Красноцвет

Часть 1

Стелется складно старая сказка да правда-быль уж давно стерлась из людской памяти. Никто не разберет, как там было истинно. Поведаю былинку, что произошла много-много зим назад в одном княжестве.

Солнце светило особенно ярко, застя глаза – уже две четвертины на небе не появлялось ни облачка. Сухой ветер поднимал пыль с окрестных дорог и бросал ее в путников, шелестел листвой, забегал в распахнутые двери, слушая последние сплетни, и улетал прочь разносить их. Пахло кошенной травой: местные собирали стога, готовя их на зиму; с пашен доносилось лошадиное фырканье и веселое «нут-ка!» в ответ.

Меж дворами шествовали откормленные гуси и пестрые утки, важно переваливаясь с боку на бок; кудахтали курицы-наседки, зорко присматривая за своими цыплятами; крикливые петухи громко переругивались с разных сторон, а собаки раз от разу поднимали такой вой, что разносился он за несколько верст от селения. Слышались окрики, перемежаемые сквернословием, стук топора да эхом отзывался визг дровянки[1].

Селение от столба до завыбели[2] – рукой подать: тем паче тут и там высились новые, еще духмяные срубы – да корчма. Одна-единственная двухэтажная избушка с чуть покосившимися резными ставнями, на которых красовались крупные, ярко малеванные Грозовики[3], возвышалась над остальными одноэтажными постройками. Над крышей вился лёгкий дымок, а из открытых оконцев доносились запахи свежего хлеба, жареного лука и хмеля.

Селение жило тихой, привычной жизнью: своих в обиду не давая, встречных привечая, дурных прогоняя, праздники и гулянья отмечая с размахом и душой. Так уж повелось.

Пришлый на коне, появившийся у околицы, не изменил устоявшегося быта. Чумазые босые дети, едва завидев неведомца, шумным ульем побежали за ним, улюлюкая вслед. Ездок ростом больше двух четвериков саженей, в плечах широк, светел челом, сидел в седле крепко, но понять по первому взгляду, кто таков, казалось непросто. Светлая подпоясанная рубаха и прямые порты не выделяли его среди местного люда, однако меч, щит и небольшое копьё, а также прямая спина и молодцеватость выдавали в нем служивого. У стремени висел небольшой топорик.

Лошадь под седоком устало перебирала копытами, вяло всхрапывала, отгоняя хвостом надоедливую мошку. Бурая шерсть ее хоть и ухоженная, но местами поседевшая, и чуть ввалившиеся глаза не отличали ее особыми сытостью и опрятностью. Но путник раз от разу мягко поглаживал ее по округлому крупу, шептал что-то ласковое – видно было, что лошадь ему дорога.

Пришлый неторопко спешился у крайнего дома с невысоким редким забором, что-то шепнул лошадке, шикнул на детей – те тут же визгливо разбежались. Он сделал несколько шагов и громко спросил у одинокого старика в низко надвинутом колпаке, лаптях и свите[4] с подкладом не по поре, примостившегося неподалеку на завалинке, будто гревшегося на жарком солнце:

– Что, отче, тихо у вас в селении?

– Гой еси, вояка. Откель же ж быть сиречь[5], – делая широкий жест рукой, ответил тот на старом наречии, на котором уже мало кто говорил. Несколько раз старец, покачивая головой с длинной седой бородой, легко стукнул крючковатой палкой о землю, поднимая пыльный оболок[6]. Любопытная ребятня хоть и попряталась, но зорко следила за неведомцем из своих укрытий. – В Мере не откедова взяться дурному.

Пришлый какое-то мгновение еще постоял, о чем-то раздумывая и оглаживая темные усы и окладистую короткую темную бороду, потом развернулся и последовал к лошади, что оставил неподалеку. Сухой ветерок едва коснулся его темных прядей под подвязом.

Ему в спину раздался все тот же старческий голос:

– Дело пытаешь или от дела лытаешь?

– За делом еду, старче. Путь держу в град Веден, что в Веднолеском княжестве. К князю тамошнему.

– Ладное, молодец. Иному служба мать, иному мачеха.

– Верно баешь, отче, – дойдя до лошадки, ответил путник. Несколько особо смелых мальцов высунулись из своего укрытия и уже были готовы следовать за пришлым дальше.

– Испей нашего квасу в корчме во славу Рода, вояка, наперед – нигде такого не сыщешь, а потом и в дальний путь отправишься, – старик явно к нему потеплел и даже попытался улыбнуться: несколько передних зубов у него отсутствовало, а загорелое морщинистое лицо, напоминавшее запеченную грушу, будто бы немного разгладилось.

– Благодарствую, старче. Беспременно, – легко вскочив в седло, пришлый направился к со всех сторон выделяющейся избе. Дети вновь поспешили следом.

Пройдя по главному и широкому двору под чужими любопытными взглядами несколько саженей, без посторонних окликов, путник завернул в сторону конюшни корчмы. Едва спешившись, – должно быть, детям путь сюда был заказан, и они с громким веселым гиканьем бесследно рассеялись у порога, – оказавшись внутри, он спиной ощутил чье-то присутствие. Не зная, чего ждать средь бела дня в таком казавшимся приветливым селении, путник резко развернулся, опустив руку к ножнам, и отрывисто громко свистнул, вызывая показаться.

Из дальнего денника появился вихрастый невысокий мальчишка со смыком[7], висящим на груди, и мешком за спиной. Глаза мальца горели на темном от солнца лице, темные волосы были всклочены и торчали в разные стороны, неровная щетина на щеках смотрелась неаккуратно, на лбу выделялись несколько свежих ссадин, в руках тот теребил шапку, переминаясь с ноги на ногу. Его неопределенного темного цвета азям[8] и лапти с онучами явно знали лучшие лета.

– Экий ты басовитый! – сияя широкой улыбкой, восхищенно проговорил он, приглаживая волосы и делая несколько неуверенных шагов ближе. – Уши ей-ей заложило! Вот так силища, что у самого Сварога! Слушай, богатырь, а возьми меня с собой! – без предисловий, без приветствий накинулся на него незваный гость.

– Эй-нее… Сдался ты мне, струнник! – расслабив плечи, с некоторым облегчением отмахнулся путник, пристраивая лошадь в свободный денник. По правде говоря, выбор оказался велик: все они пустовали, но – корчмарь знал своё дело – оставались чистыми. Видимо, конные гости в селении были не часты в такую пору, хоть и располагалась она ближе всех к главному тракту до красного Ведена.

– Отчего же не сдался?! В пути да в компании все веселее: развлекать буду, сказки сказывать да песни петь, – не унимался он, преданно заглядывая в глаза.

– Иди своей дорогой, скоморох, без тебя есть чем заняться. Недосуг мне, – рассёдлывая лошадку, путник нежно провел рукой по крупу, не обращая внимания на надоедливого неведомца. – Только перекушу и вернусь, Бурса. Кто знает, что в дороге до Ведена ждёт. Не беспокойся, милая, - ласково потрепал он по холке фыркающую кобылу: - И про тебя не забуду.

– И все же, ратник, негоже от компании отказываться, когда по добру предлагают. И простой струнник сгодится на что-нибудь. Я и молчуном бывать могу, коли надо, – не отставал настырный, вертясь вокруг, словно белка. – Мне до городища большого надо, а я слыхал, ты в один из таких путь держишь.

– Слухами земля полнится, – недовольно отозвался пришелец, бросив последний взгляд на лошадь. Краем глаза он заметил в яслях[9], стоящих отдельно от других, подношения для дворового в виде разваристой каши и чарки квасу до краёв. Не оборачиваясь, путник открыл дверь и скрылся в корчме.

– Ты, богатырь, зря нос воротишь. Честный я и действительно сгодится могу. Всю жизнь тут живу. Играю и пою славно, песни да прибаутки разные знаю. Даже сам кой-чего сочиняю. Нахваливают все за голос мой. Говорят, как у самого Леля. Меня так-то Даром кличут, а тебя? – не отставал окаянный малец, идя следом.

– Тебе зачем? – нехотя откликнулся пришлый, опускаясь за свободный круглый, крепко сбитый стол подальше от входа и чужих глаз. В небольшой корчме, столов на шесть с пузатыми бочонками, и несколькими высокими у самого прилавка, с лавками по стенам, с низким для роста путника потолком, стоял приятный прохладный полумрак после улицы и яркого солнца, и славно пахло съестным. Небольшие оконца, открытые нараспашку, выходили на главный двор, и легко можно было рассмотреть всех проходящих, если была на то нужда.

– Хвала Роду, у меня большая семья: тятька, мамка, три брата да две сестры. Да все мал-мала меньше. Дом есть – житья в нем нет. Угла, и того своего нет. Но я не жалуюсь, ты не думай, дружно живем, друг друга не обижаем и другим не даём. Но тошно так весь век мытариться: в стеснении, в грязи, в поле да в земле с зари до захода. И дед мой был, и его дед, и все, кто до него. Неужель и мне Родом то же написано? – усаживаясь напротив, положив шапку и смык со смычком рядом, а мешок на колени, Дар досадливо шлёпнул ладонью по столу. Его подвижное тонкое лицо со светлыми глазами казалось очень молодым, на первый взгляд ему не было и осьмнадцати зим. – Кажется, за околицей непременно есть что-то еще, кроме тяжелой работы да вечной усталости, стоит только шаг сделать. Но одному боязно, а в компании все веселее. Кроме этих полей да подлеска не видел я ничего другого. А коли и дальше сиднем сидеть, так и помру на одном месте. А хочется мир повидать, других посмотреть, себя показать.

– А я тут каким боком тебе сгожусь? Бери кого хочешь, да иди, смотри, показывай, – рядом с их столом образовался рябой корчмарь с кривым носом, и путник в нескольких коротких словах описал, что желает, не забыв упомянуть лошадь и заказать сена и питья ей. Дар глянул искоса на корчмаря и попросил киселя, что был самым дешевым здесь. И как только тот отошёл, струнник сызнова набросился с вопросами:

– Тут нет таких смельчаков, кто готов бросить насиженное. Родовое. И пришлые, навроде тебя, нечасто бывают. Так откудова ты? Как имя твое?

Путник помолчал краткий миг, будто взвешивая слова, а потом выдал серьёзно:

– Откудова? Издалеча. Из-за четверика лесов, трёх болот да одного очень страшного медведя, что чуть не лишил меня портов при расставаньи. А звать меня Огдеем, да в родных краях зовусь я «Тот, что укоротил волку все четыре лапы». Да волк обозлился на меня и уже собирался голову оттяпать – так я научился не совать нос в чужие заботы.

Дар на мгновение замер с приоткрытым ртом, а затем расхохотался так громко, что на них начали оборачиваться. Огдей скрыл улыбку за бородой, смех струнника – раскатистый и заливистый – не оставил его равнодушным.

- Из Белозерного княжества. К князю Ставру иду, – добавил он после непродолжительного молчания, когда через несколько долей подали снедь. Огдей опробовал, придя в более благодушное настроение от густой горячей мясной похлёбки. От плошки пахло ароматно и на вкус оказалось вполне сносно, без излишка, но сытно.

Ели молча, но Огдей не мог не чувствовать, как Дар прожигал на нем невидимые дыры взглядами, пытаясь подобрать путные слова. Когда на дне оставалось меньше четверика похлёбки, харчевня начала наполняться людом: дверь в очередной раз отворилась, впуская помимо солнечных лучей и дорожной пыли, нескольких мастеровых. Выглядели они уставшими, помятыми, но взбудораженными, будто тревожными. Напряженные выражения их лиц говорили о том, что они явно знали что-то дурное, но не торопились этим делиться вот так, с порога. Корчмарь пристально глянул на них и поспешил поставить им чарки, и те на какой-то миг погрузились в тяжелое молчание.

Огдей окинул их взором, не пытаясь понять причину таких мрачных дум.

– Слыхали, княжна Верея, дочь Ставрова, пропала? Да перед отцовой свадьбой. Ох, лиха девка! Кабы се бедами не обернулось, – негромко послышалось из того самого угла и весть, как пожар, разнеслась мгновенно по всей корчме. Со всех сторон обсуждали исчезновение княжей дочери, предстоящую женитьбу самого Ставра и как все отразится на делах соседнего княжества и их самих.

– Свадьбу-то, понятно дело, князь отложил, пока дочь не возвернётся. Лучших следопытов послал, гонцов с берестами в разны стороны на разыскание. Велел разведать во всех пяти княжествах и дальше, коли следы поведут. Хорошую награду обещал тому, кто воротит. Да кто ж знает, где сыскать-то… – подхватил другой, хмуро поднимая чарку.

В корчме поднялся гул: кто‑то ахал, кто‑то строил догадки.

– Может, в лес убёгла? – предположил коренастый мужик с седыми усами. – Известно ведь, Верея – девка строптивая, скольких женихов отослала, да вот от нового скрылась.

– Да нешто одна? – возразил ему сосед. – В лесу‑то и зверь лютый, и разбойник, и нелюдь всякая. Коли не сама ушла, так, может, похитили?

– А может, и сами родичи её спрятали, – вставил худощавый с запавшими глазами. – Свадьбу не желала, вот и…

– Тьфу на тебя, невеглас[10]! – перебил его корчмарь, сурово стукнув чаркой. – Не болтай пустое про княжьи устои, разрази тебя Перун.

Огдей не подавал виду, что слушает, продолжая смотреть в свою плошку и хлебать остывающую похлебку. Дар зыркнул с подозрением на тех, от кого пришла весть, и, придвинувшись, заговорщицки зашептал:

– Нам никак нельзя оставаться. Чем быстрее в станицу прибудем, тем больше удачи княжну сыскать. Но перед сим надо повидать одного ведуна. Он помочь может, – затараторил Дар, делая большой глоток густого киселя. Чуть не поперхнувшись, он сделал еще один из чарки с водой. – Давно тут обосновался. Живет бобылем неподалеку в лесах. Самый настоящий: ворожит, недуги лечит, с богами и нелюдью общается. Тятька с дядьями сказывали, что шибко правильный и всякие чудеса творит. Они своими глазами видели. Молва о ведуне далеко простирается. Ты, верно, про него слыхал, Ярвей Тополевный, вскормленник самого Баигора Светозарного. Просто не мог не слыхать.

– Кто сказал, что я тебя с собой возьму?! И кто сказал, что я в чужое дело нос совать буду? Се дела князевы и его рода, а мои – ему на службу поступить.

– Вроде богатырь, а бестолковый ты, Огдей, – Дар не без труда увернулся от полетевшей ему в лоб черпушки, перепачкав и без того изношенный грязно-зеленый азям, но, легко отряхнувшись, важности не растерял. – И на руку скор. Ежели мы пропажу отыщем да отцу вернем, то тебе всяческие почести будут и уважение, тут же в гриди[11] возьмут, а, может, саму княжну в жены отдадут иль кого попроще, а меня – в княжеские песельники или еще как-нибудь отблагодарят. Плохо что ли, в тепле и уюте жить да родню среди князей иметь?

Огдей тяжело вздохнул, откинулся на стену и скрестил руки на груди. Он внимательно посмотрел на Дара – тот сидел супротив, сияя глазами, будто уже видел себя в расшитой свите при княжеском дворе.

– Язык у тебя, яко помело, струнник, – откладывая пустую плошку, не выдержал Огдей. Сделал глоток из своей чарки: не соврал старик, квас был вкусным, крепким, холодным, чуть с горчинкой. После глотка тут же приятно разнежило и даже будто бы в сон повело. Огдей вальяжно потянулся, прогоняя сонный морок, и достал из недр одеяния несколько серебряных монет, отдав их появившемуся корчмарю. Чуть больше, чем полагалось за приличную снедь, пусть и самую приличную.

– А что, любезный, откуда вести такие? – Огдей обращался к нему вполне приветливо, да и монеты позвякивали в кармане приятным эхом, так что дядька, почесав темную с белыми плешинами широкую бороду под подбородком, басовито ответил:

– Дык из самого Ведена, а оттудова в стольный Дроздовец, а потом до сюдова пришла. Старшой весть получил от градского бирюча[12]. И тут же в народ передал. Правду бают, не к добру пред свадьбой такое.

– А что лошадка моя? – Огдей довольно кивнул.

– Водицей поена, сенцом кормлена, служилый. Малец мой за ней смотрит, – отозвался корчмарь, оглядывая полутёмное помещение и подмечая что-то свое.

– Добро. А правда, что у вас тут ведун живет? Что сказать о нем можешь? – Огдей действительно не раз слышал о Ярвее. Говаривали то тут, то там, что Тополевный – один из самых мудрых и умелых во всех краях, но не шибко сговорчивый. Поверья всякого разного толку о нем ходили из княжества в княжество и дальше. Переговорить с ним по такому поводу, возможно, была не самая плохая мысль, коли можно князю подсобить и расположения сыскать, но где найти того, кто не хочет быть найденным?

– Дак немного. Давненько он тут обосновался. Аглая моя в здравии была да с первенцом на сносях, десять полных солнцеворотов назад. Рассказать-де особливо нечего. Не шибко ведун до разговоров охоч, – потерев заросшую щеку, задумался корчмарь на несколько мгновений. – Дурного не творит. Соседствует мирно. Чем и яко живёт – никому, кроме него самого, неведомо. Появится на чуток да сызнова пропадёт. Но лес и окрест в порядке держит. В охоте подсобит, яко уж совсем самому не свезло. А так, животину лесную привечает, в обиду не дает. Нелюдь всякую в селение и на общак не пущает. Сам с ней разговоры ведет, сам пороги строит. Когда беда-де подходит – пособляет, яко может; с богами толкует, погоду предвещает, – топтался корчмарь на месте, глянув на гостей, принесших дурные вести.

– Благодарны ему сердечно, - кивнув, продолжил он. – Подношения наравне с богами дарствуем, во славу Перуну и его детям, да не берёт ведун почти ничего. На гуляния зазываем, жданный гость он в каждой избе. Только уж больно в редкость. Давече, в зимовье, на Велесов день[13] являлся. Старшой с ним испокон беседы ведет.

– Памятую, – заговорил корчмарь почти шёпотом, – яко в ту лихую пору, – Аглая первенца родила, – в округе волки лютовали. Стаей ходили, скотину резали, мальцов пугали. Так Ярвей вышел в лес, да не один – с ним тогда ещё старый волхв из соседнего княжества был. Трое суток они в чаще провели, а на четвёртые – серых яко сдуло. Ни следа не нашли опосля. И не убили их, нет – прогнали далече. С тех пор волков не видать больше.

Огдей внимательно слушал, не перебивая. Дар тоже замер, боясь упустить хоть слово, хотя знал все эти былинки.

– А ещё, – оживился корчмарь, – прошлым летом засуха стояла. Травы выгорали, колодцы мелели, скотина хворать начала. Так ведун вышел к старому капищу на холме, да там после заката до самого солнцевсхода ведовал. И на четвёртые сутки – глядь, потемнело округ, да такой косохлёст полился, что ручьи из берегов разлились. Но ни двора не затопило, ни избы не подмыло. Всё ровно так, яко надобно.

– И что, он один всё ведает? – уточнил Огдей.

– Один, – кивнул корчмарь. – Сподручный ему не нужён. Молвят, у него под призором звери ручные. Белки с рук едят, медведя рядом бродят, да не трогают. Птицы вести приносят. Гады всякие ему подвластны. Он и сам, сказывают, не из праха земного – порождение богов. Но силу‑де свою во благо пускает, не во зло.

– А как найти его, ведаешь?

– А кто ж его-де ведает-то?! – корчмарь пожал плечами. Меж тем, как появившийся рядом невысокий щуплый малец, такой же скуластый и темноволосый, как невольный сказитель, забрал со стола посуду и понес ее в дальнюю часть корчмы. – Никто из селения у него не бывал, потому яко он никого к себе не кличет. Никого за дальнюю поляну с красноцветами не пущает. Говорят, там сруб у него – только всё брехня да пересуды. Объявляется нежданно-негаданно, сотворит своё, поможет иль предупредит о чём, и также бесследно исчезает, яко и не было. Неразговорчив и нелюдим, уж больно.

– А старшой с ним часто видится? – Корчмарь недовольно глянул на Огдея, намереваясь уйти, и тот больше не собирался испытывать его терпение.

– Дак на Русальней неделе[14] в последний раз где-то у окраин буявы[15] говорились.

– Благодарствую за сказ, добрый человек, – Огдей понимал, что ему может и не свести, но мысль попробовать повидаться с ведуном казалась всё привлекательнее.

– На здоровье, служилый, – и корчмарь, напоследок кивнув, отошёл от их стола.

– Надо обязательно переговорить с Ярвеем прежде, чем в городец подадимся. Он дельного скажет. А может, – глаза малого загорелись, – уговорим с нами пойти… Есть у меня мыслишка, как дозваться. Ведь лес-де большой, опасный. Концы его в трех княжествах лежат и с Широкими болотами соседствуют. Если нужных троп не знать, то полвека надо, чтоб обойти. И очень нам Велес поможет, если сможем на дом ведуна наткнуться, – не унимался Дар, расплатившийся мелкой монеткой и уже готовый подскочить на ноги.

Огдей не спешил. Досыта наевшись, напившись, что ему удавалось не так часто, он, глянув на Дара, никак не мог понять, когда и где успел прогневать высшие силы, что те послали ему такое наказание.

Весть быстро разнеслась по селению. Судачили на все лады, и история обрастала подробностями и неожиданными домыслами: одни говорили, что видели, как княжну змий крылатый унес, а наслал его некий чаровник из Березоветного княжества. Полюбилась ему Верея, прекрасноликая да добросердечная, а отец заупрямился, не захотел отдавать наследницу за человека безымянного. Вот тот и украл. Ноне уж князю от свадьбы никак не отвертеться.

Другие – что, то ведьма с Широких болот, злая и завистливая. Заманивала она молодых уговорами да посулами и забирала красоту и силу чужую, потому не брали её ни хвори, ни лета. Наслала своих теней зверовидных на княжну, и утащили они Верею в тёмное царство.

Третьи судачили о гневливой судьбе и проклятье Нави, постигающей всех дев, что рядом с князем Ставром находились: и первая, мать Вереи, и вторая его супружницы умерли молодыми. Что ждет третью его благоверную, красавицу Белаву, могли только с опаской гадать. Поговаривали, будто сам князь прогневал богов, когда вырубил старую рощу у излучины, и теперь кара весь его род выкосит.

И с каждым мигом переложений становилось всё больше. Но никто не мог знать всей правды-истины.

У колодца, где Огдей и Дар собирались наполнить бурдюки, сидел на пеньке под раскидистым кустом черемухи тот самый старик, которого Огдей встретил в селении первым. Был он уже с непокрытой седой головой, густые, под стать голове белые брови тяжело свисали над выцветшими глазами.

- А, вояка, ты ащем тут. Кваску испилти? – он с прищуром посмотрел сперва на одного, потом на другого путника, потирая длинную бороду. Дар отвесил ему поклон, но тот даже на него не взглянул боле, словно видел сквозь.

- Благодарствую, отче. Вкусен. А не подскажешь, ведун Ярвей далеко живет? – Огдей кивнул, снимая с пояса пустой бурдюк. Он подошёл к колодцу и одной рукой несколько раз крутанул ворот, поднимая полный до краёв спуд[16]. Вода в нём мерцала, отражая голубизну неба.

– Недалече, толек путь-дорожка до него крива. Он сам свой лик кажет, если путник по сердцу придется. Взор его востёр, ему абы кто не приглянется, – старик говорил медленно, размеренно, каждое слово было взвешено и осмысленно.

Огдей слушал, наполняя бурдюки.

– Знати должен, – продолжил старик после короткого молчания, глядя то на одного, то на другого: – больша дрожка начинается с малого шажошка. Велес знает, когой в путь посылает. Будет всё вкривь да вкось яко оно и надобно. Выпрямиться вкоротке.

Его голос звучал, будто он не просто давал совет, а предрекал будущее. Дар невольно поёжился, а Огдей лишь слегка склонил голову, впитывая сказанное.

- Спасибо, отче, - переглянувшись в немом вопросе, они оба откланялись. Огдей подхватил за узды Бурсу, и пошли к околице.

– Верея – княжна видная. Мне тятька сказывал, – Дар вновь оживился, шагая рядом. – Он в главной станице Веднолесья бывал – к ней вот уже без малого четверик лет сватов посылают из разных княжеств да из-за морей. Как-то углядел он её у княжьего терема в числе мамок-нянек да вороха прочих дворовых. Стан тонкий, коса чернявая, до подола; губы червлёны аки вишня; зубы жемчужными бусинами сверкают, в парче да в злате ходит... Загляденье просто, коль не брешет! Огдей, а ты что думаешь? Кто мог сотворить сяку скверность, разрази его Перун! – Дар не отставал ни на шаг и мешался под ногами, словно шелудивый щенок во дворе. Огдею была непонятна эта странная оживлённость мальца, будто не про дурное речь вёл, а про доброе да правильное.

Они прошли всё селение, а оно продолжало гудеть пересудами, что пчелиный улей, одно хуже другого. Жены[17] у колодцев качали головами, мужи у кузницы хмуро переглядывались, дети, забыв про забавы, прислушивались к разговорам старших. Вокруг всё будто сгустилось от тревожных шепотков да догадок.

– Ничего не думаю. Не моя сё головная боль. Ты за весельем собрался, струнник, а я… замысел у меня, – уклончиво ответил Огдей и поправил сбрую, следом прикрепляя флягу с колодезной водой. – Ну что, Бурса, в дорогу? – и, вскочив в седло, он подстегнул кобылку, ускоряя шаг, оставляя за спиной струнника. – Не по пути нам, Дар, – не обернулся Огдей ни разу и быстро скрылся вдали, поднимая пыль.

– Упрямый же ты, богатырь. Ну да ничего, мы еще поглядим, кто кого, – Дар повесил на плечо небольшой мешок с нехитрыми пожитками, что успел прихватить из дома, смык со смычком – на грудь, поправил колпак и пошел в ту же сторону. До леса ведуна можно было не только по прямой дороге добраться. «Пусть не хочет брать с собой, — думал Дар, — но без меня он ни за что не найдёт Ярвея. А я найду. И докажу, что стою большего, чем место в тятькиной избе!»

Выехав на большак уже к вечеру, Огдей знал, что короткая тропа до главного тракта к Ведену, проходит через лес. И коль всё ладно пойдет, к следующему солнцестоянию он должен к ней выйти. По рассказам стариков его селения и по карте, доставшейся ему случайно от одного скитальца в корчме, когда он служил князю Миролюбу, Огдей верно посудил, что сможет преодолеть эту часть пути без помех.

Солнце светило изо всех сил и высока была удача, что лесные угодья он пройдет легко. Ему не хотелось сталкиваться с местной нелюдью – лешаками, мавками, кикиморами да с блуждающими огоньками, что сбивают с дороги. Но материн оберег, маленький льняной мешочек с засушенным красноцветом и подвеской в виде знака Сварога, висевший на шее под рубахой, мог позволить пройти путь целым и невредимым. Но, как говорится, хочешь посмешить богов, поведай им о своих планах.

Перед Огдеем предстал густой лес, мрачный и дикий. Не всякий путник осмелится через него путь сократить – каждый знает, что в таких местах нелюдь страшная обитает. Шаг за шагом заходя все глубже, Огдею встретились несколько искусно вырезанных, деревянных идолов, потемневших от дождей, снега и ветра. Они изображали Рода, Сварога, Перуна и Мать-Землю сырую – каждый стоял, высоко устремив макушки, словно стражи невидимой границы меж миром яви и нави.

У подножия идолов лежали подношения: повядшие цветы, белые лепешки, цветные бусы, несколько темных, полупрозрачных камушков и небольшая бутыль с чем-то неясным и на вид густым – возможно, мёдом или настоем. По преданию, этих даров мог касаться только ведун, который общался с богами. Никто другой не имел власти, иначе его ждало страшное проклятье – неурожай или внезапная гибель.

Огдей на мгновение замер, разглядывая деревянные изваяния. До тяжелой болезни матери он непреложно верил и поклонялся божествам, приносил дары, носил отличительные меты. Но после отчаянных злых слез, бесплотных молений зародились первые сомнения. С появлением ведуна, что вылечил мать травами и заговорами, они лишь усилились, а вскоре и подтвердились. Огдей перестал слепо уповать на помощь кого-то вне людского мира, уверенный, что только он сам и окружающие способны творить нужную ворожбу. А боги… боги лишь наблюдатели, не вмешивающиеся в судьбы смертных.

Местные запахи смешивались, перебивая один другой: прелая трава и сырая земля, спелые грибы и хвоя с терпкой смолой, застоявшаяся вода и лежачий камень, покрытый мхом. Мошкара звонко и надоедливо жужжала вокруг, норовя застить глаза. Посчитав верным решением спешиться, Огдей спрыгнул с лошади и повел ту под уздцы. Хрустели под ногами ветки, где-то недалеко стучал дятел, копошились мелкие зверьки в траве, шуршали листья. Солнце не пробивалось сквозь кроны деревьев, сгущая и без того темные, густые краски. Лес не казался опасным – для Огдея он был привычным в своих звуках, даже несмотря на то, что перед ним расстилалась тьма.

Будто из воздуха меж деревьев появился невысокого роста муж в тёмных отрёпках до пят, расшитых загадочными узорами, напоминающими то ли руны, то ли следы звериных лап. В руке он держал загнутый, деревянный, выше его головы посох. Большая часть лица скрывалась за белой, кудлатой бородой, глаза под седыми, густыми бровями смотрели сердито. Голову украшал темно-красный обруч с вышитыми Велесовыми символами – знак особой связи с миром природы и богов. Незнакомец выжидающе молчал, не делая ни шага вперёд, ни шага назад, словно проверяя, хватит ли у путника смелости заговорить первым.

– Долгие лета тебе! – Огдей поклонился в знак уважения. – Полагаю, ты и есть местный ведун Ярвей. – Он не думал, что когда-нибудь встретиться с еще одним ведуном лицом к лицу. Много былинок про него ходит по разным княжествам – о том, как он животных понимает, как хворь заговорами снимает, как будущее ведает. И не знаешь, чему точно верить.

Старец не отвечал, едва ли моргал, но продолжал неотрывно сверлить взглядом, словно взвешивая каждое слово, каждую мысль Огдея. Тишина становилась гнетущей, будто сгущалась вокруг них, а лес затаил дыхание.

– Я иду с миром. – Повторил Огдей твёрже. – Никого обидеть не хочу. В град Веден, к князю Ставру лежит мой путь. – Он старался говорить спокойно, но не знал, чего ждать от ведуна, чья сила могла и исцелить, и покарать.

Ведун по-прежнему не шевелился и не издавал ни звука. Тогда Огдей осмелев и решив, что молчание – не мета[18] недовольства, потянул Бурсу за узду и сделал несколько осторожных шагов вперед, сминая нетронутую зелень папоротника. И в сей же миг откуда-то позади раздался пронзительный вскрик, с громким карканьем поднявший птиц с соседних деревьев. Встрепенувшись, Огдей резко обернулся, рука метнулась к мечу. Не раздумывая, он бросился на голос, не разбирая дороги, продираясь сквозь кусты и перепрыгивая через корни, — захлестнула его тревога, заглушая остальные мысли.

***

Дойдя до места, где начинался лес, Дар сбавил ход и в нерешительности замер у предела, не в силах совладать с накатившим страхом. Он оглянулся, не замечая никого кругом, и немного помявшись у кромки – там, где солнечные блики на траве сменялись сумрачной тенью деревьев, – сглотнув неприятный комок в горле, неуверенно шагнул вперед.

Небо не упало ему на голову, деревья не задавили своей мощью. Из чащи не выскочила нелюдь на встречу, хоть в первую минуту Дар был уверен, что не миновать ему расплаты за лихую смелость. В сей лес он один прежде никогда не ходил – всегда держался ближе к селению, к знакомым тропам. А всё благодаря увещеванием матушки и присказкам местных кумушек, которые наперебой пугали детей лесными навьями. Но сейчас выбора не было: путь вёл по короткой тропе до основного тракта на Веден, и Дар мог оказаться там раньше Огдея – чем бы знатно того удивил. Мысль об этом придала сил, и он сделал шаг, потом еще один.

Света было немного – солнечные лучи с трудом проникали вглубь, пробиваясь сквозь густую завесу ветвей и хвои. Но едва заметная тропка вела вглубь, виляя меж стволами елей и берёз. Нахохлившись и храбрясь, потерев в тут же вспотевшей руке деревянный оберег, полученный от тётки на последних гуляньях, Дар двинулся вглубь, мыча себе под нос незатейливую песенку, желая заглушить нарастающий страх.

Тьма сгущалась, и будто чужие глаза прожигали его – как спереди, так и сзади. Казалось, что каждый куст таит в себе угрозу, а шелест листьев – это шёпот навей, обсуждающих незваного гостя. Воздух наполнялся запахами леса: влажной земли, прелых листьев, смолы и грибов. Где‑то вдалеке ухала сова, а где‑то трещали ветки – то ли зверь пробежал, то ли что‑то иное.

Едва он сделал три четверика несмелых шагов, как откуда-то спереди послышался неразборчивый плач. Он был тонок, пронзителен, тянулся на одной высокой ноте и пробирал до костей, холодя всё внутри и вызывая мурашки. Звук шёл словно отовсюду, отражаясь от деревьев и множась эхом. Повертев головой, Дар не обнаружил никого, кто бы так горестно плакал. Ни дитя, ни жены, ни раненого зверя – только тени, колышущиеся в полумраке.

– Кто здесь? Покажись, я не трону, – Дар шаг за шагом двигался вперед, надеясь, что кто бы ни был, он не представлял опасности, лишь насмешничал над ним, желая позабавиться, как многие лесавки или ауки. Дар знал, что в лесах водились разная нелюдь – добрая и злая, игривая и хитрая. По былинкам да по рассказам старших они все выползали из своих укрытий ближе к темноте и где-нибудь у топей да в густых чащах. А сейчас было далеко до темноты, да и болота с чащами, как Дар знал, находились намного дальше. «Может, просто ветер?» – подумал он, но звук был слишком живым, слишком человеческим.

Меж деревьев мелькнул темный силуэт, Дар вздрогнул и остановился, переводя дух. В грудине громко бухало о ребра, поднимая волоски на теле. Разглядеть не удалось – лишь смутное очертание, промелькнувшее за стволом и тут же исчезнувшее. Но что‑то подсказывало: оно не задумало играть с ним в ловитки. В его движении была цель, а в тишине – угроза.

В следующий миг оно налетело сзади и с силой толкнуло в спину. Дар едва устоял, качнулся вперед, но не упал. Мешок отлетел в сторону, глухо ударившись, а лесная пакость набросилось на него спереди, сваливая с ног и усаживаясь сверху. Дар, сбитый с толку, потерявший опору, чувствующий, как смык под весом нелюди впивается все сильнее и больнее, смог только испуганно вскрикнуть, потеряв ясность. Он замер и увидел только глаза – непривычно большие, ярко-жёлтые с тонким зрачком, словно затягивающие. Бездумно всматриваясь в них, Дар забыл, где он и кто, завороженный этим немигающим взглядом.

Лес будто стал гуще, темнее, непроходимее. Ветки цеплялись за одежду, лезли в лицо, пытаясь ударить, оцарапать, остановить – словно он не хотел пускать Огдея на шум. Продираясь сквозь чащу, через четыре четверика саженей за деревьями Огдей увидел источник шума: нелюдь с нечёсаными длинными светлыми патлами подмяла под себя человека и вот-вот собиралось впиться в него острыми, длинными зубами.

Не раздумывая, подскочивший Огдей занёс меч и одним ударом отсек голову. Тварь, успев едва развернуться с выпученными, ярко горящими глазами, издала леденящий душу вопль и повалилась вперед. Потоком полилась кровь, забрызгивая всё вокруг, – капли попали на Огдея, холодные, липкие, – и тело, обмякнув, придавило незадачливую жертву.

– Мой азям… смык… Аааааа! Да чтоб тебя! – откашливаясь, простонал Дар, оказавшийся под ней. Он пошевелился и попытался выползти из-под придавившей его туши.

Огдей переступил с ноги на ногу, собираясь помочь, как сзади раздался грозный окрик:

– Не тобой создано, не тебе губить, людское отродье, – глубокий резкий голос вызвал волну мурашек по всему телу, эхом отразился от деревьев и затих где-то вдали. Но говоривший не торопился показываться.

– Я б и мимо прошел, коли оно б на людей мирных не бросалось, – Огдей ногой отпихнул мертвое тело и помог Дару подняться. Тот начал отплёвываться, отряхиваться и был взъерошен, что воробей: волосы спутались, одежа порвана и перепачкана, на руке – свежий порез.

От нелюди несло гнилью и чем‑то звериным, от этого запаха к горлу подступала тошнота. Огдей бросил взгляд на тварь и тут же отвернулся: та не вызывала ничего, кроме омерзения. Синевато-бурая кожа с черными пятнами обтягивала скелет с отвисшими грудями, верхние конечности с удлиненными пальцами заканчивались острыми, как пики, когтями, а ступни обросли темными волосами, словно оленьи копыта. Голова свисала на тонких жилах, глаза посерели и впали.

– Истинно, – поддержал чумазый Дар, продолжая стирать с лица грязь и чужую кровь. Он осторожно ощупал смык, проверил струны – несколько оказались порваны, корпус поцарапан. – Твоя нелюдь, ведун, едва меня раньше срока на тот свет не отправила! И попортила азям. И смык!

– А нечего в чаще по одиночке бродить, – отозвался голос и в половине четверика саженей от них из ниоткуда появился муж.

На убелённого сединами старца, что предстал перед Огдеем ранее, он был совсем не похож: на голову ниже, с непривычно чистым лицом, тонкими чертами, русыми волосами до плеч. На лбу красная тканевая тесемка, одёжа на нем светлая и в вышивке алой ниткой – узоры все также напоминали руны и следы лап. На шее, уходя за ухо и под рубаху, виднелся черный край какого-то узора – ворожейной метки. Только ясные большие глаза казались много старше внешнего облика их обладателя – в них читалась мудрость. Однако с первого взгляда так и не скажешь, сколько ему зим – может юнец совсем, а может и старец вековой. Посоха с собой у него не было.

– Что вам понадобилось в моем лесу? – спросил он сухо, бегло оглядывая мертвое тело.

– Тут дело важное, ведун, – Дар, едва отряхнувшись, вступил в разговор раньше, чем Огдей успел рот открыть. – Ставрова дочь, княжна Верея из Веденской станицы, пропала. Слыхал, верно? А коли нет, могу поведать. Мы спасать ее идем. Или, верно, ходят по моему селению слухи, что ты – тот чаровник, что ее к себе ворожбой приманил?

– Уж не шутишь ли ты, малой?! – ведун посмотрел на путников остерегающе, и на кончиках длинных пальцев неприветливо заиграло алое пламя, мерцая, как угли в костре. Воздух вокруг стал тяжелее, а деревья словно притихли, прислушиваясь.

– Забавы ради ляпнул. Не серчай, ведун, – наконец обрёл голос Огдей, примирительно поднимая руки. Ярвей смотрел сурово, неприветливо, и огонь с пальцев резким движением пустил в сторону мертвой твари. Та вспыхнула и в мгновение сгорела в сине-сизом пламени, не оставив после себя следа, будто ее и не было. – Про княжну случайно узнали. Местное селение слухами, что бочка огурцами, полна. Я мимо шел в Веден, к князю Ставру. А сей за мной увязался. Он малой еще, ветренный, бусорный[19]. Отпусти нас с миром. И мы в разные стороны разойдемся.

– Эй-нееее, во-первых, не малой я, осьмнадцать зим минуло, – снова вклинился Дар, вылезая вперед. – А в-следующих, так дело не пойдет, – с ведуном тот был одного роста, но таких разных людей Огдей еще никогда не встречал, будто свет и тень: порывистый, шебутной Дар и степенный, спокойный Ярвей. От глаз Огдея также не укрылось, как внимательно ведун смотрел на распалившегося струнника – не с гневом, но с каким-то любопытством, будто оценивая его характер и силу. – Твоя пакость меня всего загрязнила, так будь добр хоть азям да порты от сей дряни избавь. Да смык почини, – обвиняюще протянул он, показывая пострадавший инструмент. – А дальше поглядим.

На улице уже стемнело, не по‑летнему похолодало — где‑то вдалеке завывал ветер, перекатываясь меж деревьями. В домишке же, напротив, царили уют и тепло: в аккуратном очаге горел приветливый огонь, бросая пляшущие отблески на бревенчатые стены, а взвар[20] в руках пах славно – травами и сухоцветами: мятой, липой и чем‑то ещё, едва уловимым, будто дыхание самого леса.

Огдей разомлел, расслабился, сидючи на шатком топчане у окошка. В голову лезли странные мысли о прошлом, о Рее, с которой он когда-то познакомился, о матери, что осталась дома. Изба ведуна находилась в той же роще саженей эдак за пять четвериков от места, где они повстречались, но дорогу Огдей, попытайся он припомнить тропу, и окажется, что как ни старался, а так и не запомнил. Не зря говорили в селении, что ведун гостей к себе не привечает, покой свой охраняет.

Бурсу оставили у коновязи – лошадь получила сена и воды. Ярвей пообещал, что с ней ничего не случится: оберегов много, да и нелюдь сюда не сунется, знает, что ей за нарушение границ будет. Перед небольшим крыльцом располагалась площадка, шагов в десять по обе стороны, выложенная то ли из цветного камня, то ли из слюды с каким-то рисунком – в сгущающихся сумерках сложно было разглядеть. Камни переливались, будто впитали в себя остатки солнечного света, и едва заметно мерцали. Чуть поодаль находился сарай с покосившейся крышей, а вокруг – лес, густой и темный, словно отделяющий эту поляну от всего остального мира.

Сама изба был ладно сбита: маленькая, с большой светелкой и чуланом, дверь в который была накрепко заперта. Оттуда доносились возня и странное шипение — будто кто‑то шевелился за дверью, перекатывал камешки или шуршал сухими листьями. Огдей и Дар невольно покосились в ту сторону, но ничего не сказали. В чисто прибранной светелке под самым потолком висело несколько котелков и сухих душистых пучков трав – полынь, зверобой, можжевельник; их запах смешивался с взваром и создавал особую ворожбу. По полу размещались две широкие лавки с узорами, по разные стороны друг от друга, и одна узкая; вместительная низкая скамья с кривой перекладиной у очага; простой, но кряжистый стол с колченогими табуретами у одного из окошек. Не вызывало сомнений, что они едва ли не единственные человеческие гости нелюдимого ведуна.

– Ярвей, послушай же, князь награду обещал тем, кто ее найдет. Се ж простецкое дело. Мы втроем её быстро сыщем. О тебе ж не зря слава по всем окрестным селениям и за их пределами идет, ты всё можешь. Мы на подхвате будем. Я песни петь, тебя славить, а Огдей – мечом махать, коль понадобится. И награду поделим, тебе больше всех достанется, – Дар вился вокруг него и не умолкал ни на миг, пока Ярвей возился с его пожитками. Струнник то подпрыгивал, то делал шаг в сторону, то снова приближался, заглядывая ведуну в лицо. Раз от разу до Огдея доносились суровые предупреждения ведуна, когда тот пытался чего‑нибудь коснуться: «Не тронь», «Отойди», «Сядь уже».

С помощью ворожбы смык был починен – струны вновь натянулись ровно, царапины на корпусе исчезли, будто и не было. Азям и порты очищены и теперь сохли на полу у огня, от них поднимался лёгкий пар. Сам Дар был осмотрен на предмет укусов и других ранений – ведун провёл рукой над его кожей, прошептал что‑то неразборчивое, и царапины, оставленные когтями нелюди, затянулись, оставив лишь розовые следы. Затем его отправили за дом с двумя вёдрами тёплой воды, и теперь он, лохматый, но чистый, замотавшись в длинную непонятного цвета тряпку, примостился на шатком топчане и вскакивал каждый раз, когда Ярвей оказывался поблизости.

– Не пойду я с вами, – не первый раз упрямо повторил ведун, подавая Дару краюху хлеба и плошку с травяным взваром. Такую же держал в руках Огдей. Малец втянул идущий от нее аромат и на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как от одного запаха по телу разливается приятное тепло, но тут же их открыл, будто не поддаваясь на ведовство. – И тебе рисковать не надо, струнник. Тебе бы дома сидеть да остепениться пора! Не шутейки буде. В следый раз может и не свести, – наставительно произнес Ярвей, убирая мешочки с травами в одну из ниш у стола.

– Не понимаю, что ты заладил – «другой раз, другой раз», – Дар снова вскочил на ноги, едва не пролив свою чарку, одной рукой подтягивая сползающую тряпку. – Ничего не случилось страшного. Цел, жив да невредим. Я бы и не пошел один, коль Огдей бы меня с собой взял. Но он тоже упрямец. А я дело говорю. Нам троим по плечу будет княжну сыскать. Да и с каждым такое могло приключиться, кто один гуляет. Всякий лес нелюди населяют, мне мамка говорила всегда. Скажи, Огдей?

– Нечего тут говорить. Ты из дому сбежал, даже весточку о себе не оставил. И думаешь, что мать твоя не заметит убыли? Дурень ты, струнник, - отмахнулся Ярвей, отворачиваясь. Дар мгновенно изменился в лице: да, он никому не сказал, что уходит, и прав был ведун, надо было хоть мамку предупредить, хоть словом обмолвиться или передать через кого. В груди защемило от вины, но тут же его лице тут же появился едва скрываемый восторг: не брешут всё-таки люди, Ярвей – настоящий ведун, коли знает всё.

– Домой возвращайся. Всё целее будешь. А я не желаю принимать участие в подобных затеях, – отрезал тот, не глядя ни на кого. В светёлке повисла неуютная тишина, которую прерывал недовольно сопящий Дар, сверлящий взглядом ведуна.

Ярвей опустился на витую скамью с перекладиной, служившей опорой для спины, перед очагом и замолчал, прикрыв лицо одной рукой. В другой появился белый плоский камушек, которым он начал поигрывать в пальцах – тот слегка мерцал, будто в нём теплился свет. Вдруг в светёлку через распахнутое окно с шумом влетела чёрная птица. Огдей дёрнулся, чуть не уронив плошку, и схватился за меч, во все глаза смотря на неожиданного гостя, а Дар не смог сдержать испуганного вопля, пролив-таки на себя часть взвара. Ярвей, оставаясь спокойным, поднял руку и птица, сделав небольшой круг по светёлке, опустилась ему на плечо.

– Девочка моя, Костушка, любо. Любо, милая. Си гости нежданные, после восхода уйдут они восвояси, – поздоровался он, аккуратно погладив её по голове. Птица, оказавшаяся небольшой серо-бурой совой, принимала его ласку, подставляясь и жмурясь. – Какие вести у тебя? Что лешак, извинился?

Какой-то промежуток Огдей и Дар не издавали ни звука, смотрели во все глаза, как сова на своем языке – курлыканьем, уханьем с глухими переливами – что-то рассказывала Ярвею. Птица то приподнимала крылья, то склоняла голову набок, будто подчёркивала важные моменты. Не смотря на какие бы то ни было вести, лицо ведуна оставалось непроницаемым, а поза столь же расслабленной – он сидел, слегка откинувшись на спинку скамьи, и лишь пальцы чуть заметно шевелились в такт звукам.

Закончив, птица, ласково клюнув его в мочку уха, сделала круг по светёлке, задев крылом висящий пучок зверобоя – тот качнулся, рассыпая едва уловимый терпкий аромат. Затем сова вылетела в окно, растворившись в ночной темноте так же внезапно, как и появилась.

Ярвей сидел неподвижно, словно прислушиваясь к чему‑то, чего не могли уловить люди. Потом, положив руку на грудь, вытащил из‑под рубахи что‑то висевшее на тонкой верёвке – небольшой гладкий камень с выгравированными рунами. Он был тёмного цвета, с тонкими белыми прожилками. Ведун посмотрел на него, нахмурившись, провёл большим пальцем по узору, будто пытаясь прочесть скрытое послание. Молча поднялся и исчез за дверью на улицу – так бесшумно, что даже пламя в очаге не дрогнуло.

Огдей и Дар переглянулись: малец округлил глаза, встал, затем сел, нервно теребя край своей тряпки. Наново рывком он поднялся со своего места, уже намереваясь дёрнуться к Огдею, но не посмел нарушить установившееся молчание. В избе повисла тишина – слышно было, как потрескивают дрова в очаге да где-то вдалеке ухает сова.

Огдей бы и сам хотел знать, что произошло. Он глянул на свой меч, лежащий рядом, а потом бросил взгляд в окошко – там колыхались тени деревьев. Никто из них не шелохнулся.

Огонь в очаге стал спадать, небо в окне едва светлеть – первые признаки приближающего рассвета. Убаюканный треском огня и усталостью от пережитого, Дар задремал за столом, опустив голову на руки, кутаясь в тряпку. Его дыхание стало ровным, изредка он что‑то бормотал во сне — то ли спорил с ведуном, то ли продолжал убеждать его отправиться на поиски княжны.

Огдей уже сам клевал носом на топчане и думал разместиться поудобнее на полу, положив под голову мешок. Он почти провалился в сон, когда Ярвей в утренних сумерках снова появился в светёлке.

Он двигался бесшумно и оказался рядом неожиданно, тронув за плечо – Огдей едва не вздрогнул.

– С вами я иду, – проговорил Ярвей негромко, растерянно, словно выбор дался ему с трудом, и он не мог свыкнуться с сей мыслью – будто он шел по неволе, повинуясь чему-то большему. – Лютому врагу бы не пожелал. Долог наш путь будет. Полный несчастий и тяжестей, Огдей. И должен я пройти его вместе с вами. Значит, судьба такая, а чему быть, того не миновать.

Он коснулся груди, где под рубахой скрывался загадочный камень, а потом бросил короткий взгляд на посапывающего за столом Дара. Сняв с лавки накидку – грубую, но тёплую, с вышитыми по краям обережными знаками, – Ярвей укрыл ею что‑то пробурчавшего во сне струнника. Тот лишь пошевелился, подтянул накидку поближе и снова затих.

– В углу у двери в чулан лавка: укладывайся на ночлег, Огдей. После зари выдвигаемся, – добавил ведун, и в его голосе прозвучала не просьба, а твёрдая решимость. Он отошёл к очагу, подкинул пару поленьев, и пламя, вспыхнув ярче, озарило его лицо – теперь в нём читалась не суровость, а глубокая задумчивость, будто он уже видел тот путь, что им предстояло пройти.

– Огдей…

[1] Дровянка – пила в славянской этимологии.

[2] Завыбель – задворки, околица (Толковый словарь живого великорусского языка В.И.Даля)

[3] Грозовик – оберег, что рисовался или вырезался на каждой избе, как защитник от нечистого духа.

[4] Свита – кафтан шерстяной ткани местного производства.

[5] Откуда ж иному быть?

[6] Облако

[7] Щипковый музыкальный инструмент

[8] Азям – длинный кафтан, сермяжный(историческое название грубого толстого сукна из простой шерсти ручного или кустарного изготовления) или из толстого сукна домашнего приготовления.

[9] Ясли – кормушка для скота, прикрепленная наклонно к низу ящика.

[10] Невеглас – невежда, несведущий человек

[11] Гридь – стража, охрана, приближенная к князю.

[12] Бирюч – так в старину называли глашатаев, он же вестник.

[13] Велесов день – 11 февраля по Григорианскому календарю.

[14] Русальная неделя - первая неделя июля.

[15] Буява – устаревшее слово, что обозначает кладбище, могила.

[16] Спуд – деревянное ведро в колодце.

[17] Тут и дальше в значении женщина

[18] Мета – признак, знак, смысл

[19] Бусорь – глупость, придурь, соответственно бусорный – глупый, с придурью.

[20] Взвар или взварец – напиток, основанный на травах и/или ягодах. Или и том, и другом вместе.

[14] Взвар или взварец – напиток, основанный на травах и/или ягодах.

Часть 2

Огдей… Огдей… Огдей…

– Огдей, – услышал он звонкий голос. Голос, который не спутал бы ни с чьим другим: девочки из прошлого, пропавшей из яви, но навсегда поселившейся в его душе и снах. – Огдеюшка, друг мой милый, как живется тебе, соколик?

– Рея… – изумленно глядя на нее, растерявшись, Огдей замер на мгновение. Он протянул руку и коснулся тонкого плеча в белой рубахе, не ощущая ничего под пальцами – словно пытался схватить солнечный луч. Но Рея была такой, какой он запомнил её: светлая ликом, тонкая, с черной косой ниже пояса, с глубокими зелеными глазами, с маленькими мушками на левой щеке, с ресницами, такими длинными, что, казалось, взмахни – и улетит, исчезнет, будто и вовсе не было. С улыбкой теплой и ласковой. И все же как будто повзрослевшая: в чертах лица появилась какая-то непривычная глубина.

– Рея, как давно мы не виделись. Как я скучал, боялся не встретимся боле. Ты и во снах ко мне приходить перестала. А гляжу на тебя – не изменилась совсем.

– Что ты, Огдеюшка, уж больше десяти зим прошло, как не виделись мы. Много снегов потаяло, много воды утекло. И ты поменялся, и я другая стала. А вспоминаешь ли еще, как встретились мы?

– Конечно! В сад залез. Жуть, как хотелось повидать таинственных иноземцев. Трусил я знатно, а все равно на спор полез. А ты тогда одна у окна рукодельничала на мою радость…

– Да, перепугалась я страшно, Огдеюшка. Едва жива сидела. Помню, как руки дрожали так, что иголка выпала.

– Ты храбрая была, Рея. Не забоялась мальчишки уличного, заговорила с ним. А я дар речи потерял – никогда прежде такой красоты не видал.

– А дала тебе что, помнишь?

– Клубок ниток красных. Как я горд был, что не посрамился! Всем мальчишкам потом похвалялся и показывал. Они на разны лады удивлялись, а про тебя с того раза совсем забыть не мог. Все ты у меня из головы не выходила.

– И через несколько дней снова пришел…

– Как солнце село. Я под окошечком сидел и слушал, как ты что-то тихо напевала. Твой нежный голосок на всю жизнь запомнил. Пела ты про сокола, что в дальнюю сторону улетел, да к милой вернуться не сумел…

– Правда, Огдеюшка?

– Чистая, Рея. Никогда не забуду, - Огдей прижал руку к груди, утопая в этот миг в воспоминаниях. – Несколько дней бегал под окна песни слушать. Нравилось мне нестерпимо, а потом не удержался – заглянул внутрь. А там девочка сидела, глаза прикрывши, будто мечтала о чем. Мамки-няньки-то твои спать ушли, а тебя одну оставили. Взор не мог отвести, как люба картина была.

– А потом, кречет мой милый?

– Потом… ты меня, зазевавшегося, и приметила в окошечке. Испугалась, старших хотела звать. А я все уговаривал, что не гуль ночной и не разбойник, без вреда всякого залез – мальчонка из соседней избы.

– Ох, и боязно поначалу стало. До самого сердца. Но ты такой добрый был, такой рассудительный, что я не могла не поверить. Да и глаза у тебя такие честные – сразу видно, не обманет.

– И с того дня, как темнело, бегал под твое окошко. – Огдей всматривался в знакомые черты напротив, надеясь увидеть в них отклик прежних переживаний, но они оставались спокойными, будто нездешними. – Долгими разговорами, чуть не потеряв надежду в пути, уговорил тебя на сходе червеня[1] к речке пойти. У дальнего берега купались мы, ребячились. Ты так смеялась – думал, колокольчики среди ночи проснулись и звенеть начали. И сказала тогда…

– Сказала, что никто прежде не отпускал меня одну на речку. Не веселилась так, по ночам не гуляла. А с тобой всё вдруг стало возможным – будто крылья за спиной выросли.

– Да, так и говорила. Мы и в лес ходили, медунику поутру собирать. Рассветы встречали, и кузнецов[2] слушали, и в стогах ночевали. Так легко, так спокойно тогда было, я и помыслить не мог, что все так быстро… а потом ты…

– А потом пропала я. И ты, друг мой сердечный, покой потерял, - голос её звучал тише, словно доносился издалека.

– Рея, славная, добрая, милая, скажи же, где сыскать тебя? Сердце без тебя томится, – Огдей по забывчивости попытался взять ее руку в свои, но она была невесомой, и он не ощутил ничего. А хотелось вновь почувствовать ее тепло, убедиться, что не приснилась ему их встреча. Он сжал пальцы в кулак, пытаясь удержать ускользающее ощущение, но тщетно.

– А про цветок помнишь, Огдеюшка? – в голосе Реи прозвучала нежная улыбка, будто она видела его отчаяние и хотела утешить.

– Как не помнить, Рея? Я с тех пор его с собой ношу, - Огдей вытащил из-под нижней рубахи тот самый материн оберег на тонкой веревке – льняной лоскутный мешочек, аккуратно развязал узелок и достал маленький высушенный цветок. Когда-то он был красного цвета, да давно потерял былую яркость, стал бурым, хрупким, но всё ещё хранил едва уловимый аромат луговых трав. – Хранил как зеницу ока. В битвах, в походах – всегда при мне.

– Огдеюшка, верь, славный мой, то не последняя встреча была. Непременно свидимся еще. На роду написано встретиться нам, - Рея смотрела на него преданно и ласково, и он не мог ей не верить. Сомнения на миг отступили, оставив место робкой надежде.

- Даже боги, Рея, не дают мне ответа, где отыскать тебя. А сколько людей не спрашивал, никто такую и не видывал. Уж не привиделась ли ты мне вовсе?! – Огдей не смог сдержать терзавших его сомнений, потянувшись в ее сторону. Его голос дрогнул, в нём прозвучала боль долгих лет разлуки, бессонных ночей, напрасных поисков. – Порой думаю: может, всё это сон? Может, я сам себе придумал ту девочку с зелёными глазами и чёрной косой?

- Что ты, Огдеюшка, - всплеснула она руками, смотря на него во все глаза. – Все взаправду было. Каждый рассвет, каждая улыбка, каждое слово — всё было. Придёт срок, ты поймёшь, что не могло быть по‑другому. От сердца к сердцу лежит дорога, соколик мой. Знаю я, и ты знай, что свидимся, непременно свидимся!

Она сделала шаг назад, и её фигура начала расплываться, растворяться в серебристом свете, который, казалось, исходил от неё самой.

Огдей открыл глаза и уставился в бревенчатый потолок, на котором плясали откуда-то взявшиеся светляки – зеленые искорки, то вспыхивающие ярче, то гаснущие, будто подмигивающие ему. Рея… Как живая – и в то же мгновение, будто мара, забава уставшего рассудка… Сердце подпрыгнуло под самую горловину и отчаянно быстро забилось при воспоминании о ней… То была середина лета, промеж самой жары, когда воздух зыбиться над землей, а тени становятся короткими. Ему зим шестнадцать отроду – когда мир кажется огромным, полным неизведанного.

Солнце встало на пару вершков от небокрая, а по селению пронесся топот приближающихся копыт: звонкие удары подков о сухую землю, приглушенные голоса. И когда повозка подъехала к околице и завернула к одному из подворий, все жители уже высыпали на дорогу – кто в рубахе навыпуск, кто наспех подпоясанный, бабоньки с платками, сбившимися набок, ребятня босоногая, с любопытством таращили глаза.

Старая изба, где собирались остановиться пришлые, пустовала не меньше пяти зим, – прежняя хозяйка померла, а родных у нее не осталось. Изба стояла отдаленно и на ветру протяжно скрипела обвисшими ставнями, шумно хлопала дверями, жутко завывала по ночам (Огдей, живший неподалеку, сам слышал – по спине бежали мурашки, а мать шептала обережные слова). Слухи про всякое нехорошее, что то ли взаправду, то ли нет творилось в её стенах, неминуемо расползлись по селению, и никто не стремился её занимать. А младших и вовсе пугали поселившейся там страшной нелюдью, чтобы те к ней и вовсе не приближались.

Две молчаливые женщины, богато и ладно облаченные – в шелковых сарафанах да расшитых платках, – трое крепких мужей с косматыми бородами и лихо закрученными усами, в добротных азямах с блестящими фибулами, и тонкая девочка, совсем юная, но в скромном наряде – неброском, но сшитом из тонкой ткани, с красными узорами на рукавах. Они стали их новыми соседями. Скарбу имелось у них немного, но всё в сундуках, дорого украшенных изразцами да узорами, с коваными уголками и замочками. Простым людом их назвать было никак нельзя. Тут же пошел шепоток, что городские пожаловали. Все селяне собрались поглядеть на эдакую невидаль, шушукаясь меж собой. «Глянь‑ка, вон какие наряды!», «Небось, важные персоны!», «А девка‑то кака тоненькая, будто соломинка…». Огдей, окинув взором всех, понял, что взрослые мало его волновали, но вот девочка с первого взгляда показалась интереснее. Прежде он никогда не видывал такой: лицо светлое, глаза большие, тёмные, волосы заплетены в косу, перевязанную простой лентой, но даже в этой простоте чувствовалась какая‑то особая стать.

Не перемолвившись ни с кем ни словом, неведомцы быстро перенесли вещи в избу да там и остались. Люд постоял, постоял, посудачил, да и все разошлись по своим делам – кто к печи, кто в поле, кто скотину кормить. Потом иноземцы пришли к старшому с грамотами с печатями. Разговор был деловым и коротким, как рассказывал потом голова, и пришлые ушли восвояси, обосновавшись в избе.

Они часто покидали дом, покидали и селение, однако девочка почти не выходила на улицу. Нередко сидела у окна, занимаясь рукоделием. Одинокая, грустная, она общалась только с теми, кто ее привез.

Огдей то и дело прохаживался мимо, высматривая неведомку, и как-то поспорил с мальцами, что проберется ближе к избе да заглянет в окошко. «Да сдурел ты, Огдей, начисто», - шипел Миролка, самый бойкий. – Там, поди, нелюдь всяка!» Но гордость взяла верх.

Набравшись храбрости, он проник незамеченным к окошечку в ее горницу; в грудине колотилось так, будто оттуда выскочить что-то хочет. Заглянул – и замер: девица сидела у окна, склонившись над вышивкой, и тихо напевала какую-то незнакомую песню. Но всё же, набрался смелости, свистнул. Она вздрогнула, подняла испуганные глаза, уже было собралась звать старших да не стала, как он заговорил.

Получил по итогу он клубок красных ниток и лелеял его как самое большое богатство своё. Ко всему, Рея — ему удалось разузнать, как её кличут, — ещё больше приглянулась: хрупкая, добрая, нежная девочка с ласковой улыбкой, которая, казалось, могла разогнать любую тоску.

И с того самого мига Огдея всё больше тянуло под её окошко. Когда мать ложилась спать и в селении гасли огни он выбирался из собственной избы и отправлялся туда, где жила Рея, – слушать ее песни, тихонечко подсматривать. И как-то раз зазевался да оказался обнаруженным… с того дня и началась их большая приязнь.

Рея стала частью его жизни. При свете он был занят домашними делами – помогал матери в поле, носил воду, вел хозяйство, но едва селение засыпало, как Огдей спешил к Рее. Она почти не рассказывала о себе, больше выспрашивая о быте его и окружающих: «А правда, что у вас на гуляниях диковины показывают?», «А как вы зимовье коротаете?», «А ты когда‑нибудь видел, как Перуново копьё[3] в дерево ударяет?». Но когда упоминала о себе вскользь, Огдей старался не пропускать ничего: её маменька померла семь зим назад, а строгий отец далеко и хоть очень занят делами важными, но подыскивал себе новую супружницу. Братьев и сестёр у неё нет. Теплое чувство в груди в её присутствии окутывало и согревало, а когда её не было рядом — туго скручивалось и заставляло при наступлении темноты спешить к ней.

Прошла половина лета прежде, чем Огдей посмел коснуться ее руки: они сидели после заката под окошками её дома, на тёплом от дневного солнца бревне, когда у обоих выдалось свободное мгновение. В руках Рея держала резной, тёмного дерева ларец со своей вышивкой и рисунок на нём – двузуб на фоне Перунова громовика – был чудным и странным. Отметив это про себя, Огдей не стал задавать вопросов, зная, что не получит на них ответов.

Тут же позабыв о знаке, его удивили и заворожили мягкие, теплые ладони, не знавшие мозолей и грубой работы. Тонкие пальцы с аккуратными чистыми ногтями, какими он никогда не мог похвастать – его руки были в царапинах и загрубевшие от труда. Рея ласково провела ладонью по его щеке, и Огдей замер, пораженный этим порывом. Он сидел не шевелясь, поймав ее руку своей, лишь надеясь, что се волнующее мгновение удастся сохранить как можно дольше. А она мягко улыбалась, и в глазах её отражался свет заходящего солнца.

А потом у них еще было почти четыре четверика счастья и беззаботных ночных проказ – походы на речку, где она впервые искупалась, и вылазки в лес за ягодами, игры в ловитки и беседы обо всём. В одну из таких ночей, когда они, нагулявшись, забрались на высокий стог и смотрели в глубокое звездное небо, Огдей и получил свой цветок.

- Огдейка, - Рея взяла его за руку и мягко коснулась пальцами – он уже привык и не замирал от ее прикосновений, но каждое новое невероятно ценил – тыльной стороны другой, рисуя витиеватые узоры. – Как думаешь, что нас ждет?

- Ну почем мне знать, Рея? – скорее желая подразнить, чем на самом деле недовольно ответил Огдей и зажмурился, боясь шевелиться. Так приятно было чувствовать эти ласковые касания, каждый раз вызывавшие волнение, будто внутри что-то расцветало, разливая по телу тепло. – Листопаден, а там зимовье, за ними весенница с посевными и снова теплынь. И так колесом, до последнего вздоха…

- Экий ты смешной, Огдеюшка, - он не видел, но ощутил, как Рея мягко улыбнулась. Её голос звучал песнею, волнующей и нежной. – И я не знаю, а так хотелось бы… хотелось бы, чтобы ты всегда был рядом, - она поднялась, и Огдей почувствовал легкий холодок там, где касались ее пальцы.

– Ты такой добрый, такой ласковый… Давай пообещаем не забывать друг друга никогда-никогда, - он открыл глаза и тоже поднялся, завороженно глядя на Рею. Она будто светилась на фоне черного леса и блестящего от огромного количества звезд неба, такая небывалая, такая дивная. Будь он чуть посмелее… а она уже схватила его ладони в свои и сжала, словно собираясь сказать что-то очень важное. – Давай, что бы ни случилось, будем помнить, что наша дружба никогда не закончится, и если со мной или с тобой что-то случится, то другой никогда не оставит в беде, придет на помощь, где бы он ни был.

- Давай, - с трудом выдохнул Огдей, пораженный диковинной красотой. В его жизни до сего мига не было ничего столь же волнительного и прекрасного. Подумалось, что он бы хотел до последнего вздоха быть рядом с этой девочкой, слышать её голос, чувствовать тепло её рук. Он сглотнул, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Рея сняла с сарафана на груди маленький красный, чуть подвядший цветок, еще до захода солнца росший где-то на лугу, и отдала его Огдею. Тот, едва гнувшимися пальцами, неловко, но очень осторожно убрал его в колпак, стараясь не повредить хрупкие лепестки.

- А у меня для тебя ничего нет, - нерешительно сминая подол рубахи, покосившись на Рею исподлобья, глухо произнес Огдей, взволнованно раздумывая, что отдать взамен. В голове мелькали мысли: может. тот острый камень, что он наточил? Или несколько блестящих соколиных перьев, что достались ему после охоты? Но всё казалось слишком ничтожным для такого дара.

- А ты… - Рея не успела договорить, как Огдей резко двинулся в ее сторону и оставил на ее щеке первый, быстрый поцелуй, заливаясь краской смущения в тот же миг. В груди забилось так сильно, что даже дышать стало трудно.

– Ну вот, а говоришь, нечего… - с волнением она коснулась того места пальцами, прикрывая глаза. – Век его помнить буду.

Огдей боялся говорить, шевелиться, даже дышать. Он во все глаза смотрел и запоминал, как красавица Рея нежно рдеет от его неловкого «дара», как дрожат её ресницы, как на губах расцветает улыбка — не насмешливая, а светлая, благодарная.

А на утро ее уже не было в старой избе…

После исчезновения Реи Огдей ощутил тянущую боль глубоко внутри, к которой не находилось заслонки, чтобы прикрыть её. Прежний взгляд его потух, веселый смех стал редок, из движений ушли былые легкость и удаль, и сельские увеселения больше не приносили радостей. Раньше он был в числе зазывал на игрища, подбивал на вылазки в лес или заплывы, а теперь стоял в стороне, наблюдая, как другие веселятся, и улыбка его выходила вымученной, натянутой.

Огдей терпеливо продолжал помогать по хозяйству в отчем доме, беря на себя всю тяжелую работу – носил воду, колол дрова, чинил хлев, помогал в поле до самого заката. Ещё усерднее обучался со старшаками военному делу все свободные мгновения: отрабатывал удары мечом до дрожи в руках, метание копья – пока не начнёт промахиваться от усталости, учился ориентироваться в лесу и читать следы. Он нагружал себя так, что к заходу солнца едва добирался до лежанки, надеясь, что изнеможение заглушит тоску.

Но, когда он оставался наедине с собой, в груди кровоточила рана. Она затягивала его во тьму, обещала избавления от всех мук и лишала желания жить. Порой по ночам он лежал с открытыми глазами, глядя в темноту, и чувствовал, будто часть его осталась там, у того стога, рядом с Реей. В ушах звучал её голос, в памяти всплывали её слова: «Давай пообещаем, что наша дружба никогда не закончится». И обещание это теперь жгло, словно клеймо.

Едва Огдей закрывал глаза, перед собой он видел Рею, слышал её голос. Она приходила и во снах, будто сотканная из тумана, всегда молчаливая, но улыбающаяся. Он пробовал – протягивал руки и искал ее прикосновений – коснуться её было нельзя. Лишь смотреть, будто они так и остались друг другу никем. Иногда она что‑то шептала, но слова растворялись в шуме ветра, и он просыпался с комком в горле, сжимая в кулаке край одеяла, будто это была её рука.

Однажды, разбирая старые вещи, он нашёл тот самый клубок красных ниток, что когда‑то получил от неё. Нитки спутались и выцвели, но он всё равно разгладил их пальцами, вспоминая, как гордился этим подарком. В тот вечер он впервые заплакал – тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в рукав рубахи. Слезы катились сами собой, облегчая душу хоть на мгновение.

Ни словом не обмолвился он матери, но и та не была слепой, замечая его задумчивость и несвойственную доселе нелюдимость. Она пыталась разговорить его, подкладывала лучшие куски, рассказывала деревенские новости, надеясь вызвать улыбку. Но он оставался молчалив.

Девки заглядывались на молодого и красивого парня — высокий, плечистый, с тёмными волосами и серьёзным взглядом, он теперь казался им ещё привлекательнее своей загадочностью. Они строили ему глазки, предлагали угощение на праздниках, нарочно задерживались у колодца, когда он проходил мимо. Но ни одна из них не могла достучаться до его сердца. Ведь оно было уже занято.

Иногда, проходя мимо старой избы, где когда‑то жила Рея, Огдей замедлял шаг. Изба стояла пустой, ставни всё также скрипели на ветру, а во дворе росла высокая трава. Он вспоминал, как прятался у окна, как впервые услышал её голос, как она улыбнулась ему в ответ. И каждый раз давал себе обещание не забывать.

А потом разворачивался и шёл прочь, стискивая зубы, чтобы не дать слабости взять верх. Впереди ждали дела, тренировки, обязанности — и где‑то там надежда, что однажды он найдёт её.

После Реи прошло немало зим прежде, чем Огдей стал походить на себя прежнего. Но след тоски не изгладился до конца – словно глубокая борозда, проведенная острым плугом. Он все также редко появлялся на гуляниях, все также избегал игрищ, что прежде любил. Огдей не смотрел на других девушек, даже самых пригожих. Никого из них не хотел назвать своей женой, хоть и ведали люди, что стал он одним из самых завидных женихов в своём селении – статный, плечистый, с ясным взором и твёрдой рукой.

С тех пор Огдей старался избегать шумных праздников, прикидываясь то занятым, то уставшим. А девушки всё равно кружили вокруг него стайками, точно ласточки перед грозой: томливо вздыхали, когда он проходил мимо, заглядывались, заводили бестолковые разговоры про погоду да про урожай, караулили у колодца и у реки, стерегли у мастерской. Мать лишь тяжело вздыхала, видя все, а Огдей смотрел на них с усталостью и не торопился ничего никому объяснять.

Девушек, что вились вокруг него, было неменьше двух четвериков, но больше всех из них выделялась черноокая Радена с ямочками на рдяных щеках. Дочь торговца Исефа-вдовца, много зим назад осевшего в их селении, - балованное дитя, привыкшее к всеобщему вниманию. Она всегда получала, что хотела: не знавшая покоя от женихов, играя с ними и отказывая им всем по одному и скопом, она не ведала преград до цели.

Радена очень быстро нашла общий язык с его матерью: одаривала её дочерним вниманием, помогала по хозяйству, рассказывала городские вести – и отвадила других девушек, будто имела право. Но Огдей лишь радовался, что удалось без потерь угасить девичий пыл. А уж с одной он как-нибудь справится – так думал он, но не находил в себе радости от её внимания.

С пухлыми губками и живым огнем в хитрых карих глазах, с длинной смоляной косой, перекинутой через плечо, и ладно сбитой фигурой с округлыми формами – про таких говорят «кровь с молоком». Радена была хороша не только внешностью, но и приданным, которое давал за нее зажиточный отец: короба с нарядами, украшения из серебра и каменьев, скот да запасы зерна. Огдей понимал выгодность их союза, - мать не раз намекала на это, вздыхая и качая головой, - но в сердце свое так и не впустил.

Она, казалось, отличалась от других девушек: живая и ласковая, нелюбопытная, не задавала лишних вопросов, смотрела на него с нескрываемым обожанием и не перечила. Когда Огдей освобождался от дел, они порою ходили гулять, принимали участие в празднествах и приношениях богам: клали требы у священного дуба, пели хвалебные песни Сварогу и Яриле, водили хороводы в честь Макоши. И совсем скоро поползли слухи о свадьбе, от которых Огдей лишь отмахивался, будто от назойливых мух.

На Иванов день[4], когда селение отмечало праздник летнего солнцестояния и широко восславляло Сварога и Ярилу, делало им щедрые требы – приносило хлеб, мёд и цветы к капищу; когда девушки плели венки из ромашек и бросали их в реку, ожидая, кто из ребят выловит, тот и станет суженым; когда все водили хороводы вокруг костров и прыгали через огонь, очищаясь от хворей и напастей; когда собирали всевозможные травы до следующего солнцестояния – зверобой от лихоманки, мяту от тревоги, распевали песни и купались, освященной светом Ярилы, Радена пришла звать Огдея гулять.

Тогда он заметил, что она превзошла себя: белая блуза подчеркивала округлую грудь, а благодаря плавности ее движений красная цветастая юбка, в которой она была, будто сама плясала по дощатому полу, крупные красные бусы украшали белую шею, переливаясь в свете. Щеки налились жаром, губы раскраснелись, что яблоки в пору созревания, а глаза взволнованно сияли, словно в них отражался самый яркий пожар.

Начало смеркаться, а молодняк уже веселился на поляне, разведя несколько больших костров – их пламя взмывало к небу, озаряя лица, и искры, точно светляки, уносились ввысь. Пришедшие в середине гуляний, Огдей и Радена участвовали в празднике вместе со всеми: пили и ели, прыгали через огонь, танцевали под звуки смыка и бубна. Огдей, опьяненный мироколицей[5] не меньше, чем квасом и березовитцей[6], позабыв в сей миг свои горькие думы и поддавшись всеобщей радости, вел себя беззаботно и весело – смеялся громче обычного и водил хороводы охотнее.

Разгоряченные и чуть под хмельком они принялись играть в ловитки, весело хохоча, пока не оказались на некотором расстоянии от костров, в сумраке леса. Споткнувшись обо что-то, чего не разглядишь в темноте, Радена чуть не упала, но Огдей успел поймать ее и прижать к себе. По их лицам плясали тени от недалёких огней, а вокруг шелестели деревья, нашептывая древние тайны.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, будто оставшись вдвоем во всем белом свете. Раскрасневшаяся Радена, взгляд которой казался в сей миг черным, глубоким, как омут, неожиданно, бойко потянулась к нему, и, трепеща и прижимаясь всем телом, поцеловала. Тулово обдало жаром, какого доселе Огдей никогда не чувствовал. Заворожённый моментом, он ответил на поцелуй.

Сначала они неумело, страстно целовались, сталкиваясь то носами, то зубами, бездумно шаря по телам друг друга. Такие приятные, такие кипучие ощущения, прежде никогда не испытанные переполняли его, и Огдей, не начав, уже проиграл свою собственную борьбу. Он застонал в поцелуй, в последней слабой попытке отстраниться, уже с трудом соображая, где он и с кем.

А когда ее проворная рука коснулась межножья и начала то ласково поглаживать, то чуть сжимать, Огдей окончательно сдался. Мелькавших в голове до сего мыслей о Рее и след простыл – весь жар тела оказался там, где была рука Радены, заволакивая голову туманом.

Взгляд Радены завораживал и лишал воли, но Огдей не мог не смотреть. Тем паче она не останавливалась: несколькими движениями, огладила выпуклость на портах, едва надавливая. Чуть провела, тонкими пальцами мягко прихватила в кольцо, и Огдей с громким возгласом в первый раз получил оглушительное удовольствие. Радена вновь приникла к его губам, мягко прикусывая и чуть оттягивая нижнюю, а ее рука начала наглаживать влажность. Через несколько мгновений осмелев, она обеими руками, развязав тесемку на портах Огдея, спустила их до колен.

Радена целовала и целовала, что-то тихо приговаривая – слова сливались в ласковый шепот, – пока они не оказались на траве. Дальше все было, как в дымке, как во сне, посланном Мокошью: Огдей помнил, что спину и ягодицы сперва ожгло прохладной росой, но ей на смену быстро пришел жар разгоряченного тела. Радена подняла юбку и опустилась на него, помогая себе рукой. Она опускалась и поднималась, ее крепкие бедра сжимали его, а вокруг шумел лес, и где-то на поляне пели песни, славили богов.

От переполнявшего все его естество наслаждения он мог лишь бессвязно, не помня себя, стонать и слабо, недолго подмахивать. Такого острого восторга, который бы пронизывал все тело, Огдей еще никогда не ощущал – звезды в небе казались ярче, чем когда-либо, а Радена прекраснее и любимее всех на свете, словно сама богиня Леля явилась к нему в облике земной девы.

Когда они выравнивали дыхание, вдоволь нацеловавшись, и лежали в обнимку, Радена молчала, ласково выводя узоры в вырезе его рубахи, а к Огдею медленно приходило понимание того, что же он натворил. Ему стало не по себе – в груди будто что-то оборвалось. Он едва сдержался, чтобы не оттолкнуть Радену, вскочить и вернуться обратно к костру, где никто не знал о случившемся. Или пойти утопиться в речке неподалеку, чтобы смыть с себя предательство памяти о Рее.

Он чуть отстранился и одного взгляда стало достаточно: она перестала казаться красивой, но выглядела совсем незнакомой, чужой. Ненужной. Страшная мысль поразила его: ведь теперь, как честный человек, он должен навсегда забыть о Рее и жениться на неизвестной ему, нелюбимой девушке и провести с ней остаток жизни. Озноб пробежал по спине и Огдей с трудом преодолел желание поежиться, убирая руку с ее плеча. В груди защемило.

Дальнейшее и вовсе казалось сном, туманным и бессвязным. Огдей смутно помнил, как они вернулись к костру - вокруг всё так же плясали, пели, смеялись, но он уже не чувствовал прежней радости, Он словно смотрел на всё со стороны. Что они там делали и как и когда он вернулся в избу – всё смешалось в голове. Кажется, веселящие зелья слишком сильно ударили ему в голову, лишив ясности мысли.

Спозаранку у него бесчеловечно болела голова, словно сам Сварог молотил по наковальне, выбивая из неё искры, больно жалящие виски. Тело ломило, будто после целого дня косьбы под палящим солнцем. Не хотелось никого видеть и слышать.

А после его начали терзать страх и сомнения – тяжкие, хуже любых оков. Борьба с самим собой и ужас от мгновения, когда придет Исеф и при всех заставит жениться на опороченной дочери, не давали покоя. Любой стук в дверь казался громче раската грома. Оклики на площади заставляли покрываться спину мурашками, а кровь стыть в жилах. Он ловил на себе любопытные взгляды сельчан, шепотки за спиной – и понимал: слухи уже поползли по селению, как змеи по болоту.

Но солнечный свет продолжал менять мрак ночи, а отец Радены не приходил, при встрече не пытался начать беседу о свадьбе и всё шло своим чередом. Будто приснилось всё в хмельном забытьи. Не один раз после Радена сама заглядывала к нему – с улыбкой, ласковым словом, корзиной с пирожками. Звала на гулянья, пыталась заговорить с ним, посекретничать, заглядывала в глаза, ища в них ту искру. Но Огдей сторонился ее, отговаривался, отнекивался, был холоден и равнодушен – словно лёд, сковавших реку в лютую зиму.

И на исходе серпеня[7] от матери Огдей узнал, что Радена пошла супружницей за немолодого зажиточного купца, которого выбрал ей отец, и уехала с ним в Дроздовецкое княжество. С тех пор они больше не виделись. Весть эта принесла ему странное облегчение – будто камень свалился с души, но вместе с тем в грудине появилось еще больше пустоты.

Сие случилось до болезни матери и повлияло на него сильнее, чем он мог бы признать. Пересудов с того дня плодилось огромное множество, о которых Огдей не хотел ничего знать и просил мать не рассказывать и не обсуждать при нем. «Пусть говорят, что хотят, - думал он. – Мне нет до этого дела». Но слова эти убеждали, сколько бы он их не повторял.

Тогда он еще сильнее ухватился за решение уехать и посвятить себя военной службе, чем остаться в родном селении, изводясь кривотолками и воспоминаниями. Мысль о дальнем походе, о битвах, о суровой жизни дружинника манила его, как свежий ветер манит птицу в дальнюю дорогу. Он видел в этом спасение — возможность оставить позади сплетни, забыть стыд и вину, очистить душу в испытаниях.

Через две луны, а до третьей не хватало совсем чуть, после исчезновения Радены, мать неожиданно и тяжело заболела: за четыре четверти совсем слегла и не могла подняться самостоятельно. Исхудавшая, ослабевшая, бледная – она была похожа на тень от себя прежней, хвороба с каждым днем набирала силы, словно хищный зверь, почуявший плоть. Отец семейства давно умер – Огдей был совсем маленький и не помнил его – и заботы о доме легли на плечи жены и сына. Огдей не роптал и помогал, с каждым новым луноворотом принимая на себя все больше работ. Но его не покидала мысль в те короткие промежутки короткого отдыха, что он станет воином, будет служить в дружине у князя – там, где испытания закаляют дух, а честь превыше всего.

А мать таяла на глазах; глухой, клокочущий кашель разрывал ей грудь, будто кто-то изнутри рвал её грудь на части. Глаза впали, став похожи на темные ямы на измождённом лице, кожа стала совсем серой и тонкой. Дышала она тяжело, с хрипом. Огдей страшно боялся, что вернется как-нибудь в избу, а от матери ничего не останется: поднимется белым облаком ее душа и улетит в поднебесье, а тело превратиться в пыль и развеется принесенным ветром. А он даже попрощаться не успеет, не скажет последних слов.

Ни подношения, скромные или самые богатые, какие Огдей мог только собрать – мёд с пасеки, свежие яйца, пуски лечебных трав, - ни молитвы всевозможным божествам не помогали. Он обходил капища, клал требы у священных деревьев, шептал молитвы Сварогу, Макоши, Велесу, просил их смилостивиться, но хворь не отступала. Огдей сжимал кулаки, вонзая ногти до крови, стискивал зубы до скрежета, стараясь смирить гнев на бездействующих богов, чьи лики смотрели на него с деревянных идолов бесстрастно и равнодушно. Он продолжал усиленно молиться по советам соседских кумушек и умолял мать не уступать, бороться с недугом.

Как-то поздно ночью, после очередного тяжелого приступа, когда мать ненадолго забылась зыбким сном, а Огдей прикорнул у ее лежанки, уронив голову на скрещенные руки, раздался требовательный стук в дверь – три коротких удара. Огдей вздрогнул, поднял голову и пошёл открывать. На пороге возник невысокий человек в темном одеянии с посохом в руках – то был Баигор.

Тот самый таинственный странник-ведун, творящий чудеса, о котором любила рассказывать мать удивительные и невероятные истории, что были больше похожи на побасенки, чем на быль. «Он приходит сам, то ли по кличу сердца, то ли своих невиданных сил, - говорила она, гладя маленького Огдея по голове. – Именно туда, где в нём нуждаются больше всего». Где жил Баигор, никому неизвестно, но его видели то тут, то там: то у княжьего терема, то в глухом селении где-то на краю дальнего леса. Никто не ведал, где он обитает и вообще есть ли у него пристанище, но едва ли не каждый малой знал, что он один самых могущественных ведунов во всех пяти княжествах и за их пределами. Даже князья не имели над ним власти, сами спрашивая его благословения и советов перед походами. Сказывали, что Баигор общается с богами ближе других, видит суть вещей, знает наперед будущее, приходит на помощь в самый нужный момент и не требует взамен больше того, что ему могут предложить. Иногда и добрым словом бывает доволен, а иной раз уйдёт, не приняв дары, оставив после себя запах леса.

Огдей, замерев на пороге, не мог отвести глаз от Баигора, будто приворожённый: лицо ведуна было не молодым и не старым – в нём читалась мудрость прожитого, выразительные глаза – тёмные, глубокие, словно лесные чащи, а русые с проседью короткие волосы падали на плечи. А тот, обойдя нерасторопного мальчишку, чуть торопливо повесил накидку на крюк, отложил берестовую котомку, прошел в светёлку в несколько больших шагов и сел на пол возле материной лежанки. Начал гладить ее по волосам, лицу – движения его были плавными, успокаивающими, – и шептать тихие напевы, в которых Огдей не понимал ни слова. Звуки лились, то нарастая, то затихая, переплетаясь с дыханием.

Иногда ведун замолкал и в коротких фразах отдавал указания принести то-то и то-то из своей котомки, найти в доме или у соседей. Голос его звучал ровно, без гнева, но властно, что Огдей не смел ослушаться – тотчас бросался всё исполнять.

Не меньше четверика суток Баигор почти не покидал места у лежанки матери. Спал там же, подстелив лишь свой тёмный плащ. После заката он говорил с богами – или они с ним, – ворожил, тягуче и грустно выводя отдельные заговоры, от которых сердце заходилось невообразимой тоской, по спине бежали мурашки, и хотелось как можно быстрее покинуть избу, выбежать на двор да глотнуть свежести. Словеса те были древними, нездешними — они будто пробирались под кожу, шевелили волосы на затылке и заставляли тени в углах шевелиться, словно живые.

Ведун готовил какие-то настои, мешая их в принесенных с собой глиняных горшочках, смешивал травы, капал что-то из крошечных склянок, нашептывал над получившимися снадобьями. Потом поил мать этими отварами по глотку, пропитывал тряпицы и обтирал ей лоб, руки и ноги – Огдею казалось, что с каждым разом, что дыхание становилось ровнее, а коже розовела. Не раз отсылал Огдея к соседской бабке за травами. Та округляла глаза то в притворном ужасе, то столь же нелепом удивлении, но забирала мену и отдавала необходимое: «Бери, да смотри – не перечь ведуну, он дело знает».

А то посылал с первыми лучами солнца в лес, чтобы там отыскать нужный ему корень или стебель:

– Ступай к старому дубу у болота, – говорил Баигор, – там, где мох растёт гуще, найди корень девясила – он с ладонь, витой, тёмный. Да смотри, не трогай того, что с красными прожилками – это обманка, хворь принесёт. И ещё – три листа папоротника, только те, что в тени растут, не на солнце.

Огдей шёл, как во сне: ноги сами находили тропы, глаза замечали то, что раньше не видел – серебристый мох, узорчатые листья, коренья, выглядывающие из земли, будто чьи‑то пальцы. Он собирал всё, что велел ведун, и возвращался, чувствуя, как в груди теплится надежда – слабая, робкая, но живая.

И вот, когда за окном стоял туман, густой, как молоко, и ощутимо похолодало, мать очнулась и открыла очи. Взгляд её был мутным сначала, но постепенно прояснялся, а в глубине зрачков затеплился огонёк жизни.

Огдея не было рядом – он чистил курник, орудуя скребком, – но, почувствовав что-то, бросил работу и торопливо вернулся в избу. Увидев её с открытыми глазами, едва сдерживая слезы, он бросился к ней, упал на колени у лежанки, сжал её чуть теплую руку в своих. Мать попыталась улыбнуться, но уголки губ лишь слабо подернулись.

Позже, когда мать снова спала. Огдей попытался выразить свою благодарность:

– От всего сердца спасибо тебе, Баигор Светозарный, - он низко поклоинлся. – Я столько молился богам, столько подношений делал, а они молчали, не отзывались… Уже потерял всякую надежду, но они послали тебя. Скажи, что может принять ведун от такого простого человека, как я?

Баигор был скуп на слова и каждый раз с какой‑то неохотой вступал в разговор. Хоть и был ведун невеликого роста, но высокий Огдей чувствовал себя рядом с ним маленьким и несмышлёным. Чистый лицом, с чрезвычайно живыми очами и редкой приятной улыбкой, Баигор всё равно казался холодным и замкнутым, будто вырезанным из камня.

— От тебя не треб мне ничего. Благодари, малец, мать больше других богов, — ответил ведун. — Её навь оказалась сильней. Она хотела вернуться к тебе несмотря ни на что.

Он провёл рукой по русым волосам, и Огдей впервые рассмотрел его руки: от сгиба ладоней, уходя выше под рукава закатанной серой рубахи, по ним змеились тёмные узоры — словно сама кожа впитала в себя древние знаки, сплетённые из линий и точек, напоминающих звёзды на ночном небе или руны на священных камнях.

– Имеются у нас с Мораной старые счёты, – тихо добавил Баигор, и в голосе его прозвучала сталь, – так что твоя мать ей не досталась. Не сейчас.

Ещё двое суток Баигор находился подле матери. Следил, чтобы она понемногу ела – отварной каши с травами, мягкого хлеба, размоченного в молоке, – пила настои и взвары, осматривал её каждый часовой четверик, заглядывал в глаза, ловил дыхание. Огдей слышал тихие разговоры – ведун шептал что‑то матери, а та кивала, иногда слабо улыбалась, – но никогда не пытался участвовать в них. Он не знал, чем Баигор занимался, когда оставался один, а мать спала: то ли читал заклинания без слов, то ли просто сидел, глядя в огонь, погружённый в свои мысли.

Но к ночи вторых суток, не попрощавшись, ведун исчез из их дома. Будто и не было его вовсе – только слабый запах трав остался в воздухе, да на столе лежал льняной мешочек с круглым оберегом. Мать позже отдала его Огдею, единственному сыну, с напутствиями беречь себя, что бы ни случилось.

Он коснулся груди и нащупал нательный оберег — тот самый подарок матери, что отпускала его с тревогой и тоской из отчего дома. Медный круг с выгравированными знаками чуть потеплел под пальцами, словно откликнулся на прикосновение, напомнил о её словах: «Носи его, сынок, он хранит силу ведуна. Пока он при тебе — беда обойдёт стороной». Даже после тяжёлой болезни, почти при смерти, она не пыталась уговорить остаться, не пыталась надавить на совесть, понимая, что не будет ему покоя в родном селении, где каждый камень, каждый изгиб тропинки напоминает о Рее.

Нахлынувшие воспоминания вкупе с приснившимся совсем разбудили Огдея. В доме стояла тишина, густая, осязаемая – даже мягкое посапывание Дара из угла не тревожило ее. Огдей поднялся и сел на лавке, потирая лицо шершавыми ладонями. Сон о Рее был слишком реален, слишком глубок, вновь открывая не до конца затянувшуюся рану. Как хороши и беззаботны были те сладкие мгновения, когда они бегали босиком по росистой траве, смеялись, собирали ягоды. Каким счастливым он себя чувствовал тогда. И как быстро все закончилось… словно вихрь пронёсся, развеял радость, оставил лишь пепел в душе.

Он уже побывал в нескольких княжествах, послужил у одного князя в дружине, но не раз слышал, что лучше места, чем в Ведене, не сыскать. Там каждый мог попасть в гриди и получать хорошие целковые за службу – не то, что в дальних селениях, где ничего путного годами не случается. В дружину, приближенную к князю Ставру, отбирались лучшие воины – меткие в стрельбе, ловкие в бою, стойкие в испытаниях. Князь высоко ценил каждого из них: одаривал доспехами, уважал за доблесть. Так что теперь путь Огдея лежал именно туда, и кто знает, может быть, он забудет навсегда о девочке Рее и найдет свою долю, чтобы там ему ни снилось. Может, в битвах и походах боль навсегда утихнет, а солнце снова будет радоваться солнцу, ветру и чужим девичьим улыбкам.

Ярвей, разместившийся на соседней лавке, что-то глухо произнес, пробормотал неразборчиво, но не проснулся. Дар продолжал спать за столом, уронив голову на скрещенные руки. Оглядевшись, Огдей несколько раз глубоко вздохнул, вбирая в грудь прохладный утренний воздух, пахнущий древесной смолой и дымом. За окном собирался рассвет: небо уже порозовело, первые лучи солнца золотили края облаков, а тени от деревьев удлинялись.

Он снова прилег на лавку – то ли желая урвать еще немного сна, то ли просто полежать, собираясь с мыслями перед дорогой. Но сам не заметил, как провалился в нечто черное, пустое, без сновидений – будто упал в глубокий колодец, где нет ни верха, ни низа.

В полузабытьи Огдей не слышал, как поднялись Ярвей и Дар, как они тихонько переругивались меж собой. Все стало серыми тенями – он сам потерял плоть, растворился в сумраке меж сном и явью. И, казалось, слышал потусторонние голоса, что шептали на незнакомом наречии, и ходили вокруг него мороки – тени с пустыми глазницами, тянущие к нему длинные кривые ручища…

Резким движением крепко перехватив чужую руку, легшую на плечо, Огдей открыл очи. Над ним стоял Ярвей. Лицо его было суровым, но в глазах читалась забота.

- Пора подниматься, Огдей, - проговорил он, ни словом, ни взглядом не обмолвившись, что хватка слишком крепкая и приносит боль. Огдей тут же выпустил руку и встал с лавки, чуть разминая затекшие плечи и шею. – Твой конь седлан. На столе краюшка и взвар. Ешь быстрее да в путь.

Через три четверика они вышли из хижины, расселись на лошадей и отправились в дорогу. Поехали молча, шагом миновали лес, выехали на тракт, что вился среди полей и перелесков, уводя на север, к Ведену. Никто из них не оглянулся — ни Ярвей, ни Дар, ни сам Огдей. Лишь ветер подхватил следы, замел их пылью, будто и не было здесь никого. А впереди расстилалась дорога — долгая, извилистая, полная неведомых испытаний и, быть может, новой судьбы.

[1] Червень – июнь по древнеславянскому календарю.

[2] Кузнечиков

[3] Молния

[4] Иванов день, день Ивана Купала – древний языческий праздник, приходится на конец июня (приблизительно на 24-е число), день летнего солнцестояния, самый длинный световой день и самая короткая ночь.

[5] Перефразируем В.И. Дали и скажем, что это атмосфера, без углубления в детали.

[6] Забродивший березовый сок

[7] Серпень – август у славян.

Часть 3

Они провели в дороге весь день, делая короткие передышки то прямо в поле, где колыхались золотистые колосья, то под деревьями, попадавшимися им на пути – раскидистыми дубами, вековыми соснами, чьи ветви шумели на ветру. Каждый раз Дар открывал рот и порывался завести беседу, но его путники неохотно и коротко отвечали на все вопросы – Огдей лишь кивал, а Ярвей и вовсе отмалчивался, глядя вдаль и будто сквозь него. Дар долго держался, но сидеть в седле сил уже не было – ноги затекли, спина ныла, а в голове гудело от долгого пути.

- Довольно, нам нужен привал! - капризно протянул Дар, тормозя лошадь на полпути и спрыгивая вниз, едва не подвернув ногу. Он протяжно застонал и с трудом сделал несколько шагов, разгибая затекшие конечности и потирая поясницу. – Ох, боги, как же всё ломит!

Огдей тоже остановился, подавшись вперед и погладив уставшую Бурсу по холке. Лошадь фыркнула, тряхнула головой, будто соглашаясь с надобностью отдыха. Мысль о привале пришлась Огдею по душе – спина болела, в глазах уже рябило от мелькания деревьев и травы. Сумерки начали медленно опускаться на землю, в траве защелкали кузнечики, на смену дневному неугомонному щебету птиц приходили тихие, едва слышные отсюда трели соловья, что разливались в вечерней тишине серебряной нитью. Солнце, круглое, красное, лениво садилось за горизонт, окрашивая облака в оранжево-розовые тона.

- До Твиреня до рассвета доберемся, не останавливаясь, там и переночуем, и пополним припасы. – Оставаясь в седле нетерпеливой кауровой кобылки, Ярвей явно желал продолжить путь. Он обернулся, ища поддержки у Огдея, но тот тоже спешился, собираясь снимать седло. – А оттуда до Ведена по прямой дороге три дня всего, если поторопимся. Там найдётся кров, еда да отдых. Зачем задерживаться?

- Лошадям нужен отдых, Ярвей. Нам нужен отдых. Мое бедное седалище требует отдых! – нетерпимо заявил Дар, всплеснув руками. Он посмотрел в спокойное, словно высеченное из камня лицо ведуна, с легкой опаской гадая сколько могло быть лет ему и откуда он берет силы, чтобы столь неутомимо двигаться, но не собирался идти на попятную: - Дневать и ночевать в седле ты способен, я уже понял, но все такие, как ты. Предлагаю сделать привал и поесть горячей пищи, а те черствые сухари, которыми мы питались весь день, сохранить на светлое грядущее, что ждет нас после Твиреня. Пусть будет на крайний случай, когда и крошки во рту не останется!

Тяжело вздохнув, Ярвей коснулся оберега под рубахой, прикрыв очи на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то. Затем, не сказав ни слова, нехотя слез с коня и огляделся.

- Хорошая идея, Дар. Передохнем ночь все вместе и с утра отправимся дальше, - подбадривая, Огдей потянулся и широко зевнул, поведя за собой Бурсу.

Расседлав коней, они разбили маленький лагерь у широкого зеленого орешника, чьи ветви низко склонялись над землёй. Незаметно совсем стемнело, но небо оставалось чистым, и первые яркие звезды медленно загорались в вышине, как светляки. Тени становились гуще, а звуки – отчетливее: пение ночной птахи слышалось уже совсем близко; где-то неподалёку шуршала лесная нежить, но опасалась выходить из своих теней, чуя огонь и присутствие оберегов.

Дар все еще не оставлял стремлений разговорить ведуна и вызнать причину, по которой тот согласился пойти с ними. Но Ярвей будто избегал ответов, отвечая коротко и невразумительно. Вызвавшись, он, все больше молчавший, ушел за хворостом и не торопился возвращаться. Дар сперва копошился в своем мешке, потом тренькал что-то на смыке, наигрывая простую мелодию, раз от разу с подозрением поглядывая туда, где скрылся ведун. Огдей развел споро костер – пламя взметнулось вверх, прибавив немного уюта танцующим светом и приятным треском сухих веток. В небольшом котелке готовил нехитрый ужин из оставшихся запасов: каша с сушёным мясом, приправленная травами и диким луком.

- Как думаешь, Огдей, он скоро вернется?

- Не знаю, - коротко ответил Огдей, помешивая варево.

- Нам не следует пойти за ним?

- Нет.

- Вряд ли с ведуном хоть в лесу может что-то приключиться…

Огдей ничего не ответил, лишь косо глянув на Дара. Разговор не вязался – Огдей был явно не настроен продолжать.

Вскоре ужин был готов, разделен на троих, съеден в полном молчании, а Ярвей все не спешил возвращаться. Вороша угли и мысли о прошлом, Огдей не сразу заметил, как из темного леса за спиной Дара неслышно появилась девушка в светлом облачении, будто видение, сотканное из тумана. Он замер, пораженный, чувствуя подступающий страх – кто она? Откуда появилась? Почему идёт к ним?

А она все приближалась и приближалась, пока молча не села возле резко замолчавшего струнника. Дар, который продолжал выводить какие-то трескучие мелодии на смыке, вдруг застыл, уронив инструмент на колени. Взгляд его расширился, губы приоткрылись, но он не произнёс ни слова.

Вслед за ней вышел и Ярвей с хворостом. Погруженный в свои мысли, он не поднимал головы, пока не дошел до стоянки и аккуратно не сложил сухолом рядом с костром. Затем подсел к огню, ни на кого не взглянув и не проронив ни слова. На удивленные взгляды ведун не реагировал, а незнакомка с видом таинственным и нездешним смотрела на потрескивающий огонь, словно видела что-то своё.

Была она молода, худа и простоволоса (на первый взгляд Огдей не дал бы ей больше пятнадцати зим). Светлые длинные косы, так умело сплетенные и украшенные ниточками с мелкими камушками, наводили на мысль, что она не из крестьянской семьи. Широкая, вышитая крупными бусинами повязка на голове, по обе стороны которой свисали круглые украшения, и поблескивающие в свете огня серьги; несколько массивных колец с самоцветами на пальцах и на тонкой шее замысловатое украшение – всё это еще больше убедили Огдея, что явившееся из леса видение весьма осязательно и живо.

На лице, чересчур бледном для столь юной девы, только очи, обрамленные белесыми, будто выцветшими ресницами и подобными веками, казались живыми. Иногда они неспокойно бегали от предмета к предмету – скользили по огню, на краткий миг задерживались на лицах путников, устремлялся в сумрачный лес за их спинами. А иногда находили себе одну точку – и застывали, словно вглядываясь в самую глубь.

Никто не нарушал установившегося молчания, лишь треск костра да далёкий крик ночной птицы нарушали тишину.

- Уютно у вас, спокойно. Тихо. Лучше, чем в тереме, - едва слышно произнесла она, не отрывая задумчивого взгляда от костра. Тени плясали на ее лице, то скрывая черты, то высвечивая их резкими мазками света.

- Хочешь чего-нибудь? – осмелел Дар, украдкой поглядывая на Ярвея, который не двигался и не проявлял никакого интереса к происходящему. Будто очнувшись, он потянулся и взял свой остывший ужин, но не ел, а лишь задумчиво ковырялся в плошке.

- Взварцем ягодным вкусно пахнет. Я бы выпила, - тихо ответила дева. Дар, осторожно сняв котелок с огня, налил в глиняную чарку дымящийся напиток и протянул ей. Она приняла аккуратно, мазнув по его лицу быстрым взглядом – лёгким, как прикосновение ветра, - и снова затихла, обхватив чарку тонкими, почти прозрачными пальцами и грея о неё руки.

– Меня Чарой кличут, – начала она после некоторого молчания, грея руки о чарку, которая смотрелась там неуместно. – А вы – Огдей, – кивнула она, едва улыбнувшись, на Огдея, сидевшего почти напротив нее. – И Дар, – второй кивок удивленному Дару. – Ярвей мне рассказал о вас. Он очень хороший.

– Рады познакомиться, Чара, – немного осмелев, Дар глянул на Огдея, не сводившего взора с пришлой девы. Огдей склонил голову в знак приветствия. – Откуда ты?

– Да вот, из Бера пришла, – она говорила тихо, спокойно, потупив очи, будто рассматривала что-то у себя под ногами или в темноте леса. Чуть склонив голову к правому плечу, она казалась неподвижной и завороженной, словно слушала голоса, слышные ей одной. Голос её звучал так, будто доносился издалека. – Артан там градный.

– А что же ты делаешь в лесу одна в такой глуши? – задал свой вопрос Огдей, подбросив пару веток в костёр и пошевелив угли длинной тростиной. Пламя вспыхнуло ярче, озарив лица путников рыжеватым светом.

– Утопиться хотела, – будто о пустяке, произнесла она. Дар потрясенно вскинулся, не поверив ушам, а Огдей посмотрел на Ярвея, ища подтверждения – не померещилось ли ему, не является ли брошенное так спокойно злой шуткой. Сделав маленький глоток взвара, Чара продолжила: – Опостылело всё. Сил не осталось, будто нутро изнывало. Вышла и пошла, словно вел меня кто-то – не ногами, будто парила. Дошла до воды и остановилась. Темно вокруг стало. Шорохи всякие, стоны да скрипы. А тут он показался, как в сказаниях ведуны всякие, – Чара бросила быстрый взор на Ярвея и снова, словно потеряв к нему всякий интерес, отвернулась к огню. – Отговорил, заботливо, по-доброму. Будто ворожбу навел – голос его в душу лёг, успокоил. Не хотела, отказывалась, горюче плакала, умоляла отпустить. Он говорил долго, тихо, будто знал всё, что творилось вкруг меня и во мне. Пригрелась, сидючи рядом, ласковым рукам поверила. В груди, - она коснулась себя, чуть выше груди, – так тепло стало, так мерно. Серденько шепнуло: «Подожди, не пришёл еще срок. Успеешь на тот свет сбежать».

Повисло неловкое молчание. Ярвей, застыв, так и продолжал держать в руках плошку, едва ли съев хоть немного. Сидел, не отрывая очей от огня, будто там было что-то важное, на что у него ответов не нашлось.

- А что Артан – отец твой? Искать не кинется? Не хватятся тебя дома? – после недолгого молчания ласково спросил Огдей, наклонясь вперёд.

- Устала я, - едва слышно произнесла Чара, опустив голову. – Темно совсем стало. Как бы лихо какое не вышло... Вы меня проводите? Тут совсем недалеко, а одной боязно, – подняла Чара очи от чарки, которую весь разговор осторожно вертела в руках, и лучистым, открытым взглядом посмотрела на неподвижного Ярвея. В её глазах мелькнуло что-то, что ни Огдей, ни Дар распознать не смогли.

Огдей и Дар переглянулись. В их взглядах читалось недоумение, но и сострадание — сердце не позволяло бросить неведомку одну в ночном лесу. Ярвей молча поднялся и стал собирать вещи под пристальными взорами спутников. Лицо его оставалось непроницаемым, но движения были чёткими, уверенными. Ничего не оставалось, как последовать его примеру без разговоров.

Дар вздохнул, перекинул смык через одно плечо, на второе – свой мешок с вещами и поднялся, потягиваясь. Огдей затушил остатки костра, засыпав угли землёй, чтобы не осталось следов. Чара встала легко, почти невесомо, словно и не было в ней тяжести печали, что давила на плечи минутой.

Бер предстал перед ними небольшим градом за невысокой стеной-частоколом со своею стражей и несколькими дозорными башенками: ворота, окованные железными полосами, отворились и по ту сторону их уже ждали: в окружении нескольких вооруженных, заспанных гридей градный – плотный, статный невысокий муж со светлой копной волос и окладистой рыжеватой бородой и усами.

Очень сурово оглядел пришлых, остановившись на Ярвее внимательнее других – будто попытался прочесть по его глазам тайну, приведшую ведуна в эти края. Затем чуть смягчившись, поприветствовал:

- Добро пожаловать, гости поздние, в мой град Бер. Артаном меня величают. Я местный голова. Жена, встревожило меня твое отсутствие. Отрадно, что ты в здравии воротилась, - он протянул руку и Чара отозвалась, выйдя к нему на встречу из-за спин пришлых. Он приобнял ее за плечи, но Огдей заметил, какими взглядами они друг на друга смотрели: не было там любви, даже толики, хоть бы маломальского тепла. – Благодарю, что позаботились о ней. Опасно по лесам в такую темноту бродяжничать, нелюдь всякая шалит, да и звери голодные бродят.

- Признательны, Артан, за гостеприимство, - Огдей взял слово, представляясь сам и представляя своих путников. – Нам предстоит дорога до Твиреня. Скажи, где мы можем остановиться на ночлег?

- По такому случаю в моем тереме сыщется уголок для усталых путников и их лошадей, - Артан сделал приглашающий жест рукой, и они все вместе пошли к терему градного, охотно выделявшемуся на фоне других: высокий, с резными наличниками, украшенный узорами. Дар заметил, что Чара, пока они шли, не один раз оглянулась на Ярвея, будто не веря, что он все еще позади, будто боялась, что исчезнет, растворится в вечерних сумерках, как видение.

- Разреши, голова, перед отдыхом переговорить с тобой лицом к лицу по важному делу, - обратился Ярвей к Артану прежде, чем они успели попрощаться и разойтись до утра.

- Хм… Что ж, дозволяю. Как могу не дозволить?! Много про тебя, ведун, слыхивал, теперь и сам о тебе мнение составлю, - и Артан, отделившись от всех, повел Ярвея в личную светелку, пока остальных располагали на ночлег на конюшнях, в тёплых денниках, пахнущих сеном.

- Вот уж не ожидал, что и блаженных в жены берут! Хоть и не скажешь ничего наперво. Красивая она всё же. А какая тонкая! Я таких прежде никогда не встречал. Как ты ее нашел, Ярвей? – они укладывались в пахнущем теплым свежим сеном деннике, а Дара все разбирало любопытство.

Он уже успел поделиться мнением с Огдеем, что девушка-де действительно не от мира сего, и ей очень повезло, что наткнулась она на Ярвея, а не на какую-нибудь нелюдь. Теперь ему хотелось послушать ведуна, ведь именно тот повстречал ее и разговаривал с ней больше других. Однако вернулся Ярвей еще более смурной и недовольный.

- Много ты знаешь, струнник! – скривился ведун, укладываясь и гася огарок свечи. Стало совсем темно. Глаза не сразу привыкли к такому мраку. – Она не вещь, чтобы с ней так поступали. Не по-людски. Артан не понимает, что и он в опасности, и она, и весь терем с домашними.

- Была у нас в селении такая, тятька сказывал, странная. Сама с собой разговаривала, могла просто так накинуться на кого-нибудь, а могла и вовсе из дому четвериками не выходить. Так она в лес много зим назад ушла да там и сгинула, - задумчиво проговорил Дар, ворочаясь на сене.

- Что ты имеешь ввиду, Ярвей? – пропустив мимо ушей слова струнника, с трудом перебарывая накатившую усталость, спросил Огдей: не оставляла его мысль, что дева совершенно несчастна, но как ей помочь – он не мог себе представить.

- Что слышал, - зло выплюнул ведун, пошевелившись. Но дальше его голос стал спокойнее, тише: – Поговорил я с Артаном, расспросил об их укладе. А он обмолвился, что с начала посевов с ним трижды приключались «незначительные», как он сам сказал, недоразумения, едва не приведшие его к гибели. Трижды! – возмущение в голосе Ярвея было ничем не скрыть. В соседнем деннике Бурса недовольно всхрапнула, будто соглашаясь с ведуном. – Первый раз лошадь понесла; потом – от удара копытом едва увернулся; а в третий и вовсе чуть в собственном тереме не угорел. Я пытался сказать, что тут нет случайностей, но он упрям и не верит мне.

- Постой, ведун. Хочешь сказать, что все неспроста?! – подал голос Дар со своей стороны.

- Неспроста. Каждый раз перед этим у них случалась размолвка с Чарой: он ей скажет что-нибудь дурное да горькое. Она молчит смиренно, соглашается будто, признает вину, а потом очередное «недоразумение» происходит. У неё есть сила, которой ведать надобно. Да не знает она как, посему уходить ей нужно, чтобы не навредить ни себе, ни кому бы то ни было. Ума не приложу, как так долго в ней всё копилось да не обрушилось доселе.

- Мне покоя не дает, почему она топиться шла, – проговорил Огдей, поднявшись на локте и всматриваясь туда, где лежал Ярвей. – Ты сам сказал, что супруг не обижает, а милые бранятся – только тешатся, тебе ль не знать. В крепкой семье не без сего. А так – чисто одета, вдоволь ест, мягко спит. Да и тяжелой работой девка не занимается. Чем ей свет не мил? Что ты ей сказал, что она передумала?

Ярвей помолчал, возможно, раздумывая и чем-то шурша в темноте, и заговорил медленно и с чувством, будто каждое слово пуд весило:

- Бывают такие люди, Огдей, что на мир по-другому смотрят, ощущают его иначе. Тонкие, нежные, мягкие. Нет у них ни брони, ни чешуи, ни палки. Нет рядом того, кто поддержать бы смог, хоть слово доброе сказать. – Он замолчал и через мгновение продолжил, будто боясь, что его могут с мысли сбить. – И неважно какого они положения: один может вынести и боль, и разлуку, и предательство да собой остаться, продолжать свой путь. Да и сильнее стать, прощать да дальше следовать. А другого… другого ломает так, что живого места не остается. Только покров, а внутри – выгорает всё дотла, чернь да пустота. Вот и Чара из их числа. – Ярвей снова остановился, и тишина показалась звенящей, будто все звуки на этот миг замерли. – Сломалась она, что лучинка переломилась, да, как прежде была, уже никогда не станет.

Они помолчали, а затем Ярвей продолжил:

– Я, когда ее встретил у ручья, не понял ничего. Вижу – дева стоит, то ли шепчет чего, то ли богам молится. Постоял да не мешать решил, не мое то дело; почувствовал, что сейчас она-то и совершит переход. Не сказать, что удивлен был – мне не раз попадались всякие, да стараюсь не вмешиваться: удел каждого – он строгий, не мне его перекраивать. А тут… наперекор доле не идти бы, да толкнуло меня будто. Подхватил я ее да к себе прижал. И сидели мы так недолго. Она молчала, и я не пытался разговоры вести – знал, слова не помогут, только навредят. – Ярвей горько хмыкнул.

– Чувствую, что-то живое в ней бьется, что-то большое, сильное, но горькое и битое, на многие части. А потом она говорит, что нет житья ей на свете: никому не нужна, родители про неё забыли, супругу опостылела, да и он ей не в радость. Не к кому приткнуться, не с кем словом перемолвиться, чтоб не услышать в ответ дурного. Продолжать жить не хочется и не можется. Тянет туда её, за край, где покой обещают голоса, что в голове поселились. И не хочет она больше бороться. Всё откладывала, боялась до сего дня, с богами советовалась. В ночь увидала сон в руку – будто бабка, давно почившая, звала к себе. А один из привычных голосов настойчиво в лес звал. Вот и пришла топиться подальше от дома, чтобы как можно дольше искали.

Огдей слушал, затаив дыхание, а Дар, забыв о своём любопытстве, лежал, не шевелясь.

– Слушал я, не перебивая., - а Ярвей всё продолжал: – Да сказать попытался, что жизнь – дар, беречь его надо, неведомо никому, что с другой стороны. Еще никто назад не возвернулся: она всегда успеет за край попасть, а шаг обратно не сделаешь.

Он остановился и устало вздохнул.

– Да бестолку все было: для нее эти слова пустые, непонятные, будто на другом языке объясняюсь. Взгляд её оставался пустым, словно погас в нём последний огонёк. Тогда вспомнил, что есть ведьма одна. Себе на уме, но врачевательница искусная и не из болтливых. Живет недалеко отсюда, в Широких болотах, и помочь может – научить чему или на худой конец быстрее счеты с жизнью свести, коль совсем беда. Чара загорелась будто, к ней захотела отправиться, просила подробнее рассказать кто такая да как найти. А я смотрю: румянец на щеках появляться начал, до того пустые очи засияли. Ожила словно, тогда и позвал ее с собой погреться, отогнать холод, что сковал всё нутро её. Об сем сейчас с Артаном говорил: чтобы он Чару отпустил, если любит или в память былой любви, потому что спокойной жизни ей здесь не будет больше. И ему не будет. Да не уверен, что услышал меня градный – увидел в нём только гордость да упрямство.

– Супружник ее себе на уме больше, важный весь. Видел бы ты, как он на тебя смотрел, будто одним своим видом, ты его всего порочишь, – проговорил Дар.

– Я добра деве желаю, – вновь тяжело вздохнув, по звукам Ярвей снова улегся. – Она рассказала, как в дом к мужу попала. Купил он ее за десять серебряных у непутевых родителей в какой-то деревушке под Белозёрьем несколько зим назад и привез сюда. Она кроткая да послушная всегда была, никому слова дурного за всю жизнь не сказала. Со всеми ласковая. И тогда же, в первую ночь после свадьбы, взял он ее силой, хоть и старался нежен быть. Да не помогло – с того мига что-то надломилось в ней, будто веточка тонкая хрустнула.

Ярвей снова остановился, и повисло молчание. Огдей из последних сил сдерживал слипающиеся веки, но рассказ будил странное беспокойство – будто за словами скрывалось нечто большее, чем простая история о несчастной судьбе.

А Ярвей, еще немного помолчав, продолжил:

– Как могла, любила Чара супружника, но с того дня только хуже стало: все изменилось, помутился ее рассудок, голоса слышать начала, ворожба в ней проснулась – древняя, дикая, что в роду её, видать, дремала. Артан приходил, а она ничего с собой поделать не могла: не противилась, но и пылкостью не отвечала. Так и он в скорости охладел. Несколько раз на сносях была да ребенка теряла – каждый раз будто удар ножом. Тогда еще тяжелее стало. Артан – градный, не последний человек в Бере, стал на сторону ходить. Несколько девиц в городце от него понесли, и вот он уже отец байстрюков, а супружница все не может наследника подарить. Вот тогда-то в сердце обиду затаил. И стал пускать ее в разные стороны под предлогом гулять: дескать сгинет она в лесах, и тогда он свободен вновь будет. Только не случится того: Чару вся нелюдь стороной обходит, чует защиту, опасается. Она ворожбой своей не управляет, а Артан все на случайности списывает. Ему невдомек, что так она ему отвечает за пренебрежение да постылость.

– Ты же только что про любовь говорил? Какая уж тут любовь, если не мила она ему вовсе и такие у них отношения? – не сдержав зевок и перевернувшись на бок, спросил Огдей.

– Очень там все непросто, - ответил он. – Сами они давно не понимают, а куда уж нам. Не суди их, Огдей. Но если б совсем не любил, таким волком на меня действительно не смотрел бы. Во взгляде-то у него боль, хоть и прячет. Да гордость признать мешает, а обида – простить. Он ведь, поди, и сам не рад, что так вышло.

- А может он злиться, что под себя сломать не может? Что она, хоть и тихая, а всё равно ему до конца неподвластна? – подал голос Дар, поднимаясь на локте. – Видел, как она на него смотрит – без страха, но будь сквозь.

- И это тоже есть. В Артане есть несогласие с самим собой. Он хотел послушную жену – и получил её. Но не ту, о которой думалось: не живую, не смеющуюся, не любящую в самом деле. А теперь, когда она другой стала, он, может, и рад вернуть то, что было до… да поздно.

Огдей сел прямо, потёр лицо руками, будто пытаясь прояснить мысли:

- Получается, что мечется он меж тем, что хотел, и тем, что получил? И не знает, как это исправить?

- Именно так, - подтвердил Ярвей. – Не душегуб он. Просто запутался в своих желаниях и гордости. Думает, что, если будет держать её крепче, она станет той, кого он хотел. Но чем сильнее давит – тем дальше от него она уходит.

- Но ведь Чара… - начал Дар, подбирая слова: - она-то его любит?

Ярвей вздохнул тяжело.

- Нет, Дар, не любит и никогда не любила. С первого дня покорна была – да, но не более. Продали ж её, как вещь, и приняла она судьбу свою, чтобы выжить. Но в ней никогда не было любви к Артану. Терпела она. А когда проснулась сила – стало это последней каплей: терпение закончилось, теперь она… сопротивляется. Не словами, не криками – ворожбой, что больше таиться не может.

Огдей нахмурился, обдумывая сказанное:

- Тогда почему он так держится за неё? Не любит коли, зачем она нужна ему?

- Потому что она – его владение, - жёстко ответил Ярвей. – И пока она рядом, он может считать себя «правильным» мужем, который принимает жену со всеми её причудами. А коли отпустит – придется всему свету признать, что единение их неудачное. Что ошибся он. Что не всесилен он. Для такого, как Артан, это хуже смерти. Он же градный – ему важно, что скажет люд, как посмотрит, не станут ли шептаться за спиной.

- Получается, мучает он её просто из-за гордости? – Дар сжал кулаки. – Из-за того, что боится молвы да пересудов?

- Не без этого, - Ярвей помолчал, потом добавил: – Но и не только. Живёт в нём ещё надежда – глупая, упрямая, слепая. Верит он, что если будет держать, будет давить, если заставит её быть такой, как он хочет, - всё наладится. Станет она тогда послушной, ласковой, любящей. А она не глина – она живое творение, с болью, с силой, что он не понимает и боится. Мне бы мимо пройти, не влезать, да не могу в стороне стоять. Переждем ночь, а перед уходом попробую еще раз с ним потолковать. Объясню, что ворожба её – не проклятье, а дар. И что, коли отпустит её с миром, возможно, оба обретут покой. Может, она найдёт место, где её сила не будет пугать, а станет опорой. А он… может, наконец поймёт, что власть над человеком — не в том, чтобы его ломать, а в том, чтобы дать ему свободу быть собой.

Они проснулись от пронзительного вопля, который, кажется, был слышен во всем городище. Он разлетелся резко и мгновенно, снимая любой сон. Лошади испуганно заржали, застучали копытами по деревянному полу конюшни, тревожно зафыркали. Огдей вскочил – блеск меча сверкнул в его руках, холодный и тревожный в предрассветной полутьме. Дар и Ярвей тоже уже были на ногах: Дар схватился за свой смык, словно тот мог защитить их, а Ярвей мгновенно собрался, взгляд его стал острым, как клинок.

Не сговариваясь, они поспешили в дом, впотьмах чертыхаясь и что-то посшибав на своем пути – опрокинулась корзина с дровами, загремел ухват, скрипнули половицы.

- Там палати хозяйские, - столпившись у закрытых дверей, голосили полусонные слуги, жавшиеся друг к другу. - Что делается-то?! Что творится?! Кто кричал?

- Мы проверим, всё ли там ладно, - Ярвей сделал несколько движений руками и створки бесшумно отворились. – А вы не приближайтесь. Пошлите за лекарем, да побыстрее! – И он первым шагнул в тёмное пространство, увлекая за собой Огдея и Дара.

На кончиках пальцев Ярвея зажегся синеватый огонек, дрожащий и призрачный, но достаточный, чтобы освещать им путь. Он мерцал неровно, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены, выхватывая из темноты резные узоры.

Ведун шел торопливо, будто знал дорогу – уверенно поворачивал в узких переходах и миновал низкие двери. Никто из них не проронил ни слова. За спиной остались взволнованные голоса, но впереди ни раздавалось ни звука – только дыхание да тихий треск магического огонька.

Они прошли светелку, затем вторую и только в третьей, отворив двери, что-то услышали и смогли разглядеть.

Артан в одном исподнем сидел на полу, прижимаясь спиной к стене. Взлохмаченный, с безумным взглядом, часто дыша, так что грудь резко поднималась и опадала, он не до конца как будто понимал, где он и что произошло. Крупная дрожь сотрясала его сильное тело, а на лбу блестели капли пота. Лицо его было бледным, почти серым в свете магического огонька.

А рядом с ним сидела тонкая Чара в белоснежной ночной сорочке, оголившей прозрачно-белое плечо. Её волосы рассыпались по спине, глаза казались огромными и ясными. Ее рука зависла в воздухе совсем рядом с его плечом, будто раздумывая – коснуться его или нет. В её взгляде читалась странная смесь жалости, страха и чего-то ещё, что никто не мог понять.

Ярвей опустился перед ним, внимательно всмотрелся в лицо Артана. И едва их взгляды встретились, как Артан пришел в себя, подскочил и, схватив ведуна за грудки и лихо тряся, истошно завопил ему в лицо:

- Се ты виноват, проклятый безбожник! Убирайся из моего дома! Я знал, что встреча с тобой не принесет ничего доброго! Убирайся! – весь красный от злости, трясущийся в припадке с трудом сдерживаемой ярости, с налившимися кровью очами, Артан толкнул Ярвея от себя, но тот, устояв, сделал лишь шаг, не теряя хладнокровия.

- Успокойся, Артан. Ты поднял дом своим криком. Я говорил тебе, она – не твоя собственность. Ты не можешь брать то, что теперь тебе не принадлежит. Чара должна уйти, чтобы обрести покой. Иначе случится непоправимое.

- Заткнись, суемудрый ведун! Кто ты такой, чтобы учить меня?! – сжимавший кулаки, Артан надвигался неотвратимо и, казалось, вот-вот нанесет удар. – Я взял ее в свой дом безродную, дал ей кров и тепло, защиту и богатство! Холил и лелеял! Перед богами поклялся в болезни и здравии быть рядом! Она – моя жена, слышишь меня, моя! И никому лезть меж нами не дозволено!

Огдей и Дар стояли позади, замершие и удивленные – сейчас лишь молчаливые слушатели. Огдей чуть сдвинулся вперед, готовый в любой момент защитить ведуна.

- Если ты ее не отпустишь, - продолжал настаивать Ярвей совершенно неизменившимся голосом, - то пострадают невинные. Смерть часто ходит рядом с тобой.

- Ты угрожаешь мне?! – взревел Артан.

Огдей уже готов был ринуться вперед, потому что Артан, взмокший, весь напрягшийся, покрасневший и сжимавший кулаки, казалось, держал себя в руках из последних сил.

- Нет, Артан. Пытаюсь спасти твою жизнь. И ее жизнь тоже. Чаре нужна помощь, она страдает. Она убьет тебя, если останется, - уверенно произнёс Ярвей.

- Брехня! Наглая ложь! Она и мухи не обидит!

- Зачем мне лгать, Артан, подумай? – Ярвей говорил спокойным, вкрадчивым голосом, в тот миг как градный бушевал: – А твои заблуждения опасны, они не принесут тебе мира. Ни тебе, ни Чаре.

– Ты принес в мой дом раздор, ведун. И я сам, сам открыл тебе двери!

– Нет, голова, ошибаешься: твои стены пошатнулись до меня. Я всего лишь пытаюсь помочь удержать то, что осталось.

– А что тебе за дело? – в очах Артана загорелся недобрый огонь, будто на него снизошло озарение, и кривая, злая улыбка исказила лицо. – Ретивое взыгралось? Молодки захотелось?

В сей раз Ярвей дернулся, как от удара, ноздри раздулись, но он продолжал внешне оставаться сдержанным, лишь на несколько мгновений легко коснувшись груди:

– Ты можешь все оставить, как есть. Пусть идет своим чередом. Но сколько еще тебе надо «случайностей», чтобы всего лишиться? Лире и Арташу нужен отец, который сможет о них позаботиться. И малютке Любине…

От этих слов Артан вздрогнул, глаза испуганно округлились, вся краска сползла с лица, оставив его бледным. Он замер, будто слова ударили в самое нутро. В глазах мелькнул страх.

Не взглянув ни на кого и больше не сказав ни слова, он стрелой молча вылетел из светелки.

Чара, о которой все позабыли в пылу прений, всю перебранку сидела, не шевелясь, не произнося ни звука, а тут неслышной тенью в белых одеяниях скользнула к Ярвею, прижалась к нему всем телом, заключая того в крепкие объятия, оплетя своим одеянием. Ее очи остались сухими, на лице не было заметно страха или его отголосков, будто после всего случившегося Чара посветлела еще больше и стала еще спокойнее. Ведун замер, раскинув руки, будто не смея коснуться в ответ. Она что-то шепнула, но до Огдея с Даром донеслись только обрывки:

- … возвернись… буду тебя одного…

Помявшись еще немного на пороге, в то мгновение как Чара, ласково поглядывая на них и улыбаясь, закуталась в одеяла, но не дождавшись лекаря, они покинули светелку.

Только перед рассветом все трое забылись зыбким сном – коротким, тревожным, но всё же дарующим хоть каплю отдыха.

С утра на поварне[1] их ждало пару краюх хлеба и небольшой мешочек с вяленым мясом. Уложив сумки и забрав лошадей, воду они набрали в городищем колодце, что находился недалеко от дома градного. Их никто не провожал: по разговорам слуг они поняли, что ни Артана, ни Чары в тереме уже не было.

[1] Поварня – (устар.) кухня.

Часть 4

За всю дорогу до Твиреня они сделали несколько коротких остановок, чтобы перекусить и ополоснуться в измельчавшей в сей части каменистой Глинке, речке, пересекавшей пять больших княжеств – Веднолесье, Березоветное, Белозерное, Дроздовецкое и Темногорье.

У истока река была полноводной и широкой, матерью многих речушек поменьше и озер, основным местом добычи лучшей глины, откуда и пошло ее прозвание. Глинистые берега здесь были мягкими, податливыми, и гончары, которым доставляли эту самую глину, славились на всю округу своими изделиями – от простых горшков до изысканных кувшинов с узорами, что купцы увозили далеко за пределы княжеств.

Глинка также являлась кормилицей градов и селений, позволяла путешествовать и вести речную торговлю. По ней шли ладьи с зерном, солью, мехами, гончарными изделиями, а в сезон – с рыбой и дичью. На берегах росли поселения, чьи жители жили в ладу с рекой: строили причалы, возводили мосты, делали насыпи.

Бывалые рыбаки сказывали, что река не обижала, в срок задобренные водянки и водяные исправно помогали в ловле и в зависимости от дара могли преподнести от мелких пескарей до княжих осетровых. У каждого рыбацкого поселения были свои обычаи задабривания: кто оставлял на берегу краюху хлеба с солью, кто – горсть камушков цветных, а кто и вовсе пел старинные песни, чтобы договориться с речными духами.

Имея исток в Северном море, Глинка впадала в море Южное, но где-то из-за природных обстоятельств и людской прихоти она мельчала или меняла свое изначальное течение. В одних местах её перегораживали насыпи, в других – отводили воду на поля, а где‑то и вовсе прорывали новые каналы для удобства торговли. Всё это сказывалось на реке: она то разливалась, то мелела, то вдруг меняла русло за одну ночь, оставляя на сухом месте рыбацкие ладьи.

Вот и в сей части княжества Березоветного Глинка текла лесными тропами узким, шумным ручьем, который можно было перейти, не сходя с лошади. Вода в ней была ледяная, аж зубы сводило, но чистая – сквозь прозрачную толщу виднелись гладкие камни на дне, цветастые рыбки сновали туда-сюда. В такой и искупаться не зазорно.

Дар первым скинул рубаху и подскочил к воде, ополаскивая себя, а затем дрожа и хохоча:

– Водица – как нож! Но бодрящая!

Огдей лишь усмехнулся, умываясь и протирая лицо – после долгой дороги пыль и пот неприятно стягивали кожу. Он зачерпнул ладонями воду, сделал глоток: она была свежей, с едва уловимой горчинкой, будто впитала в себя запахи леса и хвои.

– Хорошая вода, – кивнул он. – Чистая.

Ярвей, опустившись на колени у берега, сложил ладони лодочкой и прошептал короткое заклинание. Вода в его руках на мгновение вспыхнула тусклым синим светом, затем погасла. Ведун удовлетворённо кивнул:

– Река здорова. Ни порчи, ни застоя. Можно пить без опаски.

Дальше река петляла в Сизых горах, следуя до Широких болот, где терялась, и вновь появлялась почти у самого Южного моря. Говорили, что в болотах Глинка на короткий срок засыпала, а потом просыпалась уже в другом месте, будто бы сама выбирала, куда течь. Местные избегали тех мест – считали, что там властвуют иные навьи, не такие дружелюбные, как водяные.

Огдей сроду не видел, откуда начинается Глинка и не мог представить, где заканчивается. От его селения река находилась далеко, и он никогда не замечал и не чувствовал на себе всю ее силу и мощь, хотя слышал от старожилов, что не одна княжеская груженая ладья пошла ко дну в ее неспокойных водах. Бывало, что река вдруг поднимала волны выше бортов, или открывала подводные ямы, или закручивала водовороты там, где их никогда не было. Купцы шептались, что Глинка не терпит жадности и высокомерия: если капитан ладьи был несправедлив к команде или пытался обмануть сборщиков пошлины, река могла преподать ему урок.

Они вновь оседлали лошадей и двинулись дальше вдоль берега, слушая, как Глинка шумит за спиной.

Столица Твирень княжества Березоветного показалась издали – шпилями башен среди бескрайнего голубого неба. Острия сверкали на солнце, будто призывая путников к себе. Отчетливо была слышна музыка.

Ворота были широко отворены, стража у входа лишь бегло окинула путников взглядами, не став задерживать. Центральная часть – большая прямоугольная площадь, покрытая коврами с затейливым узорами, – что открылась им, была защищена от яркого солнца. Под навесами, украшенными гирляндами цветов и разноцветными лентами, толпился приглашенный люд. Воздух благоухал: смешивались ароматы жареного мяса, пряных трав, свежих пирогов и цветов, густо усыпавших края площади.

Голоса и смех смешивались с переливами струнных и духовых инструментов: где‑то наигрывали весёлую плясовую, где‑то – протяжную лирическую мелодию. Люд веселился от души: стояли накрытые богатыми яствами столы – дымились мясные туши, блестели янтарём медовые напитки в кувшинах, горками лежали фрукты, привезённые издалека. Слуги суетились и сновали из стороны в сторону меж шиком одетых гостей – в парчовых свитах, в расшитых сарафанах, с нитками бус.

Дар остановился, вглядываясь в толпу. Его глаза задержались на группе музыкантов: гусляр перебирал струны, дудочник выводил затейливую мелодию. Он, не удержавшись, потянулся к своему инструменту, но Огдей, заметив это, шутливо хлопнул его по руке.

– Успеешь ещё, струнник, а пока узнаем, на чей богатый праздник мы попали, – он огляделся по сторонам.

Огдей обратился к первому встречному, когда они оставили лошадей у коновязи и смешались с толпой. Невысокий плотный муж с седой бородой и усами, в добротной свите с вышивкой на рукавах, широко улыбнулся, обнажая неровные зубы:

– Празднуем, как княжна Аста в супружницы идет, гости дорогие, - весело ответил тот, вытирая тряпицей вспотевший широкий лоб. – Удача какая – сам Перун улыбается, союзу благоволит!

– Экий князь торопливец. А что, молодые хороши? – усмехнулся Огдей.

– Лучше не бывает! – с гордостью проговорил тот. – Так невеста с женихом сами хотели, не ждать общих гуляний. Княжна видная, к ней не первый год сватается очередной желающий, уйму охотников пересмотрела, никто не люб был. А тут явился, блеснул перед княжим двором талантами да по сердцу пришелся. Не по-отцовски откладывать, коли благоверные согласны и ждать уж не в силах. Да и князь радёшенек, что дочь счастлива.

Он по-дружески хлопнул Огдея по плечу, пошел своей дорогой, теряясь среди людей – то ли к столу с угощениями, то ли к музыкантам, чтобы пуститься в пляс.

Огдей хотел что-то сказать, но, оглянувшись по сторонам, понял, что его спутники исчезли.

Едва они оказались на площади, как Дар первым делом увидел накрытые столы с блюдами, переполненными всевозможными яствами. Втянув носом смешавшиеся запахи, Дар блаженно закрыл глаза: ароматы, заставляя рот наполняться тягучей слюной, дразнили обоняние и полупустую утробу. Такого великолепия и разнообразия он не видал никогда: в блюдах лежали, как привычные глазу кушанья, – разварная крупа с куриными, блестящими от масла окорочками, свежие и печеные румяные овощи, золотистая в корочке рыба нескольких видов и жареное в шкварках мясо, – так и что-то яркое, невероятное, никогда не виденное им прежде: круглое, кусками и в целом виде. Кувшины с напитками – привычные на таких празднествах медовуха, квас и вино – стояли на столах и точно такие же разносили слуги, обходя гостей. Удовлетворенно хмыкнув, Дар незаметно оставил своих попутчиков и поспешил к угощениям.

Несколько раз обойдя столы и нахватав с них по возможности все, до чего мог дотянуться, очень быстро Дар понял, что сыт, а его заплечный мешок стал тяжелее. Он нашел место, откуда открывался удачный вид на площадь и собравшийся люд и начал высматривать Огдея, которого было легко найти в толпе из-за роста, а с ним и Ярвея. И вот, когда слуха коснулись обрывки чужого разговора, Дар замер.

- …а… уже старая… не гоже княжне… слепая… на псарню сослать…

- …ка… как можно. …много сделала…

- …та, … хочешь, чтобы … мир и со… то ты … слушаться.

Он оглянулся и увидел, как молодой муж в богато расшитой рдяной подпоясанной свите с золотыми узорами по вороту и тисненных чеботах[1], с перстнем на пальце, обогнув стол, ушел к гостям, небрежно махнув рукой в её сторону. А та, с кем он разговаривал, осталась на месте – молодая дева в ярком платье с богатой вышивкой по подолу и рукавам.

- Ох, батюшка мой! – всплеснув руками, она горестно всхлипнула, спрятав лик в ладонях и заплакала. Её длинные, височные золотые кольца, тяжёлые, дорогие, подрагивали в такт рыданиям, а плечи судорожно вздрагивали.

- Эй, голуба, – прежде, чем подумать, что делает, Дар шагнул ближе. – На свадьбах-то принято песни петь да веселиться, хороводы водить, а не слезы горькие лить. Что стряслось, девица красная? Кто обидел?

- Кто ты еси? – испуганно воскликнула она, вскинув голову. Дар обратил внимание, как она была хороша: светлый лик, словно утренняя заря, брови тонкою дугою, уста полные да алые, точеный носик – всё выдавало в ней особу княжих кровей, с коими и общаться-то не всякому дозволялось. Но поди ж ты! Однако таких очей, ясных, лучистых, он вовек не видал прежде – пусть уже и чуть покрасневших от слёз, но всё равно дивно прекрасных.

- Путник я простой, - отвечал Дар смиренно, склонив голову. – Шел мимо. Дай, думаю, загляну на праздник и посмотрю на молодых, порадуюсь их счастью, сыграю для них что-нибудь веселое, а мне за се медяков горсть отсыпят да сытно накормят, – Дар перевернул смык и провел смычком по струне – та мелодично отозвалась, словно вздохнула в ответ. – Да только, вишь, не к месту попал, выходит. Тут кручинное требуется, коль невеста горюет.

- Кто ты такой, чтобы учить меня, как себя вести подобает? – она выпрямилась гордо и посмотрела на незваного советчика свысока, пытаясь сделать свой облик непроницаемым. Кончик рыжей прядки, выбившийся из-под полупрозрачного платка, ярко выделялся на фоне ее светло-золотистых нарядных одежд.

- Ну что ты... Не собирался я тебя учить, - мягко проговорил Дар, тихо тренькнув по струнам, глядя исподтишка. Вопросом о том, кто перед ним стоял – знатная дева али сама княжна, - он уже не задавался: видел не особу высокого рода, а юную грустную девицу. В сердце шевельнулось что-то, да и осталось с ним.

- Иди, куда шел, струнник. Я – княжна Аста, Талесова дочь, и в отличие от других сама выбор свой сделала. Нет и не будет лучше жениха, чем Байр. Батюшка будет рад назвать его своим сыном, - её голос хоть и звучал властно, твёрдо, да Дар уловил в нём едва заметную дрожь.

- Странная ты, - скривился Дар, издав смычком по струнам неприятный звук, похожий на стон. – Да и имя у меня есть. Дар. А коль он так хорош, так что ж ты плачешь, княжна?

- Не твое дело, струнник, - отрезала она, смерив его неприветливым взглядом, полным холодной гордости. – Хочу и плачу. Обычай такой, – княжна оправила наряд, убрав непослушную прядку, и пошла в сторону отца, что особенно выделялся в толпе из-за своего богатого облачения – расшитой золотой свиты. Не оглянулась ни разу, гордо, с высоко поднятой головой.

- Обычай, говоришь... – Дар проводил ее задумчивым взглядом, хмуря брови. – Слыхал я о таких обычаях. Да не все они от чистого сердца творятся, а иные – лишь для виду, чтобы молву не подняли.

Он проследил, как Аста приблизилась к отцу, что-то сказала ему. А в этот ми Байр оставил тех, с кем разговаривал до сего, и оказался рядом с невестой и князем. Нарочито улыбаясь, он уверенно приобнял княжну, словно напоказ всем: «Вот она – моя будущая жена, любуйтесь, завидуйте». В его улыбке Дар уловил что-то ложное, наигранное – слишком широкая, слишком дутая. Глаза же оставались холодными, не читалось в них ни любви, ни нежности.

Что-то здесь было не так – и слёзы княжны, и показная радость жениха вызывали беспокойтсво. Желание сей момент покинуть свадьбу угасло, сменившись любопытством и невнятной тревогой.

Решившись, Дар поспешил найти своих попутчиков, чтобы поделиться сомнениями и спросить совета. Он отыскал Огдея и Ярвея у края площади в тени, где те отстраненно наблюдали за весельем.

- Нет, Дар, не нужно лезть в княжьи дела, – посуровев лицом после рассказа, Ярвей в очередной раз был крайне несговорчив – голос звучал твёрдо, непреклонно. – Пора нам уходить. Задержались мы.

- Постой. Да как объяснить: не так тут что-то, нутром чую, - Дар шагнул вперёд, сжал в руке смычок так, что костяшки побелели. – Не стала бы княжна, что «по любви» в супружницы идет, реветь из-за пустых слов. Было в них что-то! Не так хорош Байр, как она про него речь ведёт. Может, принудили её? Или угрожали? А может, и вовсе заворожили?

- Да не твоя сия забота, кто и почему плачет: слезы всего лишь вода, - отмахнулся Ярвей, намереваясь двигаться к коновязи за лошадьми. – Да и мало ли, побасенки се, княжна еще молода, сама не знает, что ей надо. То одно ей мило, то другое. Нане любит, а к ссумеркам разлюбит – таков девичий нрав.

- Верно баешь, ведун, – поддержал его Огдей, покачав головой. Он знал одно: совать нос в дела князя – опасно, чревато бедой. – Шли мы стороной и либо должны вернуться на свою путь-дорогу, либо ты остаешься тут, а я продолжу идти, хоть с ведуном, хоть без него, - – Огдей пожал плечами, намереваясь пойти следом за Ярвеем. Его широкий пояс с узорчатой пряжкой чуть звякнул, напоминая о спрятанных ножах.

- Ты уже влез не в свое дело, ведун, и тебе все с рук сошло, змий ты изворотливый! – Сжав кулаки и наливаясь краской, зло бросил Дар, сверкая недобрым взглядом – вспыхнули в нём искры упрямой решимости. – А я помочь хочу, и все против меня! Дайте сроку до сумерек, и я докажу, что был прав. А коли нет, то слова не скажу, повернусь да пойду в обратную дорогу и больше носа не покажу за пределами Мера, – отчеканил он и развернулся, готовый идти наперекор всему.

Приглашенные – мужи и жены, разодетые в яркие наряды с богатой вышивкой, кто золотой нитью, кто серебряной, в высоких колпаках и парчовых кичках, – начали собираться вокруг столов, поднимать кубки за молодых. Смех и разговоры наполнили площадь, музыканты заиграли новую мелодию, и кто-то уже пустился в пляс.

Не оборачиваясь на Огдея и Ярвея и все еще злясь, Дар решил, что сыграет одну из своих застольных и самых душевных песен, чтобы оглядеться, прислушаться, присмотреться к Байру и Асте. Он глубоко вдохнул, выдохнул и вышел на свободное место, недалеко от музыкантов.

- Дорогие гости, не пеняйте мне, кроткому прохожему, что оказался на вашем празднике счастья совершенно случайно, - провозгласил Дар, примеряясь к игре, чуть пританцовывая, чтобы снять волнение. Голос его звучал уверенно, хотя внутри всё трепетало. – По такому поводу я, смиренный струнник, хотел бы спеть вам…

Он широко улыбнулся, провел по струнам смыком – и полилась песня:

«Ты скажи, ты скажи же, красноцвет,

Будет счастье али нет?

Красну солнышку я поклонился

Да в дорогу дальнюю за ответом пустился…

Ветер шепчет: «Не бойся пути»,

Чернобог подскажет: «Верь и иди»,

Перун знает, где правда, где ложь…

Княжна Аста, стоявшая рядом с Байром, невольно подняла взгляд на Дара. Их взгляды встретились – и на мгновение в её глазах мелькнуло что‑то, что Дар не смог точно определить: благодарность? Надежда? Байр нахмурился, сжал руку невесты чуть сильнее, чем нужно, и что‑то шепнул ей на ухо.

Когда Дар начал исполнять песню, а зрители по первости без особого удовольствия слушали, Огдей и Ярвей остались в стороне, будто прячась от всех в тени. Что-то внутри Огдея противилось идее бросить Дара и пойти дальше. Пусть струнник и надоедлив, и болтлив, но его слова заронили сомнение, которого прежде Огдей не испытывал: Ярвей действительно взял на себя право судить других, влез в чужую жизнь и нарушил устоявшийся быт. Пусть и во благо. Отчего же Дару нельзя хотя бы присмотреться?! И даже если тот окажется неправ, то есть шанс, что оно все обернется к лучшему. Будет струннику уроком – когда вмешиваться, а когда и мимо пройти.

Князь и его свита заняли свои места по левую руку от жениха и невесты. Князь Талес, высокий и статный, сидел на резном стуле с высокой спинкой. Рядом с ним – несколько советников в богатых одёжах, за ними – дружина в начищенных латах.

- Уверен, что стоило его отпускать? – почесывая бороду, Огдей поглядывал на Дара, ладно поющего и резво перемещавшегося из стороны в сторону.

- А ты бы хотел его остановить и увести силой?! – хмыкнул Ярвей, скрестив на груди руки и тоже наблюдая за Даром. Он чуть склонил голову, словно прислушиваясь не столько к песне, сколько к чему-то иному. – Он упрям, себе на уме, но добр. И если мы не будем мешаться, то, возможно, ему удастся докопаться до сути. В конечном счете, иногда случайный взгляд со стороны может увидеть то, что другие не замечают.

– Ты что-то знаешь?! – Огдей удивленно воззрился на ведуна – брови сошлись, а в глазах мелькнуло подозрение. Неужели мальчишка оказался прав?

Ярвей вздохнул.

– Нет, – медленно произнёс он, – но княжий жених и мне не пришелся по нраву, едва я его увидел, хоть и не знаю про него ничего. Доводилось мне встречать разных людей: как хороших, да оступившихся, так и тех, кто умом не блистал, у кого совести нет, кто по своей воле с законом не дружен. И ни у кого из них нельзя было по первому впечатлению определить гнилое нутро. Обманчив первый взгляд, да и второй не всегда верен, но вот поступки дорогого стоят. А в женихе есть что-то темное. Не вглядывался я, се пока только домыслы.

Они помолчали, наблюдая, как Дар закончил песню под нестройные возгласы.

– Струнник прав, - продолжил Ярвей тише. – Нарушил я ход чужой жизни, пусть и считал, что на общую пользу. Не по душе мне такие дела. Теперь буду сторонним наблюдателем, пускай он покажет себя. Быть может, на нашу радость, окажется, что мы оба неправы. А если нет… что ж, значит, пора учиться слушать не только сердце, но и разум.

- Славно, - сказал Огдей решительно. – Поглядим, что выйдет. Кабы в беду не попал, голова еловая.

Дар обходил гостей, присматриваясь к князю и его окружению. Дружка[2] жениха – широкоплечий, розовощекий детина с пышными светлыми усами и бородой, уже без свиты, с повязанными через плечо полотенцами – вертелся вокруг и все пытался унять пение, чтобы вновь поднять заздравные чарки за молодых. Он хлопал в ладоши, выкрикивал, но Дар не останавливался, ловко лавируя меж гостей: то подпевая, то подыгрывая, то подмигивая суровым матронам и их дочерям, которые зардевшись, прятали очи.

Постепенно он оказался рядом с княжеским столом – там, где стояли самые почётные гости, где парча и серебро на одеже сверкали ярче. Тогда он перестал играть и отвесил глубокий поклон – раздались нестройные хлопки, одобрительные возгласы, и снова зазвучал смолкший было гул голосов.

В сей миг Байр, огладив аккуратные усы и бороду, потянулся и шепнул что-то на ухо Талесу. Князь до сего одобрительно улыбавшийся, стал серьезен и суров, его брови сошлись на переносице, а взгляд сделался острым, настороженным. Дар уловил этот мгновенный переход и внутренне напрягся, но лик сохранил спокойный, лишь пальцы чуть сильнее сжали смычок.

- Будьте здравы, княже, княжна. От всей души поздравляю! – Дар вновь низко поклонился, глянув на невесту заинтересованным взглядом. Но та не смотрела в ответ – очи её были опущены, а пальцы теребили край наряда.

- Благодарим сердечно. Хорошая песня, струнник. По душе нам с дочерью и зятем пришлась. – Князь все же снова пытался казаться благодушным, но улыбка вышла натянутой, губы едва дрогнули. – Откуда ты? Как кличут тебя?

– Из Мера, что в Дроздовецком княжестве, пришел. Кличут Даром, – ответил струнник, стараясь держаться непринужденно.

– Куда путь держишь? – поднося к губам чарку, спросил Байр. Его взгляд был холодным и колючим, он оценивал Дара, будто прикидывал, какую угрозу тот может представлять. В глазах жениха мелькнуло что‑то хищное, настороженное, словно у волка

- Да никуда. Хожу, брожу, там играю, тут пою, за музыку монеты получаю, счастье своё ищу, – Дар посмотрел на него открыто, мягко улыбаясь. Говорить, что не один, отчего-то не хотелось – чутьё подсказывало, что лучше пока не упоминать своих путников. И снова обратился к князю: – Хороший у тебя град, князь, красивый, богатый. И праздник широкий ты устроил ради дочери. Не каждый отец против традиций пойдет.

- А что тебе, струнник, до традиций? – произнёс он медленно, понизив голос так, что его услышали лишь трое: Дар, Байр и сама Аста, которая на мгновение замерла, а пальцы её на миг перестали теребить край платья. В воздухе повисло напряжение, будто перед грозой.

Дар почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не отступил. Он слегка склонил голову, сохраняя почтительный вид, и ответил:

- Да так, княже. Слышал я, будто княжна сама свой выбор сделала, не по воле отца, не по расчету, а по любви. Вот и дивлюсь – нечасто такое бывает, чтобы родитель волю дочери уважил. В моём селении не случалось такого, чтобы свадьбы раньше убора посевных игрались. А ты, княже, дочь свою, знать, сильно любишь, коли ждать не стал.

Князь на мгновение замер, потом усмехнулся – на этот раз искренне, и его лицо смягчилось. Он провёл ладонью по седой бороде, словно стряхивая наваждение, и произнёс:

– Что есть, то есть, – согласился он, уже не так сурово глядя на Дара. – Аста – единственная дочь моя. Хотел, чтобы счастлива была. Потому и поспешил – пока сердце её не передумало.

- Слыхал что-то такое – Мер, – подал голос Байр, делая глоток из своей чарки, увитой хитрыми узорами. – Бывал я там, кажется, зиму назад проездом. Ничего достапамятного, - скривился он. Дружка и прихвастни за его плечом одобрительно оскалились, закивали голова.

- Дак и мы не заметили твоего визита, - усмехнулся Дар, стараясь, чтобы его ответ прозвучал легко и шутливо, а не вызывающе. – Видать, так тихо проехал, что даже собаки в Мере не залаяли – решили небось, что ветер по дворам гуляет!

Он вновь поклонился князю, снова глянул на княжну – та всё так же смотрел вниз, но её ресницы дрогнули, а уголок рта чуть дрогнул.

– Ишь ты, струнник, язык у тебя – что твой смычок, и играет, и жалит, - полетело ему в спину от кого-то из свиты жениха.

Дар отошёл, подыгрывая местным музыкантам и сливаясь с толпой. Он сделал вид, что увлечён пляской, но краем глаза продолжал наблюдать за княжеским столом. Байр что‑то резко сказал князю, тот нахмурился и кивнул. Дар заметил, как Байр бросил в его сторону злобный взгляд, полный неприязни, – очевидно, шутка пришлась жениху не по вкусу. Невеста вздрогнула, но промолчала.

Сделав несколько кругов вокруг и навострив уши, стараясь не смотреть в сторону Огдея и Ярвея, Дар вновь почувствовал беспокойное желание перекусить. Он направился к столу, заставленному ягодными яствами, и попробовал угощение: сладкие землянику с малиной, моченую морошку и странный, похожий на ежевику, продолговатый плод — сладкий, сочный, но незнакомый. Название его Дар не знал, а липкий сок перепачкал пальцы. Обтерев руки об одежду, он невольно поднял взгляд и заметил, как княжна Аста, отделившись от отца и жениха, отошла в сторону и шепчется о чём‑то с невысокой пожилой женщиной в цветастом платке, опиравшейся на клюку.

Байр поглядывал на них с плохо скрываемой неприязнью – лицо исказила гримаса, губы сжались в тонкую линию, а пальцы нервно постукивали по рукояти богато украшенного поясного ножа.

Стараясь остаться незамеченным, Дар подобрался ближе, прячась за спинами гостей и в тени. Он опять уловил только конец разговора:

- … не твоя он судьба, девонька моя, - женщина коснулась лица наклонившейся к ней княжны и ласково погладила. Её движения были полны нежности, почти материнской заботы.

- Как же так, маманюшка? Байр хороший, крепкий и сильный. Я буду за ним, как за каменной стеной, – то ли убеждая себя, то ли эту женщину проговорила княжна и нежно накрыла ее руку своими, ластясь к ней, словно к матери.

- Аста, Аста! – раздалось от княжеского стола.

- Отец кличет. Я вернусь. Скоро-скоро, родненькая! Иду, батюшка! – и княжна, ласково и легко коснулась губами морщинистого лба, поспешила на зов.

- А что, маманюшка, не по нраву тебе жених княжий? – спросил Дар, оказываясь рядом. Он старался говорить мягко, но в голосе невольно прозвучала настойчивость.

- А, се ты, струнник, ладно да чисто пел, что соловушка, - она не испугалась и повернулась к нему, и тогда Дар увидел ее лицо: еще не старое, но морщинистое, с впалыми щеками и очами, пустыми и с белесыми крапинами, смотрящие сквозь него. – Голос у тебя сахарный. Давно в городище таких песельников не было. Исполни еще что-нибудь непременно.

– Ты зря меня сторонишься, – Дар подошел ближе и заговорил тише, почти шёпотом, а женщина ощутимо отпрянула в сторону с испугом на лице. Но он мягко продолжил: – Не бойся. Я зла княжне не желаю. Мила она мне, помочь хочу. Вижу, что жених ее дурной человек: уж больно крут и тщеславен. Негоже такому князем становится.

Женщина вздохнула, покачала головой:

– Много ты видишь, струнник, да не всё тебе открыто. Не суйся в княжьи дела – себе дороже выйдет.

Но чувствуя, что его слова не возымели действа, он тут же решился:

– Подожди, – и, схватив одну из чарок с большого блюда, которое мимо нёс чарник, и подманивая его за собой, Дар направился в сторону Байра и тех, с кем он разговаривал. Чуть покружив и обогнув людей так, чтобы те не обратили на него внимания, Дар бесцеремонно вылил содержимое чарки прямо Байру на ноги. Тёмная жидкость – мёд с пряностями – потекла по богато расшитым сапогам, оставляя тёмные пятна на коже.

- Да что ты наделал, паскудник! Я с тебя шкуру спущу – княжьи чеботы поганить! – вмиг наливаясь злостью и раздувая ноздри, словно в припадке, зашипел он, не заметив Дара, и хотел было ринуться к челяди, который с испугу быстро затерялся в толпе. Но не успел: другой суетливо кинулся ему в ноги и начал оттирать расползающиеся пятна, попутно бессвязно причитая извинения.

Кипя от гнева, Байр пнул его в бочину, так, что тот откатился на несколько шагов, и, издав хриплый смешок, плюнул ему в след. Чарник – мальчишка немного младше Дара – держась за бок, не оборачиваясь, быстро исчез с площади. Байр вернулся к разговору, будто ничего и не было, но его лицо еще оставалось багровым от ярости, а пальцы будто непроизвольно сжимались и разжимались.

Дар обошел толпу и, не привлекая внимания, снова вернулся к тому углу, где продолжала стоять маманюшка.

- Проучить его захотел? – она улыбнулась, но лишь губами. – Добрый ты малый, струнник, но не тебе с ним тягаться. Сила у него за спиной.

- Отчего же не мне, коли все другие молчат, маманюшка? Стороной пройти не могу, помощь предлагаю. Да только нет у меня обоснований в княжье дело лезть. А ты слышала что-то, чего не положено. И Байру известно, что слышала. Я свидетелем был, как он княжне про то говорил, – Дар уверенно положил руку ей на плечо, и в сей раз она не попыталась от него отстраниться. Лишь вздохнула тяжело.

- Ох, чует серденько, что твое не к добру появление, да и Асте уже никто не поможет, - голос маманюшки сделался мягче и немного плаксивее. В тени навесов показалась она в сей момент Дару старше первого впечатления: морщины углубились, плечи ссутулились.

– Я послушаю и найду способ отвадить его от княжны. Только без тебя и твоей тайны мне никак не справиться.

– Охохонюшки, будь по-твоему, - вздохнула маманюшка, и в голосе её прозвучала усталость. – Своих ребятушек Лада-матюнюшка[3] не пожелала дати, хоть и супружницей была, да, знати, не по нраву пришлися ей дары наши с Малеем. Приставна я к Асте с самого первого дня. Хворки все, немощи да невзгоды – рядом с нею была. Ничегошеньки не жалела, все милушке отдавала. Коли неладно чего, за Астушку, как за собственное дитя, грудина болела, – она одной рукой нежно погладила концы расписного платка и тут же продолжила. Дар слушал очень внимательно и старался не пропустить ни одного слова.

– Множенько к ней шастало женихастых. От всех нос воротила. А энтот появился из ниоткуда. Поначалу он виночерпием был. Прислуживался, кляузничал на кого попало, и поднялся до гридя быстрехонько к посевным. Начали его обходить стороной хорошие люди. Я всегда с ним востро ухо держала. – Маманюшка изменилась в лице, нахмурилась, в голосе послышалась злость. – Как почувствовал свою силу гадина энтот, всем несладко стало. Дела какие-то у них завелись обоюдные, темные, нехорошие, вот и приблизил князь подлеца к себе ближе некуда.

Она остановилась, вздохнула тяжело, будто гнёт воспоминаний давил на хрупкие плечи.

– Талес перестал слушать воевод своих, больше ему верил, чем другим; чаще за советом обращался к нему, людей казнил по его доносам. Асте не по нраву с самого начала энтот проходимец был. Не обращала внимания на его побасенки и знать не желала, отца отговаривала от дел общих. Не доглядела я окаянного: к исходу червеня приворожил будто. По нему она вздыхать начала, кручиниться. Мне признавалась не раз, что люб он ей стал, что не распознала она сперва в темноте его свет бескрайний.

Маманюшка снова остановилась и с горечью перевела дух, крепче вцепившись в свою клюку. Черты лица изломились на короткий миг, но потом вновь стали спокойными.

– А суть да дело, сговорились они с ним, хоть я и слезно молила, и отговаривала, к князю пошли. Талес недолго думал: дал свое согласие. Я уж пару зим, как осязать да слыхать могу, да слух у меня еще востер. А княжий терем мне хорошо известен. Слышала я разговоры всякие, как энтот скверник девок портит. Не раз и не два наведывался он на девичью сторону да по чуланам девок зажимал. Кто поумнее, от него подальше держались, да не все такие. Последней Алашка стала. Прачка. Теперь под сердцем его байстрюка носит. Вот такой женишок достался моей пташеньке, - с тоской в голосе закончила она.

- Как славно. А где Алашку найти можно? – мягко взяв маленькую сухую руку маманюшки в свои, спросил Дар.

- На поварне ноне, - вздохнула маманюшка. – Там все сейчас. Только сторожен будь, струнник. Байр уши да глаза везде имеет. Если заподозрит, что ты с кем-то говоришь…

- Не бойся, буду осмотрителен, - Дар улыбнулся ободряюще, хоть та и не могла его видеть. – Благодарствую, маманюшка. Теперь я знаю, что с чего начать.

Он сжал руку маманюшки, отпустил, отступил на шаг, и, смешавшись с толпой, направился к краю площади. В голове уже складывался план: сначала найти Алашку, потом решить, как донести правду до князя и княжны, не подвергая опасности тех, кто ему помог.

Дар невольно сжал кулаки. Теперь у него были не просто подозрения, а имелись и знания. И он твёрдо решил, что не позволит Байру портить жизнь княжне Асте и дальше.

– Ну, пройдоха, слыхали, а! – Огдей стоял по малой нужде в отхожем месте у дальней стены городища. Ему приходилось делать короткие редкие вдохи, чтобы не надышаться зловониями, в стороне от всех, где можно было укрыться от суеты.

До его слуха донеслось, как хмельной дружка, уже нетвердо стоявший на ногах и справлявший свои дела поблизости, басовито распинался всем, кто мог его слышать. Он размахивал руками, чуть не теряя равновесие, и громко, с пьяной откровенностью вещал:

– Эка всё обставил! Княжий-то женишок, тот еще проныра! И князя укоротил, и красавицу-княжну к рукам прибрал! А потом, небось, всех на тот свет отправит и сам княжить будет! Ха-ха! Да он уже и начал: вон, воеводин помощник куда девался? А кузнец Боркон? Все, кто против него слово молвили, - сгинули!

Прислушиваясь вопреки воли к пьяным, не всегда внятным речам, что раз от разу уходили в сторону невнятных излияний, Огдей уловил главное: Дар был прав. Байр очень быстро поднялся до дружины князя какими-то темными изворотами. И собирался прибрать к себе Березоветное, убедив всех, что княжна по большой любви сама пошла супружницей. А потом избавиться и от нелюбимой жены, и от ее отца.

Огдей глянул со своего места, стараясь не привлекать внимания. Дружка, покачиваясь, уже завязывал пояс, бормоча что‑то себе под нос. Огдей дождался, пока тот, пошатываясь, побрёл прочь, и быстро направился к месту, где его ждал Ярвей.

- Вижу, ты несешь дурные вести, – уловив на мрачном лице подошедшего Огдея решимость, ведун тяжело вздохнул. – Как бы я хотел ошибаться.

Огдей, хмурясь, поведал всё, что услышал. Он старался передать слова дружки дословно, не упуская ни одной детали — ни пьяного хохота, ни имён пропавших.

Гулянье становилось все более шальным и шумным: дружка поднимал столько чарок за молодых, что уже речь его стала туманной, и его качало из стороны в сторону; приглашенные водили нестройные хороводы под нестройную музыку, вразлад пели, князь становился мрачнее, а княжна – бледнее и печальнее.

Маманюшка рассказала, как выглядит Алашка и где ее клеть в теремной пристройке на женской половине, но сейчас она помогала на поварне.

Прикидывая, как попасть туда, Дар задумчиво окинул взглядом толпу и поймал серьезный взгляд Огдея. По кивку головы которого понял, что тот его подзывает. Насупившись и не надеясь ни на что хорошее, Дар все же подошел, не желая отступать.

- Ты был прав, - тихо и совершенно бесхитростно начал Огдей, когда Дар оказался рядом, и снова повторил все, что слышал от дружки: про быстрый взлёт Байра, его тёмные дела, про пропавших и планы на княжеский престол.

- У меня тоже есть что поведать, - понизив голос, Дар подробно рассказал, что узнал от маманюшки: про то, как Байр начинал виночерпием, как клеветал на других, как приворожил княжну и испортил жизнь не одной местной прачке. – А ты говорил не влезать, Ярвей, - с упреком проговорил он, снова начиная злиться и сверкая очами. Но тут же мягче, но более решительно добавил: – Надо переговорить с князем, но сперва я найду Алашку и отведу ее к Асте. Пусть княжна услышит правду из первых уст.

Сговорившись, что Ярвей и Огдей останутся присматривать за князем и Байром и дадут знак, если что-то изменится, Дар поспешил на поиски. По рассказу маманюшки он лишь приблизительно понимал, где находится поварня, но по запаху, явно доносившемуся оттуда, - Дар очень скоро оказался там.

На большой площади поварни было жарко, шумно и дымно. Поварята суетились у огромных печей, повара в засаленных фартуках помешивали в котлах, слуги сновали с подносами. На короткий миг оглохнув, ослепнув и потеряв нюх, от разноголосицы, мелькания фигур и густого пара, Дар оробел, забоявшись собственной прыти. Но грустное, нежное лицо Асты, появившееся перед его внутренним взором, придало ему сил. Когда он, проморгавшись, снова смог слышать и видеть, то заметил вокруг себя людей с наполненными блюдами и большими тяжелыми кипящими чанами, что важно шествовали туда и сюда. Даже открытые настежь окна не спасали от едкого смрада и висевшего под самым потолком пара.

Девушка, по описанию очень похожая на Алашку, стояла к нему полубоком в отдалении от бурлящих котлов. Окруженная несколькими корзинами с тряпками и полотенцами, она, раз от разу наклоняясь и перебирая, переговаривалась с другими женщинами, стоявшими неподалеку. Светлые волосы ее были заплетены в две косы и убраны наверх, а серое платье знавало лучшие века – на локтях виднелись заплаты, а подол заляпан пятнами.

Ни мгновения не было на раздумья, и Дар, давя в себе подступившее волнение, начал, обращаясь к ее затылку:

- Помочь чем, красавица?

- Шел бы ты своей дорогой, малой, али чё потерял? – она обернулась на него и смерила коротким неприязненным взглядом, вновь возвращаясь к своему делу: перекладыванию в большую корзину полотенец и другого тряпья из большой наброшенной горы. Дар мельком глянул на живот, но ничего не заметил – платье скрывало любые изменения.

- Покой потерял, как тебя увидел, Алашка, - и девушки, стоявшие неподалеку и слышавшие его, захихикали. Алашка была самой рослой среди своих товарок, но и самой крутобёдрой. Однако простоватые черты её лица – засмаглая кожа, низкий лоб, вздернутый нос, светлые водянистые очи, белесые волосы, – весь ее облик вызывал в душе Дара неприятие: неужели такая могла нравится больше утонченной Асты? Алашка смотрела на него с брезгливым недоумением, и Дару ничего не оставалось, как продолжать: он помнил, как парни на смотринах в его родном селении вели себя с девками. – Больно ты ладная да округлая.

- Не нарывайся, брехун, – желваки на ее лице заметно заходили, и Алашка круто выпрямила спину, сверкая очами. В следующий миг она нагнулась и, прихватив с пола корзину, вся искривившись под ее весом, неторопливо, покачивая бедрами, пошла вон из поварни.

Дар последовал за ней. Едва они скрылись от чужих взглядов, ведущем к выходу, он услышал злое шипение.

– Что привязался? Чего тебе надо?

– А с чего ты решила, что мне что-то от тебя надо? Давай помогу. – Дар ухватился одной рукой за край корзины, но Алашка дернула ее так, что он клацнул зубами и отпустил.

– Ты посмотри на него! Я вот сейчас закричу, что к честной девушке пристаешь и работать мешаешь, тогда и посмотрим, кому и чего надо, - бросила она, не оборачиваясь.

- Кричи, только я тут же всем расскажу, что ты под сердцем носишь, - негромко сказал Дар, следуя за ней по узкому темному коридору, и в следующий миг едва не врезался в нее.

Она слабо охнула, чуть покачнулась, уперевшись одной рукой в стену, а в другой удерживая корзину. В следующий миг обернулась к нему лицом, глянула испуганным взглядом, тяжело опустила на пол свою ношу и села рядом, вся сжавшись и сгорбившись – будто уменьшилась в размерах. Она закрыла лицо руками.

Дар тут же устыдился своих речей, но не отступил. Он присел рядом, стараясь говорить, как можно мягче:

- Прости, Алашка. Не хотел пугать. Пойдем к княжне. Она поможет, если ты ей все расскажешь, – от его слов тут же что-то изменилось, и Алашка будто пришла в себя, скинув оцепенение: вскочила и едва не вцепилась ему в волосы.

Но Дар оказался ловчее: он перехватил руки и сжал их в своих, стараясь говорить спокойно и ровно:

- Успокойся. Не враг я тебе.

- Ишь чё захотел! Не должна я ничего белоручке княжне! Гадина! Паскудина! Ей всегда все самое лучшее достается! – Алашка громко ругалась и пыталась вырваться, с силой тряхнув своего захватчика, стараясь отдавить ему ноги, а в следующий миг – укусить. Она с остервенением дергалась в захвате, напрягаясь всем телом, и уже больно оцарапала его, так что Дару пришлось пойти на хитрость: изловчившись, он сделал подножку и повалил Алашку на спину, прижимая ее своим весом к земле, зажимая руки, что норовили его ударить, а бёдрами стискивая ее ноги.

- Что тебе обещал Байр? Что ты станешь княжной? Что ребенок ваш будет будущим князем? – Дар не был особо наделен силой, всячески стараясь избегать драк, если мог, но благодаря игре на смыке хватка его была крепкой. Он старался не причинять ей лишней боли, но и старался не допустить, чтобы и она его достала ногой. – Он же врал тебе, чтоб под юбку забраться, а ты дала, дуреха, себя облапошить да и поверила в его брехню! А он других обхаживал.

- Он меня любит! Он перед Сварожьим идолом клялся! В жены взять обещался! – причитала она, трепыхаясь в его руках, и крупные слезы градом катились по ее щекам.

- Да никого он, кроме себя, не любит, – горько усмехнулся Дар. – Он княжне то же говорил. Про красоту да про то, что влюбился с первого взгляда, что никогда прежде не встречал такой открытой и доброй, – Дар был почти уверен, что Байр использовал для завлекания одни и те же красивые слова. – Перед Астой он соловьём разливался, и в любви клялся. Но еще я и другое знаю: как только он на ней женится, то и князя Талеса, и дочь его смерть ждёт. Не нужен ему никто на пути к власти. Думаешь, он тебя, простую прачку, в живых оставит да женой сделает? Думаешь, что ему ваше дитя дорого, коли он на смертоубийство способен?!

Алашка перестала плакать и замерла от его слов. Дар подождал немного, а затем ослабил хватку, встал сам и помог ей подняться, надеясь на разговор. Она отпрянула назад и округлившимися очами смотрела какой-то миг, а потом, влепив звонкую пощечину, подняла корзину и выпавшее белье и, не сказав больше ни слова, исчезла в дверях.

Алашка молчала, губы её дрожали. Она смотрела куда‑то вдаль, сквозь Дара, будто видела перед собой не его, а что‑то другое – возможно, своё будущее, которое теперь казалось мрачнее.

Затем, резко вскинув голову, она влепила ему звонкую пощёчину. Звук удара эхом разнёсся по пустому коридору.

– Тебе сполагоря[4] болтать! – выкрикнула она.

Подхватила корзину и выпавшее бельё и, не сказав больше ни слова, исчезла в дверях. Потирая ланиту, второй раз Дар идти за ней не решился.

Когда Дар ушел, Огдей остался подле Ярвея. Сложно было понять по лицу ведуна, что тот задумал – он оставался непроницаем. Тот будто на самом деле что-то замышлял: в движениях читалась расчетливая неторопливость, а в уголках глаз затаилась искра.

Ярвей махнул рукой – мол стой на месте, – из своей незаметной тени неторопливо сделал несколько шагов к столу и обратно, словно снимая покров и представая перед всеми. Огдей заметил, как стоявшие рядом люди зашептались, начали переглядываться, кивали в сторону Ярвея, узнавая его. Очень скоро к ним подошел один из княжеских гридей – высокий, широкоплечий, с бесстрастным лицом – и попросил следовать за ним.

Едва завидев ведуна, князь отпустил собеседника – сухопарого купца с острым, хищным взглядом, что, по всей видимости, был ему не в радость. Князь тут же преобразился: лицо озарилось улыбкой, плечи расправились, а голос звучал так радушно, будто перед ним стоял самый дорогой гость на свете:

- Ведун Ярвей, здрав буде! Такого званца на свадьбе дочери я не ждал, но несказанно рад видеть, - он приобнял Ярвея и широко улыбнулся. – Добро пожаловать! Прими моё почтение да место за столом рядом.

Огдей остался в стороне, но не так далеко, чтобы слышать весь разговор. Он стоял чуть поодаль под пологом, но прекрасно слышал весь разговор и наблюдал за происходящим.

- Князь Талес, и тебе светлых дней да мирных ночей, – Ярвей приветливо склонил голову, мягко, но твёрдо высвобождаясь из цепких объятий. – Хороши первые гулянья у тебя. Полагаю, и воспоследующие будут не менее широкими. Боги услышат твои послания и будут рады твоим дарам.

Талес рассмеялся, хлопнув ведуна по плечу:

- О, ты всегда знаешь, что сказать, чтобы сердце возрадовалось! Благодарен. Что делаешь ты в наших краях?

- Путь держал в Белозерские леса. Мимо Ведена идти собирался. Дошли до меня дурные вести, что у князя Ставра произошло.

- Да, темна история, - князь помрачнел, провёл рукой по седеющим вискам и тяжело вздохнул. – Виделись мы как-то с молодой княжной. Верея дивно хороша: коса угольная да широкая, - показал он, вытянув руку, а другой прихватив за запястье. – Стан тонкий, да взор из-под ресниц малахитовый. Ума не приложу, куда могла девка из собственного терема деться. Али правда, какой лиходей сподобился?

Князь помрачнел и продолжил, понизив голос:

– А я же и сам подумывал свататься еще вначале сева к ней к Маренову дню[5], – вокруг стало шумнее, и Огдею пришлось напрячь слух, чтобы слышать разговор. – Да вот гонцы Ставра были у меня с посланием до новолуния. Передал ему чаянья, что дочь непременно сыщется. И свадьбу свою отложенную обязательно сыграет. Я непременно гостем буду. А ты что думаешь?

- Нет у меня ответов, княже, - мягко ответил Ярвей. – Ставрова дочь прелестная да несупружняя. Не знаю я никого, кто бы решился на сие. Может, и сыскался по ее честь какой злодей. А князь за мной не посылал и к себе не звал. – Ярвей сделал паузу и посмотрел в сторону Байра, что шептался с кем-то из личных гридей. – Тебе же нечего печалиться, княже, всё удачно сложилось: жениха ведь княжна сама выбирала из лучших желающих, и теперь будет под супружниной защитой. Хорошего зятя днем с огнем не сыщешь, да и царство своё спокойнее отдать в надежные, крепкие руки. Благославен будет сей союз, и род твой да умножится, - он улыбнулся сдержанно.

– Да, – протянул Талес, но Огдею показалось, что не очень уверенно. – Слыхал, славный струнник тут выступал. Не с тобой ли пришел, ведун?

– Нет, княже. Мне сподручней одному. Но ты прав, струнники – чудный народ, дети музыки и танцев. Им улыбается удача. Им все по плечу. Да только не все, кто рядом с тобой нынче толпится, того же стоят. Один песнями говорит, другой – шепотками да доносами. Присмотрись, княже, коль надобно будет: где голос чистый – там и сердце верное.

Князь замер на мгновение, словно пытаясь уловить скрытый смысл сказанного. Взгляд, прежде рассеянный, вдруг стал острым и внимательным. Он медленно повернул голову к ведуну, но тот уже отступил на шаг, склонив голову в почтительном поклоне.

Они ещё постояли рядом, то ли рассматривая танцующих, то ли каждый в своих мыслях. Князь задумчиво поглаживал бороду, а Ярвей будто выжидал подходящего момента. Затем ведун сделал несколько шагов в тень, и будто скрылся от общего взгляда. Князь даже не обернулся, вновь оказавшись в компании кого‑то из своих людей.

Огдей, дождавшись, пока князь увлечётся разговором, быстро подошёл к ведуну.

– Ты что‑то задумал, ведун? – он понизил голос, стараясь, чтобы вопрос прозвучал не как обвинение, а как осторожное уточнение.

Но Ярвей так ничего и не ответил.

В сей миг Дар, вновь оказавшийся снова на площади, пытался найти княжну. Оглядевшись, он заметил, как Байр, окруженный развеселой толпой, отплясывает на площади, водя нестройные, но шумные хороводы. Его громкий смех разносился над головами гостей, а руки хватали то одну девушку за рукав, то другую за талию – все хихикали, отскакивали, но никто не решался открыто отказать княжескому жениху. Но Асты нигде не было видно.

Не смея окликать по имени, Дар решил заглянуть в те скрытые от всех углы, где находил её до сего. Он заметил Огдея и Ярвея, но сперва решил переговорить с княжной. Оббежав несколько раз площадь и заглядывая в разные места, где могла бы прятаться Аста, он наконец нашел ее в тени пологов и цветов.

- Княжна, у меня дурные вести, – останавливаясь, Дар согнулся, задыхаясь и хватая ртом. От быстрого бега в груди жгло. Он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь утихомирить жар и смутность, и частобаем выплюнул: – Байр-тебе-лжет-У-него-есть-другая-Она-носит-под-сердцем-его-дитя.

- Что? – выдохнула Аста, прижав руку к груди и посмотрев на него очами, полными ужаса. Она чуть пошатнулась, побледнела, и Дар заметил, как у нее задрожали уголки губ. Он бы хотел броситься к ней, поддержать, и даже приобнять, но боялся сделать еще хуже.

Аста, вытянув руку, коснулась стены, а другой стянула с головы свой красивый, богато украшенный венец и, оставшись в платке, отбросила его в сторону. Она стояла так несколько мгновений, устремив пустой взгляд в никуда, а потом, обернувшись к нему лицом и опершись о стену спиной, сползла по ней, прикрыв очи.

- Я не хотел причинять боль, княжна. Прости меня, – помявшись, Дар все же немного сократил расстояние меж ними, боясь, как бы она не лишилась чувств. – Байр – дурной человек. Тебе нельзя супружницей его становиться. Хочет он со свету сжить маманюшку именно по сей причине: слышала она и знает, что одна из прачек, Алашка, была с ним близка. И не только она…

Аста закрыла лицо руками. Дар в два больших шага оказался рядом и присел около нее.

– Мне жаль, – повторил он, невесомо касаясь ее плеча.

- Как бы я хотела думать, что ты врешь, что маманюшка наговаривает на него… – негромко заговорила Аста, не отнимая рук от лица. – Она не раз предупреждала, что Байр нечестен и что-то скрывает. Поначалу он мне совершенно не нравился: грубый, молчаливый, льстивый. А потом что-то изменилось. Глянула на него по-другому после нашей долгой беседы: он тогда мне про себя сказывал, как рос и остался совсем один, как в люди выходил, как всего сам достиг, и стал казаться таким приятным и достойным, понимающим, надежным – в отличие от всех других. Я поверила и намеренно не замечала все маманюшкины выкомуры[6].

Аста опустила руки, и Дар увидел, что ее очи сухие – в них не было влаги, только горькое прозрение.

– Мне казалось, что вот так выглядит подлинное чувство, о котором говорится в былинах и песнях, но всё оказалась пустой бусорью[7]! – горько вздохнула она, уткнувшись лбом в колени.

– Хотел бы я сказать, что ты не права, да не мне судить о любви, – мягко ответил Дар. – Я про нее тоже только в песнях слыхал. Мои тятька да мамка и не знают, что се такое. Её выдали за отца, когда ей и пятнадцати зим не исполнилось. Я у них третий, один до меня помер, а старшая сестра уже давно мужнин двор ведёт. Но зато они знают, что такое помогать друг другу, лишний раз отойти да помолчать. У нас большая семья, но мы в согласии живём. Не собачимся, как некоторые, хоть и у нас не все ладно бывает.

Дар улыбнулся, вспомнив самого младшего брата, кучерявого, улыбчивого Митку, которому вот-вот должна была исполнится первая зима. Смышленый то был бутуз, славный – не так давно он окреп и самостоятельно научился вставать на ноги. Все в доме любили Митку и баловали больше других. Добрые сие были воспоминания, грели они не хуже костра в холодной ночи Дарово сердце.

– Ты красивая, княжна, еще найдешь свое счастье, - с искренностью добавил он.

Какое-то мгновение они помолчали.

- Я не выйду за него. Мне надо переговорить с отцом и отменить намеченные гулянья, - Аста засуетилась и попыталась подняться, но Дар остановил ее, положив руку на плечо. Удивленно застыв, она замерла и на щеках появился нежный румянец.

- Постой. Возможно, князь тоже не так прост в своем выборе. Если и свершилось какое нехорошее таинство, то надо в нем уличить Байра. Вряд ли твой отец поверит пустым разговорам. Прежде, дай я попробую все разузнать и найти знаки.

- Зачем? Зачем ты мне помогаешь? – Аста смотрела на него с вопросом и неприкрытым удивлением, и Дар пока не знал, что ей ответить. Он лишь отметил про себя, что княжне очень идет румянец.

- Потому что могу, - сказал он и поднялся на ноги.

Вновь появляясь перед публикой, Дар, расправив спину, украдкой оглянулся на княжу, оставшуюся сидеть за занавесью, – она смотрела на него в ответ с нежным любопытством. Легко ударив смычком по струнам смыка, он уловил небольшую передышку у музыкантов и заиграл одну из своих озорных песен про зайца и лисицу, где первый оказался хитрее и мудрее, и смог поставить рыжую плутовку на место, не оказавшись ее угощением.

Огдей видел, как жених после потешных плясок несколько раз порывался искать кого-то, меряя площадь большими шагами, но не находил, и с каждым мгновением тень недовольства все сильнее отражалась на его лице. Когда вновь заиграл появившийся Дар, привлекая к себе всеобщее внимание, Байр неспеша приблизился к князю и заговорил с ним. Огдею пришла мысль, попробовать подобраться поближе и подслушать их, но он не успел. Дар закончил петь свою потешку и нестройные, но от сего не менее громкие рукоплескания зазвучали в ответ. А Байр уже скрылся с площади.

- Что ни песня, то хороша, струнник, – подойдя к Дару, похвалил князь Талес, и отечески похлопал того по плечу.

- Благодарю, княже, - улыбнулся Дар. – А что, княжна и ее жених не веселятся вместе со всеми?

- Дюже не здоровится ей.

- Печально, что им не до веселья.

Дар посмотрел на князя, который вроде собирался что-то сказать да начал первым:

- Ты прости, княже, надоело ходить вокруг да около, коли я помочь хочу, - Дар старался говорить спокойно и взвешенно, но чувствовал, как от волнения и страха поджимается что-то внутри. Не думал он, что будет оно страшнее встречи с упырицей, да поди ж ты! Стоящий рядом князь куда страшнее. – Ведомо мне стало, что Байр – дурной человек, лживый да опасный. Опутал тебя своей ложью. Будто уговор меж вами есть. Должен ты ему что-то. Дочь твою откровенными речами завлек, а сам сызнова не верен ей: другой уже дитя заделал. Да тихая молва пошла, что как только женится он, так избавится и от жены, и от отца ее.

Князь резко выпрямился, лицо его помрачнело, а пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он окинул Дара долгим, испытующим взглядом – так, будто пытался разглядеть в нём и лжеца, и спасителя одновременно.

- Как интересно, струнник, ты новую песнь поешь, - в голосе Талеса зазвучал холод, от которого у Дара по спине побежал неприятный озноб. – Да только не всякий звон – золото, не всякая речь – правда. Откуда тебе ведомо сие? Может, ты сам в сговоре с кем, дабы смуту посеять?

- Не помысли такого, княже! – Дар склонил голову, стараясь говорить как можно убедительнее. – Не ради корысти я говорю, но ради правды. Поверь, как дочь твоя поверила.

- Ты нос не вороти, княже. Дюже послушай, - продолжил Дар, видя, что Талес ещё колеблется. – Доказать не словами, но делом свои речи могу, если скажешь мне, что меж вами? Верну тебе утерянное, коли пожелаешь, а ты свадьбу отменишь да себя с дочерью спасёшь.

На мгновение Дару показалось, что в глазах Талеса возникло что-то похожее на уважение и толику подозрения, но тени тут же пропали, оставив лишь отстраненность. Князь крепко, но аккуратно, так, чтобы никто не обратил особого внимания, схватил Дара под локоть и отвел в сторону, поставив перед собой одного из гридей.

- Какой шустрый струнник, – произнёс он медленно, будто взвешивая каждое слово: – Хм… экое многознание… и откуда только насобирать успел… Искал я уже не один раз свою грамотку со знаком княжьим, – Талес подвинулся ближе и, понизив голос до с трудом различимого шепота, показал перстень с печаткой в виде медведя. – Всю светелку его взрыл, каждый камень простучал, ничего не нашел. И сам ходил, и гридей надежных посылал. Бестолку всё. Если ты, струнник, вернешь мне её, благодарностью своей не обижу, от души вознагражу. А коли попадешься, откажусь от тебя, прикажу тумаков надавать да взашей выгоню, - и его улыбка была больше похожа на оскал, а глаза студены.

- Верну, княже. Слово даю, – Дар смотрел на князя и не мог не чувствовать, что второй раз обещает что-то, что может не выполнить. Не так он представлял свои странствования. Но никто не утверждал, что будет легко, да с совестью ведь не договоришься, коли вокруг бесчинства творятся. Опасная затея предстояла, что-то внутри само собой поджималось, холодило, но отступать нельзя, коли он хотел помочь именно княжне. Они молча пожали руки, и Дар остался один.

Если грамоты не было в светелке Байра, значит, она могла быть либо при нем, либо… где угодно еще и перерывать весь терем в ее поисках казалось совершенно невероятной затеей, подумал Дар.

- Ты уже успел и с князем словом обмолвиться, скоморох. В доверие втереться? – зло прошипел ему в затылок Байр, появившийся будто из ниоткуда. Он выглядел менее аккуратно, чем был: без свиты, края белой рубахи, на которой появились пятна, выбились из штанин, волосы растрепались, пахло от него горько и противно: - Где княжна, отвечай!

- Да что ты, окаянный! Не видал я никакой княжны. Песни пою, гостей развлекаю, ем да пью – вот и все мои радости, – Дар улыбнулся как можно дружелюбнее и развел руками, делая полшага в сторону, чтобы успеть отбежать, коли тот полезет с кулаками.

- Вынюхиваешь что-то? Смотри у меня, псина шутовская, если замечу за тобой неладное, ты у меня еще и попляшешь, - Байр стыло зыркнул в его сторону и, проходя мимо, пребольно толкнул плечом.

Едва сдержавшись от смачного плевка ему в спину, Дар какое-то мгновение решался, что же ему делать дальше: еще раз переговорить с Алашкой, посулив ей золотые горы, или, быть может, немного припугнуть, или попробовать пробраться в комнату к Байру и там поискать самостоятельно. И то, и другое казалось непростым.

Решив все же расспросить Алашку, Дар отправился на поиски ее личной клетушки, ведь милости Байра такая ей была отведена, рассказала маманюшка. Дважды свернув не в ту сторону и поплутав, но, поспрашав у кухарских мальчишек, Дар оказался у нужной двери. Помедлив, словно набираясь духу, и прислушавшись, он уловил с трудом различимый шорох. Без лишних раздумий Дар приоткрыл дверь, заглянул внутрь и увидел спину Байра, склоненную над большим берестяным коробом с тряпками.

В следующий миг Байр обернулся: мгновенный испуг на лице сменился жуткой гримасой, и он, оскалившись и с волчьим рыком, бросился на Дара. Струнник едва успел отпрянуть, но Байр настиг его в два шага – в руке блеснуло лезвие ножа. Короткий, резкий удар пришёлся в бок, чуть ниже ребра. Дар охнул, чувствуя, как жар и боль разливаются по телу, но не потерял сознания сразу.

Байр занёс руку для нового удара, но Дар, превозмогая боль и панику, схватил свой смык и с размаху опустил его на голову противника. Тот на мгновение замер с удивлением в расширившихся глазах, качнулся и кулем свалился на пол.

Дар отшатнулся с тоской глядя на поломанный инструмент, прижимая ладонь к ране – сквозь пальцы текла тёплая кровь. Дыхание сбилось, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Он сделал шаг назад, упёрся в стену, но не смог удержаться на ногах. Страх, боль и напряжение обрушились на него разом, и сознание покинуло струнника – он беззвучно осел на пол рядом с бесчувственным телом Байра. Последнее, что он услышал, прежде чем провалиться во тьму, был далёкий, будто сквозь воду, крик – кто‑то обнаружил их?

Открыв глаза, Дар тут же застонал, ощутив, как острая боль пронзила голову насквозь. Вновь захотелось забыться, провалиться в беспамятство. Несколько мгновений он открывал и закрывал глаза, чтобы справиться с волнами и унять колыхающуюся явь, что плыла перед взором. А затем через силу попытался поднять хотя бы руку и пошевелить пальцами, но снова издал стон – тело казалось чужим, не послушным.

- Очнулся? Экий ты баловень! – голос Огдея, сейчас такой приветливый и бодрящий, звучал совсем рядом, но Дар, щурясь от солнечного света, не видел его обладателя. На лоб легло что-то влажное, прохладное, с приятным запахом, отчего боль как будто стало чуть легче переносить. Дар вздохнул, и на мгновение в голове прояснилось.

– С почином, струнник! – вновь прозвучал голос Огдея уже ближе.

- Где я? Что произошло? Что со мной? – с трудом прохрипел Дар, от попыток хоть немного пошевелиться, почувствовав себя еще хуже. К горлу подкатила тошнота.

- Ты лежи, лежи, окаянный, – Огдей положил ему руку на плечо, мягко, но настойчиво прижимая.

Дар послушно замер, стараясь выровнять дыхание. Он наконец смог разглядеть лицо Огдея – оно было усталым, но в глазах читалась искренняя забота. Рядом на лавке виднелись какие‑то склянки и тряпицы, пропитанные травяным настоем.

– Всё будет в порядке, так Ярвей говорит, – продолжил Огдей, смачивая чистую тряпицу в миске с прохладной водой и прикладывая ко лбу Дара. – Травки он тебе дал, да примочки наложил – скоро попустит. Повезло ж тебе. Рана хоть и глубокая, да не смертельная – нож в бок вошёл, но важных мест не задел.

Дар невольно коснулся рукой бока – под повязкой ощущалась тупая, ноющая боль. Он глубоко вдохнул, вбирая запах трав – зверобоя и чего‑то ещё, терпкого.

– Хорошенько выспаться – вот что тебе надо, – мягко произнёс Огдей. – Ты оказался в нужный миг да в нужном месте: в клетушке нашлась грамота князя. Талес разорвал все свои обещания. Гулянья отменили, Байр в холодной[8]. Сейчас от княжны зависит его дальнейшая судьба.

Огдей сделал паузу, и Дар не видел, но явственно чувствовал, как тот одобрительно улыбается.

- А ты, струнник, нынче героем стал, – добавил Огдей. – Не каждый осмелится против такого лихого встать. Княжна о тебе справлялась не раз. Велела беречь тебя пуще глаза.

Дар слабо улыбнулся – губы едва слушались. В голове всё ещё шумело, но прохлада примочки и ровный голос Огдея успокаивали, убаюкивали. Он почувствовал, как напряжение покидает тело, а веки становятся всё тяжелее.

– Славно, – всё, что смог вымолвить Дар, и снова провалился в тёмную бездну сна, где боль отступила, а голоса стали далёкими, словно доносились из‑за толстой стены.

Во сне ему привиделась Аста – она стояла на холме, в свете утренней зари, и улыбалась. Ветер играл её волосами, а в руках она держала венок из полевых цветов. Дар хотел подойти к ней, но сон уже уносил его всё дальше, в тишину и покой…

Дар во второй раз открыл глаза много позже. Он действительно чувствовал себя лучше. Голова перестала болеть так, будто собиралась расколоться пополам, а конечности вновь его слушались, да и тело не казалось мешком с костями. Ощупав лицо, Дар убедился, что оно сильно не пострадало, и, осторожно задрав рубаху, осмотрел бок. Под льняной повязкой, пропитанной травяным настоем, прощупывался аккуратно зашитый рубец. Кровоподтёк расползся по коже тёмно‑багровым пятном, но боли почти не было — лишь лёгкая тянущая нотка при резких движениях.

Тут же неаккуратными рывками, морщась от неприятных ощущений, Дар попытался одеться. Движения приносили тянущую боль, но она не шла ни в какое сравнение с той адской вспышкой, что пронзила его при ударе ножа. Несколько раз поразмяв руками и ногами, стараясь не задевать рану, он заметил плошки с трапезой и почувствовал, что ужасно проголодался. Поначалу неловкими движениями он приноровился есть левой рукой, помогая правой, и не без удовольствия съел всё – кашу с мёдом и сушёными ягодами, кусок ржаного хлеба и ломтик копчёного мяса. А затем он отправился на улицу.

Оказавшись во внутреннем дворе, Дар недолго наблюдал, как разбирали оставшиеся навесы и столы, – следы отменённого празднества выглядели теперь сиротливо и уныло. Груды цветов, ещё вчера украшавших арки, валялись в пыли, а челядь уныло складывала доски и полотнища. Когда он задумчиво следил за их работой, к нему подошёл Огдей.

- Пора отправляться. Да перед отъездом княжна тебя хотела видеть. А, вот и за тобой, - Огдей посмотрел за его плечо.

Дар обернулся, кивнул и пошел следом за подошедшими гридями. Они провели его в богато обставленную светелку к княжне и остались у дверей с внешней стороны. В светелке вместе с Астой находилась и маманюшка.

- Соколик, тебя и ждали, - ласково проговорила она и, радушно ему улыбнувшись, не добавив больше ничего, оставила их вдвоем.

Сейчас одетая куда скромнее, чем на свадьбе, Аста в свете солнца, пробивавшегося сквозь ставни, показалось ему сияющей и еще более прекрасной – солнце играло в её огненных волосах, а тени от ресниц ложились на ланиты. Теребя в руках платок, княжна не сразу заговорила.

- Благодарю тебя, Дар, – мягко начала она, делая полшага навстречу к нему. – От всего сердца благодарю. Если бы не ты…

- Я рад тебе… вам помочь, княжна! – несмело улыбнулся он, любуясь, как чудесный румянец заливает её лик.

Она подняла взгляд от платка, что продолжала мять в руках, и тверже добавила:

– Величайшая же глупость – согласиться супружницей его стать!

И улыбнулась, глядя на него. Сердце Дара в сей миг, кажется, пропустило пару ударов. Он завороженно смотрел на княжну. Если бы он мог прижать ее к груди! Если бы мог коснуться хотя бы волос! Но Дару тут же подумалось, что пучина, разделявшая их, никогда не исчезнет: княжна уже обожглась на молоке, отныне будет дуть и на воду! Да и не захочет Талес себе в названные сыновья безымянного, никому неизвестного мальчишку! Если только тот не сделает что-то, что заставит князя передумать.

Он невольно коснулся рукой бока – повязка слегка промокла, но не критично. Дар глубоко вдохнул, стараясь унять волнение, и хотел было добавить, но княжна невзначай его перебила:

- Сожалеем об утрате твоего инструмента, Дар, – княжна чуть нахмурилась, и в её глазах мелькнула искренняя печаль. Дар не мог отвести глаз – так хотелось ему запомнить каждую деталь ее облика: светлые сияющие глаза, алые от румянца ланиты, вздернутый носик, тоненькую морщинку на таком гладком лбу, едва заметную.

– Отец обещал отдать тебе лучший смык, что у него есть, - и, подняв руку, она в следующий момент протянула ему что-то блестящее. – А се подарок от меня.

На ладони лежал золотой предмет, украшенный витыми узорами и цветком, со сверкающим красным камнем в нем – тот переливался, будто капля крови.

– Прими эту фибулу[9] в знак того, что я буду благодарна тебе до конца моих дней. И в нашем княжестве ты всегда будешь желанным гостем. Ты и, конечно, твои спутники. Ведун и воин. Но ты позволишь? – и Аста подошла ближе, протянув руку к нему.

Она стояла совсем рядом – так близко, что Дар слышал её дыхание, ровное и тихое. Аккуратно, с осторожностью прикрепляя к его поношенному азяму такой дорогой подарок. Дар повернул голову, рассматривая княжну, и почувствовал запах яблок, теплого хлеба, топленого молока и чего-то еще, что не смог бы назвать. Ароматы дурманили, подрагивающие ресницы Асты вызывали трепет в груди, а ее тихие робкие вздохи будто обнадеживали.

Дар сам не заметил, как потянулся к ее губам – сердце забилось часто-часто, в висках застучало, и весь мир сузился до её взгляда, её дыхания. Но сзади неумолимо раздался голос:

- А, струнник, вижу, ты уже получил подарок от княжны, - они вздрогнули и решительно отвернулись друг от друга.

Аста уже прикрепила фибулу и отошла, не пряча больше глаз, но покорно смотрела только на вошедшего отца. Её ланиты всё ещё пылали румянцем, а пальцы слегка подрагивали – она поспешно спрятала их в складках платья.

– Благодарен тебе, Дар, и с сего дня ты желанный гость в нашей станице, да и в моем тереме, - князь улыбнулся и бросил взгляд на дочь, в котором читалась лёгкая насмешка. – Обещал наградить тебя, так от слова своего не откажусь. Следуй за мной.

– Спасибо, княже, – Дар коснулся рукой груди в благодарном жесте и поклонился, не смея глядеть на княжну. В груди его бушевала целая буря чувств: радость от признания, благодарность за награду, стыд за мгновение слабости – и всё же, несмотря ни на что, робкая, трепетная надежда. Он не смел надеяться, и всё же уже обнадежённый, он последовал за князем, чувствуя, как фибула, теперь прикреплённая к его одеже, словно жжёт сквозь ткань – не золотом, а памятью о том миге, когда он почти коснулся губ княжны.

Огдей и Ярвей ждали его у коновязи, о чем-то переговариваясь. Появившийся Дар в новом платье с вышивкой, с висящим на боку в золоченых ножнах кинжалом и смыком за спиной был сам на себя не похож. Он будто сиял и широко улыбался, а во всем сем великолепии на груди сверкала золотая фибула с красным цветком – камень в ней сиял и ловил солнечные блики.

Ярвей оглянулся, осмотрел его быстрым взглядом, заметно помрачнел, хотел что-то сказать, но промолчал. Он в несколько быстрых движений оседлал своего коня и рысью направил его к воротам из станицы, не дожидаясь путников.

Проводив его долгим взглядом, Огдей, обернувшись и оглядев Дара с головы до ног, широко и довольно улыбнулся, обращаясь к струннику:

- Ты на него не серчай, ведун в дурном настроении. А ты пригож! И не скажешь, что из простых, – такой княжич! – он по-дружески хлопнул его по плечу, и в глазах его читалась неподдельная радость.

- Самому все кажется небылицей! – рассмеялся Дар, чувствуя, как сердце переполняет лёгкость. – Взял и для вас памятку, - он снял с пояса два маленьких, чуть изогнутых ножичка – работы искусного мастера, с костяными ручками и лезвиями, отполированными до блеска. Один из них вручил Огдею, а второй спрятал в мешок на седле, чтобы при случае отдать Ярвею.

Странное поведение последнего не испортило ему настроения и Дар вовсе решил нзакрыть глаза на поведение Ярвея. «Что с них возьмешь – ведуны!» - подумал он с усмешкой. Огдей, полюбовавшись своим подарком, поблагодарил и кивнул на коней:

- Пора в путь, струнник.

Они уселись на коней. Дар напоследок обернулся на терем и отчётливо увидел, как Аста стоит на высоком крыльце вместе с маманюшкой и смотрит им вслед. Она подняла руку в прощальном жесте, и Дар ответил тем же, чувствуя, как сердце сделало прыжок в груди. Возможно, теперь здесь его ждут. Возможно, он теперь кому‑то нужен.

Небо было ясным и до рези в глазах васильковым, безоблачным. Солнце стояло высоко и светило ярко, нещадно выжигая до желтизны траву и деревья вокруг. Оставаться в седле становилось все тяжелее, пот лился ручьем, застя глаза. Рубаха неприятно липла к телу и седло натирало. Мелкая мошкара облепляла лицо, норовя залезть то в нос, то в рот, то в уши. Лошади с трудом переступали ногами, шумно дышали и мотали головами, отгоняя назойливых мушек.

Путники приняли решение, как только окажутся в тени у края редкого леса, спешатся и дадут отдых и себе, и животным.

Запасов провизии должно было хватить до самого Ведена, а воду, которая иссякала быстрее предполагаемого, можно будет раздобыть и по пути, надеялся Огдей, оторвавшись немного вперед.

Он остался в исподнем и, не оглядываясь, заливисто свистнул, оглашая окрестности и спугивая птиц с ближайших деревьев. И наконец еще через несколько грузных шагов Бурсы Огдей спешился раньше оговоренного срока.

Они покидали княжество Березоветное и к темноте должны были оказаться на границе Веднолесья, а оттуда – несколько вёрст до главного тракта, ведущего в славный Веден. Им предстояло еще несколько дней пути в компании друг друга, а дальше, как надеялся Огдей, их пути разойдутся. Но даже сейчас, не смотря на хмурость Ярвея, по негласному соглашению казалось, что ехать будет куда приятнее, чем до сего – позади остались их похождения.

Дар глубоко вдохнул тёплый летний воздух, полный запахов травы, пыли и лошадиного пота. Он достал фибулу, что прятал в тряпицу – та приятно холодила кожу. В душе его теплилась надежда: возможно, это только начало и его ждёт что-то большее.

[1] Чеботы – в нынешнем понимании сапоги, однако и то, и другое слово пришло в русский язык гораздо позже (XV и XVII века), чем появилась данная обувь.

[2] Дружка – в нынешнем понимании шафер, друг жениха

[3] Лада – в славянской мифологии богиня семьи и детей

[4] Сполагоря – (устар., простореч.) легко, без особого труда.

[5] Маренов день – по нынешнему календарю 25 ноября.

[6] Выкомуры – (уст.) хитрые, затейливые речи, насмешки, намеки.

[7] Бусорь – (уст.) глупость, придурь

[8] Холодная – так называлась кутузка или темница.

[9] Фибула – застежка на плащ в виде закругленной части и плоской, длинной, сантиметров в 10, металлической палочки, которая и позволяла держаться этому украшению на одежде.

Часть 5

Дар, поглощенный своими мыслями и не замечая усталости и жары, вздрогнул от неожиданного свиста, огляделся окрест и посмотрел на впереди едущего Огдея. Тот, сделав еще несколько шагов, ловко опустился на землю и осмотрелся по сторонам.

Дар обмотал фибулу, что держал в руках, тряпкой и убрал в мешок – весь путь от Твиреня, немного отставая от своих спутников, он не раз доставал дар княжны и любовался им: как на небольшом красном камне играло солнце, как блестело начищенное золото, как увесисто и добротно она смотрелась на ладони. И думал Дар, сколь сия фибула дорога ему. В груди непривычно, но приятно грело.

Ярвей ехал немного впереди, держал поводья легко. Дар с неприятным пониманием осознал, что до сих пор не поблагодарил его как должно. Пришпорив коня, он поравнялся с ведуном и достал припасенный подарок – ножичек с резной рукоятью и каменьями. Дар сдержанно заговорил:

- Прости мою забывчивость, Ярвей. Благодарю, что спас меня да на ноги поставил, - и Дар протянул ему ножичек с лёгким поклоном.

- Принимаю твои благодарности, но гостинец не возьму, – ведун кивнул, коротко глянув в его сторону. – Ни к чему мне такие дары. Я не смог бы остаться в стороне. Смотрю, тебе много лучше, чем я предполагал.

- Хм… что ж… ты прав, - натянуто улыбнулся Дар, пряча подарок обратно в мешок. Он тряхнул головой, вновь становясь самим собой: говорливым деревенским мальчишкой, что весёлые песни поёт. – Э-ка, до Ведена еще не добрались, а столько всего натворили! Будет что рассказать да былинки придумывать! Эх, жаль, рифмов складных слагать не умею, такие бы песни славные получились – про путь-дорогу, про дев прекрасных, про ведуна мудрого. Лучшего и пожелать не мог. А все от того, что ты с нами, Ярвей, пошёл верно. Дак я с самого начала пути все думы думаю: почему изменил решение? Ведь поначалу так упорно отказывался, что не про тебя наши забавы, – Дар оттянул ворот пропотевшей рубахи, поерзал в седле и только теперь почувствовал, как все тело начало ныть от боли и усталости. Ему нужен был привал, чтобы вернуть силы.

Ярвей хмыкнул, окинул Дара взглядом и после некоторого молчания ответил, голос его звучал ровно да слышалась в нём скрытая насмешка:

- И не пошел бы, да только волшба шепнула, что пропадёте вы без меня, сгините в пути. Вот и пришлось всё оставить. Увидел, что пути ваши с моими переплелись, а против судьбы даже ведунам идти запретно.

Дар помолчал, глядя в лицо ведуна, пытаясь прочесть, шутит тот всё-таки или всерьёз говорит. Потом вздохнул, расправил плечи и сказал уже бодрее, с прежней удалью:

- Что ж… ты всегда можешь и нас оставить, если тяготит тебя что.

Спрятавшись в тени одиноко стоящего большого раскидистого дуба с кое-где выгоревшими листами, словно опалены те были летним зноем, они расседлали лошадей, разложили вещи и расселись сами. Огдей примостился спиной к шершавому стволу и прикрыл очи на мгновение.

Когда он их открыл, вокруг уже стемнело: солнце село за край земли, и невыносимый жар ушел, уступив место вечерней прохладе.

Примостившись рядом и укрывшись с головой, неспокойно сопел Дар – дышал он неровно, словно переживал во сне что-то. По другую сторону, сложив руки на груди, спал Ярвей, спокойно и будто глубоко. Лошади оставались привязанными к тем же кустам, где их оставили – тихо переступали, изредка фыркали, поводили ушами, словно вслушиваясь в ночные звуки.

Встав, Огдей потянулся, разминая затекшие спину и ноги, покрутил шеей и поднял голову вверх. В темнеющем чистом небе забрезжил острый тонкий серп месяца. Желанный ветерок, пахнущий травами, подарил немного вечерней прохлады. Листья дуба отозвались приятным шорохом.

Может быть, где-то далеко Рея, вот так же подняв голову, смотрит на тот же месяц, то же небо и вспоминает о нём… Огдей нахмурился, почесав отросшую бороду: в последнее время он слишком часто стал вспоминать о девочке из былого. Не к добру се, не к добру. Все еще болело и тянуло в груди. А пора было отпустить.

Постояв так немного и всматриваясь в небесную тьму, которой не видать конца и края, он уловил кваканье лягушек где-то в стороне от их стана. Огдей решил, что надо сперва ополоснуться самому и освежить одежу, а уж потом собрать хвороста и костер развести.

Идя на лягушачье пение, Огдей спугнул какую-то живность, что пряталась в траве – та с треском ломающихся под лапами веток сиганула от него куда подальше. За небольшим оврагом Огдей набрел на маленький пруд, поросший тиной и высоким рогозом, чьи стебли покачивались в такт ветру.

Смело полагая, что с оберегом ему не грозит встреча ни с мавками, ни с другой нелюдью, он, стянув с себя исподнее, искупался в теплой, нагретой солнцем воде сперва в рубахе, а потом и без нее, и выбрался на берег, отряхиваясь.

Немного посидел, обсыхая и слушая ночное многозвучие: шелест крыльев неведомой птицы, пролетавшей мимо, шуршание в траве мелкого зверька, уханье совы неподалеку, тихий плеск воды. Одеваясь, он разобрал за спиной тихое игривое хихиканье одной из мавок, но не обернулся.

Набрав за несколько ходок ветоши и коры, Огдей сгрузил всё подле спящих и заметил, что Ярвей пошевелился, просыпаясь. Молча переглянувшись с ним и едва кивнув, Огдей принялся разводить огонь. Приятный треск разгорающегося костра разнёсся по округе, пламя отбрасывало танцующие тени, делая тьму чуть мягче, а утроба Огдея издал тоскливый стон, напоминая о себе – после долго пути проснулся голод.

Пока Огдей занимался готовкой, Ярвей исчез, а потом снова воротился – в воднистой одежде, капли воды блести в его волосах. Сел рядом, протянув руки к теплу.

- Отчего ты всем помогаешь? – посматривая на него искоса, Огдей помешивал в котле, чтобы каша не пригорела, а была рассыпчатой, ароматной.

Ярвей не торопился с ответом, чуть поворошил угли с краю и задумчиво устремил взгляд куда-то в темноту. По его окаменевшему лицу с первого взгляда нельзя было определить ни состояние духа, ни ход мыслей.

- От того, что могу, - тихо ответил он, когда Огдей уже и не ждал ответа. – От того, что се мой дар. Не всегда приятный. Порой тяжёл очень, но несу его, ибо по-другому не умею.

- А что ты имеешь с него? – ноздрей Огдея коснулся приятный аромат – каша была почти готова.

- Людскую благодарность. – Произнёс Ярвей просто, а Огдея словно подбросило. Он с трудом удержал черпак в руках, едва не уронив его. О чем толковал Ярвей? Какая людская благодарность?! Люди неблагодарны, они завистливы и глупы. Были, есть и такими будут до скончания времен, уж не ему ли сие не знать? Смешнее Огдей в жизни ничего не слышал. Смешнее и глупее. Но, сдержавшись, он почти смог не измениться ликом и сказал, желая услышать дальнейший ответ:

- Но се же незначительно. Нелепо. И смехотворно мало.

- Не скажи. Доброта рождает доброту, - мягко ответил Ярвей, глядя в пламя костра.

- Странный ты ведун, Ярвей. Никогда таких не встречал. – Пожал плечами Огдей, несколько раз в одну и в другую сторону помешивая кашу. – Но помогая одним, ты портишь жизнь другим. Разве не так? Порой добро одному – зло другому.

- Эх, Огдей, молод ты еще, ох, как молод и простосерден, - вздохнул Ярвей с лёгкой усмешкой. – Сколько живу, а никогда досель не оказывался там, где не нужен, как и всякий ведун. Сколько путей - столько и шансов сотворить добро.

Ярвей снова помолчал, в неровном свете костра всматриваясь в свои руки, будто видя на них что-то. Огдей и готов был рассердиться на его слова, да не сердилось. Он терпеливо ждал и не торопил с продолжением.

– А ты знаешь, зачем вообще один помогает другому? Зачем делают добрые дела? – продолжал ведун, поднимая глаза на Огдея. – Может быть, он хочет быть нужным? Или значимым? Или хочет почета? Или чувствует вину, что однажды прошел мимо и не помог? Или просто у него доброе сердце, и кто-то когда-то подмог ему и поделился своим светом, а теперь он несет такой же свет дальше – в надежде пробудить его в следующем?

- И какое же первоначало у тебя?

- Сам решай, - сказал Ярвей без улыбки, и Огдей понял, что на сем разговор окончен.

Дар наконец зашевелился и тоже проснулся. Подслеповатыми со сна очами какое-то время он смотрел на костер, будто не видя его, и несколько раз широко зевнул. Вылезая из-под своей накидки, он повел носом, со стоном потягиваясь:

- Ммм…. Как пахнет... Есть хочется. Медведя бы проглотил!

- Ну медведь не медведь, да и до княжеских яств далече, но чем богаты, - с улыбкой сказал Огдей, накладывая первую плошку, от которой пахло полбой и вяленым мясом, и протягивая Дару.

- Мммм… вкусно, - Дар макнул краюшка сухого хлеба, захватывая побольше, и с удовольствием надкусил ее, зажмурившись от удовольствия.

Ели они без разговоров и каждый думал о чем-то своем.

После еды Дар вознамерился пойти к воде, но Огдей побоялся отпускать его одного и пошел вместе с ним. Шли молча, струнник был где-то в своих мыслях, а Огдей и не нарушал установившейся тишины меж ними, попутно собирая ветошь для костра.

Дар быстро обмылся под все те же тихие смешки показавшихся из воды мавок – они выглядывали из камышей, но чувствуя силу оберега не смели подплывать ближе и чинить препятствия. Дар старался на них не смотреть, но краем глаза замечал бледно-зеленоватые лица и длинные темные волосы, похожие на жухлую траву.

Вернувшись обратно к стану, Огдей подбросил ветошь – пламя вспыхнуло ярче, рассыпав искры. Он привалился к стволу. Уговорено было вскоре подниматься и продолжать путь – до Ведена оставалось еще немало саженей.

Дар сделал небольшой глоток из склянки ведуна – настой пах гадко да и на вкус был совершенно скверным. Затем снова достал подарок княжны и, бережено крутя его в руках, принялся рассматривать.

– Дай глянуть, Дар, – попросил Ярвей, протягивая руку.

С некоторой неохотой Дар передал ему украшение, чутко следя, как ведун будет с ним обращаться.

– Тонкий, искусный узор, – Ярвей повертел в руках фибулу, рассматривая, коснулся цветка кончиками пальцев и вернул обратно. – Красноцвет, – подытожил он.

– И что? – не удержался Дар.

– А то, что красноцвет – цветок влюбленных и любящих. Неужели не знал? Старое предание не слыхал?

Неверящим взглядом Дар посмотрел на Ярвея. Он едва ли не до мельчайших подробностей знал эту былинку, но услышать ее из уст самого Ярвея Тополевного – он почёл бы за честь.

- Расскажи, - выдохнул он, подаваясь на встречу всем телом, и даже Огдей невольно прислушался.

Ярвей хмыкнул и после короткого молчания начал.

- Много воды с тех пор утекло, да и не знает никто, было то али нет, - тихо заговорил он устремив взгляд в пляшущий, трескучий огонь, будто завороженный пляской пламени: – как на окраине одного селения жила ворожея Ядвира – красивее ее не сыскать на всем белом свете: коса, что пшеница в поле, густа да золота, очи ясные да светлые, стан тонкий, будто берёзонька, - Ярвей прервался на миг, словно что-то вспоминая, затем еще тише продолжил. – Помимо прелести внешней было у нее еще и внутренняя сила – добрый, открытый сердечный свет: помогала она жаждущим и страждущим и ничего не брала за дела свои. От болезней лечила, напасти отводила, посевы берегла да скот от подлой лесной нелюди охраняла. До того все в ней было ладно и пригоже, что многие мужи заглядывались на нее, сватались и стар, и млад, но никто ей не люб был. Оттого никто и в обиде не оставался.

Как-то в селение перед посевами пришли ряженые из соседнего городка, и среди них шел Свер, простой мужичишка из простых, не высок, не силен, вида обыкновенного. Оказался он бойким певуном, игравшим на свирели, что твой соловей заливался. Увидели они друг друга на торжках, да слово за слово – будто искорка меж ними зажглась. Приглянулась Сверу добрая девица. Да и Ядвире понравился голосистый лирник. Суть да дело, стали они меж тем неразлучны.

Но жил в селении молодой да ловкий кузнец Олор, что давно был влюблен в Ядвиру и не раз пытался понравится ей. Скорехонько дошла до него молва, что Ядвира выбрала себе жениха. Не на шутку опечалился Олор, рассердился, что какой-то песельник занял место почетное в сердце неприступной красавицы, но не долго держал зло на них, понимая, что насильно мил не будешь.

Как сошлись Ядвира со Свером, вслед на селение обрушились одно несчастье за другим: засуха погубила урожай, высохли колодцы, начался бессердечный к слезам матерей голод. – Дар слушал внимательно, замечая за собой, что в какие-то моменты будто забывал дышать. Он услышал эту былинку в первый раз от деда, но приятно было вновь окунуться в сказочное повествование, да и Ярвей рассказывал так живо и складно, будто своими очами видел, как все складывалось на самом деле. – Обезумев от бед и решив, что во всем виновата Ядвира, позабывшая о долге, селяне разгневались, поймали их, скрутили и собирались сжечь. Узнавший обо всем, Олор вмешался и дал сбежать влюбленным. Но люд ополоумел и требовал крови. Олора схватили, увели к избе Ядвиры да там казнили заместо беглецов, ослепив и отрезав ему руки. А когда он умер, закопали его, как пса на том же месте. Боги прознали про то: Перун спустился в селение и сурово наказал злотворцев, поразив их молниями. А на том месте, где жестоко погиб Олор, Мать – Сыра Земля горько проплакала над убиенным три дня и три ночи, а из пролитой им крови выросли красные цветы – красноцветы – в память о светлой и преданной любви, в память о погибшем Олоре. Ядвира и Свер, желая почтить заступника своего, первыша Олором нарекли. Считается с тех пор, что там, где растут красноцветы, кто-то пролил свою кровь во имя любви, - безрадостно закончил Ярвей, не отводя задумчивого взгляда от костра.

Слушая рассказ ведуна, Огдей и не заметил, как коснулся материного оберега на груди. Ощутив его меж пальцами, он опять вспомнил ту последнюю встречу с Реей. С тех самых пор Огдей не давал себе надежду, не мог допустить мысли, что Рея не просто так подарила ему красноцвет, не зная его истории. Она выбрала именно такой цветок, потому что тоже была влюблена, и робкий поцелуй для нее что-то значил. Если он когда-нибудь найдет ее, подумал Огдей, то больше никогда никуда от себя не отпустит. И женится непременно.

Завороженный красивой былиной Дар смотрел на украшение в своих руках, преисполняясь нежности и радости. Видят боги, пускай княжна и не сказала вслух, да ведь не просто так она выбрала в подарок фибулу именно с этим узором. Дар прикрыл очи, не замечая собственной мечтательной улыбки, представляя себе тонкие девичьи черты и мягкую улыбку.

Еще немного посидев, каждый в своих думах, они молча собрали свой нехитрый скарб и поднялись в путь, и до самого зноя продолжали дорогу, делая короткие постои на перекус. И так кряду четыре солнцестояния подряд, пока к рассвету вдали не появились дюжие башни Ведена и на высоком пригорке богато украшенный терем князя Ставра. Ставра Справедливого.

Веден во всех пяти окрестных княжествах считался самым богатым городищем, имевшим прямой выход к Глинке. С трёх сторон его окружала водица – сама Глинка на севере и ее притоки Пороженка да Уступка с востока да запада. Различные суда непременно причаливали в гавани Введена и славные плаватели бывали приглашены к князю. Говаривали, что Ставр принимал гостей невиданных, темнокожих да плосколицых, из таких мест, куда не ступала нога ни одного местного. Да никто не ручался по здравому уму, что видел сих своими очами, а князь и гриди его о сем не распространялись.

Славен светлый Веден: дворы его меж избами с изразцовыми ставнями широки и прямы, что древки у копья, да не так просто обойти его от стены к стене и остаться незамеченным. Город стерегли бережно, в людных местах да в толпе всегда можно было рассмотреть кого-то из князевой дружины. У каждого входа-выхода, а всего три их, сторожевые да караульные с топориками на поясах.

Пройти слободки рабочие, охотничьи, кожевенные да плотниковые, кузнечные да самоцветные; потолкаться на раздольной базарной площади, поторговаться, подивившись товару местному да нездешнему; повидать дивный терем Ставра, что стоит на пригорке, и его дружинный городец, да оказаться в портовой стороне с ее домиками да лодчонками, изумиться челнам с ладьями щедро украшенным.

Высоки у Ведена стены заступные, остры и могучи, нигде защиты лучше не сыскать. В каждой башенке, а их считай добрый двойной четверик таких, по зоркому караульному сидит, что издалече неприятеля приметит. Дружина князева грозна и верна, удальна да статна, гордость Ставрова, супостату на погибель. Да всяк местный знает, что князь выслушает и услышит все требы да по совести и чести поступит.

Не проронив ни слова, путники проделали расстояние до ворот скоро, но, едва поравнявшись с дозорными, Огдей остановил Бурсу и обратился к тому, что стоял ближе:

- Здрав буде, братец! А подскажи, как в князеву дружину попасть, коли воля есть?

- И тебе не хворать, прохожий, - ответил тот, сверкая на солнце кольчугой с литыми вставками. Топорик на поясе звонко звякнул, а пика перекочевала из одной руки в другую. Освободившейся рукой, дозорный торопливо утер пот с нижней части лица. – Ежели правду баешь, то на площади, подле ремесленников, – мимо не проедешь, – увидишь воеводова подсобника в ратной одеже, к нему тебе надобно. Он с кметами будет.

- Благодарствую, добр человек. Легкой службушки! – кивнул Огдей и догнал чуть ушедших вперед Дара с Ярвеем. Те уже спешились, и Дар на удивление молча вертел головой с такой силой, что, казалось, в любой момент она слетит у него с плеч да покатиться куда подальше.

- Я на площадь к городцу, а вы можете пока осмотреться. Там сыщемся, - бросил очень серьезно настроенный Огдей и пошел в сторону тянущейся ручейком толпы, ведя за собой Бурсу.

Дар был поражён и на какое-то мгновение растерял всякую охоту разговаривать. Никогда прежде он не видал такой красоты, такого размаха, такого гомона и такого количества люда. И одеты все были до того непривычно: в азямы, но куда как лучшего качества, чем самый сытый житель его селения, в порты с богатыми поясами, в платья цветастые да платки нарядные. А бусы да серьги на бабоньках – он таких с роду не видывал, все с цветными камешками да узорами.

Вертя головой по сторонам, пока шёл, он не следил за Ярвеем и очень скоро понял, что потерялся. Охнув, Дар начал озираться, но нигде не виднелась Ярвеева рыжая лошадка. На короткий миг растерявшись и даже немного испугавшись, Дар вспомнил слова Огдея про площадь, значит, там они и встретятся. Привязав свою каурую кобылку к первой попавшейся коновязи, он влился в общий поток людской и тот понес его.

Медленно протолкавшись вперед к площади, отдавив несколько ног и получив не одну брань в спину, Огдей вместе с Бурсой смогли найти то место, где размещались подсобник воеводы, писчик и несколько кметов из отряда дружины. Перед ним выстроилась очередь из доброго тройного четверика записывающихся желателей.

- Здравия тебе, воевода. Ты в дружину князеву принимаешь? – дождавшись своего череда Огдей подошёл ближе и воззрился сперва на невысокого крепко сбитого лысого мужа с окладистой седеющей бородой и мельком на его более субтильного соседа, стоявшего подле. На площади было шумно и говорить приходилось, повышая голос.

- Здраве и тебе, служилый. Отчего ж не принять, коль способный. Кто такой? Откель? – поглядел он на Огдея светлыми, словно весеннее небо, очами. Пахло от него терпко и неприятно.

- Из Белозерного княжества. Сын Полтава-древоруба, Огдеем кличут. Пришел наниматься в дружину к князю Ставру, - представился он.

- Славно, Огдей. Я – Дерёма, воеводы Сермата правая рука. – Кивнул тот, украдкой посматривая, чтобы писчик сделал отметку в берестяной грамоте. – После обеденной будет смотр общий, игрища на площади городища. Лучших отберем мы с воеводой и кметами, остальные – домой отправятся. А потом князь на вас смотреть будет, вот за ним и последнее слово станется.

- Славно, - понятливо кивнул Огдей, поправляя заплечный мешок и гладя Бурсу по крупу. Он чувствовал некоторое волнение, но очень не хотел, чтобы его заметил кто-нибудь еще.

- При себе иметь меч да щит, латы какие, шлем да топорик, - перечислил Дерёма, цепко наблюдая за Огдеем маленькими умными очами. – А коня своего сможешь ставить в общих конюшнях после смотра. А пока, не обессудь, сам за ним приглядывай.

- Уразумел, воевода. А не подскажешь, где у вас тут ночлег приличный найти можно да чтоб не втридорога?

Дерёма задумался на краткий миг, почесав лысеющую маковку.

- Корчма «Медяная горка». Комнаты там приличные, кормят сытно, корчмарь цены не заламывает, да и за лошадкой твоей присмотрят, путник, - неожиданно вклинился писчик. – Отсюда недалече, в самоцветной слободке стоит, саженей[1] тридцать. Там её каждый знает.

- «Старая дровня» может подойти, получше «горки» будет, - косо глянув на резко замолчавшего писчика, проговорил Дерёма. – Одноэтажный терем с цветными ставнями сразу за площадью. Небольшая конюшня имеется. Не шибко обильно, да и не обмолотки. С местным корчмарем всегда можно договориться.

- Благодарствую, - кивнул Огдей и тому, и другому, и, поведя за собой покорную Бурсу, пошел искать своих.

Первым очень быстро нашелся Дар. Ополоумевший от людского гомона и разноцветья, он едва не сшиб Огдея с ног, лишь тот сделал пару шагов от подсобника воеводы и свиты.

- Огдей! Хвала Перуну, нашел тебя, - Дар вцепился ему в руку, с трудом переводя дыхание. – Я потерял Ярвея и заблудился! Оббегал чуть ли не всю площадь, такого навидался – там гитане[2]! И такие шумные, такие веселые! Пытался спрашать у встречных, где находится городище, да все сторонятся, будто заразный. Насилу тебя сыскал!

- Экий мимозыря[3] ты, струнник, - беззлобно отозвался Огдей, потрепав того по макушке. – В двух соснах заблудился.

- И вовсе не мимозыря. Глянь, сколько люду! И все такие необычные да интересные, суть да дело, засмотрелся я, а Ярвей и ждать меня не стал, - обиженно пробурчал Дар.

- Ладно, не обижайся, пошли подкрепимся да рассудим, что и как дальше делать, - Огдей был на удивление спокоен. Ярвей сам найдется, когда захочет, а ему надо подготовиться к игрищам.

Огдей оказался прав, Ярвей нашелся сам собою. Едва они забрали лошадку Дара, и сели на ближайшую к площади скамью перекусить, как рядом с ними возник будто сам собою ведун. Выглядел он сурово-спокойным и под заинтересованными взглядами Дара ничем не выдавал, где был и чем занимался. Ели в молчании под нестихающий гул окружающих окриков и болтовни. Солнце, пёкшее весь день, неуклонно садилось, однако дневная духота не желала сменяться прохладой. Но люда вокруг не становилось меньше, наоборот, кажется, они все прибывали и прибывали.

Дар с неохотой достал склянку с настойкой и отхлебнул из нее, и, как и все предыдущие разы, его лицо исказила гримаса гадливости. А потом Огдей в двух словах рассказал о дальнейших поверках боем и возможной встрече с князем в дальнейшем. Не став засиживаться и скоро собрав пожитки, они оставили лошадей недалече от входа, и все вместе пошли к месту игрищ.

Огдей прибыл раньше других. Дару и Ярвею разрешили присутствовать и смотреть, но держаться подальше от поля. Они были не одни, и зеваки сходились поглазеть на состязания и скоро вокруг стало шумно и тесно.

Рядом с Огдеем выстроились в ряд не более четырех четвериков бравых воинов. Стар и млад, с косой саженью в плечах и стройные аки девицы красные. Они не были равны ни ростом, ни обхватом, но в каждом чувствовалась гордая стать.

- Здрав буде, ребятушки! – с заметной хрипотцой, но громко и отчетливо проговорил появившийся воевода Сермат. Он стоял на невысоком деревянном помосте, но даже оттуда казался приземистым, крепко сбитым. По беглому взгляду Сермат никак не тянул на прославленного воеводу, ростом невелик да и в плечах не широк, но прямая спина, лицо с несколькими заметными рубцами и шершавой бородой, разворот головы, цепкий взгляд темных, чуть раскосых очей, поставленный голос выдавали в нем военную выправку и многолетнее служение, – и они поприветствовали его в ответ. – Сильна и крепка дружина князева! За князя – горой! А Ставр поручится может за любого своего воина, как за самого себя. Плечом к плечу прошли мы службу нелегкую. Каждый кмет да каждый гридь верен до последнего вздоха князю да своим товарищам. Крепка наша порука. Я сам голову сложу за воина княжеского. От того отрадно видеть мне новоприбывших! Отрадно думать, что князева дружина пополнится преданными воинами, с которыми будет нестрашно смерть принять, коль треба придёт. Князь Ставр отбирает в свою дружину лучших, а я в том ему первый подсобник! – закончив с прославлением княжеского войска, Сермат начал смотр: – А сейчас, братцы, вы будете показывать доблесть свою, силу да владение оружием. Изначала по отрядам, а потом каждый самостийно.

Поначалу они, разделившись на несколько отрядов, подтягивались и приседали, потом кто быстрее и ловчее, умываясь потом, тягали тяжелые бочки с водой из стороны в сторону. Следующим поручением было перетягивание бечевы, где, работая слаженно под взявшим предводительство рослым, патлатым детиной, что назвался Растеем, отряд Огдея одержал уверенную победу.

- Перемир! - крикнул Дерёма, что был подле Сермата весь смотр, и тоже внимательно следил за игрищами. Им дали перевести дух да испить водицы.

Тяжело рассевшись вокруг одной из бочек своим маленьким отрядом, кто прям на землю, кто, подтащив бревна, зазнакомившись, они лениво завели разговор. Огдей не принимал в нем участия, но и уши заткнуть не мог.

- Ставр – княже дельственны. Сермат правду бачил, всё так; да невезуки. Ни с жинками, ни с наследышами ему несподобно, - пылко сказал – и говор его поначалу звучал непривычно и даже неприятно – высокий, косматый Исъян с косой саженью в плечах, потерев заросшие щеки. Он понравился Огдею одним из первых, потому как показался простым, спокойным мужем, и по обрывкам разговора Огдей понял, что тот пришел откуда-то с Неоглядных гор, что стояли на границах нескольких княжеств.

- Ставр – сильный князь, но уж больно милостив к дочери, - сплюнул Растей, что-то растирая меж пальцев. В следующий миг оно пылью осело на землю. – Она всё жениха выбирала, никто не люб был, артачилась, вот и . Девке давно самое место за мужем, а не перед ним. Попадись она мне, я б ей показал крепкую руку да твердый дрын, - осклабился он, и послышались поддерживающие его смешки.

- Не обломай дрына раньше срока, - осадил его Огдей и встал, намереваясь немного размяться.

В этот момент поднялся Дерёма и огласил, что начинается следующая часть состязаний. Вокруг поля собралось еще больше зевак. Последним на сегодня испытанием стал бой на булавах один на один до первого касания земли. Огдей шел в первом четверике и достался ему Растей. Восемь мужей встали друг против друга и по маху руки Дерёмы начался бой. Растей не разменивался на любезности и сразу пошел в атаку. Двигался он споро, продуманно и хитро, делая быстрые выпады и короткие удары булавой то по одной стороне, то по другой, будто играючи, проверяя, где проседает оборона. Поначалу Огдей пропустил несколько атак, едва успевая защищаться, а позаимствованный хлипкий щит нещадно трещал в руках. Один удар едва не попал по голове, но он сумел прикрыться и уйти от него. И тогда Огдею выдался шанс нанести несколько резких и сильных ответных атак, что заставили Растея немного охладиться, но не сдаться.

Пыл их боя, что с каждым ударом превращался в яростную драку, все нарастал. Они сражались, не уступая друг другу в мастерстве, не желая быть проигравшими.

Огдей наносил свои атаки и уклонился от очередного удара, прикрываясь щитом, когда в следующий миг тот разлетелся на куски. Отбросив булаву и поломанную деревяшку в сторону, Огдей ринулся в ответ с кулаками. Кривая ухмылка скользнула по губам Растея, и он тоже отбросил свое оружие. Откуда-то раздался голос Дерёмы, но ни один из них не обратил на него внимания.

Они будто потеряли над собою власть, ожесточенно молотя друг друга по тем местам, до которых могли дотянуться. Что-то лихое и стылое встало меж ними, застя очи. В ушах шумело, ощущалась тягость во всем туловище, но Огдей видел перед собой лишь искаженное гневом лицо Растея и сам не замечал с каким остервенением наносил удары. И в какой-то миг их обоих резко окатило холодной водой. Задыхаясь и отплевываясь, они отпрянули в разные стороны.

- Я сказал: бой окончен, - раздался отчетливый голос Дерёмы рядом. Всё расплывалось перед очами, и Огдей не сразу сообразил, что стоит на коленях.

Тяжело поднявшись, пошатываясь, весь мокрый, но под ободряющие хлопки по плечам и спине, Огдей с трудом передвигая ногами уступил место следующим желающим. Он тяжело плюхнулся на землю у их бочки и закрыл очи, то ли проваливаясь в дрёму, то ли теряя сознание.

- Подыся, Огде, пораб, - голос Исъяна вместе с ощутимым потряхиванием пробудили его. Огдей открыл глаза, принимая протянутую руку. После такого, подумал он с досадной мыслью, его не возьмут к князю в дружину.

- Ребятушки, отрадно было видеть столько славных умельцев, сильных да ладных, – начал Дерёма, когда они выстроились перед ним и Серматом, и, коротко поблагодарив всех, назвал по именно оставшихся, а остальных отправил по домам. К своему удивлению, Огдей вошёл в перечет, как и Исъян. Как и Растей. И заканчивая, Дерёма добавил, что у них будет возможность подготовиться и подлечиться, ибо представление перед князем случиться через два четверика.

- Эка ты везун, Огде. Воевод да подсоба на вас особеннучи глядели, шептовались. А вы никого незамечающи колошматились. Будь сторожен, дурнен энтот Расте, - чуть слышно сказал ему Исъян, когда они расставались.

- Благодарствую, Исъян, - побратались они и Огдей, тяжело переставляя ноги, запнувшись и едва не падая, пошел к ожидавшим его Дару и Ярвею.

Ярвей, не сказав ни слова, усадил его на первую попавшуюся кривую деревянную изгородь, проворно ощупал грудь и лицо под едва слышное шипение Огдея, и ловко влил ему в рот какую-то неприятно пахнущую настойку, которую достал откуда из недр своей накидки. Огдей поперхнулся, долго и горячо откашливался, не чувствуя ничего, кроме острой горечи на языке. С нескрываемым восхищением Дар наблюдал за движениями Ярвея.

- Как тебя энтот пакостник отделал! Но и ты хорош был, славно его тумаками наградил! Ты как, Огдей? – спросил он, когда тот перестал кашлять и смог нормально вздохнуть.

- Да… жить буду, - прохрипел Огдей, чувствуя, что усталость и боль, охватившие его, словно стали слабее. Теперь только хотелось спать и чтобы никто не трогал. Он сильно потер глаза пальцами, чувствуя, как от неловких движений снова поднимаются волны боли. Легко было представить, как Растей измял его, но и тот, когда Огдей бросил на него последний взгляд, выглядел сильно потрепанным. – Нам бы до корчмы добраться, иначе вам на себе меня нести придется, так спать хочется, – Огдей не смог побороть широкий зевок. – Есть тут одна, «Медяная… горка», не боле тридцати… саженей, в самоцветной… аааа… слободке, - Огдей снова широко зевнул и едва договорил фразу, потому что язык начал заплетаться, а перед глазами все поплыло. – Что просхдт?

- Тише, тише, Огдей, - голос Ярвея раздавался будто разом со всех сторон. – Погоди чутка: боль сняло, теперь тулову покой нужен.

Как они дошли до корчмы, Огдей уже не помнил. Перестало быть больно. Его качало и вело, он засыпал на каждом шагу, но ему не давали, дергая и понукая идти дальше. Смутными мазками осталось в его памяти и то, кто и как общался с корчмарем, как они оказались в каморе, поднявшись по кривой лестнице под самую крышу, и как его сгрузили на одну из лежанок. Тело не успело коснуться этой самой лежанки, а он уже крепко спал.

- Огдей, соколик мой ясный, - позвали его, и Огдей не мог не отреагировать на этот голос, боле не разбирая вокруг ничего. Рея снова была рядом. Она подошла близко и подняла к нему руки, и Огдею показалось, что ладонями она коснулась его лица. Но прикосновение отдавало замогильным хладом.

Прежде размытые очертания постепенно обретали форму, и Огдей не узнавал покоев: прибранные и богато украшенные рдяно-красными покровами они не походила ни на одни из тех, в которых они когда-то оба жили. Покои не выглядели обжитыми, но вот большой изразцовый зеленый сундук у закрытого ставнями окна и лежащее на нем серебряное зеркальце с поблескивающими в нем камушками казались тут инородными.

В неверном тусклом свете Рея тоже чудилась такой же, да будто другой. Огдей не мог сказать с полной уверенностью, но что-то в ней изменилось с того последнего видения: то ли черты ее заострились, то ли появилась бледность сверх меры.

- Рея… Рея… Я… не… Рея… - Огдей накрыл своей ладонью ее и явственно ощутил лед рук. Разглядывая нежные черты, очень захотелось поцеловать ее, но он не решался. – Ты замерзла, Рея. Согреть тебя? – В груди билось так отчаянно громко от радости новой встречи, что Огдею казалось, шум перекрывает не только его собственные мысли, но и их голоса.

- Огдеюшка, стыло мне, - проговорила она, зябко ёжась в тонком платьице, словно на пронизывающем ветру, и ему ничего не оставалось, как прижать ее к себе. В этот раз Рея была боле осязаема, и со всей возможной нежностью он обнял её. Хрупкая фигурка казалась чем-то инородным в его руках, нездешний хлад пробирался под кожу, коченели пальцы на руках и ногах, но не было сомнений в его душе, что он бы никогда не отпускал ее.

- Я найду тебя, Рея, где бы ты ни была. Обещаю тебе. Жизнью перед тобою и всеми богами клянусь, что найду, - пообещал Огдей, касаясь невинным поцелуем ее макушки.

Все потемнело вокруг, теряя очертания, и, утратив опору и словно куда-то падая, Огдей всю оставшуюся ночь спал без видений тревожно.

- Дойдите до корчмы с Огдеем – она недалече, ты сразу ее признаешь, а я лошадей приведу. Там повстречаемся, - объявил Ярвей, не слушая никаких отговорок, и, оставив их двоих, растворился в наступающих сумерках.

До корчмы действительно оказалось рукой подать, да Огдей отказывался стоять ровно и при ходьбе ноги его заплетались, поэтому почти всю дорогу Дару пришлось нести его на себе. Поминая недобрым словом ведуна, Огдея, лошадей и себя самого, он, часто останавливаясь и кряхтя от тяжести, переводил дух, но преданно шел дальше. Мешок и смык весь путь неудобно бились сзади.

- Да стой же ты, окаянный, - Дар попытался облокотить Огдея о стену корчмы, до которой каким-то дивом они добрались быстрее Ярвея. Огдей пошатывался, с трудом держался на ногах, засыпал находу, бубнил что-то себе под нос, но стоять отказывался. Усадить его оказалось лучшим суждением.

Ярвей появился быстро, завел лошадей в небольшую, полную конюшню, и вернулся оттуда с сумами, своей и Огдеевой. Лицо Ярвея вновь не выражало никаких эмоций, и Дар не мог не отметить, сколько и чего пришлось пройти ведуну, что он стал таким скрытным.

Доволоча Огдея вдвоем до прилавка, Дар не лез в короткий деловой разговор между Ярвеем и корчмарем, лениво оглядывая едва различимую при свете огарка обстановку вокруг и ощущая, как сам очень устал и хочет спать.

Камора под самой крышей, что досталась им, оказалось маленькой и тесной, с крохотным окошком. Пыльная, с душком, да с тремя отдельными лежанками, она все равно показалась Дару много лучше их лесных привалов. Поставив свечной огарок на трехногую подставку, они аккуратно уложили Огдея, и, кажется, он уснул, даже не коснувшись лежанки. Отворив ставню и впустив в светелку немного свежего ветра, Ярвей достал из своей сумы какие-то склянки и две из них протянул Дару:

– Это на подмену, пить и смазывать ушибы, чтоб начисто сошли. И чтоб спалось легче. Для Огдея такие же. Никаких запасов на вас не напасешься, - сварливо добавил он, однако Дар заметил, что на его лице не отразилось неприязни. – Надо Огдеевы садны смазать.

Дар краем глаза лениво следил за действиями ведуна: быстро и ловко Ярвей смазал Огдею все открытые части тела, обмотав его белыми льняными подвязками, стараясь не шибко ворочать и не разбудить. Залил в рот немного своего пойла, отчего Огдей поморщился, но не проснулся. Затем отошел от него к своей лежанке и начал рыться в суме.

Устало стянув рубаху и бросив ее на бережно пристроенный к лежанке смык, Дар отхлебнул дурно пахнущую настойку и поморщился от горечи. Затем достал другую склянку и начал смазывать все места, до которых мог дотянуться, ежась от неприятного холодка. Глубокая синева с рук, боков и груди почти сошла, оставив после себя желто-зеленоватые пятна, что при чужом недбалом[4] прикосновении могли еще болеть.

– Ну вот, – Дар вытер жирные руки об порты, укладываясь лицом вниз на своей лежанке. – Поможешь со спиной? – Спросил он, обернувшись к Ярвею, пока тот был занят свитками. Ответа Ярвея он уже не дождался, провалившись в крепкий сон.

Огдей открыл глаза и в голове резко и неприятно зашумело, ударяя куда-то в самое темечко. Дождавшись, пока немощь немного отступит, он тяжело поднялся на сгибах и сел, придерживая тяжелую голову плохо слушающими руками. Следом медленно ощупав себя, Огдей обнаружил, что крепко обмотан тряпками поперек тулова, которое неприятно ныло от любых прикосновений. Они не мешали и не казались лишними, и Огдей не стал их трогать.

Очень хотелось пить, и на свою радость он заметил на полу, в ногах лежанки, кувшин и краюшку хлеба. Неудачно потянувшись, он едва не упал. Почувствовав тягучую боль в грудине, Огдей все-таки смог сделать несколько глотков воды и несколько укусов – краюшка оказалась мягкой и ароматной. Усталость тут же навалилась волной, лишая сил. Он еще немного полежит, и хворь перестанет мучить его, решил он, и пойдет набивать руку перед смотрами у князя.

В следующий раз Огдей проснулся от жгучего желания облегчиться. За окном было еще светло, и он смог найти ведро в углу. На нетвердых ногах добравшись до него, он с таким же трудом вернулся к своей лежанке и, найдя удобное положение, от которого нигде не болело, тут же забылся сном.

Несколько солнцестояний он просыпался и не находил никого рядом, но каждый раз в ногах стоял кувшин, а сверху краюха с куском сухого мяса. И каждый раз Огдей был этому благодарен.

- Рад видеть, что ты все чаще приходишь в себя, - услышал Огдей, когда в очередной раз открыл глаза. В каморе стояла темнота, едва рассеиваемая крохотным свечным огарком, пристроенным каким-то дивом на сгибе ноги, с помощью которого, Ярвей читал свиток. Снизу доносились шумы и громкие голоса. Голова казалась ясной, а, ощупав себя, Огдей не нашел повязок, да и грудина уже не так болела.

– Сколько прошло? – хрипло спросил Огдей, с трудом поднимаясь с лежанки и спуская ноги на пол.

– Почти четверик, без одного солнцестояния.

– А где наш струнник? – Огдей огляделся и не увидел ни Дара, ни его смыка.

– Внизу. Почитай четверик услаждает слух публики своими незамысловатыми песенками, – пожал плечами Ярвей, вновь утыкаясь в свиток.

– Бед он там не натворит? – усомнился Огдей, почесывая отросшую бороду.

– Да кто ж его разберет. Только сладу с ним нет, пусть уж лучше захожих развлекает, чем тут под ногами вертится. Опосля проверю, – отмахнулся ведун. Огдей с трудом встал, но пошатнулся и едва слышно охнул, чувствуя подкатившую боль. – Тебе помощь нужна? – тут же донеслось со стороны Ярвея.

– Да должен сам сдюжить, – ответил Огдей, но, попытавшись переставить ноги, едва не упал. Ярвей мгновенно оказался рядом и помог ему добраться до ведра.

– Благодарствую, – откликнулся Огдей, когда уже сел на свою лежанку и пригубил воды, смыв неприятную пригорь во рту. – Что со мной стряслось?

– Не велика беда: пару сломанных костей в грудине да садны от макушки до пяток, – пожав плечами, ответил Ярвей, цепко оглядывая с головы до ног Огдея. – Для этого нужна была перетяжка. Пару настоек. И костокрой. После струнниковых похождений пришлось им вволю запастись. Да вот не зря. Быстрее и надежнее любую варедь заживляет.

Вершок[5] за вершком Огдей ощупал самого себя – боль еще не ушла и в грудине чувствовалась особенно сильно. От верти заломило шею, голова потяжелела, а глаза сызнова начали слипаться.

– В сон меня клонит, ведун. Уж и спать сил нет, а все никак не проснусь.

– Ничего, Огдей, все до поры. Заживет; кости безмала сошлись. Ты не серчай, до встречи с князем пройдет непременно. Надобно самую толику обождать. Покой все лечит, – и Огдей, только что внимательно слушавший, снова погрузился в сонную тьму.

Спустившись в корчму поутру, Дар попросил кашу и холодный кисель. При свете солнца трапезная оказалось большой, с низким потолком и выступающими матницами[6], с узкими окнами и широким пустым прилавком. Крепкие двери за ним вели на поварню и в подпол. С улицы из-за открытой двери слышался разноголосый шум: окрики прохожих и лавочников, ржание лошадей, кудахтанье куриц, лай собак. Мебель корчмы – крепкие столы с толстыми ножками и длинные лавки – добротная и крепкая, была покрыта чем-то, отчего блестела под солнечными лучами. На нескольких выступах в стенах стояли кувшины и бутыли с плошками. То тут, то там в глаза бросался какой-нибудь оберег, где поновее, а где постарше: Веселово колесо, молот Сварога, Ратиборец, Медвежья лапа, Алатырь.

Корчмарь, высокий, скуластый, черновласый малый, со знаком Духобора на толстой веревке на дюжей шее косо глянул на Дара, но послушно принес требуемое. Дар хотел поблагодарить и завести разговор, но тот, шумно выдохнув, повернулся к нему спиной.

Пока Дар жевал, сидя с краю прилавка, в дверь вошел седой кудлатый мужик в красном азяме нараспашку, прошел сразу к корчмарю и тихо заговорил с ним. Дар услышал лишь обрывки:

– … намечается…

– … да кто ж его разберет? Илиан, засерун энтот, сбежал, а бренчать… будет?

– Не може… отменяться… коль так, без него буде…

Они еще пошептались какое-то время, и мужик, кивнув напоследок, ушел, а корчмарь, ничего не сказав и усиленно натирая прилавок, проводил его тяжелым взглядом. Дар недолго раздумывал. Что-то непривычно искристое бурлило в нем, что-то подталкивало. Он поднялся наверх, прихватил смык и снова спустился вниз. Сел на тоже место и принялся негромко наигрывать одну из песен, что исполнял на свадьбе княжны, без слов подпевая себе.

Ушедший от прилавка корчмарь шумел чем-то в подполе, отдавая каике-то указания своим подмастерье, но едва раздалась мелодия, как все смолкло под шумное шиканье. Всё то время, что Дар играл, корчмарь не появлялся, но едва мелодия смолкла, как голова хозяина возникла в дверях.

– Энто ты бряцал? – с недоверием спросил он, оглядывая того внимательно.

– Я, – кивнул Дар, улыбаясь и поднимая свой смык.

– Ты откель же такой певучий взялся? – корчмарь полностью показался в проеме, складывая руки на широкой груди.

– Да проездом, – мелькнула мысль умолчать, да Дару не захотелось в этот раз ничего сочинять, – а сам деревенский я.

– Не один ты тут, как помнится мне. Как звать тебя?

– Дар, - он улыбнулся.

– Гой еси, добрый молодец, – он признательно прижал ладонь к груди. – Меня Солокеем кличут. Ты – ладный игрун, нам такой надобен. Гости будут здесь к вечерней заре, а затейщик самый важный сбежал, прихватив с собой всю уплату. Не возьму с вас ничего за постой все дни, коли выручишь, коль согласишься.

– Согласен, – ни мгновения не раздумывая над ответом, проговорил Дар, взлахмачивая и без того не лежащие вихры.

– Славно, славно, – Солокей растянул губы в довольной широкой улыбке. – Потешники придут перед представлением, там вас и зазнакомлю.

Дважды с вечерней зари до темна Дар развлекал гостей «Медяной горки» вместе с потешниками – лысоголовым гусляром Миладом, рыжей голосистой Заряной и чернявым дударем Истиславом. По первости Дар осторожничал, больше осматривался, замечая первостепенных гостей, а после в задоре не замечал никого, ликуя от теплого приема.

Посещатели приходили разнородные: простой да рабочий люд, местные именитые купцы из самоцветной слободки, торговцы из соседних областей, даже поговаривали, что кто-то от княжьего двора. Никому не отказывал Солокей в гостеприимстве, привечал, накрывал на столы, а потешники развлекали да веселили. Их маленькие потешьи забавы имели большое одобрение собравшихся, люд плясал и пел вместе с ними. А когда приходил срок закрывать двери, Солокей довольно потирал широкую бороду, подсчитывая прибыль, и им даром перепадало что-то съестное после представлений.

И теперича собралась развеселая толпа, что принимала участие в потешных песнях и шумных плясках. В корчме стоял тяжелый смрад от выпитого и съеденного и все окна были нараспашку.

Дар перемещался меж посетителей, весело наигрывая на смыке и подпевая, когда заметил, как один из уже нетрезвых гостей в окружении своих приятелей несколько раз подзывал Заряну, что-то говорил ей, хватал ее за руки и пытался утянуть на себя. Та все больше терялась: замирала, с трудом что-то отвечала, но усадить себя рядом не давала.

Не сразу оказавшись у их стола, Дар не перестал играть и улыбаться, присматриваясь, прислушиваясь. Из-за общего шума разговора почти не было слышно, но по искривившемуся в испуге лицу Заряны Дар прекрасно все понял. Он остановился у их стола, нагнулся и отчетливо произнес, чтобы все собравшиеся слышали:

– А, вот ты где. Чего расселась? Тебя Солокей зазывает, – и в миг Дар подхватил бледную девицу под локоть и, подняв ее с лавки, слегка подтолкнул в спину. – Иди скорее да не обертывайся, – шепнул он ей вслед. В быстром взгляде Заряны промелькнула благодарность, и ее будто ветром унесло.

– Экий ты хлюст, струнник! – Едва сделав полшага от стола, Дара так резко дернули за руку, что он оступился и едва не упал. – Ладный да взрачный! Присядь да гостем будь, – медовый голос говорившего никак не вязался с холодными светлыми глазами, в которые Дар заглянул. Присмотревшись внимательнее, Дар понял, что весь его облик отличался от прочих присутствующих: в кудрявых волосах до плеч в две косицы по краям лица были вплетены несколько дорогих бусин на бабий манер, с ухоженной короткой бородкой, высоким лбом и тонкими бровями, с золотой серьгой в ухе, в распахнутой, богато расшитой алой свите с высоким воротом, с перстнями да браслетами на холеных руках, он выделялся даже среди своих невзрачных соглядатаев.

– Благодарствую, да я сюда не отдыхать пришел, – Дар снова попытался отойти от стола, но лысый детина, сидевший на противоположной стороне лавки, встал и без всяких слов с силой усадил его. Дар вцепился в свой смык и поставил его между собой и наглецом.

– Строптивый какой! Люб мне такой. – Потрепав его по волосам, неведомец расхохотался. – Как звать тебя, струнник?

– А тебе по что? – Дар глянул в сторону прилавка, но Солокей, занятый с другими, не спешил ему на помощь.

– Пошушукаться хотел с глазу на глаз. – Неведомец попытался подсеть ближе, но смык все еще был меж ними, тогда он положил Дару руку на плечо. – Хочешь, озолочу тебя?

– Мне чужого не надо, - ответил Дар, выглядывая потешников, но каждый из них был занят своим делом, и никто будто нарочно не оборачивался в его сторону.

– Так, то не чужим, а твоим будет, - глянув исподлобья заговорчески, неведомец открыл ладонь, на которой лежал блестящий крупный камушек, переливающийся в неверном свете догорающих свечей. Повертел его перед всеми под завистливыми взорами и убрал обратно. – Выпей со мной пару чарок да подарю, – он растянул губы в злой, холодной гримасе, и похлопал себя по ногам.

Дар дернулся как от удара, растеряв весь свой пыл. Сердце в груди будто дрогнуло, ладони вспотели, и смык то и дело норовил выскочить из них, но он оставался единственной преградой меж ними.

– Что я, баба что ли, чтоб на цацки западать? – голос в начале чуть дрогнул, но злость взяла свое. Он попытался отодвинуться, как можно дальше.

– Дурень! – почти ласково прозвучало в ответ. Впившись пальцами в шею со спины, силой притянули ближе, и горячее дыхание опалило ухо: – Куда им до тебя, такого лакомого и пригожего? – и горячее дыхание опалило ухо. Дар вскрикнул, пытаясь оттолкнуть наглеца.

В этот миг по трапезной прокатилась волна хлада – пламя свечей дрогнуло, голоса разом стихли и все замерли вмиг. У подножия лестницы стоял Ярвей. Он смотрел на них. Перехватив его уверенный взгляд, Дар всем телом почувствовал облегчение и смог немного отодвинуться.

В повисшей тишине Ярвей неторопливо приблизился к их столу, обвел взглядом присутствующих и отчетливо проговорил, обращаясь к неведомцу:

– Отпусти мальца, – его голос прозвучал пугающе спокойно.

– Ведун, – растягивая слова, приторно ласково протянул неведомец, разворачиваясь к нему всем телом. – Давненько не встречался с вашей братией. Какими путями, какими ветрами в наших краях?

– Мимо шел. Дай, думаю, загляну, – Ярвей вел разговор с привычным ему холодцом, но в глазах у него металась буря, а вокруг – собиралась гроза.

Люд вокруг испуганно замер, сотнями глаз, прикованный к невиданному зрелищу.

– Так и иди себе мимо, не мешай гуляньям, – повернувшись и сверкнув глазами, он подмигнул, глядя на Дара.

Ярвей тоже посмотрел на Дара открытым взглядом и спокойно сказал:

– Он со мной.

– И что с того?! Себе не возьму. Так, поиграю немного да отдам. Мне чужого не надо, – скабрезно осклабился наглец.

– Я сказал, он со мной. А что в ведуновом круге, то никто живой без его воли трогать не смеет. Али не знаешь, что за это бывает? – Ярвей даже не пошевелился, но стылый ветер промчался по трапезной: часть свечей погасла и покрылась инеем. Понеслись отовсюду вскрики да охи, неведомец скривился, как будто горечь какую проглотил, ослабив хватку, а Дар, не дожидаясь исхода, бочком да по стеночке дал деру до их каморы.

Глянув на спящего Огдея, Дар на скорую руку разложил вещи и улегся на лежанку ни жив ни мертв. Все смолкло, снизу больше не доносился веселый шум. Сколько Дар так пролежал, сказать было трудно, но дверь тихонько отворилась и в камору прошел кто-то. Он дошел до лежанки Ярвея и тяжело на нее опустился.

– Бессонничаешь, вижу, – глухо шепнул ведун, щелкнув пальцами и зажигая огарок. Крохотное пламя подсветило уставшее лицо с залегшими под глазами тенями, согбённые плечи. – Спи. Уговорился с корчмарем до зари пробыть, а там решим, куда идти.

Дар подскочил и с жаром затараторил, хватая его руку обеими своими, слегка их потрясая:

– Не знаю, как тебя благодарить, Ярвей. Второй раз меня из беды выручаешь. Проси, что хочешь, – всё сделаю! Уж не знал, как от этого погани избавиться, разрази его Перун! Чтоб ему провалиться, окаянному! Чтоб туман его окутал да ветер следы замёл!

В миг разгладилось чело ведуна, а в светлых глазах мелькнула какая-то мысль, глубокая, но тут же погасла. Ярвей торопливо освободил руку, мягко, но твёрдо:

– Ничего мне от тебя не надо, Дар. Ложись спать.

Уснуть оказалось сложно. Дар ворочался, все шептал благодарственные мольбы богам – Перуну-громовержцу, Велесу Мудрому да Макоши, что судьбу плетёт. Вспоминал, как Ярвей его из беды выручил, и в грудине так тесно становилось от благодарности. Дар с трудом забылся тревожным сном, когда уже занимался рассвет.

[1] Сажень – мера измерения, 1 сажень = 2,13 метра.

[2] Гитане – цыгане.

[3] Мимозыря – зевака, разиня, безалаберный, нерасторопный человек

[4] Недбалый – халатный, неаккуратный

[5] Вершок – мера измерения равная приблизительно 4, 45 см.

[6] Матница – сволок, балка, толстый поперечный брус на потолке, поддерживающий накат из бревен или их половинок

Глава 6

Его растолкал Ярвей – мягко, но настойчиво, коснувшись плеча:

– Поднимайся, Дар. Пора.

И они вместе собрали все вещи – котомки да мешки с припасами. Подняли Огдея. Тот еще был слаб: лицо бледное, под очами тени залегли, но упрямо отказывался от какой-либо помощи, сам собираясь и спускаясь вниз. Его качало, так что Дар все равно раз от разу поддерживал его.

– Дерёма упоминал о какой-то дровне, – почесал Огдей затылок, когда они вышли, отвязали лошадей и остановились недалече. Он помялся, вспоминая слова воеводы, хмуря брови и морща лоб. – Запамятовал, как называется. Еще он сказал, что та сразу за площадью. С цветными ставнями.

Они медленно побрели в сторону площади. Воздух был густо наполнен запахами свежего хлеба, конского пота и дублёной кожи. Веден уже не спал: из изб доносился гул голосов, звон ковшей и лязг металла.

И тут Огдей, повернувшись к Дару и выразительно поглядев на него, задал вопрос:

– Ну-ка, поведай, что стряслось, пока я спал? Что за напасть?

– Да чего могло стрястись?! Сущие пустяки, ты ж понимаешь: никого не трогал, бренчал на смыке, – попытался отшутиться Дар, но, косо глянув на Ярвея, тяжело вздохнул и рассказал все, что произошло за без малого четверик суток, пока Огдей лежал в беспамятстве. Поведал вскользь, без подробностей про неведомца с дурными мыслями, про то, как ведун одним словом остудил пыл наглеца, да ворожбой своей всех перепугал.

Поспрашав у встречных о корчме «Дровни», они нашли её быстро – стояла она, как и было сказано, за площадью. Корчма казалась внешне в самом деле добротной: крепкая избёнка с толстыми брёвнами, с ярко раскрашенными ставнями с алатырями и сварожьими молотами. С большой трапезной, маленькой чистой конюшней и уже с рассвета была переполнена гостями.

Болтливый юркий корчмарь, Ладимир, принял их с радушием, широко улыбнувшись и раскинув руку и обрубок – правая по локоть отсутствовала:

– Добро пожаловать, странники! Вижу, путь был нелёгок. Сейчас‑сейчас, сыщу вам местецо, где никто не потревожит.

Он провёл их наверх, по скрипучей лестнице, в небольшую, но уютную светёлку с небольшим окошком, выходящим на площадь. Внутри пахло можжевельником и свежим льном, на лавках лежали овчинные покрывала.

– Располагайтеся, – молвил Ладимир. – Коли чего надобно – зовите. А я вам квасу холодненького да каши горячей пришлю.

Усталые путники едва переступили порог, как сил хватило лишь рухнуть на лежанки и проспать до поздних сумерек.

Огдей скоро встал на ноги и с несвойственной ему прытью принялся упражняться по несколько раз в сутки, сколько позволяли силы. Ярило-свет едва поднимался, а он уже был на ногах: делал простые разминанья, – присядку, жим лёжа и всё, что могло ему пригодиться, – отрабатывал удары топориком по брёвнам на небольшом заднем дворике по дозволению Ладимира. Благодаря Ярвеевым взварам, что продолжал принимать, к назначенному сроку Огдей был полностью здоров.

Изредка его охватывали непривычные ему волнения и сомнения, и тогда Огдей замолкал, чувствуя, как туго сжимается в грудине. В такие мгновения не хотелось никого видеть, ни с кем вести бесед, лишь отрабатывать давно заученные, отточенные выпады и защиту. Но Дар, шумный и болтливый, появлявшийся рядом будто из-под земли, словом ли делом давал понять, что все сомненья – пустое, и думать о них пустое. То подсунет краюху свежего хлеба, то затянет залихватскую песню про удалого гридя, то состязание предложит – кто камень дальше метнёт.

Так незаметно пролетел срок до главного смотра перед князем. Назначен он был на самую середину ярилостояния в те сутки, когда Ярило-свет стоит в выси дольше всего, а тени становятся короче иглы, издавна почитаемый, пред восхвалением Перуна[1].

На небе с рассвета плыли облака, лёгкие, как лебяжий пух, и жара будто спала, уступив свежему ветерку с притока Глинки. Воздух был прозрачен и чист, в выси кружили ястребы – вестники небесных сил.

Люда на поле перед дружинным градцем собралась прорва. Они – стар и млад – болтали, смеялись, переругивались, толкались. Меж них неспешно шагали важные торговцы сушками да квасом с киселем и зазывали зычными голосами:

- Квас льдистый, животворный! Кисель сладкий, на меду! Кому сушек свежих – пышных да душистых!

Те молодцы, коих отобрали в прежних игрищах, выстроились перед деревянным помостом, на котором до сего расположили орудия: булавы с шипами, палицы тяжёлые, копья с затупленными наконечниками, кистени на цепях, луки да стрелы, боевые топоры да щиты, обтянутые воловьей кожей. Рядом стояли скамьи – много скамей – для дружины и старейшин и один престол с витым подголовьем для князя Ставра.

Огдей побратался с Исъяном и заметил Растея, тот выглядел ещё помятым – злорадно отметил про себя он. Дерёма и Сермат объявились раньше срока. Они вышли, восславили князя и богов со всеми пришедшими и известили, что игрища вот-вот начнутся.

Над площадью раздался громкий удар молотом по деревяшке – знак начала. Звук раскатился над толпой, заставляя люд затихнуть и обратить взоры к помосту. Князь Ставр вышел на его середину. Высокий, со смоляными волосами до плеч и ало-серебряной тесьмой, пересекающей чело, с кольцами в обоих ушах, в красной рубахе с вышивкой он улыбался люду и шел уверенно, окруженный гридями. За его плечами стояли верные Сермат и Дерёма.

Ставр коротко переговорил с воеводами, бросил взгляд на выстроившихся пред ним молодцев и обратился ко всем звучным голосом:

- Здрав буде, честной люд! – те ответили ему нестройными приветственными выкриками, чем позабавили князя. Он широко улыбнулся, невысоко вскинул руки: – Здрав буде и вы, братцы! – Ставр оглядел всех собравшихся с гордостью и те ответили ему единогласно. Князь кивнул и продолжил: – Я – князь Ставр, сын Ивамира, за глаза, к моей гордости, кличут меня Справедливым. В сию зиму наши пределы оказались под угрозой супостатов из Темнолесья во главе с вероломным Хаваном, что дал слово вести мирные торги с Веденом да нарушил его.

Он сделал паузу, обвёл взглядом собравшихся – в толпе замерли, внимая каждому слову. Многие склонили головы, вспоминая павших родных; иные сжали рукояти мечей, сдерживая гнев. Князь поднял руку – жест спокойный, но властный, призывающий к тишине и вниманию.

– Бравые воины, коих не счесть на земле нашей, не посрамили род свой, обратили вспять зложелателей. Меж тем полегло немало доблестных молодцев в том бою, но крепко моё упование, что славная Морена встретила каждого и провела его в Навь через реку Смородину. Да будут имена их жить в памяти нашей, да воспамянуты она на тризнах, да восхвалены будут их подвиги в песнях! – Он прервался, переводя дух, и окинул взглядом толпу. В светлых его глазах читались и скорбь по павшим, и твёрдая решимость взрастить новую дружину. – А в сию пору собираю я новых кметов. Каждый из вас уже доказал моим воеводам, что силен да отважен. Нынче сам хочу взглянуть на доблесть и стать, и мне выпадет честь принять лучших из вас в ряды своих воинов.

Люд одобрительно загудел, отовсюду послышались крики, что быстро превратились в общий клич десятков голосов: «Слава князю Ставру!».

И сызнова начались игрища: но теперь уж половчее. Скамьи разложили в разном порядке, и наперво надобно было преодолеть их бегом, кто быстрее и ловчее. Следом стрельбы по метам, неподвижным и скользящим. Дале следовали силовые представления – кто дольше выдержит да крепче схватится.

Со своего престола Ставр следил внимательно, то и дело переговариваясь с Серматом и Дерёмой. В заключительном состязании вновь разбились подвое, выбрав удобное для себя оружие с помоста и принялись обивать друг другу бока. В этот раз Огдей быстро расправился с незнакомым ему молодцем и одним из первых вышел победителем. Ставр кивнул ему, как кивал после всем следующим, поднимая принесенный кубок в их честь.

Когда показательные бои окончились, Ставр поднялся со своего престола, кивнул люду, воинам и громко объявил:

- Славно, братцы, потрудились! Глазам моим отрадно глядеть на ваше мастерство, удаль и боевые умения. Сражались вы лихо, любы мне вы все стали, но особо по сердцу пришлись молодцы, за удаль их залихватскую и ратность боевую, - и он перечислил имена Растея, Огдея, Исъяна и Лухо. – С вами, братцы, предстоит нам знаться. Пройти пути-дороги до последнего вздоха до ворот Мары!

Люд разразился счастливыми окриками, приветствуя слова князя. Стало шумно и радостно. Ставр махнул рукой, и Огдей разглядел на рукаве у него вышитые знаки в виде красно-златого солнца и девяти лучей с тремя углами. Они показались словно знакомыми, но откуда и почему он не мог себе ответить. Ставр сказал что-то еще воеводам и со своей свитой покинул помост.

Подошедший следом Дерёма отвлёк от мыслей, собрал их и с интересом оглядел. Кратко рассказал, что их ждёт:

- Вы теперь будете жить в дружинном градце. Коли с лошадью, то будет ей место в конюшне. Коли нет, то получите казенную. Так же по первости новичкам выдают оружие да броню, а дале – сами заботьтесь о собственном снаряжении. Подъем до первых петухов. Князь не свирепствует, без причин не гневается, но к дружине строг. В гриди князевы нелегко пробиться, но коли воля крепка, не сомнутся бока. Буде рад с вами послужить, раз и вы служить охочи, - строго сказал Дерёма, но, хитро улыбнувшись, добавил: – А пока – вольно! На закате срок воротиться. И разрази того Перун, кому вздумается опоздать, сам шкуру спущу! – пригрозил Дерёма, выразительно глянув на каждого.

Все разошлись в разные стороны. Ликуя от радости и почувствовав, как спал поселившийся камень волнения с груди, Огдей пошел за Бурсой. Но прежде всего ему предстояло переговорить со своими путниками. Он заметил, что они следили за ходом отбора, но нынче настала пора поблагодарить их за всё да проститься, ибо дороги их расходились.

Едва прибыв на площадь, вместе с Ярвеем Дар вновь немного оробел: к такому количеству гомонящего люда он всё ещё не привык. Кажется, его селение насчитывало меньше поселян, чем площадь перед градцом в сей миг.

Выбрав лучший край, с которого будут видны все Огдеевы победы, Дар с превеликим любопытством прислушивался и осматривал всё и всех вокруг.

Желающие попасть в гриди уже выстроились в ряд перед воеводами. Дар с восхищением рассматривал предлагаемый набор оружия, а уж речью князя он и вовсе заслушался.

Но едва Ставр прервался, как взгляд Дара упал тому за плечо. Волна ужаса и негодования пробежала по спине, заставив вздрогнуть. Он потянулся и шепнул Ярвею, что стоял рядом с ним:

– Ты видишь того, кто стоит за князем? Это ведь тот, из горки, – Дара передёрнуло, пальцы сами собой сжались в кулаки. – Вот так гриди у князя…

– Хм… Разумею, – коротко проговорил Ярвей, глянув на воинов, что стояли подле князя. В одном из них легко угадывался давешний знакомец – тот же прямой профиль и высокий лоб, тот же холодный, хищный взгляд.

Дар старался следить за Огдеем, поддерживал его радостными возгласами вместе с другими, но взглядом он раз от разу возвращался к дружине князя и посматривал на знакомца. Но тот вёл себя, никак не выказывая: то о чём-то шептался с рядом стоявшими, то тоскливо зевал, то улыбался кому-то среди простого люда.

Огдею эти игрища давались ровно и легко, будто его варедей вовсе не было. Он славно справлялся с каждым новым состязанием и в парном бою показал себя одним из первых. Когда Огдея в числе других выбрал князь, люд не умолкал, оглашая площадь одобрительными возгласами. Дар в сей миг смотрел за спину князю и провожал оного очами и не заметил, как Огдей оказался рядом.

- Сдюжил, - улыбнувшись, проговорил он. – Приняли меня. Нынче расходятся наши пути-дорожки. Отрадно было с вами повстречаться да столько всего пройти, но ждёт меня служба князю верная да честная.

- А как же княжна, Огдей? – раздосадованно посмотрел на него Дар, теребя край заплечного мешка. Услышав о прощании, он позабыл все слова радости.

- Я тебе сызнова, струнник, говорил, что не моё се дело, не мне в него соваться и не тебе, – Огдей одарил Дара недовольным взглядом, не желая продолжать разговор и ссориться напоследок, и повернулся к ведуну, положив руку на грудину, ближе к левой стороне, и поклонился в ноги: – Благодарствую, Ярвей Тополевный, за помощь твою, без твоих ворожейных настоек я бы не смог так скоро на ноги подняться. Век тебя не забуду.

- Что ж, Огдей, и я был рад встрече с тобой. Даст Перун, свидимся еще, - проговорил Ярвей, полуобнимая того за плечи.

- Да чтоб мне квас кислым показался, коли так выйдет! – хмыкнул Огдей, удивленный таким теплом, но не отказывавшийся от объятий, и с уважением добавил: – Не в обиду тебе, ведун, да не про меня подобные похождения, не годный я в паутину загадок вплетаться. Прощайте! – напоследок потрепав Дара по вихрам, с теплотой сказал он и ушёл.

- Прощай, Огдей, - проговорил Дар и тяжело вздохнул, провожая того потухшим взглядом. И с горечью добавил, опустив плечи, когда они развернулись и сделали несколько шагов от площади: – Не думал я, что на этом и закончится наш поход. Неужто настал срок домой воротиться…

– Погоди кручиниться, струнник, – Ярвей, казалось, ничуть не расстроился прощанием.

– Что? Ты что-то знаешь? – глаза Дара округлились, и он попытался вызнать у Ярвея, но тот больше ничего не добавил.

Огдей легко сходился и расходился с людом, относясь к путникам на своём пути как к следам на сырой земле – много их, да выйдет срок, и сотрутся они от дождя иль ветра. Не было у него ни привязанности, ни отчуждения: он принимал каждого встречного, не стремясь удерживать подле себя. Пойдёт дальше, и останутся Дар с Ярвеем тем же следом на вехах его пути.

Оказавшись, в новом месте Огдей недолго обвыкал – наперёд его провели в светёлку на несколько лежанок, где к каждой, кроме одной, были прислонены чьи-то мешки, показали, где столуется вся княжеская рать. А дале потекла воинская жизнь. Привычный к распорядку от зари до заката, он влился в заведённый строй: отрабатывал с другими оборону и наступление, конные подходы, стрельбу из луков и ложные отступления.

Возвращался в общую светёлку, и, не чуя ног, Огдей падал без сил, едва успевая стянуть рубаху да чеботы. Сон накрывал его мгновенно, тяжёлый и глухой, и он не замечал ничего вокруг. Ему больше не грезилась Рея, и он не скучал по ней – не потому, что забыл или сердце его очерствело, но не было мгновения думать о ней.

На начало зарева[2] Ставр объявил своим воинам, что грядут гуляния во славу Перуна – с заката до последней звезды и ведовать будет его наречённая, Белава Мстиславовна. Князь ни видом, ни ликом не выказывал, как тяжело ему стоять пред дружиной. Все знали, что он всё еще в печали из-за пропажи дочери и отсутствию вестей, но изменять устоявшимся празднествам тот не собирался. Пусть хоть празднество пройдёт, как положено, с огнём, с криками «слава» да с дымом, что унесёт дурные думы да подскажет, где и как искать пропавшую.

С самого рассвета на поварню отрядили помощь стряпчим – полдюжины крепких молодцев из младших дружинников. Не прошло и несколько четвериков, как оттуда понеслись шум и гомон: что-то падало, трещало, следом – крепкая брань, что и у бывалых воинов уши сворачивались. На какой-то срок всё замолкало под окрики старшего стряпчего – седого, жилистого, с руками чёрными от копоти да прожжёнными искрами – и всё начиналось сызнова: с грохотом, хохотом да окриками. Из распахнутых дверей валил пар, смешиваясь с утренним туманом. Воздух наполнялся запахами – свежего хлеба, каши да мяса, рыбы, яблок да груш, пряных трав, что кидали в котлы горстями, не жалея.

На площади перед градцом ставились столы да скамьи для ратников. Доски, тяжёлые, потемневшие от дождей, тащили вчетвером, укладывали на треноги, проверяли, чтоб не шатались. Скамьи расставляли рядами, оставляя широкий проход, чтобы было удобней переходить от одного места к другому, и дальше к Перунову капищу, где стоял идол на небольшом возвышении, темный и молчаливый, с посеребрённой головой да резным ликом, потемневшим от лет.

Огдей вместе с другими молодцами бегали туда-сюда, таская снопы соломы, чтобы устелить землю по краям, и бревна для кострища, развешивали на кольях полотнища – красные и тёмно-синие, цветов грозы и пламени.

На Дерёме лежала одно из главных поручений князя для празднества – убранства да подношения. Говаривали, у него глаз настолько востёр, оттого только ему доверял Ставр при выборе закланного быка для Перуна.

Дерёма ходил по площади, хмуря брови, ворчал, что ленты спутаны, снопы лежат косо, будто брошены, а не уложены с почтением. Воеводов вспомошник был из тех, кто верил: Перун видит каждую безделицу, и если подношение будет ему не по вкусу, то неминуемо отвернётся. Дерёма сам перевязывал снопы новыми жгутами, раскладывал на отдельном постаменте дары – хлеб, мёд, яблоки, груши, ягоды, пучок полыни и несколько стрел с обёрнутыми красной тканью наконечниками. Рядом положил два новых топора, только что откованных, с блестящими лезвиями – их собирались освящать в огне.

Сермат же занимался хозяйственными делами: бывал то на поварне с неожиданными проверками, то удалялся в терем и отчитывался князю о работах, то сам впрягался в одну из них, то колоду раскалывал, то со всеми бочки перекатывал. Князь изредка появлялся на площади, обводил потухшим взором округ двор, говорил что-то короткое Сермату и Дерёме и удалялся. Никто за этого его не смел осуждать, многие надеялись, что после празднества и волхования Белавы появятся новые вести.

За делами Огдей и не заметил, как стемнело. Пред гулянием всех по отрядам отправили в мыльни, где с парком да березовым веничком ушли усталость да тяжёлые думы. В густом пару, в запахе распаренной листвы и дёгтя, даже самые хмурые лики будто разглаживались, а плечи опускались, сбрасывая занимавший их груз. Кто‑то смеялся над старой шуткой, кто‑то ворчал на слишком горячую воду, но все знали: этот пар – не просто очищение тела, а обряд, чтоб сбросить с себя тень всякой беды да праздновать с чистым сердцем.

Когда гриди, ратники да дружина собрались, на столах уже дымились кушанья: жирные куски жареной свинины, рыба с хрустящей корочкой, румяные пироги, разварные каши, миски с квашеной капустой и солёными грибами, плошки с хмельным мёдом и клюквенным взваром. Над всем этим плыл густой, сытный дух, смешиваясь с запахом дыма от костров, что разгорались по краю площади. Пламя уже лизало поленья, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены теремов, и казалось, будто сам Перун глядит сквозь огонь, проверяя, крепка ли вера, горяча ли кровь.

Князь, накинув на плечи красный плащ, вышел пред людом со словом, и голос его, хоть и приглушённый печалью, прозвучал твёрдо, как удар молота по наковальне:

– В эту пору мы славим Перуна, покровителя воинов и грозы, чтоб услышал он наши голоса и не отвернулся от нашего града в миг беды. Пусть огонь очистит, пусть гром напомнит, что мы – дети земли и неба, и не сдадимся ни лютой силе, ни тёмной ворожбе. Закалим наш дух и наше оружие пред любым неприятелем. Да прозвучит слово наречённой моей, Белавы Мстиславовны, - пусть её ведовство, чистое и верное, донесётся до богов, и пусть Перун примет наши дары да даст знак, где искать дочь мою, княжну светлую. Пусть знает она, где бы ни была – в тёмном лесу ли, за дальними водами ли, – что род не отступился, что ищем её и не опустим рук, покуда не вернём под отчий кров.

По рядам дружины прокатился сдержанный гул: где-то зашептались, кто‑то вздохнул тяжело, кто‑то сжал рукоять меча, будто готовясь прямо сейчас броситься в бой. Белава, простоволосая, вышла следом, в белом полотняном платье, расшитом красными нитями, с венком из дубовых листьев на челе. Лик её был покоен, но в глазах читалась особая собранность, какая бывает у ведунов пред важным обрядом: будто она уже слышала шёпот ветра и знала ответы. Она встала пред быком, подняла руку, и над площадью повисла тишина – даже треск костров будто стал тише.

В этот миг двое крепких дружинников, не сводя глаз с княжьей наречённой, совершили то, что должно было: бык пал единым ударом, без суеты и лишней крови, и сама стремительность этого движения словно придала обряду строгую, суровую силу. Белава склонила голову, словно прислушиваясь к последнему шёпоту уходящей жизни, а потом тихо проговорила:

- Пусть пламя горит до первой звезды. Пусть дым унесёт наши думы, а ветер разнесёт их по свету. И если, где‑то в тёмных лесах иль за далёкими реками прячется беда, пусть она дрогнет пред нашей верой и отступит перед силой рода нашего. Пусть услышит это и та, что ныне в разлуке с родными, – пусть знает: дух наш с нею, и ни тьма, ни чужая ворожба не заслонят от нас её следа.

И тут же над площадью прокатилось дружное «Слава!», такое громкое, будто, казалось, даже деревья на опушке вздрогнули. Зазвенели бубны, застучали деревянные трещотки, запели рожки, и первые плясуны выскочили в круг, кружась в вихре, что должен был разогнать тьму и призвать свет.

Пир гремел вовсю: над площадью плясали отсветы ярких костров, в воздухе витал густой дух жареного мяса, терпкого мёда и пряных трав, а над головами то и дело взмывали искры, будто сами небеса прислушивались к людским голосам.

Огдей сидел, окружённый ратниками, и праздновал вместе со всеми, но от него не ускользнуло, что вид Ставра оставался суровым, неприветливым. Линии лет на его лике не разглаживались ни от хорошей песни, ни от ароматов, витавших над площадью. Всё празднество он сидел на одном месте, почти не притронулся к яствам, часто прикладывался к кубку, а затем и вовсе стремглав покинул пир, не перемолвившись ни с кем ни единым словом.

- Вото оне каковое, - проговорил Исъян, провожая князя досадливым взглядом. – Болито аще у князюшке серденько. Эх, ка-бы Перун услыхивал да возвернул бы дощь князюшну в скору пору. Али б значен дал, куды запропостилася, там бы и сыскались млады костонки.

- Отруби себе язык, окаянный, - Дерёма несильно толкнул того в плечо и сел рядом. Исъян лишь подвинулся. – Жива девка, ясно тебе.

- С чего ты взял? Уж сколько прошло, а вестей никаких нет от посыльных, - Огдей посмотрел на него с недовольством.

- Потому что Ставр не будет сложа руки, коли впрямь беда стряслась. Ты погляди на него: не ест, не спит, а всё одно на ногах. Отец, что дочь свою хоронит, - тот сдаётся. А Ставр поисков не отзывает. Значит, знает что-то. Иль чует.

- Разве знает? – Огдей чуть наклонил голову. – Что ж он может знать, коль так долго ищет?

Дерёма огляделся, хоть рядом и были все свои, понизил голос:

- Дело тут тёмное. Я в дружине не первый год, и кое-что слыхал от старших гридей в ту пору. Бают, княжна наша не впервой пропадает.

Огдей и Исъян заинтересованно переглянулись и подались вперёд.

- Как энтов – не впервоя?

- А вот так. В ту пору меня еще по другим княжествам носило, зим эдак с десять назад, - начал Дерёма. – Вереи Ставровны в Ведене не было. С поры сева да до первых заморозков. И никто, погляди ты, не знал, куда она подевалась. Дружина не искала, ведунов с волхвами не кликали, шума не поднимали. Тихо.

- И куда же она подевалась?

- А вот этого, - Дерёма поднял палец, - не знает никто. Кроме самого Ставра, Сермата да еще самых близких, чьи имена при себе держат. Они из ближних, что при князе сызнова. Ставр тогда своим людям объяснил: дескать, княжна отбыла по княжескому делу, обучаться отправлена к дальней родне. Но что за родня и где – ни слова. И те, кто пытался, хоть чего проведать, быстро по рукам получали. Не взаправду, конечно, а так, чтоб понимали: не лезь.

- Обучаться к родне, – повторил Огдей медленно. – Что за родня? Откуда?

- Да не ведомо мне, - Дерёма развёл руками. – Сермат про то говорить не желает, а я с расспросами и не лезу вовсе. Да дюже слухов было – хоть лопатой ворочай. Одни баяли, что к родне ее покойной матери, на север в Белозёрное княжество. Другие – что к ведунам дальним, самому Баигору Светозарному иль Ярвею Тополевному, что светлой ворожбе обучают. Третьи и вовсе шептали, что не было никакой родни, а продал князь дочь родную тому самому Хавану в жёны.

Огдей слушал, и с каждым словом его лицо становилось всё неподвижнее, будто каменел он изнутри. «На север в Белозёрное княжество», - звенело в ушах. «Зим эдак с десять назад». Та пора, та девочка, те зелёные глаза, что смотрели на него с любопытством и смехом, без страха. Сколько ей тогда было? Зим десять? Двенадцать?

- А какая она была-то? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ну, княжна эта. Ты же видел ее.

Дерёма окинул его взглядом, хмыкнул. Хлебнул мёда из своей чарки.

- Ты ж спрашивал, не помнишь, что ль?

- Тогда мимо ушей прошло, - Огдей пожал плечами. – А нынче вот любопытно стало. Раз речь пошла – чего бы не выспросить.

- Ну слушай, коли так, - Дерёма прикрыл глаза, будто вызывая в памяти образ. – Девка ладная, это ты и без меня знаешь. Черна коса ниже подола, густая да тяжёлая. Глаза зелены, что малахиты, большие. Лик бел, нос прямой, скулы тонкие, неширокие. Стан тонкий, да плавность во всём, будто плывмя плывёт, а не по земле ходит. Роста среднего, не мелкая, но и не верста заморская. Голос – тихий, но звонкий, как ручей в ясный день. И ещё, - Дерёма помолчал, подбирая слово. – Россыпь родимок, маленьких, темных, как маковые зернышки. Это я помню, от того, что в карауле стоял у терема, она из окошечка высунулась, мне улыбнулась – вот я и заметил.

Огдей взял свою чарку, поднёс к губам и замер. Пить не стал.

У той девочки из далёкого прошлого тоже. Он помнил. Как-то они сидели под ее окошком, и он не мог налюбоваться на нее. Россыпь родимок. Маковые зёрнышки…

«Нет, - твёрдо сказал он себе. – Нет, нет, нет. Мало ли расписных девок с зелёными глазами да с россыпью родимок. Это не обоснование. Диковинное сходство, не иначе. Глупое и несуразное сходство».

Но в грудине, где-то глубоко, в том месте, где не живёт толк, а обитает нечто другое, что-то сжалось и не желало разжиматься. Шепнуло: «Ты сам знаешь, таких сходств не бывает». А толк ей вторил: «Молчи, эка бусорь. Не надейся. Не бывает такого».

- Эй-не! Огде, - толкнул в бочину Исъян, когда заметил, как тот изменился в лике. – Ты чигой-то?

- Княжна пропадает раз, потом другой, - продолжал Дерёма, не обратив внимания на застывшего Огдея. – И оба раза тихо, будто кто завесой покрывает. До сего Ставр еще мог объяснить: дескать, родня, обучение. А тепереча? Сам нынче кличет, гонцов посылает. Не по своей воле ушла, значится. Беда окаянная.

- Или не ушла, а увели её, - тихо добавил Огдей.

- То-то и оно, - Дерёма прищурился. – А кто увёл – неведомо. Ни следа, ни запаха, ни обрывка ленты. Словно сквозь землю провалилась. И жених ейный, Велор, не шибко, я погляжу, печалится, - он глянул в сторону, и Огдей посмотрел следом на толпу весёлых гридей, а меж ними сидел Велор. Но который?

И, будто сговорившись, они отхлебнули из своих чарок. Огдей молчал. И за его молчанием бился вопрос, что он не смел произнести ни про себя, ни тем более вслух: «Если та самая девочка… если княжна Верея – это та самая неведомка… значит ли, что я влюблён в княжну с тех самых пор? Значит ли, что я могу найти её? Или хотя бы попробовать?»

Мысли метались в его разгоряченном рассудке: «Столько зим прошло! Ты был мальчишкой. Что ты можешь сделать? Пусть россыпь родимок, пусть схожие имена, но это еще ничего не обосновывает. Ты устал и перебрал мёда, вот тебе и плетутся небылицы».

Он посмотрел на свои руки, потом на Исъяна, затем на Дерёму, следом на огни, что ярко освещали площадь, и медленно, очень медленно выдохнул.

- Дерёма, - сказал он наконец, и голос его был ровным, почти безразличным. – А княжна… когда воротилась тогда… сильно она переменилась?

Дерёма поднял брови:

- А ты и это знать хочешь? Экой ты… - он покивал головой, но ответил. – Переменилась, сказывали. Не ликом, нет – ликом та же осталась. А вот духом… стали баять, что будто повзрослела разом. Глаза стали серьёзнее, смех реже слышался. Будто столкнулась с чем-то, но никому не сказывала с чем. Князь по первости, всё выспрашивал, что да как, но она молчала. Те, с кем её отправляли, тоже ничего не ведали. Князь опосля стал беречь дочь пуще прежнего: никуда без свиты мамок-нянек да гридей не пускал. Будто боялся чего.

- Берёг, - повторил Огдей, - а она всё равно пропала.

- А она всё равно пропала, - подтвердил Дерёма с горечью. – Потому, видать, не от всех бед защитить можно. И не от всякого люда.

Пир продолжал шуметь, рожки пели, струнники перебирали песнь за песней, плясуны кружились, а Огдей сидел неподвижно, и в голове у него бились мысли. Одни говорили: «Забудь. Это не она. Ты ничего не знаешь, ты не уверен. У тебя нет обоснований. Нелепо тешить себя подобными замыслами». А другие, совсем тихие, упрямые, шептали из самого нутра: «Россыпь маковых зёрнышек. Зелёные глаза. Десять зим назад. Ты знаешь, кого ищешь. Нет другой такой».

Огдей не был ни в чём уверен, но сомнение уже пустило свои корни.

Прошло несколько яриловсходов прежде, чем Огдей решился прогуляться и обдумать всё в одиночестве. Он шёл по тёмным дворам Ведена, и мрак будто нарочно цеплялся за него: тени от оград ложились поперёк пути, будто преграждая; прохладный ветерок от воды пробирался под кожу, выстуживая всё внутри. Огдей успел немного при свете изучить град, так что шёл быстро, не оглядываясь, то заворачивая, то вновь выходя на главный двор.

«Рея… Верея… Рея… Верея…» - перекатывалось у него в голове, будто там были камни, что никак не хотели остановиться.

Рея – из давнего, почти позабытого; прекрасная и будто сотканная из тумана воспоминаний. Нежная, добрая, всегда с ласковой улыбкой встречавшая его. Рея никогда не выглядела как-то особенно, не была ничем примечательна и не отличалась от других ни нарядами, ни словесами, но всё же было в ней что-то тайное, чужое. Что и привлекало к ней.

Верея же дочь князя. Княжна. Про неё так обстоятельно он услышал впервой от Дерёмы, никогда не видел её и вряд ли повстречает, коли та пропала незнамо куда и следа сыскать невозможно. Но её оплакивали всем градом и Ставр не находил себе места от горя.

«Не может быть, - твердил он себе, стискивая кулаки так, что на длани оставались красные отметины. – Не может быть, чтобы это была одна и та же девица. Столько воды утекло. Всё переменилось, и мы иные. Она уж, небось, мужняя жёнка с детворой, а я и не свижусь с ней боле. А эта – княжна. Её стерегли пуще злата, прятали, обучали да растили для вящего».

Но тут же всплывал её лик и Огдей без труда видел – россыпь родимок. Словно маковые зёрнышки на левой ланите. И Рея, и Верея – обе славились этим.

В смятении Огдей неожиданно остановился, не узнавая этой части града. Огляделся по сторонам и понял, что сам не понял, как сюда попал. Окрест стояла тишина, ни огонька, ни ветерка, ни лая слышно не было – это не пугало, а говорило о том, что он дошёл почти до окраины Ведена, где местные уже спали. Это взбодрило его, слегка отрезвило от крутившейся в голове мысли, и он, вдохнув полной грудью, уверенно зашагал в ту сторону, как он надеялся, откуда пришёл.

Плутая тёмными дворами, не встречая никого живого и пару раз наткнувшись на чью-то ограду, Огдей, увидев свет в оконцах и услыхав пение, на удивление быстро оказался около знакомой корчмы. Уже проходя мимо, он вдруг подумал, что ему необходимо с кем-то переговорить. Не с Даром – этот белебеня вновь загорится бурными планами по спасению княжны, глупыми и опасными. А Дерёму и вовсе в своё прошлое посвящать не хотелось, тот и так слишком много видел в его взгляде и слышал в его вопросах.

Нужен был Ярвей. Спокойный, мудрый, умеющий слушать не слова, а то, что прячется меж ними. И главное – он ведун. Может, глянет он в свои камешки да листочки, скажет: «Да, то она была» иль «Нет, то небылицы. Спи спокойно, Огдей». На худой конец подскажет, как отделить правду от домыслов.

С чего Огдей вдруг был уверен, что эти двое еще не покинули Веден, он сказать не мог, но, едва ступив на порог, услышал звуки смыка и понял, что не ошибся. Раскрасневшийся Дар лихо отплясывал меж столов, не замечая никого округ, а местные завсегдатаи радостно ему гомонили. Огдей незаметно поднялся по лестнице и тихо постучал в ту же дверь.

Открыли ему не сразу. Ярвей, возникший в проёме, не был удивлён. Он отошёл в сторону, приглашая тем самым войти:

- Рад тебя вновь видеть, Огдей. Что случилось? – спросил Ярвей почти ласково. То ли он видел, в каком смятении Огдей, то ли чувствовал что-то своим даром, но ведун казался как никогда прежде внимателен и готов выслушать.

Огдей прошёл внутрь и за ним затворили дверь. Снизу были слышны голоса и песни, они будто пытались отвлечь, но то было не в их силах.

- Не знаю, - выдохнул Огдей. – Может, ничего. А может, всё.

- Ну что ж, садись да рассказывай.

Огдей опустился на лавку, склонил голову, поднял, глядя прямо в спокойные очи ведуна.

- Ты ведь чуешь… разное. То, что другим не дано. Скажи… может ли быть так, что разные судьбы – это на самом деле одна? Что девица из моего давешнего и княжна, что все ищут, – одно и тоже?

Ярвей не улыбнулся, не обозвал его, не отмахнулся. Он помолчал, прислушиваясь к чему-то ли внутри себя, то ли вокруг, а затем тихо спросил:

- Почему ты об этом думаешь? Что заставляет тебя соединить сии имена?

- Россыпь родимок, - коротко ответил Огдей. – Глаза зелёные. Схожесть имён. И… предчувствие будто. Будто знаю её. Пройти мимо не могу.

Ярвей умолк, а снизу вновь раздались развеселые звуки смыка да голоса.

- Родимки, глаза, имена, предчувствие, говоришь… да только не обоснование се, Огдей. Но се знаки. А знаки я умею читать. Уговорись с князем, чтоб пустили меня в княжнину горницу. Тогда я смогу ответить на твои вопросы. Да и князю несколько слов скажу.

- А ежели не получится? – тихо спросил Огдей, и голос у него тоскливо дрогнул.

Ярвей чуть наклонил голову, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на укор – мягкий, почти отеческий.

- Огдей, - обратился он к нему неторопливо. – Ты затемно пришёл, с думами, что мутят разум и в груди вызывают волнения, словно хмель. А хмель-то давно выветрился, да муть осталась. Знаешь отчего?

Огдей молчал.

- От того, что муть не от мёда. От того, что ты один с ней беседы ведёшь. Один носишь, один крутишь, один боишься. А то, что один боишься, во тьме вдвое страшнее. А при свете да дружно – вдвое тише.

Ярвей отошёл к своей лежанке, и в тусклом свете свечи лик его показался старше, чем обычно – борозды вокруг глаз и крыльев носа, тени под очами.

- Вот что я тебе скажу. Воротись к своим да спать ложись. Али не спи, так лежи, закрыв очи да дыши. Думать будем засветло.

Огдей смотрел на него, и в грудине мало-помалу разжималось что-то, что весь вечер было стянуто в тугой узел.

– А ежели и впрямь она? – вырвалось у него.

– Тогда скажу тебе. Не утаю. А ежели нет – тоже скажу. И ты примешь, как бы тяжело ни было. Уговор?

Огдей медленно кивнул.

– Уговор.

– Славно, – Ярвей поднялся, и в нём снова проглянул тот самый спокойный, чуть лукавый человек, которого Огдей знал. – Со струнником я переговорю сам. А теперь – ступай. И ляг, не сиди в темноте, как филин на шесте. Кто знает, может, и тебе сила понадобится. Не ведунская – твоя, ратная.

Огдей встал, шагнул к двери, остановился.

- Ярвей.

- М?

- Мои щит и копье всегда будут на твоей стороне.

Ведун кивнул коротко, без лишних слов, и отвернулся к окну – к небосводу, к тихому, что он читал там и что другим было недоступно.

Огдей вышел, так и не повидавшись с Даром. Ему предстояло переговорить с князем прежде, чем увидеться вновь с ведуном и струнником. Предстояла нешуточная беседа, и Огдей обдумывал все, что он мог бы сказать Ставру,

Вернувшись в свою ратную светёлку, где пахло старым деревом и усталым воинским сном, Огдей старался не шуметь. Исъян рьяно храпел, раз от разу тяжело вздыхая, ему подсвистывал Лухо с соседней лежанки. Огдей лёг на своё место, не раздеваясь, только скинул чеботы да пояс с ножом, положил рядом – повадка, въевшаяся в кровь.

«А ежели князь погонит? – мелькнуло в голове. – Скажет: не твоего ума дело, ратник. Или хуже – подумает, что строю козни, выгоду ищу в его беде».

Огдей сжал зубы. Нет. Он не за выгодой идёт. Он идёт за покоем, за правдой. Даже если окажется, что она далеко не та, что ему нужна.

Мысли кружились, цеплялись друг за друга, как сухие ветви, и никак не хотели утихать. Огдей пытался собрать их, выстроить, прогнать, но они снова и снова настигали его. Сам не заметив как, он перестал бороться с ними. Позволил им быть – шумным, путанным, утешительным. И в какой-то миг усталь наконец взяла своё: плечи опустились, дышать стало легче, а в грудине, где бурлило столько суток что-то необъятное и горячее, вдруг стало тише и спокойнее. Огдей прикрыл глаза и незаметно для себя провалился в сон.

На небеса уже вышел Ярило-свет, яркий и теплый, но за грудиной у Огдея что-то несильно тянуло, но не от хлада али тяжести – он спал всего ничего и уже шагал к терему князя. Умывшись пред тем, Огдей не взял с собой ни нож, ни какого другого оружия. Ежели князь погонит – пусть гонит одного. Ежели согласится – тогда и ведуна приведёт.

У крыльца стояли гриди при полном облачении.

- Князь просит? – спросил один из дружинников, у коего волос на главе не водилось.

- Нет. Сам прошу, - ответил Огдей ровно. – Передай Ставру: есть человек, что хочет говорить о пропавшей княжне.

Дружинник помедлил. Потом кивнул и скрылся за дверью. Вернулся вскорости.

- Иди. Князь велел.

Парадная горница оказалась светлей, чем он мог себе представить: распахнутые окна впускали свет и зачинавшиеся голоса со двора. На возвышении сидел князь Ставр. Не в парадном – в простом: рубаха льняная, поверх – меховая накидка, ноги босы. Видно, его застали врасплох, но не тревогой он был измотан, а неизвестностью: лицо серое, под глазами тёмные провалы, борода, что прежде держали в порядке, теперь торчала клоками.

Огдей застыл у порога. В горнице оказалось тесно: Сермат неподвижно стоял у оконца, Дерёма сидел на лавке, перебирал что-то в руках. У резного столба в стороне от всех стоял неведомец – невысокий, с волнистой копной светлых волос, с косицами, в которые были вплетены бусины на бабий манер, и ухоженными усами и бородой. Одежа его не выглядела скромно: расшитая подпоясанная свита с высоким воротом и алые чеботы, выдавали в нём приближенного к князю, но Огдей догадывался, кто это был. Дерёма как-то упоминал, что брат Белавы, Велор Мстиславович, имеет вход в княжьи покои и не раз сватался к Верее, но та так ни разу и не давала своего ответа.

На скамье у стены неслышной тенью сидела невеста князя – Белава. Огдей впервые видел её при свете и не мог не отметить красы нареченной Ставра: белоснежная кожа и длинная чёрная коса, прямой взгляд темных очей, плавность движений. Но красота её была та, что не грела, отпугивала: слишком ровная, слишком гладкая, будто высечена из камня – ни трещинки, ни борозды. Огдей подумал: такая ни в горе не смягчится, ни в радости не засмеётся.

- Княже, - Огдей поклонился коротко, но не низко. – Звать меня Огдеем. Я в гридях твоих служу. Пришёл просить тебя впустить меня в Вереену светёлку. Не одного – со мной ведун будет. Ярвей Тополевный, ты, верно, слыхал о нём. Он умеет читать следы, что глазами не видны.

- Ведунов я и так звал – ни один не явился, - отозвался Ставр зло. – Только Белава ведала заговорами. Она смотрела. Говорит – в лес увели дочь мою, не по своей воле. Я гонцов отослал во все стороны – ни следа по сию пору, ни весточки. Будто провались под землю да там и схоронилась.

Огдей не сразу ответил. Он перевёл взгляд на Белаву – и она выдержала, не отвела, не смутилась. Сидела ровно, руки перед собой держала, и смотрела на него так, будто был он не боле, чем очередным пустобрёхом, ещё одной досадной помехой между ней и князем.

- Княже, - сказал Огдей тихо, но твёрдо. – Не мне спорить с Белавой Мстиславовной, но Ярвей ведает иначе. Он по месту ходит, смотрит да глубоко видит. Если в светёлке, что осталось – он почуять сможет. Дай нам попытать судьбу.

Ставр молчал. В горнице стояла тишина: все волей-неволей смотрели на князя, а со двора раздавались приглушенные голоса и стук топора – кто-то колол дрова, и этот мерный, глухой стук отсчитывал мгновения.

Сермат нарушил тишину первым:

- Пусти. Чего терять-то?

Дерёма кивнул, не произнеся ни слова.

Неведомец у столба шевельнулся: опустил руки и смотрел на Огдея спокойно, будто речь шла не о его невесте, а о деле, которое его не касалось.

- Хм… Слыхал я про Тополевного, что в лесах Березоветного живёт, так он носа оттуда не кажет уж больше десяти зим. Что ему, здесь, в Ведене делать? – спросил Велор. Голос мягкий, вкрадчивый, будто и впрямь интересовался. Но Огдей заметил, как стоял тот: не к князю ликом, не к Сермату, - а боком чуть, так, чтобы видеть и гостя незваного, и невесту князеву одновременно.

- Он со мной пришёл. Из того самого Березоветного княжества. Весть о пропаже его сюда и привела, - Огдей не был уверен, что знает причины, по которым Ярвей весь путь был с ним и Даром, но не стал упоминать об этом. – Не раз был своими очами видел, как он ворожбу творит.

- Красно баешь, - Велор чуть улыбнулся, но светлые глаза оставались холодны. – А верить ему – не рано ли? Звали уж ведунов, да ни один не отозвался – все важные да занятые. Только местные, кто нажиться хотел, много всякого наговорили: и у реки ищите, и жива да замуж вышла, и нет толку искать. Все разные да уверенные. Отчего этот – прав буде?

- Потому что он не говорит, - Огдей посмотрел на Велора прямо. – Он делом доказывает.

Ставр поднял руку. Жест был слабый, но все тут же умолкли.

- Иди, - объявил он, глядя сурово. – До обедника. Но если ничего не найдёшь – больше не приходи. Чтобы очи мои тебя больше не видели.

Огдей кивнул.

- Благодарствую, княже.

И уже у двери, не оборачиваясь, бросил:

- А по что ж ты, Велор, коли жених княжнин, не в светёлке да не в поле али лесу? Отчего тут стоишь да разговоры ведёшь?

Голос Велора, раздавшийся следом, был полон яда.

- От того, что бывал я и в светёлке, и в поле, и в лесах. И в первый, и во второй, и в третий раз. Смотрел, искал, выспрашивал да ничего никто не знает. И понял: нет там ничего и никого, кто помочь сможет.

И сказал он это так ладно, так гладко, будто заучено всё заранее. Огдей вдруг понял, что привлекло его не спокойствие Велора, не его улыбка и не голос вкрадчивый. А то, что тот ни разу не сказал «вернётся». Ни разу не сказал «найдём». Будто он единственный знал, что Верея не пропала, а умерла уже.

Остановившись в сенях на мгновение, Огдей будто дыхание перевёл: не страшен гнев князев, но стыло от того, что всё окажется мороком.

[1] Пишут, что день Перуна был 2 августа, вот и будем отталкиваться приблизительно от этого дня.

[2] Зарев – август на старославянском.