот в этих вот интригах… Не для меня это все, не для меня…».

Первый Маршал Шнееланда лукавил. Нет, он, наверное, и вправду предпочел бы честный бой вот этим вот «тайным пружинам реальной политики», так как сил и нервов эта политика требовала гораздо больше любого боя, да что там – любой войны. Но с гораздо большим удовольствием он предпочел бы и политике и войне – бокал вина и горячую женщину.

То, что ты умеешь воевать – не означает, что ты любишь это делать.

Да и тезис насчет «…враг только впереди…» был несколько сомнительным. О чем мог бы напомнить Первому Маршалу шрам на левой лопатке. Полученный от кинжала того, что находился сзади и кого он, тогда еще молодой офицер, считал не просто своим. Своим другом. Тогда Рихард и узнал, на собственной шкуре, что предают только свои.

Ладно, минутка слабости окончена. Возвращаемся к «реальной политике», как говорит… тот, кто в будущем станет императором, и кого сейчас не стоит называть тем, кто на самом деле управляет Шнееландом. Для его же безопасности. Традиции подсылать к мешающим людям убийц широко распространены не только в Лессе – там они, в силу лесской хвастливости, просто известнее – но и в Ренче, и в Брумосе… Несмотря на все заявления последнего о том, что он выступает за честность, верность, справедливость, свободу, правду… еще что-то не менее эфемерное. Когда это нужно – любой брумосский лорд обманет, предаст, украдет, поработит и солжет. Чтобы потом произносит в Парламенте речи о честности, верности, справедливости, свободе и правде. Так что не стоит никому знать, кто управляет Шнееландом, пусть его продолжают считать… тем, кем считают, пусть думают, что он безвреден и безопасен. Так безопаснее. Для него.

И все-таки понятие «реальная политика», которое придумал Тот, кто – правильнее и честнее вот этой брумосской привычки напускать туман. Вернее, как раз брумоссцы давным-давно и пользуются реальной политикой, то есть – принимают государственные решения исходя из практической выгоды для государства, а не тех самых справедливости, правды и свободы. Да, если Брумос поддержал сепаратистов – то потому, что это ему выгодно, а не потому, что «каждый народ имеет право на самоопределение». И если Брумос НЕ поддержал сепаратистов – то не потому, что «границы государства священны и неприкосновенны», а, все правильно, потому что ему это выгодно. Просто привычка Брумоса прикрывать свою политику красивыми словами привела к тому, что в политиках – и даже во главе государств! – оказываются люди, принимающие этот словесный туман за чистую монету и НА САМОМ ДЕЛЕ начинающие выступать в защиту свободы, справедливости и тому подобной ерунды. Нет, с точки зрения оторванных от жизни философов и мечтателей это, конечно, красиво – их государство выступает в защиту кого-то там угнетенного. Но для солдат, которые месят грязь и идут под пули, осознавать, что это все ради защиты того, кто, возможно, став свободным, в благодарность воткнет тебе нож в спину, став верным союзником твоего врага… Война должна идти для того, чтобы твое государство стало сильнее и богаче. И других причин для войн – нет и быть не должно.

Хотя, конечно, находятся и те, кто думает иначе…

Вот, например, вот этот вот человек.

Вернер, герцог Драккенский. Молодой, чуть старше двадцати – ему пришлось стать герцогом после того, как его отец «скоропостижно скончался от желудочных колик», а, проще говоря – спился до смерти. Это при том, что человеческий облик и человеческий разум старый герцог потерял задолго до того. Хотя его люди тщательно это скрывали, не желая позорить своего правителя, но слухи о том, как герцог воет голышом на луну, считая, видимо, себя вервольфом, или палит во все стороны из пистолета, отбиваясь от мерещащихся ему демонов, все же просачивались. Первый Маршал нисколько не удивился бы, если бы узнал, что герцогу просто помогли умереть. Например, его жена. Особенно после того, как тот, в пьяном угаре, чуть не застрелил их младшего сына.

Казалось бы, жизнь в такой вот семейке надежно должна выбивать из головы любую романтику, а вот подишь ты…

- Нам не нужна ваша помощь, чтобы охранять нашу границу! – молодой герцог сверкнул карими глазами и откинул от лица пряди длинных черных волос, - Нам нужно, чтобы вы помогли нам вернуть наши исконные земли!

Рихард айн Штурмберг мысленно вздохнул.

- Ваши земли в настоящий момент принадлежат Беренду…

- Да! Он незаконно их захватил!

- Это произошло, если не ошибаюсь, триста лет назад?

- Двести девяносто семь!

- И вы как-то ведь жили эти годы без этих земель, верно?

- Они – наши по праву!

- Какую пользу они вам принесут, кроме чувства морального удовлетворения?

Молодой герцог на секунду замолчал. Потому что признать, что от небольшого кусочка земли по ту сторону Чернолесских гор, была одна-единственная польза – он позволил бы назвать Драккен не графством, а герцогством. И всё. С точки зрения Первого Маршала, портить ради этого отношения с Берендом – несусветная глупость. А без этой порчи отношений – Драккен не соглашался на союз. Ни в какую.

Впрочем, когда заходила речь о берендцах – драккенцам отказывала логика, разум, соображение… да вообще всё. Для них берендцы всегда были и будут исчадиями ада.

Вот о какой реальной политике можно тут говорить?

- Хорошо, - вздохнул Первый Маршал, так и не дождавшись ответа, - Что может помочь мне вас переубедить?

- Есть один человек. Насколько я знаю, он еще не успел уехать.

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

2 число месяца Короля 1855 года

Душитель

Кардинал Траум гордился тем, что ничего не боялся. Трус никогда не смог бы стать кардиналом Шнееланда, он сдался бы еще на стадии изучения истории своих предшественников, полной таких неаппетитных вещей, как отравления и покушения.

Но вот ЭТО вызывало в нем страх.

Контраст между внешностью и внутренней сущностью был настолько велик, что Траум даже мысленно не хотел считать ЭТО человеком. Душитель, наводящий ужас на ночной Бранд, человеком быть не мог.

Когда они с кардиналом встретились пару лет назад, то Траум, еще не зная о том, с чем он столкнулся, чтобы проиллюстрировать свою мысль – да и что скрывать, желая произвести впечатление - отрывок из Картиса на древнеэстском. Результат его несколько… удивил. Потом – дурак кардиналом Шнееланда тоже стать бы не смог – он понял, в чем дело.

Душитель – результат чьих-то экспериментов.

Кто-то, упражняясь в магнетизме, вложил в голову убийцы установки подчинения – и признания хозяином – того, кто произнесет ключевую фразу. Видимо, для того, чтобы эта фраза не была услышана случайно – он был на древнеэстском. И он, кардинал, случайно произнес ее, по ошибке немного переврав текст Картис.

Так он получил верного убийцу. И непроходящую головную боль.

Неизвестно, был ли разум Душителя больным изначально, или же это произошло в результате тех самых экспериментов неизвестного вивисектора, но без постоянных убийств Душитель не мог. И кардиналу, скрепя сердце, приходилось каждый раз давать это разрешение, с содроганием того самого сердца читая в газетах об очередной жертве маньяка.

Надо признать, несколько раз он воспользовался тем, что Душитель не может не выполнить его приказ... Нет-нет-нет, только в качестве убийцы! Первый раз, если честно, у кардинала была робкая надежда, что будущая жертва просто-напросто прикончит маньяка, тем самым избавив его от проблемы. Но нет – физическая сила Душителя была гораздо больше, чем можно было бы предположить, так что даже взрослый тренированный офицер ничего не смог противопоставить.

- Чего вы от меня хотите?

- Мне нужно ваше разрешение.

- Опять? Но ведь совсем недавно…

- Нет, не ЭТО разрешение. Мне нужно уехать.

- Куда вы уезжаете?

Неужели…

- Далеко. На другой континент.

Бог услышал его молитвы!

Шнееланд

Штальштадт

2 число месяца Короля 1855 года

Министр земель Карл айн Шеленберг

В отличие от столичного мэра, которому явно было неуютно в Стальном Городе, айн Шеленберг просто наслаждался пребыванием здесь, стараясь убраться из скучной столицы при любой возможности, сюда, в грохочущую кузню, в которой ковалось Будущее.

Впрочем, мэр это тоже понимал. Просто ему здесь не нравилось.

Здесь, в секретных цехах Штальштадта, создавались механизмы, которые позволят Белым землям встать на один уровень с Тремя Империями. Стать Империей Четвертой. Причем «четвертой» - не по силе, а всего лишь по номеру. Что наверняка не помешает глупцам смеяться: «Всего лишь четвертая, ах-ха-ха!». Пусть смеются. Название – не главное. Главное – реальность.

А если тот смешной грюнвальдский профессор вместе с мальчишкой-фараном вернуться из Беренда с готовым летательным аппаратом, то…

Никто даже и не подумает смеяться.

Хотя нет – глупцы наверняка будут. «Ах-ха-ха, белоземельцы хотят летать как птицы, вот же сумасшедшие!». Да, точно – глупцы будут смеяться.

Глупцы же.

Граница с Берендом

Река Гнеден

2 число месяца Короля 1855 года

Некто

Что нужно человеку, чтобы отправиться в путешествие, да еще и в другую страну? Ну, наверное, множество вещей. От чемодана до благословения родного отца. Но это – только для тех, кто путешествует впервые, для тех, кому и пройти по незнакомой улице по соседству – уже захватывающее приключение и новые впечатления на целый месяц.

Для него же, человека, привычного, как к путешествиям, так и к условиям, далеких от комфортных, многое и не надо. Чистый носовой платок, бутерброды с мясом, бутылочка бренди… Да, пожалуй, и все.

Кто-то скажет: «Вы ничего не забыли, дорогой человек? А как же деньги? Стоит ли путешествовать без денег?». На это он, человек, предпочитающий не вспоминать своего настоящего имени, ответил бы, что деньги – это такая вещь, которую во время путешествия найти в любом месте. А если там, куда ты прибыл, ты не смог найти денег, то, скорее всего, деньгами здесь просто не пользуются.

Ответил бы, если бы, конечно, удосужился раскрывать глаза филистерам и уж тем более раскрывать им свою настоящую личность.

Одну из.

Да, у человека, не вспоминающего свое настоящее имя, было две личности. И обе он считал настоящими. Одна, с тем именем, под которым он родился, была широко известна и даже знаменита. Другая же… У нее имени не было вовсе, вся жажда славы выпала на первую личность, он не считал необходимым придумывать для нее какое-то прозвище, как это делают глупцы, вроде шнееландского маньяка или вождей народных восстаний. Но следы действия этой, второй, личности были известны всем.

Вторая личность была преступником. Вором. Грабителем. Личностью, чей гениальный ум с легкостью находил способ украсть то, что другие почитали надежно защищенным. Понимаете теперь, каким именно способом Некто, как в школьных задачниках по арифметике называют безымянных и неизвестных, планировал добывать деньги в случае, если они ему понадобятся?

Обычно в путешествие он пускался только в тех случаях, когда это было связано с каким-то преступлением, но в данном случае, как это не прискорбно было признавать, его подвигло в путь такое недостойное холодного разума чувство, как месть.

Месть человеку, который, действуя на его поле, поле технического прогресса, сумел обыграть его, оставив без законного трофея.

И пусть этот человек – всего лишь мальчишка-фаран.

Он отомстит. В своем стиле, конечно.

Глава 7

Шнееланд

Бранд. Гостиница «Тихий ангел»

16 число месяца Короля 1855 года

Ксавье

Честно говоря, Ксавье ожидал, что общение с капитаном Северусом будет… мм… тяжелым. Как и с любым другим сумасшедшим. Которых Ксавье, в силу некоторых особенностей своей биографии, несколько… ну, нельзя сказать, что побаивался… Скажем так, он им не доверял. От сумасшедшего никогда не знаешь, чего ожидать, что он выкинет буквально в следующую секунду.

К счастью, знаменитый капитан, хотя и проходил лечение в клинике… в смысле – отдыхал в санатории доктора Бисетра, но сумасшедшим в полном смысле этого слова все е не являлся. Он обладал острым умом, позволяющим ему делать такие расчеты, с какими, возможно, не справился бы и дифференциальный исчислитель, и, что было важнее в путешествии от Мариса до Бранда – он не утратил социальных навыков. Капитан Северус не рвался отправиться до полюса пешком вот прямо отсюда, мог самостоятельно купить билет на поезд и сесть в него, не опоздав и не перепутав вагоны – в конце концов, свои предыдущие экспедиции он организовывал и экипировал сам – мог поддержать вежливый разговор с какой-нибудь случайной попутчицей, вполне осознавая при этом, что тема покорения Северного полюса ей навряд ли будет интереса. Впрочем, все, что не касается темы полюса – было неинтересно уже самому капитану, так что разговоры с ним быстро увядали.

А, может, капитан просто-напросто понял, что в предложении, сделанном ему «белоземельским дворянином», есть некая тайна, и об их грядущей экспедиции не стоит рассказывать всем и каждому.

До поры до времени.

Номер в гостинице, находящейся на тихой улочке Бранда, не поражал роскошью, но это им двоим было и не нужно: капитан должен был выглядеть как человек, все средства тратящий на экспедицию, а не на собственный комфорт, Ксавье же до поры до времени не собирался раскрывать свою личность.

- Вы ведь не просто дворянин, верно? – спросил его капитан, задумчив подвигавший кресло туда-сюда, прежде чем в него усесться. Ксавье, хмыкнув, достал из кармана небольшой медный компас и посмотрел на стрелку. Ну разумеется – Северус повернул кресло так, чтобы смотреть точно на север. Это при том, что никакого компаса у него не было.

Способность капитана безошибочно ориентироваться в пространстве несколько поражала. Ксавье даже собирался, когда они доберутся до Штальштадта, провести несколько небольших экспериментов…

- Айн Петерман? – воззвал к отвлекшемуся на собственные мысли собеседнику капитан Северус, - Впрочем, я не уверен, что это ваша настоящая фамилия?

- Почему вы так решили?

- Ваша страна… я сейчас не о Бранде, а о Белых землях в целом, я не политик, чтобы различать чем ваш Бранд отличается от какого-нибудь Шварца или Гельба. Так вот: ваша страна – страна бедная. Если какой-нибудь брумосский лорд из богатого рода или лесский гранд, чьи предки смогли сохранить и преумножить вывезенное из колоний золото, кто-то из них смог бы выбросить кучу денег на путешествие к полюсу, то белоземельский дворянин, да еще «айн»… Навряд ли. Значит, что? Либо вы представляете кого-то богатого, либо – действуете от имени правителя. Я склоняюсь к Орстону. Его король известен своим... своеобразием мышления… Он вполне мог бы потратить деньги на такую экспедицию. Просто потому, что ему так захотелось.

Ксавье, сел в кресло напротив, уважительно покачал головой. И этого человека называют сумасшедшим. Одержимый идее – да, но не безумец, нет.

- Вы почти угадали, капитан. Я действительно не просто дворянин и действительно представляю интересы короля. Только не Орстона, а Шнееланда.

- Короля-повара? Ему-то это зачем?

- Не советую употреблять это прозвище в Шнееланде. Оно считается… неуважительным.

Странно, но, несмотря на то, что король Леопольд Седьмой и впрямь был больше известен своими кулинарными пристрастиями, чем чем бы то ни было другим, и его и впрямь называли «Король-Повар», однако это прозвище, услышанное от иностранца, почему-то было… неприятным. Видимо, по старой пословице: «Кто лезет в чужую ссору – тот получит по голове». Это наш король и только мы можем его ругать!

Ксавье и сам не заметил, что уже давно считает короля Шнееланда, со всеми его недостатками, СВОИМ королем.

Капитан Северус беззлобно выставил ладони вперед:

- Я не настаиваю. Просто в наших газетах про него что только не пишут…

- Я знаю, - усмехнулся Ксавье, - что о нас пишут в ваших газетах.

- Откуда? – искренне удивился капитан, - В наших пишут, что у вас запрещено все, что наши политики говорят о Белых землях. Мол, у вас разрешена только критика Ренча.

- Поверьте, то, что ваши политики о нас говорят – лучше любой критики. Как правило, это либо смешной бред, очевидный любому белоземельцу, либо оскорбления.

Северус на несколько секунд задумался.

- Ну и бог с ней, с этой политикой. В конце концов, мы с вами собираемся добраться до Северного полюса, а не участвовать в каких-нибудь интригах.

- Совершенно верно, - кивнул Ксавье.

- Тогда не объясните ли мне – зачем вашему королю все же нужна эта экспедиция?

- Хм, - произнес юноша, - Если подумать… То я вам только что соврал. Наша экспедиция как раз и является этакой интригой. Белые земли слишком давно не заявляли о себе. Нас привыкли считать этакими смешными варварами-колбасоедами, неспособными ни на что, кроме как пить пиво. Мол, мы не настолько технически развитые, как Брумос, не настолько культурные, как Ренч, не настолько… чем там славится Лесс?

Северус задумался:

- Воинственностью? Ну, здесь вы его все же переплюнули – после вашего захвата фюнмаркских земель… нет-нет-нет, я не осуждаю!

- Ну, образ агрессивных варваров-колбасоедов ничуть не лучше образа вечно пьяных.

Оба собеседника расхохотались.

- …поэтому, - продолжил Ксавье, - мы и хотим устроить эту экспедицию. Чтобы показать, что Белые земли достаточно технически развиты.

Да это было одной из целей экспедиции, но далеко не основной. Об основной капитану знать незачем.

- Да уж. Не могу дождаться момента, чтобы увидеть эту вашу машину. Говорите, она уже готова?

- Ждет только вас.

- Поразительно. И ведь никому раньше не приходила в голову мысль добраться до полюса по суше. Все, к моему стыду – и я тоже, рвались к нему через вековые льды, терпя одну неудачу за другой.

- Учитывая, что полюс находится на суше, если так можно назвать то, что покрыто ледяным щитом – подплыть к нему напрямую все равно было бы невозможно. А если часть пути все равно придется добираться по льдам – так почему бы и не весь путь?

- По всем расчетам выходило, что экспедиция не сможет везти необходимый запас топлива и продовольствия.

- Потому что планировали поход на лыжах или собачьих упряжках. Тут действительно – никаких сил не хватит, чтобы утащить все необходимое. У нас же будет целый ледяной поезд. В котором хватит места для всего.

- А я смотрю – вы разбираетесь в вопросе.

- Разумеется. В конце концов – глупо планировать экспедицию, не изучив опыт предшественников. Как говорится: «Через ошибки становишься умнее».

- Даже если это чужие ошибки.

Он снова рассмеялись.

- И все же, - произнес капитан, отсмеявшись, - Когда я увижу мой поезд к полюсу?

- Всему свое время. Нам ведь еще нужно представиться журналистам. Ведь в наше время ничто не является важным, если об этом не написали в газетах.

- Журналистам? Но ведь я не говорю по-белоземельски.

- Совсем?

- Ну, разве что «Но энтендо».

- Это же по-лесски.

- Вот видите, как мало я знаю о белоземельском.

Ксавье улыбнулся:

- Я говорю и на белоземельском и на ренчском. Я буду переводить. В конце концов – я тоже буду участником экспедиции.

- Не слишком ли вы молоды для этого.

Восемнадцатилетний юноша посмотрел на капитана.

- Не слишком, - он решил, что упоминание о своем первом «крестнике» будет несколько неуместным.

- Тогда последний вопрос: в качестве кого вы будете участвовать?

- В качестве самого себя. Настоящего самого себя.

- А вы, господин «айн Петерман», на самом деле – кто?

Ксавье поднялся из кресла одним изящным движением:

- В данный момент я – сотник Ксавье, из Черной Сотни короля Шнееланда. Но это, как вы, возможно, понимаете, не мое настоящее имя. Чтобы выступить под настоящим – мне нужно получить разрешение.

- От короля Леопольда?

- Не совсем.

Глава 8

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

17 число месяца Короля 1855 года

Ксавье

Быть черным сотником – интересно, но сложно. Или наоборот – сложно, но интересно. Утром ты можешь быть на балу в королевском дворце, а вечером отстреливаться от иностранных шпионов на ночных улицах. Утром ты едешь в поезде по важному государственному поручению, а вечером тебя вылавливают из реки морские пехотинцы. Утром ты в гостинице, разговариваешь с морским капитаном, одержимым идеей Северного полюса, а вечером ты шагаешь по коридорам королевского дворца.

Идеальная осанка, прямая, как клинок шпаги, спина, черный мундир, облегающий фигуру, без единой морщинки. Мундир, разумеется, до морщинистой фигуры Ксавье еще не один десяток лет… если он сможет их прожить, конечно.

Подобные пессимистические мысли внушали как опыт гвардейца Черной сотни, так и несколько нервировавшие королевские гвардейцы, шагавшие за спиной. От сравнения с конвоем, каковое тащило за собой ассоциации с арестом, тюрьмой, казнью и могилой, удерживала только гвардейская форма. Вернее – ее цвет. Гвардейцы его величества короля Леопольда обязаны были носить цвета королевского флага. Который, по причине, сокрытой туманом веков – об этом даже в школе на улице Серых крыс не рассказывали, а это о многом говорит – носил два цвета.

Белый и розовый.

Сложно всерьез воспринимать людей, чьи мундиры напоминают торты в кремовых розочках.

Даже если этот человек – король.

К некоторому облегчению Ксавье его привели – доставили! – не в тронный зал, а всего лишь в кабинет короля. Он и так нервничал перед тем, что ему предстоит, а уж если бы ему пришлось снять свою маску – одну из, одну из – перед всем королевским двором… Нет, он бы сделал и это, но такой поступок обошелся б ему в целую седую прядь. А так – обойдется парой серебристых волосков.

Его величество присутствовал в помещении в двух экземплярах. Оба одинаково огромные, оба одинаково розово-мундирные, только один – настоящий, а второй – нарисованный. Но оба одинаково напоминали торт, украшенный золотыми звездами.

Письменный стол перед королем был девственно чист. Ни одной бумажки, ни одного письменного прибора. Вообще ничего. Хотя витавший в воздухе запах чего-то мясного подсказывал, что совсем недавно приборы на столе все же присутствовали. Столовые.

Король-Повар оправдывал свое прозвище.

Ксавье не успел обдумать родившуюся было мысль о том, что перед ним, конечно, король, более того – король, клятву верности которому он приносил… Но, боже мой, до чего же он… некоролевский…

Помимо короля в кабинете находился его верный шут Ник, взобравшийсяногами на подоконник, отвернувшийсяот всех и что-то недовольно бубнивший. На спине у шута болтались узнаваемые листья «волчьего шлема», аконита, травы, которая, по драккенским поверьям, отпугивала волков. Видимо, Ник пытался этим выказать свое недовольство. Или просто ядовито шутил в своем стиле.

Слева от стола в глубоком кресле разместился лениво улыбающийся, как сытый кот, Первый Маршал. Ослепительно-белый мундир которого не напоминал ни о тортах, ни вообще ни о чем съедобном. Разве что о слоновой кости, из которой делали рукоятки шпаг и кинжалов. Первый Маршал был таким, каким он был всегда. Как любой уважающий себя кот – спокоен, доволен, прекрасен.

Тот, кто располагался в правом кресле, не был ни спокоен, ни доволен. Да и на кота не походил вовсе. Черно-желтые цвета мундира делали бы этого молодого человека похожим на осу, или, скорее, на смертельно опасного шершня, будь желтого чуть побольше. А так он выглядел, скорее, как хмурый волк, которого зачем-то украсили желтыми девичьими ленточками. Отчего волк не стал безобиднее. Да что там – он даже выглядеть безобиднее не стал.

- Ваше величество, - юноша поклонился королю. Леопольд в ответ лениво взмахнул широкой ладонью.

- Господин Первый Маршал, - еще один поклон.

- Ваша светлость.

«Его светлость» скривилась, как будто раскусила горький орех. Человек, с которым Ксавье хотел встретиться и сам… но не ТАК и не ЗДЕСЬ.

- Со мной никто здороваться не собирается, - донеслось недовольно от окна, - Конечно, я всего лишь шут…

Слова шута все проигнорировали.

- Средний сотник Ксавье, - заговорил Первый Маршал, после того, король вяло отмахнулся, мол, валяйте, делайте, что вы там собирались, - известна ли тебе причина, по которой тебя вызвали к его величеству королю?

- Нет, господин Первый Маршал.

- Без званий, сотник. Тебе знаком герцог Вернер?

- Да.

- Откуда?

- Я – бывший драккенский подданный. Герцог Вернер – мой бывший властитель. И…

Ксавье перевел взгляд на недовольно прищурившегося герцога.

- …мой старший брат.

- Хорошо, хоть ты не забыл о том, что мы - семья, мой «бывший подданный».

После того, как выяснилось, что вызов Ксавье во дворец – это инициатива Вернера, драккенский герцог испросил у короля возможности поговорить наедине со своим младшим братом.

- Нет ничего важнее семьи.

Два брата сидели друг напротив друга в небольшой курительной комнате.

- Именно поэтому ты сбежал? Мама очень расстраивалась.

- Я думаю, она бы расстроилась еще больше, если бы ее младшего сына убили по приказу старшего.

- Чушь.

- Я знаю. Якоб писал мне, да и от тебя письмо мне тоже передали. Старый добрый дядюшка Грегор… Весельчак и альмаро. Ему даже возраст не мешал волочиться за девушками.

Ксавье вспомнил своего дядюшку. Невысокого, круглолицего, лысоватого. Чем меньше волос оставалось на его голове, тем моложе становились его любовницы, вечно хихикающие рядом с ним, пока он отпивает вино из бокала. Совершенно безобидный тип.

Как выяснилось – то, что ты выглядишь безобидным, вовсе не означает, что ты и на самом деле неопасен. Даже веселый и добродушный старичок может заказать убийц для своего племянника, чтобы освободить трон.

- Кто ж мог подумать, что ему понадобится власть.

- Власть, братец, это такая штука – ее всегда мало. И сейчас у нас пойдет разговор как раз об этом. Ты знаешь, чего от меня хочешь этот ваш… господи, шнееландский… маршал?

В голове Ксавье внезапно всплыли циркулирующие по стране слухи о связи между королем и Первым Маршалом, осуждаемой богом и людьми. Да нет. Не может быть.

- Что? – спросил он внезапно охрипшим глосом.

- Чтобы я отдал Драккен Шнееланду!

Фух. Подождите минутку…

- Но… ведь… - Ксавье озадаченно подвигал руками, пытаясь показать, что между Шнееландом и Драккеном как бы нет общих границ.

- Ну, не самому Шнееланду. Маршал собирается объединить воедино все Белые земли и предлагает Драккену присоединиться.

- Маршал? Он что, хочет стать императором?

Сама мысль об объединении Белых земель не вызывала у Ксавье никаких моральных препятствий, но… Император Рихард? Хотя…

- И ты не хочешь?

- Разумеется, не хочу! Это же кабала! Полный отказ от… от… от всего! От нашей земли! От нашей истории! От предков! От…

- От власти.

- Власть он, как раз, оставляет.

- Погоди. Это как? Может, ты неправильно понял и тебе предлагают союз?

- Оливер, я все ж таки не наш отец и не пропил мозги… прости, не хотел тебе напоминать…

Ксавье дернул щекой. Да, не самые приятные вещи вспомнились при одном упоминании об отце.

- Так вот – маршал предложил именно присоединение к этой будущей империи. Я останусь герцогом Драккенским, но при этом надо мной будет властитель. Император.

- Император Рихард.

- Нет… кажется. Маршал этот вопрос искусно обходил в обсуждении, но, сдается мне, он старается не для себя. Для кого-то другого, кто, по мнению маршала, лучше подходит на имперский трон.

- Для кого? – слухи о том, что Шнееландом на самом деле управляет не король, а кто-то еще, то ли маршал, то ли кардинал, то ли вообще королева. Не то, чтобы Ксавье так уж хотелось знать, кто этот человек, но… Но ведь интересно же!

Даже под мундиром Черной сотни, даже в груди драккенского вервольфа, даже в груди того, кто убил первого человека в девять лет – может биться горячее сердце мальчишки.

- Этого он не сказал. Намекнул, что этот человек уже управляет Шнееландом, но не афиширует свою истинную роль.

- Разумно. Всегда может найтись свой дядюшка Грегор, но нельзя убить того, кого не знаешь. Так почему ты не хочешь, чтобы Драккен стал частью империи? Тебя лишат власти?

- Нет.

- У драккенцев отберут земли?

- Нет.

- Их заставят говорить на чужом языке?

- Нет.

- Им увеличат налоги?

- Нет.

- Их лишат титулов?

- Нет.

- Их заставят отказаться от своей истории?

- Нет.

- От своей культуры?

- Нет.

- От своих героев?

- Нет.

Ксавье вздохнул:

- Вернер, помнишь, я сказал, что нет ничего важнее семьи? Тебя зовут не в кабалу. Тебя зовут в семью.

- В семью… - буркнул Вернер, - В семьях бывает по-разному… Вспомни хотя бы нашу.

- В семьях бывает по-разному. А в кабале все однозначно. В конце концов – помнишь, как мы всегда заступались друг за друга в детстве?

- Ага, помню. И помню, как братья Зигхардинги разбили мне нос, когда ты связался с их сестренкой. Я не хочу, чтобы дракенские горные егеря, вместо того, чтобы защищать свою родину, гибли где-то за интересы империи.

Вернер закатил глаза, потому что получившаяся фраза, вместо того, чтобы быть осуждающей, прозвучала торжественно и пафосно.

- Наша родина просто станет больше. И наши новые братья придут к нам на помощь, как ты пришел ко мне тогда.

- Не придут, - буркнул Вернер, - Маршал сказал, что не хочет ссориться с берендианами.

Оба брата синхронно и одинаково поморщились:

- Берендиане…

Они помолчали. Потом Ксавье спросил:

- А в чем именно он не поможет?

- В том, чтобы отбить наши родовые земли.

- Это понятно, это понятно… Шнееланд и Беренд сейчас – союзники, ссориться они не захотят… Но…

- Что «но»?

- Подожди, у меня какая-то мысль… Нам не помогут отвоевать наши земли… А что, если попросту договориться с Берендом?

- Договориться с Берендом? – для молодого герцога, как и для любого драккенца мысль о том, что с берендианами можно просто договориться, была абсурдной.

- Сколько раз мы это пробовали… - начал старший брат.

- Мы, - перебил его младший, - Мы, - он обвел себя и герцога рукой, - Драккен. А что, если с Берендом будет договариваться уже Империя?

Осознание потенциального могущества будущей империи Белых земель, несравнимого с силами маленького графства, мешалось на лице Вернера с опасением того, что его могут обмануть при Объединении, сменяемого пониманием, что с такими вещами не шутят. Грядущее Объединение скрепляло государства не столько железом клинков и стволов, сколько бумагой договоров. А в этом случае много зависит от такой вещи, как доверие. Обманешь одного – и лишишься других.

- Все ж таки умный в Шнееланде король… - покачал головой молодой герцог, явно прикидывая в голове условия, на которых он присоединится к Империи.

- Король? – Леопольд для Ксавье был каким угодно: добрым, мягким, веселым, безвольным, слабым, бросившим все управление страной на своих военных и чиновников, вспоминались слухи о том, что его дети на самом деле – не его, слухи о том, что король и Первый Маршал состоят в связи, осуждаемой богом и людьми… Про Леопольда говорили много, но умным его до сих пор не называл никто.

- Да, это же он предложил тебя позвать. Мол, я знаю, что в моей Черной сотне служит ваш младший брат, он показался мне умным мальчиком, возможно, он сможет тебя переубедить. И не прогадал. Ты смог.

Герцог помолчал. Пощелкал замочком сигарницы, стоявшей перед ним на низком столике.

- Спасибо тебе, Оливер. Чем больше я думаю, тем больше мысль об Объединении кажется мне верной. Но если бы не ты – я бы даже рассматривать ее не стал.

- Стал бы. Просто чуть попозже.

- Не знаю, не знаю… Кстати, о том, чего я не знаю – откуда у тебя этот шрам?

- Не поверишь – берендианин.

- Настоящий вервольф – даже в Шнееланде найдет берендианина, чтобы с ним сцепиться.

Братья рассмеялись.

- Какие у тебя планы на будущее, Оливер? Все так и будешь прозябать в этой вашей Сотне?

- О! Совсем забыл! Я ведь, когда узнал, что ты прибыл в Бранд, сам хотел с тобой встретиться.

- Зачем? Какое-то подозрительно хитрое у тебя лицо, что это ты там удумал?

- Ты скажешь, что я сошел с ума.

- Я это и так знаю. Ну, говори!

- Мне нужно твое разрешение, чтобы я мог под своим настоящим именем, как Оливер айн Драккен, отправиться в экспедицию.

- Куда, в Трансморанию?

- На Северный полюс.

- Ты сошел с ума.

Глава 9

Леденберг

Ромса. Железнодорожный вокзал

22 число месяца Короля 1855 года

Ксавье

Вокзал был совсем новым. Настолько новым, что поезда к нему еще не приходили. Сегодня, ровно в полдень, ожидалось прибытие первого.

Ксавье и капитан Северус находились в толпе празднично одетых жителей города, ожидающих поезда. Синий мундир ренчского флота и черный фрак несколько выделялись из общей массы: последнее время в Леденберге распространились тенденции возрождения национального достоинства и леденбергцы в большинстве своем нарядились в праздничные народные костюмы-бунады – высокие черные цилиндры, только не шелковые, как у Ксавье, а шерстяные, черные сюртуки, просто усыпанные оловянными – и серебряными у тех, кто побогаче – пуговицами, красно-желтые жилеты с кричащими узорами, высокие белые чулки, давным-давно вышедшие из моды везде, кроме Леденберга.

Юноша иногда ловил на себе недовольные взгляды искоса, но, хотя и поговаривали о том, что местные жители недолюбливают остальных обитателей Белых Земель, скорее всего, все дело было в том, что его принимают как раз таки за местного, пренебрегшего традициями и вырядившегося в новомодный костюм.

Ничего – Ксавье достал часы из кармана и щелкнул крышкой – осталось всего-то четверть часа, и их мнение о нем изменится. В какую сторону – пока неизвестно, но что изменится, это точно.

- Я бывал в Ромсе, - произнес капитан по-ренчски. На него, кстати, смотрели разве что с легким недоумением – мундир и язык никак не давали заподозрить его в нарушении местных старинных традиций.

- Что здесь интересного? – без особого интереса спросил Ксавье. Большую часть информации о городе он знал и так.

Порт, самый северный порт Леденберга, Белых земель, да и вообще, скорее всего, всего мира. Именно поэтому капитан вызывает только легкое удивление – моряки из любой страны здесь обычное дело. Гавань защищена от ветров и бурь горами, за которыми начинаются вечные льды Стеклянных островов. Достаточно мягкий климат, объясняемый теплым течением. Население – шесть тысяч человек, большая часть из которых – рыбаки, собственно, продажа рыбы, сушеной, соленой, копченой – основа экономики города. Также здесь торгуют моржовой костью, добываемой на тех самых Стеклянных островах. Ну и оленьи шкуры, поставляемые населением Стеклянной тундры.

- Отсюда ближе всего до Северного полюса. Четыреста миль всего лишь.

Ну, разумеется, что еще могло здесь заинтересовать капитана Северуса? То, что отсюда – совсем недалеко до полюса, Ксавье тоже прекрасно знал. Поэтому этот городок и был выбран. Как капитаном в его предыдущих экспедициях, он пополнял здесь свои запасы, так и теми, кто разработал проект «Полюс».

- Еще здесь необычный деревянный собор, которому уже шестьсот лет… если не считать того, что его постоянно обновляли, так что далеко не факт, что в нем сохранилась хоть одна щепка от изначальной постройки.

Про это Ксавье тоже слышал. В логике даже существовал «парадокс леденбергского собора»…

- Едут, едут! – зашевелилась толпа. Вдалеке послышалось пыхтение паровоза, раздался звонкий гудок и из-за домов показался… нет, пока еще не сам поезд, только высокий хвост белого дыма. Он, завиваясь пушистым хвостом, приближался, вот еще один гудок…

А вот и сам паровоз.

Огромный, тяжело дышащий, он напоминал какого-то мифологического зверя, дракона или змея. Сходство дополняли черная блестящая краска, похожая на лоснящуюся от пота шкуру, и два стеклянных глаза-прожектора. Над будкой машиниста развевались два флага: бело-розовый шнееландский и черно-белый леденбергский. В толпе прокатилось невнятное, но ощутимое восхищение.

Паровоз прокатился вдоль перрона, протащил вереницу грузовых платформ, укутанных парусиной, и, шумно выдохнув, замер, остановив пассажирские вагоны напротив замершей толпы. Взгляды устремились на центральный из вагонов, самый солидный, самый украшенный. Слева опустил крылья, как будто собираясь взмахнуть ими орел с герба Леденберга, справа свернулся клубком гербовой кот Шнееланда.

Двери вагона раскрылись…

Толпа взревела. На перрон шагнул не только великий герцог Леденбергский – его прибытии, в принципе, было ожидаемо – но и ступила огромная розовая фигура шнееландского короля.

Король и великий герцог по очереди произнесли торжественные речи по поводу великого события, ожидаемого не так уж и нескоро, рассказали о грядущей дружбе между двумя великими государствами Белых земель, символом которой будет не только протянувшаяся до самой Ромсы железная дорога, по которой потащат поезда паровозы, созданные на заводах Шнееланда, чтобы везти леденбергскую рыбу туда, где ее купят, от соседнего Ланбурга, до самого Грюнвальда… ну или как он там называется сейчас.

Толпа посмеялась немудреной шутке, Леопольд, по своему обыкновению перешел к еде, заявил, что всегда хотел попробовать леденбергский ревенной пирог, китятину в горшке, но заранее извиняется, что, скорее всего, не рискнет попробовать ракфиск…

- Капитан, время…

Ксавье двинулся вперед, приближаясь к трибуне, с которой вещал король. Следом за ним ледоколом двинулся капитан Северус.

- Прошу прощения… Прошу прощения… - чем ближе к трибуне, тем плотнее стояла толпа и тем неохотнее расступались люди.

- Куда лезешь? Все хотят послушать, - уперся, наконец, широкоплечий леденбергец, судя по обветренному лицу – рыбак или китобой, - Скоро про экспедицию к полюсу скажут.

- Если меня не пропустишь, - слегка улыбнулся Ксавье глядя на рыбака сверху вниз, - то про экспедицию ты не услышишь.

- Это с чего это?

- Потому что начальник экспедиции – это я.

Рыбак окинул взглядом наглого юнца в городской одежде, хотел что-то сказать, но не успел.

- …но не только всем этим славен Леденберг и Ромса, сегодня здесь начнется то, что, я уверен, войдет в историю Белых земель – экспедиция к полюсу! И вот, я уже вижу, к нам приближается молодой, но уже очень энергичный юноша, который и поднимет наш флаг над полюсом!

Челюсть рыбака отвисла, и Ксавье, проскользнув мимо него, подошел к трибуне и поднялся по массивных ступенькам из потемневшего дерева, видимо, плавника.

- Ваше величество, ваша светлость, уважаемые жители Ромсы, уважаемые белоземельцы. Моей мечтой издавна было совершить что-то великое, какое-нибудь открытие. Но в моем маленьком, пусть и известном храбростью своих жителей, Драккене…

Толпа загудела. Леденбергцы были уверены, что они нисколько не трусливее каких-то там драккенцев, а то и похрабрее будут.

- …не было никаких шансов стать знаменитым. Но, благодаря тому, что мы объединили наши усилия, я уверен, что мы сможем оказаться теми, кто окажется на полюсе первым. Я, вы, мы все!

Великий герцог Леденбергский, старик с продубленной кожей, как будто он каждое утро выходит вместе с рыбаками тянуть сети, бросил на юношу быстрый взгляд. Как точно знал Ксавье, великий герцог был против Объединения, о котором и сам-то Ксавье узнал несколько дней назад. Вернее – о том, что оно уже, оказывается, полным ходом идет, просто не афишируется. Герцог-то был против, но герцог был человеком умным и понимал, что с национальной гордостью, железной дорогой, торговлей и славой участника в открытии полюса – лучше, что с одной только национальной гордостью. Нет, никто не говорил, что, в случае, если Леденберг закусит удила, с ним перестанут торговать и тянуть железные дороги, но все умные люди и так все прекрасно понимали. Тем более что никто не собирался завоевывать герцогство силой, вводя войска. Против денежных потоков и торговых путей воевать сложнее. Особенно если смысл такой войны не понимаешь даже ты сам.

Гордый Леденберг не просто окажется в составе Империи. Он сам попросится туда.

- А сейчас я рад представить вам новейшее изобретение, которое позволит дойти до полюса! Сухопутный паровоз «Полюс»!

Толпа развернулась, повинуясь мановению руки Ксавье и, повинуясь тому же мановению, парусина пала с грузовых платформ, открывая то, что пряталось за ними.

На поезде в Ромсу прибыл еще один поезд. Сухопутный.

На самом деле «Полюс» состоял из двух паровозов. Один просто-напросто не потянул бы весь поезд экспедиции, а если и потянул бы – то не смог бы приехать по железной дороге. Длинные черные котлы лежали на стальных колесах, по которым, по обе стороны от паровой машины, пролегали стальные ленты, из звеньев с острыми шипами-льдозацепами. Ксавье видел, как этот паровоз двигается по земле. Это было… впечатляюще.

Оба паровоза тянули небольшие вагончики, в которых находился запас угля – необходимость в запасе воды отсутствует там, где вода повсюду, пусть и в виде снега – запасы продуктов, запасы всего, что понадобится в экспедиции, от лыж до винтовок, а также небольшие каюты для членов экспедиции.

Вот и они, кстати, выстроились вдоль поезда.

Всего в экспедицию входили двенадцать человек: он, Ксавье, капитан, а также…

Стоп.

Пользуясь тем, что все внимание обращено на возвышающийся «Полюс», Ксавье подошел к своей команде. Посмотрел на высоких кочегаров, пристально глядящих куда-то вдаль над головой своего руководителя. Положил руки им на плечи и отодвинул их в стороны

Из-за спин кочегаров на Ксавье уставились и захлопали ресницами голубые глаза.

Глаза малыша Криса.

Глава 10

Перегрин

Гринвилл

22 число месяца Короля 1855 года

Йохан

Для кого-то Перегрин – это огромная Арка, встречающая каждого, кто приплывает в эту страну через Ассийский океан. Для других Перегрин – это высокие дома и прямые, как стрела, улицы и авеню Нового Канарси, для третьих – беломраморные дворцы и статуи столичного Аммана. Но для самих перегринцев их страна – это вот такие маленькие городки, как Гринвилл. Рассыпавшиеся по всей территории Перегрина, от южных степей, до северных лесов, от берегов рек, до скалистых гор, именно такие городки и есть Перегрин, на самом деле (что бы там не думали о себе заносчивые обитатели крупных городов!). Одна-единственная широкая улица, два ряда дощатых домов по обе стороны, церковь, банк, бар, тюрьма и городская ратуша – вот и все, что нужно для жизни настоящему перегринцу, спокойному и работящему человеку, в будние дни обрабатывающего землю и растящему детей, а в выходные – заходящему в церковь и в бар, пропустить стаканчик-другой (ну и иногда посещающему городскую тюрьму, если стаканчиком-другим дело не ограничилось). Настоящий перегринец всегда загорел, одет в простую одежду, в зубах у него сигара из табака, который здесь же, в городке и выращивается, а в руке – винтовка, чтобы дать отпор тем паразитам, которые зарятся на его добро, политое трудовым потом, от аборигенов и бандитов до кровопийц из налоговой службы.

Если рядом с таким городком находится золотая шахта, пролегла железная дорога или проплывают по реке пароходы – он может разрастись, стать богатым и даже известным, но даже если нет – это никак не помешает жителям городка жить счастливой жизнью, работая на земле, и превращая ее в цветущий сад.

Гринвиллы, Спрингвуды, Хэддонфилды, Вудсборо, Касл-Роки – именно это и есть настоящий Перегрин.

Впрочем, Йохану было глубоко безразлично, насколько городок посреди ничего соответствует типичному перегринскому городу. После продолжительного путешествия верхом он не хотел проводить сравнительный анализ, он хотел ванну, переодеться, поесть и выпить.

В этом месте своих размышлений Йохан усмехнулся. Похоже, он уже потихоньку становится настоящим перегринцем, так как мечтает не о кружке холодного пива, а о стакане виски. И ему уже даже все равно, из чего оно будет выгнано в этом городке, из ячменя, из кукурузы, из яблок… да хоть из земляных орехов! Которые здесь, впрочем, не растут, это южное растение.

Наверное, два сотника, Фройд и Штайн, с которыми он мельком познакомился еще в Грюнвальде, во время тамошних событий, а сейчас оказался вместе с ними в Перегрине, так вот, эта неразлучная парочка, судя по всему, специально отправила Йохана в такую даль, чтобы тот, так сказать, проникся духом Перегрина. Если дух Перегрина – это дорожная пыль, лошадиный пот (и не только лошадиный, будем честны), и сгоревший порох, тогда да, Йохан проникся им по самые брови.

Впрочем, путешествие по перегринским дорогам было вполне себе мирным: больгу часть пути он проделал на поезде, а во время конной поездки отстреливался всего-то два раза. Из них один раз – от своры каких-то невнятных волков рыжего цвета, а другой – от не менее невнятной парочки грязных и пыльных бродяг на тощих конях с винтовками… Йохан встряхнул голову, пытаясь изгнать непрошенное зрелище двух коней на задних ногах, с винтовками в копытах, поправил широкополую шляпу и еще раз помечтал о том, как он прибудет на место. Потом оттянул ворот рубашки и чуть ослабил галстук.

Что удивляло в перегринцах, так это, в первую очередь, их страсть к соблюдению традиций. Хотя, казалось бы, какие могут быть традиции у страны, появившейся на свет сто лет назад? Но нет, они были и перегринцы их соблюдали. Если в городке, Спрингфилде или Ривердейде, традиционно пекут по воскресеньям пирог из сладкого картофеля – то его будут печь все жители, отчего вдоль единственной улицы будет густыми клубами стелиться запах выпечки. А в соседнем городке вполне возможно никогда такого пирога и не пробовали и по воскресеньям они развлекаются метанием коровьих лепешек или кузнечных наковален. Точно так же традиционны перегринцы и в одежде – если ты приличный человек, так уж будь любезен, одевайся как приличный человек, а не как какой-то бродяга. Отчего даже крестьянин, годами не видящий на свое ферме других людей, кроме жены и трех дочек, и приезжающий в городок только по воскресеньям – и тот будет носить шляпу и костюм с жилетом и галстуком. Ну и револьвер на поясе, конечно, без которого в Перегрине выйти в люди – все равно что брандскому щеголю без трости.

Так что и ему, Йохану, пришлось нарядиться точно так же, несмотря на несколько жарковатую для такой одежды погоду.

Второе же, что удивляло его в перегринцах – это их крайне ленивое отношение к закону. Когда, после стычки с бродягами, Йохан, еще не изживший в себе законопослушного белоземельца, зашел в ближайшем же городке к шерифу и сообщил, что в нескольких милях отсюда на дороге лежат два тела, немножко мертвых. Шериф, не снимая ног со стола, пыхнул сигарой, и мотнул головой в сторону стены, на висящие гравюры с портретами, мол, узнаешь кого-нибудь? Йохан опознал одного, после чего шериф надвинул на глаза шляпу и сказал, что братья Йорки таки добегались. И что если бы он, мистер Фабер, привез сюда из головы, то получил бы вознаграждение в размере 10 марок. За обоих. А так – нет. На этом история и закончилась.

Точно такими же ленивыми взглядами сейчас провожали Йохана немногочисленные жители городка Гринвилл. Немногочисленные – в том смысле, что на улице их было немного. Вернее, даже – на улице прохожих не было вовсе, если не считать какого-то незнакомого всадника на противоположном конце, который неторопливо выезжал из городка в тот момент, когда Йохан туда въезжал. Остальные жители прятались в теньке, расположившись в плетеных креслах на открытых верандах своих домов. Никто даже и не пошевелился, чтобы, к примеру, прокричать – как обязательно сделали бы белоземельские сельчане – «Слышь, Генрих, а кто это едет там?» и тут же получить в ответ «Не знаю, Иогнанн, возможно, опять кто-то приехал в гости к малышке Гретхен!». При этом Йохан был твердо уверен, что не менее чем полчаса спустя уже весь городок будет знать, и кто приехал, и на ком, и зачем, и даже, возможно – вкратце его биографию. И при этом никто со своих кресел так и не встанет.

Такова магия маленьких городков.

Йохан привязал своего конька у бара, набрал ведро воды и плеснул в поилку, после чего, толкнув двустворчатые двери, вошел в полутемное помещение.

Внутри… внутри был обычный перегринский бар, картину которого можно было смело вклеивать в энциклопедию в статью «Перегринский бар».

Дощатый пол, дощатые стены, на которых висели картины – судя по качеству, художник проживал где-то здесь же, в городке – и здоровенный череп перегринского тура, тысячи которых носятся по здешним степям. Под дощатым потолком покачивалось тележное колесо, под которым болтались керосиновые лампы, по случаю белого дня – потушенные. Несколько круглых столиков, пустых, по случаю того же белого, да еще и буднего, дня. За одним ковыряет черный стейк – а может и подошву сапога, по цвету больше походило – мрачный тип в черной широкополой шляпе. Впрочем, его мрачность вызвана не злодейской сущностью, а одолевающим его похмельем. В дальнем углу за столиком задумчиво рассматривает миску супа уже совершенно точно похмельный мужчина в черном костюме. Мочит длинные усы в кружке пива высокий загорелый старик… о, тут есть своя пивоварня! Два молодых парня бросают кости, но судя по отсутствию азарта – просто коротают время.

За широкой массивной стойкой, сколоченной даже не из досок – из плах, протирает стаканы бармен, лысый, объемистый, в белом – ну, когда-то белом – фартуке.

На бочонке возле стойки играет что-то развеселое на повизгивающей скрипке молодой парнишка. Как только Йохан шагнул внутрь бара – скрипка умолкла и все взгляды повернулись на него.

А через секунду – все опять отвернулись и скрипка заиграла снова. Не настолько интересное зрелище представлял собой Йохан, просто еще один путешественник в запыленном плаще-пыльнике. Этот плащ, собственно, и нужен только для того, чтобы не приходилось после каждой поездки выколачивать костюм.

- Добрый день, сэр, - Йохан подошел к стойке.

Забавно – в Перегрине нет никаких дворян, но зато в ходу обращение «сэр», каковым, правда, называют не дворян, а вообще всех, кто старше тебя или выше по положению. Ну, если ты к этому кому-то относишься с уважением, конечно.

- Добрый день, - кивнул бармен, потом, несколько недоуменно присмотрелся к Йохану, чье лицо, по большей части, пряталось в тени шляпы, и уточнил – господин Дженкинс?

- Нет, - качнул шляпой Йохан, - но я его ищу.

- Вы что, родственники, что ли?

- Нет. Друг семьи.

- А похожи, как братья.

- Возможно. Где я могу его найти?

- Зависит от того, с какой целью вы его ищете.

- Передать привет от семьи, разумеется.

- А этот привет, случайно, не у вас на поясе висит?

Йохан молчал достал из кобуры револьвер и положил на стойку:

- Нет.

- Тогда он в четвертом номере на втором этаже.

Юноша наклонил голову в знак благодарности и двинулся к лестнице.

- Войдите! – послышался из-за двери с кривовато выжженной цифрой «4» веселый голос.

Йохан толкнул дверь.

В номере валялся на кровати, положив сапоги с блестящими подковками на спинку, молодой парнишка, в темном костюме, с кричаще-голубым жилетом. Лет восемнадцати, широкоплечий, светловолосый, с веселыми светло-голубыми глазами… В общем, когда бармен принял Йохана за него – он был не так уж и неправ. Кроме того, у обоих было схожим кое-что еще.

Акцент. Брумосский. У обоих.

У Йохана – выученный, у господина Дженкинса – прирожденный.

- Скажи мне, что ты и есть тот самый Фабер, которого я жду! – с искренней мольбой вскричал парнишка, - Я сижу здесь почти безвылазно уже почти неделю! Да я уже знаю в лицо и по имени всех здешних тараканов!

- Здесь у каждого таракана есть имя? – безразлично спросил Йохан.

- Теперь есть. Я их всех назвал. Вон там, видишь? Это Билли. А вот это – малышка Моника побежала. Скажи, что ты Фабер, умоляю!

- Я – Фабер.

- Господи, ты есть!!! – парнишка возвел очи горе и упруго спрыгнул с кровати. Протянул руку Йохану:

- Джонни Дженкинс. Сирота, иммигрант, немножко путешественник, немножко игрок.

- Карл Фабер. Сирота, иммигрант, немного путешественник, немного игрок, - на последнем слове Йохан не удержался и чуть ухмыльнулся.

Фройд и Штайн, неразлучная пара, подробно расписали ему, что он должен сделать, чтобы выполнить задание. И первым в длинной – очень длинной – цепочке, было прибыть в городок Гринвилл, где встретиться с молодым игроком по имени Джонни Дженкинс. А до этого – научиться играть. Так что правила игры в крэпс он теперь знал лучше многих настоящих игроков, а уж правильно выбросить кости на стол из стаканчика… ну, не лучше, но уж точно не хуже.

- О! Так может – сыграем? – Джонни потянулся за лежащей на столе парой костей, - Я, чтобы не отбрасывать тень, в бар спускался, только чтобы поесть, у меня уже зуд в пальцах от стука кубиков!

- Нет, - с этими словами Йохан положил на столик пачку бумаг. Полный комплект документов, удостоверяющих, что предъявитель сего – именно Карл Фабер.

- Ладно. Придется, видимо, терпеть до границы с соседней провинцией.

Перегринцы считали себя, в определенном смысле, наследниками традиций Древнего Эста, еще тех времен, когда он был республикой, а не империей, поэтому древнеэстские реалии встречались здесь, зачастую, в самых неожиданных местах, иногда – без всякой логики. Впрочем, с логикой перегринцы не дружили. Так, приятельские отношения поддерживали, но не более того.

Тем временем Дженкинс положил на стол свои документы. Йохан придвинул их себе:

- Раздевайся.

- Я бы предпочел, чтобы эти слова мне сказала молоденькая девчонка с вот такими… Ладно, ладно, не хмурься. Тоже потерплю до соседней провинции.

Через пять минут Йохан и Джимми обменялись одеждой. Обменялись документами. Обменялись именами. Обменялись жизнями.

Теперь из городка Гринвилл выедет и поскачет на запад белоземельский иммигрант Карл Фабер, чтобы в соседней провинции играть в кости и лапать девчонок. А брумосский иммигрант Джонни Дженкинс поедет на север по своим делам.

- Не знаю, кто ты такой… Джонни, - произнес свежеиспеченный «Фабер», глядя, как «Джонни» надевает его – свою – шляпу, новенькую, с серебряными накладками на ленте, - Но хочу тебя, на всякий случай, предупредить: меня могут искать… нехорошие ребята. Я выиграл у них эту шляпу… и деньги, которых они не хотели бы лишаться. Твои друзья помогли мне стряхнуть их с хвоста, да и не та, если честно, сумма, чтобы гнаться за мной от самого Нового Канарси, но, все же, будь осторожен. Джонни.

- Буду, Карл. За меня можешь быть спокоен – Карла Фабера никто не ищет. В Перегрине – уж точно.

Да, конечно, Йохан предпочел бы обменяться именами с каким-нибудь более законопослушным и менее проблемным человеком, чем Дженкинс. Но такие люди крайне редко испытывают желание сменить имя и еще реже – обладают подходящей внешностью.

Глава 11

Перегрин

Малавита

24 число месяца Короля 1855 года

«Джонни Дженкинс»

Кости с тихим стуком покатились по столешнице.

Два и пять.

- Семерка навылет.

Игрок с досадой хлопнул ладонью по столу и передал кости Йохану… вернее, простите, Джонни Дженкинсу. Ведь здесь, за столом, не было никаких белоземельцев, только коренные перегринцы – каковым считался любой перегринец, чей отец пересек океан до того, как у него родился ребенок – и один брумосский иммигрант. В дурацком голубом жилете.

Снять его «Джонни» никак не мог, это выбивалось из общего стиля Дженкинса, поэтому сейчас он просто-напросто решил проиграть его в крепс.

Однако, то ли новичкам, по старому игровому поверью, всегда везет, то ли, по другому и не менее старому игровому поверью – более суеверных людей, чем игроки, еще поискать – если ты твердо решил проиграть, то ты будешь постоянно выигрывать. В общем, неизвестно, что сработало в этот раз, однако «Джонни» везло до неприличия. И, помимо суммы в двадцать талеров, он стал еще обладателем замечательной пары сапог из крокодиловой кожи. Как только юноша на них взглянул, он сразу понял, что, в случае, если наденет их, станет достопримечательностью на всем пути своего следования до Перегрин-Ривер. Особенно если так и не сможет избавиться от жилета. В крокодиловых сапогах, небесно-голубом шелковом жилете, в шляпе с серебряными накладками на ленте… Остается только завести себе слона, жонглера и глотательницу шпаг – и передвижной цирк укомплектован.

«Джонни» встряхнул стаканчик и бросил кости. Кубики отскочили от стенки и прокатились по доскам.

- Три и пять, - прокомментировал его соперник, судя по виду, сын какого-то обеспеченного фермера, флегматичный парнишка в новеньком, необмятом, костюме цвета корицы, - Очко.

«Джонни» принялся неторопливо выбрасывать кубики, в ожидании, когда повторно выпадет восьмерка. Ну, или семерка. Кости, как назло, выдавали значения от двух до пяти или же одиннадцать-двенадцать, как будто издеваясь.

Три и четыре.

- Семерка навылет.

Фермерский сын придвинул к себе стопку монеток, сгреб кубики и затряс стаканчик. «Джонни» щелкнул по жилету, подтверждая, что в ставке именно он.

- Три и четыре! Пасс! Жилет мой!

Уф, наконец-то. «Джонни», не особо стараясь скрыть свою радость, расстегнул пуговицы этого предмета одежды. В конце концов, это поделие неизвестного, но, кажется, обладающего цветной слепотой портного не только оскорбляло его вкус и резало глаза, но и откровенно демаскировало. Понятное дело, что те самые люди, которых настоящий Джонни обыграл в Новом Канарси, давным-давно потеряли его след – если вообще искали – но, все же, такая бросающаяся в глаза примета…

- А вот и Джонни!

И тут юноша понял, что несколько недооценил настырность друзей малыша Джонни.

Четыре человека, лет так тридцати каждый, с грубыми, обветренными лицами, в почти одинаковых серых костюмах – с жилетами и галстуками, а как же – в одинаковых широкополых шляпах. С револьверами на поясах. И руки у каждого из новоприбывших расположены так, что нет никакого сомнения, они успеют открыть огонь прежде, чем «Джонни» выхватит свое оружие. Даже если бы его револьвер не висел в кобуре на спинке стула.

- Вы меня с кем-то спутали, господин, - лениво бросил «Джонни Дженкинс». Собственно, настоящий Джонни, скорее всего, ответил бы так же. Если эти парни знаю настоящего в лицо – может получиться неудобно. Но с другой стороны – в таком случае может погореть синим пламенем вся затея с подменой.

- С кем же тебя можно спутать, Джонни? Твоя жилетка сияла на всем твоем пути от Нового Канарси до этой дыры.

Так и знал! Нужно было просто выкинуть ее в реку на том мосту! Завернуть в камень и забросить подальше! Джонни, Джонни…

- Эй, господин! – подал голос бармен, - Здесь вам не «дыра», а Малавита, город, в котором первый дом появился на два года раньше, чем срубили первое дерево в том лесу, на месте которого вырос этот ваш Новый Канарси.

Честно говоря, бармен, скорее всего, приврал. В конце концов, Новому Канарси было уже более двухсот лет, а первые переселенцы здесь появились… ну, лет сто назад максимум. С другой стороны, «Джонни» прекрасно его понимал: кому понравится, когда к тебе приезжают «городские» и начинают с ходу оскорблять твою родину?

- Что ты там вякнул, краснорожий? – взвился один из прибывших по душу Джонни.

А вот и вторая ошибка. Лица сельских жителей Перегрина действительно отличаются сильным загаром, потому что работать фермерам приходится на палящем солнце, от которого поля шляп не очень-то спасают. И сами жители глубинки могут с гордостью называть себя «краснорожими», подчеркивая этим, что они не какие-то там белоручки, настоящие трудяги.

Вот только от других людей это слово считается оскорблением.

- Вот что, господинчик. Вам здесь официально не рады. Проваливайте, пока целы.

- Да ты знаешь, кто мы такие?!

Не стоило одному из серокостюмных с этими словами выхватывать револьвер, ой, не стоило. То ли они у себя в городе отвыкли от того, что у каждого человека может быть при себе оружие, то ли привыкли, что никто не смеет поднимать на них хвост.

Грохнуло ружье в руках бармена и размахивающий – размахивавший – револьвером начал заваливаться с дыркой во лбу.

Но и городские тоже таскали оружие не как украшение.

Бармен еле успел нырнуть за стойку, как бочонки с виски и пивом за его спиной изрешетили револьверные пули. Хлынули многочисленные струи напитков. Из-под стойки раздался гневный вскрик.

Бах!

«Джонни» хватило тех секунд, на которые серокостюмные отвлеклись от него, чтобы выхватить свое оружие.

Минус один.

Юноша опрокинул стол, выстрелил еще пару раз, не попав, и спрятался за импровизированным укрытием. Фермерский сын, метнув в стрелков кружку пива – кружка разлетелась, разбитая пулей в полете – спрятался рядом с ним.

Бармен, мокрый и злой вынырнул из-за стойки и выпалил в своих обидчиков. Но те успели, в свою очередь, попрятаться за столы, от которых только щепки отлетали.

Перестрелка ненадолго заглохла.

«Джонни» перезаряжал оружие, тихо кляня прогресс, который до Перегрина еще не добрался, и каждое гнездо в револьвере приходилось заряжать отдельно.

Фермерский сын подобрал подкатившееся к нему яблоко, упавшее с одного из столов, и с хрустом вгрызся в него.

- Шешас шаши прижут, - пробубнил он с набитым ртом.

- Что? – переспросил «Джонни», прикидывая, как выкручиваться из всей этой ситуации. У фермера оружия при себе нет, где он его забыл, бог весть, бармен, кажется, ранен, и более недееспособен. Он один против двоих.

- Сейчас… - прожевал фермер. Но не договорил.

Входная дверь распахнулась, ощетинившись количеством стволов, которого хватило бы на целую армию.

Оказывается, местные жители не любят, когда в их баре устраивает стрельбу кто попало. И приходят навести порядок как бы не всем городом.

Так вот, что говорил сын фермера: «Сейчас наши придут».

Через несколько часов «Джонни» выехал из городка, главная площадь которого уже была украшена двумя повешенными. Проклятый жилет он отдал фермерскому сыну, имя которого так и забыл узнать, так что, хотелось бы надеяться, что, если по следу Дженкинса отправится еще одна команда, то его след они потеряют более чем надежно.

А она, скорее всего, отправится. Потому что господин Каттинг до сих пор не получил то, что увез с собой Джонни. Настоящий Джонни.

Нынешний Джонни снял с головы шляпу, ту самую, с серебряными накладками, и задумчиво посмотрел на нее.

Головорезы гнались не за проигранными деньгами, сумма и впрямь была не особо и большой.

Им была нужна шляпа.

Глава 12

Перегрин

Дорога между Малавитой и Сильвертоном

24 число месяца Короля 1855 года

«Джонни Дженкинс»

По сельской дороге, поднимая копытами пыль, неторопливо шагала лошадь с всадником. В этом зрелище не было ничего необычного – еще не во всех местах Перегрина протянулись стальные нити железных дорог, да и судоходные реки тоже протекают далеко не везде, так что лошадь до сих пор остается самым распространенным видом транспорта. Если не считать, конечно, собственных ног, но странствовать пешком – достаточно тяжело, так что если ты хочешь добрать в какое-то отдаленное место, то придется покупать коня. Хотя…

- Доброе утро, сэр!

Странствующий батрак, из тех, что в Перегрине называют «хобо», приподнял соломенную шляпу и бодро зашагал дальше, шлепая босыми пятками. Вот, казалось бы, бездомный бродяга, живущий тем, что переходит от фермы к ферме, нанимаясь на сезонную работу – а и у него на шее, под замызганной курткой, болтается тряпица, символизирующая галстук. И не смотрите, что он босой – на деревянном посохе, закинутом на плечо, висит не только котомка с немудреными пожитками, но и пара сапог. Просто – что их зазря трепать по дорогам? Стоптанная кожа на ногах нарастет, а чтобы заново вырастала кожа на обуви – о таком никто еще не слышал.

Всадник вежливо прикоснулся к полям своей шляпы, поприветствовал хобо и двинулся себе дальше. Не более примечательный, чем тот самый батрак – шляпа, куртка, брюки, сапоги. Сотни и тысячи точно таких же вы встретите в любом уголке страны, простых парней, из тех, на которых держится эта земля, соль земли, как их еще называют.

Настоящий перегринец.

Единственное, что отличало странника от других – это его шляпа. Не та, что на голове, та была вполне обычной, в любой лавке можно купить точно такую же. Другая шляпа, которую всадник крутил в руках, рассматривая. Согласитесь, люди с двумя шляпами встречаются нечасто. Впрочем, ничего особо странного в этом тоже не было – перегринцы, несмотря на всю свою любовь к соблюдению традиций и обычаев, также не меньше любят и всяких чудаков, выбивающихся из общей массы. Вспомнить хотя бы белоземельского переселенца, Иоганна Шульца, взявшего себе имя Лео Минстер, того, что ходил по Перегрину босиком, с котелком на голове и сумкой, наполненной сухими яблочными семечками, которые он рассеивал по всей стране. Одна из отдаленных провинций Перегрина благодаря его стараниям даже носит прозвище «яблочной», а ведь до Лео Минстера яблонь в Перегрине почти не было. Так что у каждого перегринца была своя собственная, тщательно скрываемая и не менее тщательно пестуемая чудинка, вроде коллекционирования мраморных шариков или участия в метании коровьих лепешек. И ношение двух шляп – еще не самая странная.

Но, тем не менее…

Что же не так с этой шляпой?!

Джонни Дженкинс флегматично покрутил сей загадочный предмет в руках. С виду – самая обычная шляпа, даже серебряные накладки на ремешке не являлись чем-то необычным, их многие носили. Но ведь было же в ней что-то такое, из-за чего за ней отправили стрелков господина Каттинга? Насколько стало известно – шляпу проиграл не сам Каттинг, кем бы он ни был, а некий курьер, оказавшийся чересчур азартным игроком и связавшийся с прежним Джонни Дженкинсом.

В самой шляпе, в смысле – внутри нее, ничего не было. Хотя, без сомнения, есть люди, которые прячут в шляпу деньги, письма, сообщения, карты, на которой кривым красным крестиком отмечено местонахождение богатого клада, но нынешний Джонни Дженкинс почитал это глупым. Шляпу могут украсть, ее может сорвать ветром или выстрелом, ее можно потерять или продать… В общем – не самое надежное место.

Может, что-то означают накладки? Да вроде бы нет – узор на них самый простой, ничем не отличающийся от точно таких же, какими украшают свои изделия немудрящие граверы.

Лошадиные подковы застучали по горбатому бревенчатому мостику над узкой речушкой, где-то вдалеке свистнул паровоз, приближающийся к станции.

Что же не так с этой шляпой?

Подождите…

Пальцы, задумчиво прощупывающие поля, обнаружили с одного из краев некое твердое включение. Так… Так-так-так…

Нет. Не то.

В пальцах Дженкинса оказалась спрятанная в полях половинка лезвия бритвы. Тайное оружие на всякий случай, когда тебя, к примеру, обыскали и лишили всего остального оружия, ты всегда можешь выхватить из шляпы этот осколок и порезать противника. Жест отчаяния, да, но помочь может. Ну или разрезать ею веревки, если тебя связали и оставили одного. В общем, вещь в какой-то мере полезная, но навряд ли настолько дорогая господину Каттингу, чтобы гоняться за ней через полстраны.

Юноша повертел лезвие в пальцах, хотел было уже выбросить его в траву, колышущуюся по обе стороны дороги, но хозяйственность бывшего мясника и рачительность, свойственная белоземельцам вообще, решили, что бритву лучше вернуть на место. Как там она пряталась? Так? Или наоборот?

Он перевернул бритву – и обнаружил кое-что интересное.

Бритва – предмет дорогой, делают ее из качественной стали, если не хотят, конечно, чтобы каждое бритье походило на свежевание, поэтому нет ничего удивительного, что на них делают гравировки. Но что это будут за гравировки? Украшения, вроде узоров или целых гравюр, имя владельца или эмблема охотничьего клуба, который сделал подарок своему председателю… В общем, все, что угодно.

Только не ряд из четырнадцати цифр.

43 32 7 15 36 25 0 16

Кажется, именно за ними и охотились люди Каттинга.

Для верности Джонни прощупал каждый дюйм шляпы, снял и осмотрел снаружи и изнутри каждую накладку, но более ничего занимательного в ней не обнаружил.

Значит, цифры…

От скуки – а чем еще заниматься в дороге? – он попытался понять, что эти цифры означают. Но так и не понял. На дату рождения они не походили, на координаты… Вроде и похоже, но три точки из четырех, которые получались у Джонни – учитывая, что широта и долгота не были указаны – находились где-то в океанах, а четвертая – в пустынях Инспектании, то есть слишком далеко от Перегрина и интересов его головорезов.

Пожав плечами, Джонни спрятал бритву обратно в шляпу, а шляпу – в сумку. Загадка, конечно, получилась занимательная, но не имеющая никакого отношения к его планам.

Ему предстоит свое собственное задание.

Добраться до провинции Митчелл – также именуемой Алой провинцией - где еще недавно бушевала эпидемия болезни под названием «золотая лихорадка», закончившаяся в связи с исчерпанием золотых рудников.

Найти золотой рудник.

Разбогатеть.

Все просто.

ПерегринНовый Канарси. Остров Куппер. Иммиграционный центр24 число месяца Короля 1855 годаДушитель

- Добро пожаловать в Перегрин! – с искренней улыбкой произнес иммиграционный чиновник.

Человек, которому была адресована эта улыбка, вежливо склонил голову и двинулся дальше, к причалу у которого уже покачивался паром. Переселяться в Перегрин эта личность не планировала, но, с другой стороны – все возможно, так почему бы и нет? Все зависит от обстоятельств, а точнее – от одного конкретного человека. Человека, с которым эта личность чувствовала некую невидимую, неосязаемую, но несомненную и нерушимую связь.

От сотника Черной Сотни по имени Йохан.

И пусть в Перегрин он приехал под другим именем, каковое, несомненно, уже сменил на третье – он будет найден. Потому что… потому что он нужен.

А до того, как он будет найден…

Личность присмотрелась к тонкой шейке одной из девушек, толпившихся на причале. Какая-то группа, возможно – большая семья иммигрантов… судя по разговорам – тоже из Белых Земель…

Девушка, как будто почувствовав взгляд, испуганно обернулась, но тут же расслабилась, увидев, кто на нее смотрит.

- Добрый день! – заулыбалась она, искренне обрадованная, - Вы тоже в Перегрин?

Ей улыбнулись в ответ.

Ты даже не представляешь, девочка, насколько этот день добрый.

Правда – не для тебя.

Глава 13

Река Гнеден. Граница между Белыми землями и Берендом

7 число месяца Короля 1855 года

Цайт

Пароход, мерно шлепая плицами гребных колес по речной воде, двигался вперед. Легкий ветерок относил в сторону дым из высокой пароходной трубы – намеренно сделанной такой высокой, чтобы пассажиры, вышедшие подышать свежим воздухом на палубу, не вернулись оттуда, закопченные, как кетнер-грецкие охотничьи колбаски, которые, как известно, коптят буквально дочерна. Тот же самый легкий ветерок колыхал ленты в шляпках девушек, изредка чуточку приподнимая подолы платьев, вызывая смущенно-игривый писк. Некоторые мужчины искоса наблюдают за девицами, видимо, в надежде, что ветерок разыграется достаточно для того, чтобы подолы взлетели чуточку повыше. Как в брандском Развратном переулке, построенном так, что малейший порыв ветра от реки, к которой он выходит, разгоняется так, что платье любой неосторожной женщины, заглянувший в переулок, взлетает вверх чуть ли не до плеч.

Нет, Цайт на девушек не смотрел! Нет-нет-нет!

Ну, разве что чуть-чуть. Но вовсе не в ожидании зрелища, вот еще, что он там такого не видел…

В отличие от, например, вон того молодого человека в блестящем шелковом цилиндре, чей взгляд яснее ясного говорил, что он уже заметил будущую жертву своей неотразимости и вскоре пойдет на приступ.

Цайт отвернулся от… да не от девушек вовсе, нет! Просто от палубы! Отвернулся и посмотрел на воду, разрезаемую носом парохода. Границу они уже прошли, как и таможенный контроль, еле виднеются на горизонте горы Шварцвальда, уже не черные, а, скорее, темно-голубые, так что они идут сейчас по уже знакомым Цайту местам. Скоро покажется то самое место, где он нырял в холодную воду, уходя от преследователей – и все же попадясь им в деревне – чуть дальше они стояли с его похитителями у берега, пережидая ураган, а вскоре покажется и Нахайск, место обитания дядюшки, чтоб ему пусто было, Койфмана. Нет, конечно, в тот раз все закончилось мирно, к обоюдной выгоде и не менее обоюдному неудовольствию, но, тем не менее, воспоминания были не из самых приятных.

Фараны все же не любят иметь дело друг с другом.

Как назло, помимо той задачи, ради которой они и едут в Беренд, Цайту поручено еще заехать в Нахайск, проверить, все ли в порядке с поставками штейна и не ворует ли господин Койфман, оставляя малую долю серебра себе. Вернее, что ворует – это несомненно, главное – убедиться, что доля действительно остается малой. Не будь этой ревизионной задачи – плыл бы он, Цайт, сейчас не на пассажирском пароходе, а на грузовой барже, вместе с грузом и остальными членами Аэрокомиссии, как названа их группа во всех официальных документах. Мол, да, белоземельцы отправляют в Беренд группу ученых для проведения исследований воздушных потоков, и везут с собой необходимое оборудование. А что за оборудование и почему исследования нельзя проводить непосредственно в Белых землях, чем тамошний воздух отличается от здешнего – кому какое дело. Ученые же, у них мозги в свою собственную сторону повернуты.

И да – в договоре были указаны именно «Белые земли». Не Шнееланд. Скрытая от взглядов всего остального мира тайная империя начала потихоньку снимать маску.

Цайт посмотрел на берега. Да что там можно увидеть нового? Леса да поля, поля да леса. И так целую неделю можно плыть! Все же Беренд – неприятно огромен…

Чтобы не смотреть на эти неприятные просторы, Цайт отвернулся снова к палубе – и неожиданно для себя обнаружил на кого именно обратил свой похотливый взгляд тот самый альмаро в шелковом цилиндре.

На него.

В первое мгновенье, осознав, что влюбленно-тоскующий взгляд остановился именно на нем, юноша испытал не просто гнев, а ярость, острое желание достать револьвер и застрелить этого извращенца с наклонностями, осуждаемыми богом и людьми. Потом – просто набить ему морду. А потом…

А потом извращенец в цилиндре двинулся к нему, не сводя взгляда.

- Мейнхард айн Хафтон, - произнес он.

Цайт от злости даже не понял, о чем его спрашивают.

- Простите, что?

- Мое имя. Мейнхард айн Хафтон, - произнес извращенец, шевельнув острыми усиками, - А ваше?

«А мое – нет» - подумал Цайт, но хамить все же не стал. До тех пор, пока ему не будет сделано непристойное предложение – этот Мейнхард ничего плохого ему не сделал и любая агрессия будет воспринята всеми не в пользу Цайта.

- Я…

И тут Цайт понял, что не помнит, кто он.

Нет, не в том смысле, что у него провалы в памяти. Просто… Кто он в документах? Фридрих? Франц?

- Флориан. Флориан айн Гибельштайн.

- Необычное имя.

- Меня назвали в честь одного орстонского рыцаря.

- Да, я знаю о нем! Я сам из Орстона.

Ничего удивительного. Там, где у короля гнездо в голове, там и подданные будут сходить с ума.

- Я из Шнееланда.

Сухой ответ нисколько не смутил айн Хафтона, он предпочел не заметить, что его обществом тяготятся:

- Я часто бываю в Беренде, мы там работаем с самим Люнебургом.

- Да что вы говорите? С самим Люнебургом? А кто это?

Ярость, вспыхнувшая было в глазах извращенца, как это обычно и бывает в тех случаях, когда человек узнает, что его учитель и кумир для других – и не кумир вовсе, потухла почти мгновенно.

- Это известный скульптор. А вы? Бывали раньше в Беренде?

Цайт насторожился. Кажется… Кажется, этот тип – и не извращенец вовсе. Иначе с какой целью он пытается разнюхать, был ли Цайт раньше в Беренде? А он явно пытается, потому что, несмотря на деланное безразличие, сразу видно, что этот вопрос его крайне интересует.

- Приходилось, - обтекаемо ответил Цайт, еще не успевший понять, стоит ли признаваться в своем предыдущем путешествии. С одной стороны – вроде как и не стоит, с другой – если этот тип часто бывает в Беренде, то мог заметить Цайта в прошлый раз и ложь легко вскроется. Тем более что эти острые усы и бородка кажутся смутно знакомыми…

- По делам? Или… с семьей?

Да кто это такой? Интерес, загоревшийся в глазах при словах о семье, айн Хафтон даже не попытался скрыть. Он что, не любит фаранов? Но Цайт на фарана сейчас как раз и не похож…

- У меня нет семьи. Я сирота.

Лицо кажется-все-же-не-извращенца резко осунулось. И сам он как-то обмяк и ссутутлился. Как будто то, что у Цайта нет семьи разрушило его планы на жизнь… да что там планы – разрушило всю жизнь.

- Скажите, айн Гибельштадт… у вас, случайно, нет сестры?

- Нет.

БОЛЬШЕ нет. Да сдохнет Лесс.

Айн Хафтон вздохнул:

- Простите… Возможно, я показался вам навязчивым и невоспитанным… Просто… Вы мне напомнили одну девушку…

Цайт чуть не расхохотался. Так вот оно в чем дело! Бедолага Мейнхард – никакой не извращенец. Просто он, Цайт, напомнил ему какую-то давно потерянную возлюбленную, отсюда и эти чувства во взгляде. Их вызвал не сам Цайт, а воспоминания о прежней любви. И он искренне надеялся, что нашел брата своей страсти, который, возможно, укажет путь. И тут – такое жестокое разочарование.

- Это было в прошлом месяце Монаха, - глаза несчастного влюбленного замутились воспоминаниями, - Я точно так же плыл на пароходе, на этом самом, и увидел ЕЕ. Она была… Она была прекрасна. Нет, не внешностью, она чем-то походила на вас… нет-нет, я не имел в виду, что вы вызываете отвращение, вы несомненно красивы… ну, с точки зрения женщин, конечно, я не сторонник наклонностей, осуждаемых богом и людьми… Так вот и ЕЕ внешность была несколько грубовата, но в то же время – я не мог отвести от нее глаз. Я решил составить ЕЙ компанию, честно говоря, думая, что девушка, странствующая одна, не откажется… кхм… провести вечер с приятным мужчиной. И вы знаете – она отказалась. И вот, в моих глазах ее внешность, ее характер, ее голос – сплавились воедино в волшебный идеал! Именно такую я смог бы полюбить! А ее чувство юмора… Как она сказала «Если не перестанете вести себя как кот – превратитесь в тигра»…

- КХА! КХА!

- Что с вами, айн Гибельштадт?

- Про… кха… стите… Кажется, я слишком глубоко вдохнул… кха… и водяная взвесь от колеса попала мне в горло… кха…

Вот это номер! Цайт вспомнил этого несчастного влюбленного. Это именно он пытался познакомиться с «госпожой Амандой» в месяце Монаха, когда Цайт, переодетый девушкой, убегал из Беренда на, действительно, этот самом пароходе. Получается, что та таинственная возлюбленная айн Хафтона…

Это он, Цайт.

Мысленно похихикав над абсурдной ситуацией, Цайт испытал все-таки некоторое сочувствие к несчастному влюбленному. Ведь он может так всю жизнь страдать, искать загадочную незнакомку, а все – из-за какой-то шутки.

Цайт обвел взглядом палубу. А вон, он. Поделившись своими переживаниями, Мейнхард вернулся обратно, за столик под навесом, где сидели несколько мужчин. Надо, наверное, подойти к нему и признаться… Нет-нет, не в переодевании, ни в коем случае. Например… например, сказать, что у него, «Флориана айн Гибельштадта… тьфу, Гибельштайна» действительно была сестра. Которая и впрямь путешествовала в Беренд и точно – в месяце Монаха. Но после этого она заболела чахоткой и скоропостижно скончалась. Пусть он лучше пострадает немного о ее смерти – и найдет себе другую.

Обдумывая подробности истории с «сестрой», чтобы не задумываться, если айн Хафтон вдруг их запросит, Цайт подошел к столику.

- Прошу прощения за вторжение…

- Господа, это мой знакомый Флориан айн Гибельштадт.

- Айн Гибельштайн, - все-таки не выдержал Цайт.

- Простите.

- Можете называть меня просто Флориан. Дело в том, что…

Цайт замолчал. Потому что один из тех, кто сидел за столиком, спиной к нему, обернулся. И юноша понял, отчего у него с самого выхода на палубу вдруг испортилось настроение. Похоже, он просто услышал знакомый выговор.

У обернувшегося была слегка смуглая кожа, нос с горбинкой, черные острые усы, и, хотя Цайт совершенно точно его не знал – этого было достаточно для того, чтобы его ненавидеть.

Перед ним сидел лессец.

Глава 14

- Откуда вы? Я не расслышал, - улыбнулся доктор Реллим, который неизвестно какими судьбами затесался в эту компанию

- Гибельштадт… тьфу… Гибельштайн, - с этими словами Цайт и сам рассмеялся, мол, это вот он, Мейнхард, меня запутал, а не я сам забыл, как там меня на самом деле зовут, - Доктор, мы ведь уже знакомы!

- О, Флориан, это и вправду ты? А я уж было хотел обрадовать своего попутчика, что встретил его земляка! – доктор весело прищурился, хотя прекрасно видел и очки ему не требовались.

Третий из сидевших за столом, молодой белоземелец с длинными волосами, то ли настолько белыми от природы, то ли рано поседевшими, приподнял шляпу и неразборчиво представился то ли Эрихом, то ли Эвертом, а фамилию Цайт и вовсе не расслышал.

А четвертым оказался тот самый лессец.

- Хулио Чезаре, писатель, - представился он.

Цайт, проклиная тот момент, когда решил спасти от любовной тоски случайного попутчика, присел за стол, неосознанно выбрав место максимально удаленное от писателя.

- Не слышал о таком, - пробурчал Цайт, тут же мысленно дав себе подзатыльник и приказав не проявлять недружелюбие. Во всем мире все, кроме фаранов, считают лессцев мирными и дружелюбными людьми, поэтому откровенная неприязнь к незнакомцу – это подозрительно. И пусть сейчас он, с золотистыми волосами, высветленной кожей и зелеными глазами, максимально не похож на фарана – повод для подозрений подавать нельзя. Он здесь, вообще-то, не на увеселительной прогулке, а выполняя задания…

Юноша на секунду задумался. А чьи, собственно, задания он выполняет? Короля? Но король управлением страны не занимается, развлекаясь исключительно чревоугодием. Шнееланда? Но цели, которые ставятся перед Черной Сотней, гораздо масштабнее, чем цели одного только белоземельского королевства. Всех Белых земель? Не слишком ли это пафосно?

Цайт мысленно пришел к двум выводам. Во-первых – он выполняет волю Родины, как говорят в Белых землях – Отеческого края. И нет, это не так пафосно, как «служить Белым землям». Отеческий край – он у каждого свой. И если один подразумевает под ним всю страну, то другой – свою деревушку, в которой он родился и вырос и ловил красноперку в речушке с горбатого каменного моста.

И во-вторых – он успокоился достаточно для того, чтобы находится за одним столом с лессцем.

- …малоизвестны. Нам, писателям Лесса, сильно подпортил жизнь Алехандро Томмазо, со своими карабинерами. Вот вы, - Чезаре ткнул свои мерзко острым пальцем в сторону Цайта, - что первым делом вспомните, если при вас произнесут «лесский писатель»?

- Алехандро Томмазо, - согласно кивнул юноша. Правда, вспомнил бы он его вовсе не потому, что он, так же как и другие мальчишки, увлекался приключениями бравого капитана Ла Гвардия и его друзей. А потому что Томмазо был чуть ли не единственным лесским писателем, никак не упоминавшим «злокозненных фаранов». Вообще их не упоминавшим, но и это уже плюс.

- Вот! Все остальные писатели Лесса, а их, поверьте, у нас немало – никому неинтересны!

- Особенно если писать любовные романы, - с явным намеком улыбнулся айн Хафтон.

- О! – подпрыгнул Цайт, внезапно вспомнивший, зачем вообще подошел к этому столу, - Друг мой Мейнхард, я должен тебе кое в чем признаться…

- Странная реакция на упоминание романов, - противно улыбнулся лессец.

- Айн Гибельштайн, при всем уважении к тебе, я бы хотел сразу сказать, что не разделяю наклонности, осуждаемые богом и людьми, - Мейнхард улыбался, но несколько напряженно, как будто, после упоминания любовных романов, опасался признания в любви.

- Как у тебя только язык повернулся такое подумать?! – искренне и невнятно возмутился Цайт, - Вот теперь я ни слова не скажу тебе о той девушке, которую ты ищешь!

- Флориан, дружище! Не будь таким жестоким! – Мейнхард театрально заломил руки, - Ты увидел ее? Где она?!

- Увы, нет. Крепись, мой друг, я сейчас кое-что тебе расскажу…

История покойной – пусть и выдуманной – сестры Цайта, и в особенности искренняя печаль айн Хафтона растрогала всех. Даже меланхоличного Эриха-Эверта. Наверное. По крайней мере, тот приподнял шляпу и издал некий звук, который, в принципе можно было посчитать за сочувствие.

- Хулио, если ты вздумаешь описать эту историю в своей следующей книге…! – погрозил писателю пальцем Мейнхард, - Я найду тебя и… И сделаю с тобой что-нибудь нехорошее!

- А говорил, что не разделяешь наклонности… - мстительно ухмыльнулся Цайт.

- Да ну тебя! – и не подумал обидеться страдающий влюбленный, только что потерявший свою любимую. Пусть выдуманную, но он-то этого не знает.

- В следующей точно не опишу, - лессец шевельнул своими противными тараканьими усами, - В этот раз я решил поставить себе задачу посложнее и перейти к историческому роману.

- Решил составить конкуренцию Томмазо? – пошутил доктор Реллим.

- Нет, времена карабинеров уже основательно истоптаны как самим мэтром Алехандро, так и его эпигонами. Я, пожалуй, уйду дальше в глубь веков, в те славные времена, когда эстцы, которых еще не называли древними, приплыли к зеленым берегам Мурейбета…

Цайт медленно убрал руки со стола, чтобы никто не увидел, как сжались до белизны его пальцы. Мурейбет – это древняя земля фаранов. Их родина. Была. Пока туда не приплыли лессцы.

-…повествование о мирной жизни первопоселенцев, обретших родину…

- Мирной? – Цайт даже на секунду возгордился тем, что смог задать этот вопрос спокойным тоном. В истории фаранов «мирная жизнь переселенцев» вошла под название Кровавых лет.

- Ну, конечно, бесконечные набеги фаранов не дают назвать эти годы совсем уж мирными, но, в конце концов, нам удалось отстоять нашу землю…

- Подождите, - вмешался доктор Реллим, отчего Цайт был ему даже благодарен. Он сам не смог бы ни спокойно говорить об этом, ни выслушивать ложь о «мирных поселенцах», - мне кажется, о набегах говорить несколько… неверно. Ведь это ВЫ, лессцы, приплыли на ИХ землю.

Во взгляде Чезаре стояло искреннее непонимание:

- Так ведь нам нужна была земля.

- Но ведь это была их земля.

- Но нам она была нужна.

- Но когда к вам пришли ренчцы, которым тоже была нужна земля, вы ведь ее не отдали.

- Но ведь это наша земля! Защита своей земли – священное право…

- Тогда почему вы отказываете в этом праве фаранам?

Писатель начал раздражаться, причем вовсе не от того, что ему напоминают неприятные моменты истории его страны, а от того, что собеседник не понимает очевидных вещей.

В этом все лессцы. Они всегда считают правыми только и исключительно себя, а своих противников – всегда и во всем неправыми. Мы пришли и забрали землю – это хорошо, нам нужна земля. К нам пришли и хотят забрать землю – это плохо, это наша земля.

- Фараны – дикари, от природы неспособные к соблюдению правил, законов и договоров! Зачем им вообще земля?! Пусть скажут спасибо, что мы оставили им хотя бы остров Татриз, где они могут жить, как хотят!

Остров Татриз. Небольшой скалистый островок. На котором нет ни плодородной почвы в достаточных количествах, ни лесов, ни… да ничего там нет. Кроме фаранов, которые не смогли оттуда сбежать, или просто хотели остаться на, хотя бы таком, кусочке родины.

- Так ведь не хотят! – распалялся писатель, - Фараны не способны жить мирным трудом, они занимаются только воровством, мошенничеством и убийствами! Вы когда-нибудь слышали о фаранах, которые пашут землю?

Нет, конечно. Ведь вы, лессцы, запретили фаранам обрабатывать землю. Работать в городах вы им тоже, впрочем, запретили. А у лесских детишек была такая милая забава, как «Брось камнем в фарана». Кто попал в голову – тот выиграл. Удивительно, отчего же со временем традицонным занятием фаранов стали мошенничество или же служба брави в Гли оччи верде, «Зеленые глаза». Не в последнюю очередь именно с намеком на эту школу брави, в которой было много фаранов, он и выбрал себе цвет глаз…

- А вы не пробовали, - доктор Реллим щурился, как кот на солнцепеке, - ну, я не знаю… Признать фаранов равными всем остальным подданными. Как, не будем далеко ходить за примером, - доктор взмахнул рукой, указывая вперед, по направлению движения парохода, – в Беренде, где любая нация равна.

- Любой фаран – от рождения преступник, чью порченную кровь не исправить воспитанием! Все они – мужчины, женщины, дети, все они ненавидят нас и только и думают о том, как бы всех нас перерезать и забрать себе нашу землю!

Удивительно. За что ж они вас ненавидят, вы ничего такого не сделали…

- Слава богу, в Лессе уже почти не осталось этой заразы, которую мы выжигаем, как врач прижигает язву!

Глаза Цайта затмило огнем сгорающих домов, в ушах зазвенели крики сгорающих заживо. И он понял, что этот писатель любовных романов, господин Хулио Чезаре, до Беренда не доплывет.

Он, Цайт, убьет его.

Чтобы немного успокоиться, юноша выбрался из кресла, вежливо попрощался с компанией и отошел к борту парохода. Посмотрел на воду.

Лессцы убивают фаранов. Без всякой вины, не различая по возрасту и полу, просто за сам факт того, что они – фараны. Но ведь сейчас он, фаран, принял точно такое же решение убить лессца. Лессца, который лично тебе ничего плохого не сделал. Который, возможно, в жизни своей никого не убил.

И который не видит совершенно ничего плохого в том, чтобы убивать фаранов. Женщин. Детей. Стариков. Всех.

Люди с такими мыслями жить не должны.

Но нет ли таких мыслей у тебя, Цайт…?

С одной стороны – то, что ты в принципе задумался над этим, уже значительно отличает тебя от лессца. Но с другой…

- Вы плохо себя чувствуете, господин? – раздался за спиной звонкий голосок, немного коверкающий белоземельский язык. В другом случае это показалось бы даже забавным и милым. Но не в этом.

Девочка тоже была из Лесса.

Цайт повернулся. На него смотрел снизу вверх очаровательная кнопка: темная, загорелая, с огромными, похожими на две черносливины, глазами. В сапожках, пышной белой юбочке, из-под которой торчали кружева панталончиков.

Девочка-лесска.

Смог бы он убить ее? Вот так же просто, как убивают фаранов ее сородичи?

Он представил, как поднимает ее за подмышки и бросает в огонь…

НЕТ!!!

Всё, буквально все тело Цайта, его душа, разум и чувства – все воспротивилось такому. Так – нельзя. НЕЛЬЗЯ.

«А ты представь, - прошептал внутри его головы голос многовековой ненависти, - что это милое дитя, звонко смеясь, бросает в голову старика-фарана камень. Представил? А теперь скажи – ты и после этого не почувствовал желание ее убить?»

Цайт представил. Но не почувствовал. Детей убивать нельзя.

«Тогда представь, что ее убил не ты. Кто-то другой. Одной лесской на свете стало меньше. Ты будешь рад?»

НЕТ! От возникшего перед внутренним взором картины Цайта снова затрясло. Никакой радости. Никакого восторга. Даже злорадства нет.

Детей. Убивать. Нельзя.

Кажется, она опять что-то спрашивает…?

- Хотите, я позову свою бонну? Она училась всяким медицинским штукам, она поможет вам помочь.

- Спасибо, добрая девочка, - Цайт погладил ее по голове, - Мне уже легче. Мне уже намного легче…

Я не превратился в чудовище, живущее только ненавистью.

Еще не превратился.

Но одно чудовище сегодня все равно умрет.

Потому что детей убивать нельзя. А тех, кто оправдывает их убийство, тех, кто хочет убивать людей только за сам факт принадлежности к какому-то народу – убивать можно. И нужно.

Цайт не знал, как называются такие люди, но был уверен, что жить они не должны.

На вечер пароход остановился у пристани какого-то городка. Погасли огни, пассажиры отправились спать.

Цайт осторожно выглянул из дверей своей каюты. Доктор Реллим тихо посапывал за его спиной. Пусть спит, доктору совершенно незачем знать, что произойдет этой ночью. Вернее, наутро, когда обнаружится тело писателя, он и так это узнает. А вот кто поспособствовал уходу Хулио Чезаре в мир иной – этого доктору знать необязательно. Пусть, как и все, думает, что за этим стоят брави из школы Гли Оччи Верде. В рукаве Цайт прятал узкий фруктовый нож, украденный в буфете парохода, а уж какие знаки оставляют зеленоглазые убийцы – он и так прекрасно знает. Пусть расследование ищет лесского убийцу хоть до окончания времен…

Каюта номер четырнадцать.

Цайт быстро взглянул вправо-влево – никого, пустой коридор, тихо повернул дверную ручку и толкнул дверь.

Заперто.

Ничего страшного. В школе на улице Серых крыс их учили вскрывать замки. Со сложным он не справится, но кто поставит сложный замок на дверь каюты парохода?

Юноша почти было наклонился к замочной скважине…

- Не стоит вам этого делать, - произнес голос за спиной.

Глава 15

Кто?

Свидетель?

Убить?

Рука почувствовала тяжесть ножа, спрятанного в рукаве.

Стоп.

Не убивать.

Голос.

Голос знаком.

Обвинение?

Обвинения нет.

Я ничего не сделал.

Безопасно.

Притвориться.

Ошибка.

Не та комната.

Вихрь мыслей взлетел и улегся в голове Цайта за какое-то мгновенье. Он принял решение и обернулся, цепляя на лицо смущенную улыбку человека, который всего-то перепутал двери спросонок. На заднем плане сознания юноша уже сочинял историю о том, что в детстве его замечали за снохождением и вот…

Доктор Реллим?

И действительно – в пустынном коридоре стоял со своей вечной улыбочкой пухлый и невысокий доктор никому неизвестной науки эфиристики. Тот самый доктор, который несколько минут назад спокойно спал в каюте.

Притворялся?

- Не стоит вам этого делать, юноша, - повторил доктор.

- Вы знаете, я с детства…

- Ненавидите лессцев? – сломал доктор весь ход разговора, - Оно и понятно. Ведь вы – фаран.

КАК?!

- Как… в смысле, почему…?

- Ну, хотя бы потому, что у меня есть глаза, которые я вижу, и мозг, который осмысливает то, что я увидел. А также потому, что вы где-то потеряли свои замечательные зеленые глазки.

Холера, как сказал бы вспыльчивый Вольф.

Цайт и в самом деле снял меняющие цвет глаз стеклянные пластинки. Во-первых, потому что носить их долго было тяжело, а во-вторых – чтобы сбить с возможного следа сыщиков, если он все же попадется на выходе из каюты лессца. Для лица он припас черную шелковую маску, а вот темные глаза убийцы никто не свяжет с зеленоглазым белоземельцем.

- Я понимаю ваши устремления, но все же категорически против того, чтобы вы лично марали руки об этого самодовльного нарцисса. Поэтому отправляйтесь в каюту, пока нас не заметил кто-то ненужный, позвольте старому ученому сделать грязную работу за вас…

С этими словами Реллим шагнул к двери.

Неожиданная догадка пронзила и без того остолбеневшего Цайта:

- Доктор… Вы – фаран?

Доктор загадочно улыбнулся, приложил палец к губам и взмахнул рукой, отсылая юношу. Пробормотал что-то неразборчивое, но явно нелестное и скорее всего, в адрес нынешней молодежи, повернул ручку и, толкнув дверь, бесшумно скрылся в каюте лесского писателя.

Цайт и сам не понял, как оказался в своей собственной каюте.

- Я смотрю, вы так и не легли спать. А ведь летние ночи короткие и в пункт назначения мы прибудем с рассветом, поэтому вы навряд ли успеете выспаться. Так что…

Доктор Реллим отвернулся от сидевшего на койке Цайта и принялся чем-то звенеть и шуршать в своем объемистом чемодане.

- Да какое тут спать, доктор! Я же… Вы же… Доктор, вы фаран?!

- Нет, юноша. Я – пфюнец, представитель одного маленького, бедного и малоизвестного народа…

Доктор установил на спиртовку небольшой медный чайник, плоский, как блюдце, и зачиркал спичками, разжигая огонь. По каюте поплыл ядовитый запах горелого фосфора.

- …но это не означает, что идеи, высказанные господином Чезаре, не вызвали гнева в моей душе. Особенно зная, что вы, юноша, принадлежите к тому самому народу, о котором в такой уничижительной форме высказался сей бумагомарака. Мне даже пришлось перевести на себя разговор, потому что я подозревал, что заставить его замолчать можно только ударом по голове, причем достаточно сильным, а вокруг слишком много свидетелей…

- Я благодарен вам за это. Еще немного и я бы не сдержался. Но как вы… Да оставьте вы этот чайник! На этом крошечном огоньке он буде закипать до утра!

- Вот тут вы и неправы, юноша. Это не простая горелка, а эфиристическая, и наш чайник вскипит на ней в считанные минуты. И оставить я его не могу…

Реллим что-то подкрутил сбоку спиртовки, чем-то пощелкал. Огонек, не меняя размеров, поменял цвет с голубого на зеленый, красный, а потом обратно на голубой, но более темного оттенка, почти синий.

- …потому что вам просто-напросто необходимо выпить отвар трав. Иначе вы не уснете, а если и уснете, то не выспитесь. Так что не вмешивайтесь и вкушайте плоды технического прогресса.

Чайник начал тихонько шуметь.

- А пока… У вас ведь есть еще вопросы ко мне?

- Как вы поняли, что я собираюсь… То, что собираюсь?

- Убить лессца? Учитесь называть вещи своими именами, юноша. Недомолвки, намеки и иносказания рано или поздно приведут нашу цивилизацию в пропасть. Все очень просто – у меня есть глаза, чтобы видеть…

- И мозг, чтобы понимать, это я уже слышал.

- Дослушивать мысль до конца, вместо того, чтобы ее додумывать за собеседника, вам тоже нужно научиться. Я хотел сказать, что и у вас тоже есть глаза, и в них горела такая неприкрытая ярость, что я бы сильно удивился, если бы Чезаре дожил до утра. Ну и потом – таинственно исчезнувший нож, то, с каким вниманием вы рассматривали замок в двери нашей каюты… Вы провели хотя бы минимальную подготовку, должен выказать вам свое уважение. Конечно, упустили из виду несколько серьезных вещей, которые, несомненно, привели бы вас к провалу, но, тем не менее – вы хотя бы пытались подготовиться.

- Каких вещей? – недовольно пробурчал Цайт, считавший, что он очень даже хорошо подготовился.

Доктор Реллим извлек из чемодана и со щелчком разложил странную конструкцию из металлических прутьев, похожую на решетчатый конус. Прутья конуса были прихотливо изогнуты, создавая какой-то странный узор, в нескольких точках пересечения прутьев были прикреплены то ли камушки, то ли еще какие небольшие предметы.

- А вот и самое главное. Эфиристическая ловушка. Материал и форма этого футляра подобраны таким образом, чтобы заворачивать токи эфира в направлении, которое придает чаю особые свойства… - доктор поставил конус поверх гудящего чайника и подмигнул Цайту, - ну, возможно, набор трав, собранный мною еще на родине, тоже оказывает небольшое воздействие… Ошибки же, допущенные вами… Ну, например, то, что вы не обратили внимание на других пассажиров парохода.

- При чем здесь другие пассажиры?

- При том, что одним из них является некто Рауль Римус.

Цайт даже подпрыгнул на скрипнувшей койке. Рауль Римус, знаменитый брумосский детектив? Здесь, на пароходе?! Но ведь… Юноша неожиданно понял, что доктор избавил его от неприятной участи пойманного с поличным преступника. Нет, конечно, существовала некая вероятность того, что сыщик не заинтересуется убийством, случившимся прямо у него под носом… И еще более маленькая вероятность, что он не сумеет раскрыть это дело… Но Цайт не поставил бы на то не только последний грош, но даже конское яблоко.

- Спасибо, доктор, - с искренней благодарностью произнес он. И снова подпрыгнул, - Но ведь тогда получается, что вы…

- Что – я? – доктор снял чайник с огня, тут же сменившего цвет опять на голубой, и разлил отвар по чашкам.

- Вы же… убили этого лессца…

- Вот, уже прямота. Вы умеете делать выводы из собственных ошибок, это радует. Пейте.

- Убили же, да?

Реллим подмигнул поверх кружки чая:

- Если вы переживаете за то, что знаменитый сыщик сможет разоблачить МЕНЯ – то не переживайте. Меня не смогли разоблачить и гораздо более серьезные люди.

Цайт допил ароматный напиток, и его почти мгновенно бросило в сон. Так что он смог расслышать только слова доктора:

- Эфиристика – это великая вещь, юноша…

Река Гнеден. Беренд8 число месяца Короля 1855 года

Некто

В толпе прибывших на пароходе с названием «Ласточка», прибывшем из Белых земель, никто и не подумал обратить внимание на сухощавого мужчину средних лет, одетого в неприметный серый сюртук, какие в Беренде носили отставные чиновники, небогатые помещики, купцы, не дотянувшие до первой гильдии… В общем, люди, каких в любой толпе найдется с десяток и с которых взгляд любого наблюдателя обычно соскальзывает, как муха с намыленного бильярдного шара.

Мужчина с некоторым неудовольствием вслушивался в разговоры окружавших его людей. Он свободно говорил на брумосском, ренчском, леском, белоземельском, а вот берендский ему пока не давался. Впрочем, он и не собирался выдавать себя за местного жителя, вернее за коренного берендца, здесь обитало множество самых разнообразных национальностей – вон, даже семья лессцев приехала, муж, жена и две маленькие дочки-близняшки - так что еще один иностранец не покажется никому странным или подозрительным. Особенно если учесть его способности к изучению языков…

По сходням спустили носилки с телом, накрытым простыней – насколько можно было разобрать, ночью один из пассажиров скончался, то ли от сердечного приступа, то ли от сонного паралича – а вот и те, кого он ждал…

Мальчишка-фаран, испортивший ему одно дельце, а сейчас замаскировавшийся, поменявший цвет волос и даже глаз, но уж его-то такой банальщиной не проведешь. С мальчишкой – какой-то толстячок, судя по внешности, белоземелец, кажется, пфюнец.

И вот ради них он уже несколько дней ждал на границе прибытия именно этого парохода, чтобы сесть на него. Все же месть – вещь не только недостойная холодного разума, но и затратная, как по времени, так и по деньгам.

Но, что ни говори – приятная.

По толпе пронесся шепоток, кто-то узнал, что с парохода вот-вот должен спуститься прибывший на нем знаменитый сыщик Рауль Римус. И Некто поспешил уйти.

Глава 16

Побережье Трансморании

Пароход «Принцесса Августа»

16 число месяца Короля 1855 года

Вольф

В глубине души Вольф не одобрял решение командиров привлечь к операции на южном континенте Северина Пильца. Ну да, он смахивает внешне на какого-то брумосского лорда… не на лорда вообще, а на некого конкретного, будем честными – на типичного, усредненного лорда, Пильц не походил даже когда молчал. И не двигался. И в темноте. В темноте он на лорда особенно не походил. Но стоит ли делать опору только на внешность?

Мошенник и бездельник, с вывихнутой логикой и тем своеобразием ума, который чаще всего называют безумием и сумасшествием. Если вы, конечно, не король Орстона Максимилиан Третий. Тогда вы будете всего лишь своеобразным и эксцентричным.

Однако, пообщавшись с Пильцем некоторое время, Вольф был вынужден признать, что командиры, как это иногда бывает, оказались правы. Северин, при всем своем хитровывихнутом мышлении, был вполне вменяем и понимал, чего от него хотят. И пусть на патриота Белых земель он походил еще меньше чем на брумосского лорда, но он оказался чуть ли не единственным человеком, которому можно было бы доверить эту самую операцию.

Операцию «Гольденберг».

Взять, например, хотя бы вот это морское путешествие. Долгие дни дикой скуки, от монотонной качки и полного отсутствия развлечений на борту даже сам Вольф уже был готов лезть на стену. Он боялся, что в таких условиях деятельная натура Пильца не выдержит даже пять… ммм… минут, да, о часах речи не шло. Они не успеют выйти из порта, как матросы будут вытаскивать Северина из пароходной трубы, сбивать его палками с мачты или искать, кто утопил якорь.

Нет.

Пильц заселился в каюту, улегся на койку – и можно сказать, что и не вставал с нее все это время. Разговор поддерживал, но сразу было видно, что и без разговоров он не страдал. Отец Вольфа раньше называл таких людей «колоколами» - может, конечно, и сейчас называет, но юноша с отцом уже давно не общался, если не считать короткое письмо, в котором он сухо информировал семью о том, что стал сотником Черной Сотник короля Шнееланда – то есть, людьми, похожими на колокол. Если дернуть за веревку, они охотно зазвонят, но если не дергать – не менее охотно не издадут ни звука. Так что в том, что такие люди встречаются, ничего удивительного не было. Удивительным было то, что к ним относится Пильц.

Впрочем, у фальшивого одноглазого было много чего удивительного. Кстати, черная повязка вернулась на его лицо – не стоило раньше времени обращать внимание других на то, что внешность спутника Вольфа чересчур напоминает внешность знаменитого брумосского исследователя.

Что, кроме этой повязки, было удивительным в Пильце? Ну, например, вот это…

Несколькими днями ранее, в Шнееланде…

Пильц, отмытый и переодетый в костюм обычного горожанина, задумчиво рассматривал себя в зеркале. И кто знает, о чем он при этом думал. Может, ему нравилось то, что он видел. А, может, он думал о том, что есть на завтрак орентисский император или где делают Луну. Кто его знает?

- В Трансморанию, значит, - наконец произнес Северин, как будто разговор об этом прервался не несколько часов назад, а буквально только что.

- В Трансморанию.

- Тогда при чем здесь Брумос?

- Узнать, при чем здесь ты, не хочешь?

- Это и так понятно, - отмахнулся Пильц, - Без такого красавца, как я, ни одно дело не обойдется.

- Скромный ты.

- А то. Так при чем здесь Брумос?

- Ты похож на брумосского лорда.

Пильц снова повернулся к зеркалу. И замолчал. Надолго.

- Непохож, - вынес он, наконец, вердикт.

- Похож, - ответил Вольф, продолжая мысленно вспоминать все заразные болезни вместе взятые, - Лорд Роберт Маунт, известный исследователь джунглей Трансморании, Южного Орентиса и Южного же Перегрина.

- Почему не Северного?

- В Северном нет джунглей.

- Зато там хорошая выпивка из этой… из кукурузы. А в этом вашем Брумосе нечего выпить, страшные бабы и поганая еда. Неудивительно, что этот лорд мотается по всему миру, как ужаленный.

Северин наконец отлип от зеркала и плюхнулся в кресло. Кресло жалобно скрипнуло, но, в отличие от столика, на который одноглазый пытался сесть чуть раньше, не развалилось.

- И я, значит, похож на этого ужаленного лорда? Сразу скажу – мы вовсе не потерянные в младенчестве братья. У меня, кроме сестры, и родственников-то нет. Так что, если этот лорд внезапно помер, то на роль наследника я не очень пригожусь.

- Лорд внезапно исчез в джунглях…

- Насколько я помню из газет, - перебил Вольфа Пильц, - он только и делает, что исчезает.

- Вот поэтому, пока он не появился обратно – ты должен его изобразить.

- А лорд не будет недоволен тем, что, пока его не было, расплодились его двойники?

Вольф этого точно не знал, но подозревал, что в этот раз неунывающий Маунт пропал-таки окончательно. Поэтому и претензий он высказывать не будет. Наверное.

- Не будет, - спокойно ответил он Пильцу, - если мы с тобой успеем вовремя добраться до Трансморании. А для этого нам нужно подготовиться. В конце концов – ты будешь выдавать себя за брумосского лорда.

- Если ты хочешь, чтобы я учился всяким этикетным штучкам, типа какой вилкой есть жареных лягушек – то зряшное это дело. Все равно не запомню.

- Плохая память?

- Неа, мне просто это неинтересно.

- Лорд Маунт всю свою жизнь мотается по джунглям. Ты думаешь, что он, застрелив какую-нибудь марабу и зажарив ее на костре, будет есть ее ножом и вилкой?

- Кто его знает. Он же брумосец, а у них там у всех гнездо на голове величиной с аистиное. Может, он и впрямь таскает с собой по джунглям набор посуды и чистые салфетки.

- Навряд ли. Мы с тобой не будем бродить по приемам и вообще слишком часто появляться на людях, поэтому ограничимся тем, что ты выучишь несколько брумосских фраз.

- Зачем? – безмятежно поинтересовался Пильц.

Вольф несколько растерялся:

- Что значит – зачем? Он – брумосский лорд. Брумосский лорд не может говорить исключительно на белоземельском!

Северин лениво посмотрел на вскочившего и заходившего по номеру туда-сюда Вольфа. Потом кашлянул:

- I'm sorry, young man, but why do you think that I don't know Brumish?

«Янг мэн» чуть не споткнулся. Произношение Пильца было чуть ли не лучше, чем у учителя, который в свое время преподавал молодому тогда еще не Вольфу брумосский.

- Откуда ты знаешь язык?!

- Я еще знаю лесский, ренчкский, круанский, фюнмаркский, древнеэстский и заргаадский.

- Не ври! Заргаад – это древнее государство, о котором ничего неизвестно!

- Так в этом-то и штука. Никто не знает, на каком языке там говорили, поэтому можно плести все, что захочешь, никто не проверит.

- Остальные языки ты по такому же принципу знаешь?

- Нет, эти взаправду.

- Зачем ты их вообще выучил?

- От скуки.

Вольф снова посмотрел на валяющегося на койке Пильца. Тот, как и все время путешествия, не выпускал из рук книгу, одну из тех, которые он прихватил в Шнееланде. Вернее – последнюю. Прочитав очередную от корки до корки, Северин просто выкидывал ее в иллюминатор. Да, плюс еще одна странность.

Юноша вспомнил о том, как, в одном из разговоров по время плавания, упомянул о том, когда первый раз увидел Пильца. Чуть не сказав, мол, это было в тот день, когда перебили фюнмаркское посольство. Не стоило этого говорить, вообще вспоминать о том, что он сотоварищи имели к тем событиям некое непосредственное отношение.

Поэтому упоминание первой встречи свелось к некоему невнятному зимнему вечеру… Пильц вспомнил этот случай! Мол, конечно, вы тогда еще какого-то товарища искали. Нашли? Молодцы. А я тогда по своим делам отправился? Из переулка? Ну, если ж я в переулке стоял, то, наверное, из переулка и ушел. Сложно, мол, уйти из переулка, если ты, к примеру, в лесу стоишь. Проход был перекрыт? Ну и что? Тупик, говоришь? Ну так там же стены были? Ну, вот.

Вольф, слегка ошарашенный таким заявлением, переспросил, правильно ли он понял. Нет, все верно – Пильц просто-напросто влез вверх по отвесной каменной стене. Чуть ли не быстрее, чем нормальный человек поднялся бы по лестнице.

Что ж ты за человек такой, Северин Пильц…

Этот вопрос очень занимал Вольфа, но он не мог не признать – в том безумном мероприятии, которое задумали командиры, именно Пильц был бы лучшим исполнителем.

Причал в порту Форт-Людерица, единственного города единственной трансморанской колонии Шнееланда – будем честными, вообще единственной его колонии – еще не был достроен до конца. Когда он будет закончен, пассажиры верхних палуб могли бы сходить с парохода сразу на верхние этажи, не смешиваясь с обитателями третьего класса. Но пока от этих верхних этажей было готовы только брусья каркаса. Так что Вольф и Пильц, никуда особо не торопящиеся, стояли на палубе, глядя на то, как внизу снуют туда-сюда немногочисленные белые жители Форт-Людерица, щедро разбавленные чернокожими мужчинами, женщинами, юношами, девушками и детьми неопределенного пола. Вольф, до сего дня видевший одного-единственного шварца, собственного командира, смотрел на это эбеновое изобилие, еле удерживаясь от того, чтобы не раскрыть рот.

Пильц перегнулся через ограждение борта и сплюнул вниз. На доски причала.

- Здесь точно нет белок?

Почему он боялся маленьких безобидных зверьков, Северин так и не сказал. Может он их и вовсе не боялся, а просто таким вот образом шутил. Это же Пильц…

- Нет здесь никаких белок.

- Тогда пойду, прогуляюсь, - заявил он и спрыгнул вниз. С высоты третьего этажа.

- Пильц, холера чумная!!!

Поздно. Проклятый Северин, холера его побери, Пильц, судя по всему решил наверстать все время, проведенное им на пароходе без всяких развлечений. Он выпрямился, приподнял котелок, похоже, извиняясь перед девушкой-шварцкой, перед самым носом которой грянулся о причал – а может и приглашая ее на свидание, теперь Вольф уже не взялся бы угадывать, что в голове у этого типа – засунул руки в карманы штанов и, не оглядываясь, зашагал вперед, тут же исчезнув в толпе. Как будто он находился не на другом континенте, а в своем родном городе.

- Пильц!

Глава 17

Трансморания

Никозия. Форт-Людериц

16 число месяца Короля 1855 года

Вольф

Вот это да. Вольф как-то сразу представил, что теперь ему с парохода и сходить-то смысла нет. Можно просто возвращаться назад и заявить, мол, мой маршал и мой сотник, операция «Гольденберг» - всё. Кончилась. Потому что я не уследил за этим сумасшедшим.

Наверное, нормальный человек так бы и сделал. Наверное. Но нормальные люди не носят в кармане собственные отрезанные пальцы. Нормальные люди в принципе не попадают в ситуации, когда им отрезают пальцы, а если и попадают – то обычно не имеют возможности забрать эти самые пальцы с собой, перебив всех тех, кто их отрезал. Нормальные люди не соглашаются на безумные авантюры.

Короче говоря, нормальные люди – это не Вольф.

Который мгновенно оценил возможность пробиться на выход с парохода через спешащую толпу, оценил ее как крайне низкую – к тому моменту, когда ты выбежишь на причал, холерно-чумной Пильц уже скроется в неизвестном направлении. Более того – скроются даже те, кто мог бы указать это самое направление.

Поэтому Вольф, недолго думая, прыгнул вниз. С высоты третьего этажа.

Нет, его мозги все же тикали не настолько неправильно, юноша не собирался проверять, сумеет ли он не сломать обе ноги – в отличие от Северина, который, похоже, над такими вещами не задумывался никогда – и он спрыгнул всего лишь на палубу ниже, ухватившись за перила. Ну как, на палубу… Вольф просто повис на ограждении палубы снаружи, как обезьяна, качнулся, глянул вниз – и спрыгнул еще ниже. А же оттуда – на причал.

- Ой! – какая-то девушка испуганно отшатнулась, когда перед ней приземлился упавший откуда-то с неба юноша. Вольф выпрямился…

И оцепенел. Девушка была шварцкой.

Но поразило его не это. В конце концов, он часто общался с сотником Симоном и черный цвет кожи.

Девушка была красавицей.

Вольф видел красивых девушек. Вольф видел очень красивых девушек. Но настолько красивых он не видел никогда.

Строго говоря, она не была именно черной, в отличие от старшего сотника. Скорее, ее кожа, гладкая, атласная, имела цвет шоколада, даже во рту появился вкус этой сладости. Широко распахнутые глаза, огромные, на пол-лица, того же сладчайшего цвета. Большие, пухлые, алые губы, настолько большие, что, казалось, ее лицо состояло только из глаз и губ. Черные волосы, заплетенные во множество тонких косичек, напоминали бы женщину-чудовище из древнеэстских мифов… ну, ту, у которой вместо волос были змеи… напоминали бы, если бы каждая косичка не заканчивалась пушистой кисточкой, отчего выглядело это не опасно, а крайне мило.

Вольф осознал, что пялится на девушку, как… как… как какая-то провинциальная деревенщина. А он не любил выглядеть провинциалом. Может, потому что им и был.

- Как тебя зовут? – заворожено спросил он.

И тут же встряхнулся. Вольф, ты чего? О чем ты вообще спрашиваешь? Ты должен найти… уйти от нее… найти…

- Прошу прощения, - он коротко наклонил голову, - Я ищу человека. Он только что спрыгнул с корабля…

- Так же, как и вы? – робко спросил девушка. И взмахнула ресницами. Так, что Вольф опять на секунду забыл, что ему нужно.

- Да, также как я. Не видела ли ты, куда он побежал?

- Видела. Только он не побежал, а пошел. Вон туда, - она указала направление длинным тонким пальцем. И.когда Вольф уже почти сорвался с места, чтобы встать на след, добавила, - в гостиницу «Чеграва».

Вольф резко затормозил. Девушка хихикнула, тут же засмущавшись и снова опустив глаза.

- Откуда ты знаешь?!

- Он спросил у меня, где находится эта гостиница.

Вот… Пильц! Именно в эту гостиницу они и должны были поселиться, но можно ж было сказать!

Вольф уже почти было набрал скорость, чтобы все-таки добраться до одноглазого источника проблем и хаоса, как девушка опять его окликнула.

- Господин…

Вольф затормозил. Девушка хихикнула.

- Что?

- Меня зовут Намиси.

Юноша почувствовал легкий укол совести и опустил взгляд. Зря. Тут же выяснилось, что легкое белое платье, которое носила девушка – и которое и так при каждом порыве ветра облепляло ее гибкое тело так, что оно начинало напоминать древнеэстские статуи, из тех, что не показывают молоденьким девушкам – так вот, платье заканчивалось почти сразу под коленями, открывая взгляду стройные шоколадные ножки. Босые ножки.

Вольф понял, что еще немного и он не уйдет от этой девушки никуда и никогда.

- Спасибо за помощь, Намиси, - он коротко поклонился, и побежал дальше, изгоняя из памяти образ необычной девушки.

Гостиница, названная в честь местной чайки, находилась относительно недалеко от порта, но, добежав до нее, Вольф понял, что одежду выбрал очень и очень неправильно. В Белых землях месяц Короля – это уже исход лета, особого тепла нет, скоро наступит осенний месяц Королевы, с ее ветрами и дождями. Поэтому шерстяной костюм с жилеткой и рубашкой был наиболее подходящим.

Однако в Никозии лето стояло в самом разгаре, солнце грело, как не каждый летний день в Айнштайне – и это еще до настоящей жары месяца Кардинала дело не дошло – так что юноша успел подумать, что не успел переодеться в традиционный для прибывших в Трансморанию костюм, из легких льняных тканей светлых оттенков.

Вот как, например, у того мужчины, что лениво курит у торчащего пучка зеленых колючих кактусов. Как раз за ним – переулок, упирающийся в гостиницу «Чеграва».

Вольф попытался пробежать мимо него, как мужчина, отбросив в сторону окурок сигары, преградил ему путь:

- Не стоит вам туда ходить, господин.

Говорил непрошенный советник по-белоземельски вроде бы чисто, но какой-то неопределенный акцент все же чувствовался.

- Это уж позвольте мне решать, - остановился Вольф. Не потому, что прямо таки решил последовать совету, а потому что не хотел оставлять за спиной кого-то непонятного, с непонятными целями…

И с вполне понятным револьвером в руке.

- Это еще почему?

- Потому что, господин, на гостиницу напали шварцы. А я вовсе не хочу, чтобы вы пострадали. Вдруг вы решите вмешаться и пострадаете.

- А это, - Вольф кивнул на револьвер, - чтобы я совершенно точно не пострадал?

- Пуля в ноге все же предпочтительнее головы, разбитой местной дубинкой-оркумой. Я беспокоюсь о вас.

Глумливая ухмылка совершенно не вязалась с якобы дружелюбными словами, поэтому Вольф уже начал было примеряться, как бы поудобнее выбить револьвер у «доброжелателя», скрутить его, да и расспросить, что там в гостинице происходит. А там явно что-то происходило, не зря же это тип никого туда не пропускает…

Не успел.

От гостиницы донеслись крики, услышав которые, «доброжелатель» ухмыльнулся было еще шире, но тут же перестал улыбаться вовсе.

- Что за…?

Из переулка побежали шварцы. Молодые парни, с выбритыми наголо головами, в белых просторных одеждах. Без всяких дубинок в руках.

- Ратель! Ратель! – кричали они, все больше и больше прибавляя ход и рассыпаясь в стороны, как тараканы.

- Рад был познакомиться, - «доброжелатель» дотронулся стволом револьвера до полей шляпы и исчез так быстро, как будто обладал талантом становиться невидимкой.

Вольф недоуменно пожал плечами – и тут же бросился бежать к гостинице.

Если этот тип с револьвером останавливал всех, и если Пильц двинулся к гостинице – то, значит, он успел пройти раньше, чем был выставлен этот «пост». А, значит, Пильц имеет непосредственное отношение к тому, что происходит в гостинице.

Вот просто не может быть такого, что он пропустил все развлечение.

Чутье не подвело Вольфа. У гостиницы, на утрамбованной земельной площадке, лежали в рядок несколько шварцев, чья белая одежда была основательно заляпана кровью, а также высился хмурый и недовольный Северин, держащий под мышкой охапку каких-то кривых дубинок.

- Вольф, представляешь, они убежали, - пожаловался он.

- Кто?

- Да я откуда знаю? Какие-то типы. Не успел я подойти к гостинице, как они как налетят.

- На тебя?

- Не. На гостиницу, наверное. Палками машут, орут что-то на заргаадском…

- На каком?

- Ну, я же не понял, что они кричат – значит заргаадский. А мне совершенно не хочется, чтобы они тут что-то попортили, мы ж тут жить собрались. Я им и говорю, мол, не надо, уходите, пожалуйста…Это если вкратце. И тут они чего-то насчет гостиницы передумали – и на меня…

Вольфу захотелось выхватить одну из дубинок у Пильца и шарахнуть его по голове. Чтобы в той сплошной кости, которая находится у него на месте мозгов, зародилась хоть какая-то мысль. Например, что, наверное, не стоит влезать в драку с десятком людей с дубинами, особенно если у тебя из оружия – только наглость.

Юноша посмотрел на безмятежного Пильца, на валяющиеся тела, на отобранные у нападавших дубинки – и промолчал. Концепция страха Северину, похоже, все равно незнакома…

Из дверей гостиницы выбежал, практически выкатился невысокий человечек:

- Абрахам Штольц, господа! Рад, очень рад вас видеть! Вы ведь только что с «принцессы Августы»?

- С парохода мы, - буркнул Северин, - Принцессе уже сто лет, она не в моем вкусе.

Штольц, похоже, хозяин гостиницы, не обращая внимания, затряс руку Пильца:

- Значит, скоро и другие пассажиры подойдут, а тут… Если бы не вы…! Разбили бы окна, распугали постояльцев, и что делать старому Абрахаму? Идти по миру с протянутой рукой? Если бы не вы! Я видел, из окна! Это было зрелище, достойное поэмы! Битва! Сражение! Великолепно! И не просите, я не возьму с вас денег! Как ваше имя, господин?

- Зигмунд айн Шметтерлинг, - проворчал Пильц. Фамилия ему не нравилась, да и Вольф считал, что зверообразному Северину она не подходит категорически.

- И, разумеется, пиво за мой счет!

Вот тут хмурое лицо Пильца разгладилось и заулыбалось:

- А вот это другое дело! Друг мой Зигфрид… это мой товарищ Зигфрид Шрайер, кстати…

- Рад! Очень рад! Друзья господина айн Шметтерлинга – мои друзья! Ему тоже выпивка бесплатно!

- Зигфрид, нас угощают!

Пильц повернулся к Вольфу – и на его лице появилось выражение, которое юноша не ожидал увидеть никогда.

Северин Пильц испугался.

- Белки… - прошептал он и попятился, - Проклятые белки…

Вольф обернулся. За его спиной не было никаких белок. Вообще не было никого, кроме двух человек, выходящих из переулка.

Один – высокий, худой, с цилиндром на круглой голове, второй – крайне широкоплечий, с рыжими волосами.

Глава 18

В этой паре не было абсолютно ничего страшного или даже просто настораживающего. Кроме одного – ее испугался Северин Пильц, который, казалось, не боится в этом мире вообще ничего. И что означает слово «страх» знает только теоретически. Если, конечно, знает слово «теоретически».

- Вольф… - прошептал Пильц, - Помоги мне…

Он боялся. Но при этом не двигался с места. То ли все же готов был дать отпор своему страху, то ли оцепенел.

Парочка неторопливо приближалась. Как та змея, которая взглядом зачаровывает лягушку, чтобы потом без спешки проглотить ее целиком. Правда, Вольф не слышал о том, чтобы такие змеи ходили парами.

- Добрый день, - высокий снял цилиндр с круглой и лысой головы и слегка поклонился, - Доктор Виктор Рамм, к вашим услугам. А это мой помощник, Адольф.

- Зигфрид Шрайер, - буркнул Вольф, которому категорически не понравился взгляд этого «доктора». Он смотрел мимо Вольфа, прямо на Пильца, холодно прищурившись, как та самая змея на лягушку, - Чем обязан?

- О, поверьте, я не отниму у вас много времени. Всего лишь заберу свое имущество и тут же покину вас, не сомневайтесь.

- Какое имущество? – в памяти Вольфа всплыло то, что Пильца иногда ловили и на воровстве. Не столько ради корысти, сколько из шалости.

- Результат моего эксперимента. Не совсем удачного, но, к сожалению, другие оказались еще хуже и я был вынужден их утилизировать.

Вольф оглянулся на замершего Пильца.

- Ваш… эксперимент… Он у Се… у моего друга?

- Не совсем. Ваш друг – и есть мой эксперимент.

Юноша отреагировал так, как привык реагировать на опасность. Ствол револьвера указывал в живот доктора. Тот спокойно покосился на оружие:

- Что вы собираетесь сделать? Застрелить безоружного человека на глазах свидетелей?

Вольф чуть скрипнул зубами, но револьвер не убрал. Насколько же проще на войне – там ты точно знаешь, кто твой враг и что если ты застрелишь его, то получишь награду. Здесь же перед тобой стоит явный враг – а застрелить его нельзя, холерный доктор прав.

- Вы не сможете забрать моего друга силой. Я буду стрелять, - Вольф перевел ствол на широкоплечего Адольфа, потому что понятие «силой» к нему относилось больше, чем к худому доктору.

- Силой? – Рамм все также хладнокровно пожал плечами, - Зачем? Он пойдет с нами, не так ли, Второй?

- Вольф… - еле слышно прошептал Пильц, - Не дай ему сказать… Не дай…

- Доктор, - внезапно вмешался рыжий Адольф, - Вы уверены, что это тот, кто нам нужен? У него оба глаза на месте…

- Стоять! – Вольф поднял револьвер, когда, под слова здоровяка, лысый доктор медленно и осторожно полез в карман, - Стоять! Не приближаться или я стреляю!

- Какой импульсивный юноша. Ведь он даже не задумывается о последствиях своих поступков. Господин Шрайер, я ведь уже сказал, что ваш друг уйдет со мной добровольно.

Доктор медленно, видимо, чтобы не спровоцировать Вольфа, извлек из кармана монокль и вставил в глазницу. Перевел взгляд на Пильца:

- Надо же. И вправду – глаз цел. А я был уверен, что ты его потерял в ту ночь. Что ж, Второй… Duodecim…

Вольф резко развернулся и схватил Пильца за шею. Сжал пальцы.

- …aereos sciuri, - меланхолично закончил Рамм свою непонятную фразу – древнеэстский, кажется? – глядя на то, как потерявший сознание Северин падает на пыльную площадку перед гостиницей, - Умно, юноша. Перекрыть поступление крови в мозг через arteria carotis communis, чтобы ваш друг не услышал триггер. Опасно, конечно, и грозит возможной смертью, но вы рискнули. Правда, вы не учли то, что он скоро придет в себя и ситуация возвратится к первоначальной.

- Учел, - сказал Вольф и обернулся. Посмотрел на маявшегся в стороне хозяина гостиницы, - Господин Штольц!

- Что вам угодно? – робко спросил тот, так как понимал, что происходит что-то… нехорошее. Но не понимал – что.

- Мой друг не выдержал вашей трансморанской жары, с непривычки. Прикажите отнести его в номер.

- Один момент! – Штольц бросил непонятный взгляд в сторону доктора, но, тем не менее, подозвал помощников, которые потащили бесчувственное тело в гостиницу.

- Я знаю, где вы живете, - Рамм, казалось, нисколько не расстроился неудачей, - Так что, рано или поздно, я верну СВОЕ.

- Рабство в Белых землях отменили еще в позапрошлом веке.

- Видимо, эти новости до меня еще не дошли. Вы не сможете стеречь своего друга вечно, юноша.

- Это угроза? – Вольф чуть качнул стволом револьвера, который так и держал нацеленным на жутковатую парочку… а, вот почему хозяин гостиницы так нервно реагировал.

- Нет, что вы. Угроза – это запугивание, а я вас не пугаю. Я говорю, что будет. Пойдем, Адольф.

Доктор и его рыжий помощник развернулись и все так же неторопливо покинули предгостиничную площадь, на которую из переулка уже начинали выходить люди, прибывшие с пароходом. Некоторые из них косились на странную парочку, но без всякого интереса. На Вольфа, так и не убравшего револьвер, смотрели с гораздо большим любопытством. Причем, что интересно – без всякого испуга. Видимо, они примерно так и представляли себе Трансморанию: жара, кактусы, шварцы, люди с оружием… Вольф просто соответствовал их ожиданиям.

- Вы знаете этих людей, господин Шрайер? – подошел сзади хозяин гостиницы.

- Вы про доктора и его помощника?

- Значит, знаете. Доктор Рамм прибыл не так давно, но уже зарекомендовал себя как прекрасный врач. Даже, кажется, успел попользовать жену губернатора, которой вдруг стало плохо от жары… Странно, - Штольц покосился в сторону гостиницы, - А ведь до этого она никогда не жаловалась на жару… В общем, если доктор сумеет убедить губернатора, что вы с вашим другом – опасные личности, мне придется выдать вас полиции. Сами понимаете – губернатор здесь высшая власть…

- Король выше него.

- До короля далеко…

В кармане Вольфа лежала бумага, подписанная самим королем, так что часть опасений можно было откинуть. Часть – потому что существовал не такой уж и маленький шанс на то, что бумага будет просто-напросто названа подделкой.

Когда он общался со старым фельдмаршалом драй Флиммерном, тот как-то рассказал одну забавную историю. Когда-то, еще в прошлом веке, тогдашний король Шнееланда выдал своим доверенным людям – тогдашним аналогам Черной сотник - особые бумаги, подписанные этим самым королем, в которых говорилось о том, что предъявитель сего действует от имени и по повелению короля и его нельзя задерживать и вообще чинить ему какие бы то ни было препятствия. В результате, пока о существовании таких бумаг не стало известно всем и каждому, этих доверенных людей задерживала стража каждый раз, когда они предъявляли свои бумаги. Просто потому, что обычный стражник никогда в глаза не видел королевской подписи, поэтому считал людей с такой бумагой – обычными мошенниками. Ишь, чего удумали, королевскую подпись подделывать!

Так что, чумной Рамм подкинул проблему… пусть и небольшую.

- Не переживайте. Мы задержимся у вас не более чем на сутки. Особенно если вы поможете мне найти проводников по пустыне.

- Вне всяких сомнений! – хозяин гостиницы достал платок и вытер вспотевший лоб, - Этого добра у нас хватает…

Видимо, хозяин был готов найти проводников даже через преисподнюю, только бы эти двое убрались подальше.

- Вы разочарованы, доктор?

- Разумеется, я разочарован, Адольф. Второй был почти у нас в руках и если бы не вмешательство этого глупого юнца… Который оказался достаточно умным, чтобы не подпустить нас с тобой на расстояние воздействия пульверизатора и достаточно ловким, чтобы, не дать возможности воспользоваться твоими усыпляющими дротиками. Найми людей, пусть следят за гостиницей.

- Да, хозяин.

- И я хочу успокоить свои расшатанные нервы каким-нибудь легким научным экспериментом. Найди мне шварца. Девушку. Молодую, но уже детородного возраста.

- Да, хозяин.

Глава 19

Льды Северного Океана

200 миль до Северного полюса

4 число месяца Королевы 1855 года

Ксавье

Стальные шипы льдозацепов замерли, впившись в многолетний лед, никогда не таявший в этих широтах. Длинная черная цепочка «Полюса» остановилась перед последним рывком вперед, на север.

Да, к поезду были прицеплены вагоны с углем самого лучшего качества, но по всем расчетам – их не хватило бы на дорогу до полюса и обратно, даже если бы предположить, что эта дорога будет прямой и не возникнет необходимость маневрировать, объезжая наросты и провалы. Поэтому на пути «Полюса» загодя были выстроены бункеры с углем, каковой подвозили туда более традиционным путем – на оленьих повозках. Разумеется, пунктир этих бункеров не протягивался до самого полюса, в лучшем случае поезд смог бы пополнять запасы топлива из складов только до середины пути. Но и это было уже немало – теперь топлива точно хватит на то, чтобы дойти и вернуться.

Кочегар с лопатой, стоявший в бункере, взмахнул рукой, показывая, что уголь закончился. Матросы перестали крутить рукоятки механического погрузчика, последние куски угля поднялись по металлической ленте и упали в тендер второго паровоза «Полюса» - первый был уже полностью погружен – длинная «рука» погрузчика поднялась и легла в походное положение вдоль корпуса паровоза, запыхтевшего и начавшего разводить пары.

Средняя походная скорость «Полюса» всего лишь в два раза превышала скорость бодро идущего человека и составляла 2 мили в час. Ренчских мили, конечно – капитан Северус исподволь приучил всех пользоваться ренчскими мерами длины. Да что там меры – с его легкой руки даже кочегаров все называли матросами! Но вернемся к «Полюсу». С такой скоростью он прошел бы расстояние от Ромсы до полюса, как подсказывает нам наука арифметика, за 200 часов, в идеальных условиях, конечно. То есть за семь суток. Тем более что солнце на севере в это время года не опускалось ниже горизонта, шел так называемый «северный день», так что разведчикам, шедшим впереди поезда на лыжах, не было нужды искать путь в темноте, и экспедиция могла двигаться круглосуточно. Однако остановки делать все равно приходилось – для погрузки угля, а в дальнейшем – чтобы отцеплять опустевшие вагоны. Так что путь «Полюса» до полюса увеличивался до 10 суток. Разумеется, если не будет каких-то трудностей и сложностей, поломок и задержек. Но даже и это нельзя сравнить с предыдущими экспедициями, которые шли вперед, мерзли и голодали, даже примерно не представляя, сколько им понадобится времени, чтобы дойти до цели.

Капитан Северус гордо высился на «капитанском мостике», как в шутку называли смотровую площадку в передней части головного паровоза. Он не смотрел на погрузку, на суету возле вагонов, его взгляд был устремлен вперед, к цели всей его жизни.

К полюсу.

Ксавье поежился и поправил шерстяную маску, скрывающую лицо. Меховые костюмы команды пошиты из меха северной куницы-росомахи, который хорошо согревал в северные морозы и не индевел. Мех-то не индевел, но ресницы и брови Ксавье – не росомашьи! Стоило постоять несколько минут на морозе – и от дыхания они покрывались серебристой опушкой из инея.

Нет, все же отправиться в путь именно на «Полюсе» было самой лучшей идеей. Понятно, что этому были свои причины, но Ксавье не представлял, как бы он смог идти вперед только на лыжах, постоянно на морозе, ночуя в промерзших палатках, согретых только огнем керосиновых ламп. Бррр!

Он захлопнул за собой дверь вагона и с облегчением стянул маску. Тепло… Стены обиты светлой пробкой, тихо гудят лампы освещения, с камбуза пахнет тушеным мясом… Вот так путешествовать он согласен.

Ксавье прошел по узкому коридору и отодвинул в сторону дверь в свою каюту… холера, опять влияние капитана…

Из гамака испуганно заморгали огромные голубые глаза.

Как же Ксавье ругался, обнаружив в стройных рядах экипажа «Полюса» «черного ездока», как в белых землях называют тех, кто норовит прокатиться на конке, паровике или поезде без билета… Какими только карами он не осыпал понурую голову малыша Криса, затащив его в ближайшее помещение, закрытое от чужих глаз и ушей. От обещания выпороть так, что он неделю не сможет сидеть, до клятвы посадить на ближайший поезд и отправить обратно в Шнееланд. Последнее оказалось самой страшной угрозой, судя по тому, что Крис, до этого стойко державшийся, разве что глядящий на носки своих ботинок и шмыгающий носом, на обещании отправить назад, все-таки не выдержал и разрыдался. Он бросился на опешившего Ксавье, упал на колени, вцепился в ногу и закричал, что согласен на все, и даже на пору, только не на отправку назад. Потому что там Макграт и вообще.

Насчет «Макграта» Ксавье не понял – насчет «вообще», впрочем, тоже – и затребовал объяснений. В смысле – отцепиться, встать, и доложить! Четко и подробно! Все ж таки муштра морских пехотинцев сказалась: мальчишка мгновенно замолчал, вскочил на ноги и отрапортовал, что капитан Макграт категорически запретил ему, Крису, отправляться в путешествие с Ксавье. Да, он, Крис, спросил у него разрешения. Но не получил. А он, Крис, думал, что получит, поэтому он все равно уехал. А Макграт сказал, что если он, Крис, ослушается его, Макграта, то может сразу и не возвращаться. Потому что в их команде такие своенравные, капризные и непослушные… эти самые… юнцы, то бишь – не нужны. Категорически. Так что теперь отправлять его, Криса, некуда, потому что команды у него больше нет.

Капитан Макграт, при всем своем своеобразии, не показался Ксавье человеком, неспособным простить мальчишескую глупость, но и рисковать, отправляя Криса в никуда он не хотел.

Так в экипаже «Полюса» завелся тринадцатый член, совершенно ему не нужный юнга.

А в каюте Ксавье он обитал потому, что других свободных мест на поезде не было. Они так умудрились обсчитаться и кок жил прямо при камбузе, не особо, впрочем, переживая по этому поводу.

Гамак же Крису, как морскому пехотинцу, был привычен.

- Юнга, встать!

Крис встал. После того, как сначала выпал из гамака – попытка вскочить прямо из него оказалась неуспешной.

Вагон качнулся, правая гусеница наехала на выступавший торос или еще какую-то неровность ледяного поля, и в результате мальчишке пришлось вставать еще раз. Ксавье закатил глаза, хоть и сам удержался только ухватившись за косяк двери.

- Юнга, ты выполнил порученное тебе задание? Или так и продолжал валяться и смотреть в иллюминатор?

- Там ничего интересного, один лед и… и лед.

- А ты что ожидал от нашего путешествия? Опасностей и приключений?

Крис промолчал, но и так было понятно, ЧЕГО он ожидал. Мальчишка же. Подавай ему диких хищников, нападение грабителей и пиратов, шторма и ураганы… Ксавье мысленно усмехнулся: он был старше Криса всего на несколько лет, а иногда в общении с ним ощущал себя пожилым многоопытным мужчиной. Как он ухитрился сохранить такую незамутненность и наивность, в морской пехоте-то?

- Значит, все-таки пялился?

- Нет!

- Тогда откуда ты знаешь, что там ничего интересного? – коварно спросил Ксавье.

Крис опять надулся и опустил глаза. Понятно…

- Задание выполнил?

- Я…

- Ты. Не я же.

Ксавье подошел к узкому столику. Удивительно, но мальчик, похоже, и в самом деле не смотрел в круглое окошко на бесконечные льды, а решал задачи по тригонометрии, которые оставил ему Ксавье.

«Для крепления мачты нужно установить 4 троса. Один конец каждого троса должен крепиться на высоте 12 м, другой на земле на расстоянии 5 м от мачты. Хватит ли 50 м троса для крепления мачты?»

И ответ. Кхм… «Не хватит». И всё?

- Крис, а где решение?

- Ну, вот же ответ…

- Крис.

- Хорошо, я напишу, - буркнул мальчишка и, взявшись за карандаш, склонился над тетрадью.

За дверью послышался звон колокола. Кок созывал всех на обед.

В кают-компании – все члены экспедиции считались офицерами – уже разместились почти все, кроме двух кочегаров дежурной смены и двух разведчиков, шедших перед поездом. Два кочегара отдыхающей смены, один из двух свободных разведчиков, старший механик, штурман – вместо него сейчас прокладывал маршрут сам капитан – Ксавье и откровенно радовавшийся, что можно оторваться от ненавистной тригонометрии, малыш Крис.

Кок, невидимый за стеной, отделяющей камбуз от кают-компании – только мелькали руки, подающие в окошко жестяные миски с едой – весело покрикивал.

Ксавье подхватил свою миску, с желто-зеленым гороховым пюре и крупно порезанными кусками жареной грудинки, и двинулся к столу.

Поезд снова качнуло, что-то лязгнуло на камбузе, жестяная кружка с грогом соскользнула со стола, но разведчик ловко поймал ее почти у самого пола, не расплескав ни капли. Остальные члены экипажа восторженно зааплодировали.

Кок выглянул в окошко раздачи и несерьезно погрозил куда-то блестящим отполированным секачом, видимо, обещая пустить разведчиков, которые не могут проложить нормальный путь, на следующий обед. Или, хуже того – лишить их обеда.

Понятное дело, что почти все продукты, взятые в экспедицию, были консервированными, маринованными или, как минимум, высушенными, но кок даже из них ухитрялся приготовить блюда, которые было бы не стыдно подать и в лучшем ресторане Бранда. Если б, конечно, в ресторанах подавали настолько простую еду.

- А чье это мясо? – с интересом спросил Крис, рассматривая грудинку.

- Белого медведя, - хмыкнул Ксавье.

- Правда?!

- Конечно. Смотри, какое белое, - Ксавье поднял вилку, на которую наколол кусочек сала из грудинки.

Малыш Крис понял, что над ним подшучивают, надулся и замолчал, обидевшись навсегда. То есть минуты на две.

Вагон качнуло еще раз. Да что там с маршрутом-то? Неужели совершенно нет возможности вести путь по более ровной поверхности? Залпом допив грог, Ксавье поднялся из-за стола.

- А можно с тобой? – малыш Крис изобразил огромные щенячьи глазки.

- Можно…

- Ура!

- …как только закончишь с тригонометрией.

- Ууу…

Пройдя переходами сквозь весь поезд, Ксавье выбрался на внешнюю площадку и, цепляясь за ограждение, прошел вдоль паровозов. Поднялся по лесенке вверх, в штурманскую кабинку, небольшое остекленное помещение, похожее на башенку.

- Как идут дела? – спросил он у капитана.

- Дела идут, и мы идем! – скаламбурил капитан, отмечавший на карте еще один пройденный отрезок. Взмахнул циркулем, показывая в сторону, в которую двигался поезд.

Ксавье повернулся к решетчатому панорамному окну. Присмотрелся к ярко-красному флажку, которыми разведчики обозначали маршрут. Когда поезд доходил до такого флажка, штурман высматривал, где находится следующий и, в зависимости от того, нужно повернуть поезду и в какую сторону, если нужно, дергал правый или левый рычаг, притормаживая соответствующую ленту.

Юноша мысленно отметил, что флажок уже скоро будет достигнут, отвернулся… И резко повернулся обратно к окну, чуть ли не уткнувшись в него лбом.

Рядом с окном в зажимах висела подзорная труба, но даже и без нее было прекрасно видно.

Сразу за флажком, отмечавшим безопасный маршрут, темнел провал глубокой трещины.

И поезд шел прямо на нее.

Глава 20

- Господин Драккен!

Разведчик, крепкий, подтянутый мужчина, как и все члены полярной экспедиции, стоял навытяжку перед Ксавье, с совершенно отчаянным выражением на лице.

- Господин Драккен, я клянусь…! Я… Я не знаю, как я ее не заметил!

Да, поезд удалось остановить прямо перед трещиной, все же «Полюс» шел не по рельсам, поэтому тормозной путь у него был до крайности коротким. Но еще несколько минут – и первый паровоз поезда провалился бы в трещину. К катастрофическим последствиям это не привело бы, насколько можно было судить, поезд уже перешел с океанского пакового льда на ледяной щит Стеклянных островов, тянущийся до самого полюса. Поезд не утонул бы, но достать его не получилось бы, и экспедиция, на которую уже потрачены совершенно безумные деньги, на этом бы и закончилась. Ни денег, ни времени на вторую уже не было, и планы Шнееланда… нет, не рухнули бы, но опасно затрещали.

- Нужно быть слепым, чтобы ее не заметить.

Разведчик побледнел, по его лицу стекали капли пота. Не только от нервов, но и от того, что Ксавье допрашивал его прямо в меховых одеждах. В руке он сжимал кожаную маску с черными окулярами снежных очков.

«Снежная слепота» - распространенное среди искателей полюса явление, ожог глаз солнечными лучами, отражающимися от снежного покрова. К счастью, в этой экспедиции был человек, который знал обо всех подводных камнях путешествий по северу и подсказал приобрести очки с темными стеклами.

Капитан Северус задумчиво посмотрел на разведчика – Ксавье о злости даже забыл, как его зовут – после чего перевел взгляд на Ксавье:

- Господин Драккен, я думаю, мы можем закончить разбирательство.

- Что?! – юноша резко повернулся к капитану… И остановился. Быстрым движением глаз Северус показал, что хочет что-то сказать, но – не при посторонних.

- Можешь идти… Бернд. Жди в каюте, я сообщу тебе о принято решении.

После того, как за разведчиком закрылась дверь, Ксавье повернулся к капитану:

- Что?

Северус встал и прошел туда-сюда по своей каюте. Молча.

- Капитан…?

Тот задумчиво помолчал. Потом повернулся к Ксавье:

- Значит, Оливер, трещину было невозможно не заметить?

- Да она же величиной с речную долину! Конечно, нет!

- Очень странно. Потому что я ее тоже не заметил.

Брови Ксавье взлетели вверх:

- Простите?

- Я ведь в тот момент находился в штурманской кабинке. Как раз для того, чтобы дать команду поворачивать поезд. И я следил за тем, куда мы идем. Я видел красный флаг, отмечающий наш маршрут, тот самый, который установил бедолага Бернд. А вот трещины я не видел.

- Вы хотите сказать… - Ксавье задумался, - Что это не злой умысел, а какой-то оптический эффект, делающий трещину невидимой при определенных условиях? Возникающий только в приполярных широтах?

- Нет, - капитан перестал шагать туда-сюда, тем более что в узкой каюте было особо не разбежаться, и сел на кровать, - Во-первых, я бывал в этих широтах и никогда не наблюдал никаких невидимых трещин. А во-вторых…

Северус потер подбородок, как будто размышляя, стоит ли говорить.

- Я не видел трещину… ровно до того момента, пока вы не вскрикнули. После этого… после этого как будто какая-то магическая пелена упала с глаз и там, где еще мгновение назад я видел ровное снежное поле – оказалась та трещина.

- Вы что, - нервно усмехнулся Ксавье, - хотите сказать, что вас с разведчиком околдовали?

Капитан смотрел на юношу. Пристально и серьезно.

- Капитан…?

- Как говорил Рауль Римус, - задумчиво произнес Северус, - когда отброшены все неверные версии, та, что осталась, сколь бы она не была невероятна, и есть истина.

- Капитан, это безумие! Мне проще поверить, что Бернд подкуплен нашими врагами!

- Тогда вашими врагами подкуплен и я. Потому что, если бы не вы, то я не остановил бы «Полюс».

Юноша с сомнением посмотрел на капитана. Представить, что Северус в спайке с трижды и четырежды проверенным Берндом решил саботировать экспедицию собственной мечты… нет, не получалось представить. Капитан был безумцем, одержимым одной идее, и именно поэтому его нельзя было подкупить.

- Наука доказала, что колдовства не существует, - осторожно заметил он. Конечно, раньше Северус не был замечен в какой-то тяге к колдовству, магии и прочему зельеварению, но, с другой стороны… Он, Ксавье, сам только что отметил капитанское безумие.

- Колдовства – нет. Но слышали ли вы о такой вещи, как магнетизм?

- Магнетизм? То есть – способность якобы заставить человека делать то, что хочет магнетизер?

- Совершенно верно.

- Мне всегда казалось, что это – шарлатанство, а не наука. Вроде астрологии, алхимии или той новомодной теории о том, что человек произошел от мартышек. Когда я был ребенком, к нам в Драккен приезжал магнетизер, обещавший ввести в транс любого человека. Мой отец, - щека Ксавье чуть дернулась, - тогда еще… в нормальном состоянии… тогда еще он соглашался с тем, что ему нужно меньше увлекаться… вином… предложил попробовать внушить ему отвращение к выпивке. Как магнетист не пытался – у него ничего не вышло…

- И чем закончилась эта история? – серьезно спросил Северус.

- Попытка обмана правителя в Драккене карается смертью.

- Возможно, - задумчиво произнес капитан, - что ваш магнетист пострадал напрасно. Есть люди, от рождения нечувствительные к магнетическому воздействию. Возможно, ваш отец относился именно к ним. Либо магнетист был просто недостаточно силен. Им нужны годы тренировок, чтобы увеличивать силу внушения.

- А вы откуда это знаете?

- В… э… санатории доктора Бисетра… ко мне приглашали магнетизера. Довольно сильного, надо полагать: он провел у меня перед глазами своими часами, в отполированном серебряном корпусе – и через мгновенье я узнал, что прошло уже полчаса, в течение которых я рассказал ему о своих планах добраться до полюса.

- Я думаю, - улыбнулся уголком рта Ксавье, - что вы о них и без магнетизма рассказали бы.

- Верно, но забыть о разговоре я бы не смог!

- Нет, я имел в виду, что, согласно всеобщему мнению, магнетизер не может заставить человека сделать то, что он не хочет делать. Или того, что противоречит его душевным устремлениям.

- О, господин Бине мне много рассказывал о магнетизме во время своих сеансов. Главное – убедить человека, что он не делает ничего такого, чего не сделал бы в своем обычном состоянии. Например, он описывал случай, когда магнетизер заставил монашку раздеться перед ним догола. В своем обычном состоянии она никогда не разделась бы перед посторонним мужчиной. И в магнетическом трансе она отказывалась это делать. Тогда магнетизер сначала убедил ее, что она находится в своей келье, рядом никого нет, и она готовиться ко сну, при этом нательное белье необходимо отдать в стирку. Voila – монашка оказалась голенькой. Так и в нашем случае – магнетизер не смог бы убедить меня направить поезд к падению в ледяную трещину, но мог заставить поверить, что никакой трещины на пути нет.

Ксавье покачал головой:

- В вашей теории один очень существенный изъян. Мы – в Стеклянных островах, здесь на сотню миль вокруг нет ни одного человека. Ни один магнетизер не смог бы добраться сюда, это невозможно. И уж тем более ни один магнетизер не смог бы проникнуть внутрь «Полюса», чтобы внушить что-то вам…

Он замолчал, потому что ему в голову пришел ответ на это возражение.

- Верно, - кивнул Северус, правильно поняв заминку Ксавье, - магнетизера сюда привезли мы сами. Он – один из экипажа.

Ксавье встал и заходил по каюте. Попытался заходить, конечно – два шага туда-обратно никак не успокоили его.

- Это невозможно! – повторил он, - Безумие!

Самым безумным ему казалось то, что он не мог найти других, логических, возражений. Теория с враждебным магнетизером объясняла происшествие с трещиной, целиком и полностью, даже то, что магнетизер, затесавшийся в команду «Полюса», как и все остальные, в случае крушения поезда, оказался бы посреди безлюдной ледяной равнины. На своем пути они оставляли контейнеры с запасами угля и продуктов, как раз на подобный случай, так что человек на лыжах мог дойти до обитаемых земель, не особо и рискуя.

Но все равно – это безумие!

- В команде нет никаких магнетизеров! Их всех проверили!

Северус, молча и даже как-то печально, посмотрел на Ксавье:

- Не всех.

Ксавье тихо задвинул дверь в свою каюту. Малыш Крис ойкнул и отвернулся от иллюминатора.

- Ты же говорил, - юноша присел на кровать, чувствуя себя донельзя усталым, - что там нет ничего интересного.

- Теперь есть, - посмотрели на него ясные голубые глаза, - Там – медведь. Белый!

- Это сугроб, - вздохнул Ксавье и посмотрел в окно.

За стеклом действительно виднелся сугроб. А за сугробом – медведь.

Белый.

Медведь, проходящий вдоль поезда футах в трехстах от него, совершенно терялся на фоне ослепительного снега, но за ним изо льда торчали несколько каменных скал, и вот на их-то фоне он был виден прекрасно. Выглядело это несколько пугающе: вот в иллюминатор не видно никого – и вот, как будто из ниоткуда, появляется длинная морда медведя.

- Откуда он тут взялся? – Крис отвернулся от окна к своему соседу по каюте.

- Мы только сегодня вышли на ледяной щит островов. До океанского берега недалеко, медведь мог находить там полыньи и ловить рыбу или тюленей. Ну, также может быть, что он забрел в такую даль по ошибке и голоден, так как не может добывать пищу…

«Надо срочно раздать разведчикам ружья», - мелькнула в голове мысль. Мелькнула и отошла в сторону, отстраненная другими, более серьезными.

Все двенадцать членов экипажа проверены неоднократно. Просто потому, что настоящая цель экспедиции – никто не станет тратить такие деньги на то, чтобы всего лишь первым добраться до точки во льдах, ничем не отличающейся от любой другой такой же точки на сотни миль вокруг – слишком серьезна, чтобы доверить ее ненадежным людям. Все проверены и магнетизеру среди них просто неоткуда взяться. По крайней мере – сильному магнетизеру, который должен годами тренироваться, чтобы научиться своему ремеслу.

Проверены все.

Кроме малыша Криса.

Он попал в экспедицию случайно – случайно ли? – попросившись в нее, буквально напросившись, ведомый… Чем? А ведь, если подумать, он, Ксавье, до сих пор не знает, почему малыш Крис решил отправиться с ними. Да, любой мальчишка отдал бы левое ухо за такое приключение, но это – мнение его, Ксавье, а Крис мотивов своего поступка как-то не объяснял.

Он – непроверенный человек.

Он – брумосец, в конце концов.

Он – магнетизер?

Он – враг?

- Крис, скажи мне…

К Ксавье повернулись огромные голубые глаза.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге