Красное затмение

Глава 1

— Мысль о проклятии вампира способна поселить настоящий ужас в ваших сердцах. Эти ночные создания питаются человеческой кровью и оставляют за собой лишь смерть и страдания. Как хорошо признать, что никакого проклятия не существует, правда? Вы думали, это какие-то порождения Великого Зла, о котором нам так любят рассказывать? Нет, вовсе нет. Все они когда-то были простыми людьми, которые оказались не в том месте не в то время. Обычная болезнь, почти как грипп, только малоизученная и, по всей видимости, неизлечимая. Именно этим вопросом нам с вами и предстоит заняться. Добро пожаловать в мир вечной ночи, где правит балом лишь тьма, а свет рождает слабость. Здесь, в этой науке, все совершенно иначе. В ней нет места таким понятиям как "добро" и "зло", здесь есть только "ночь" и "день". К истинным знаниям прикоснутся лишь те, кто не боится темноты, здесь находят пристанище те, кому не нужна луна в небе. Здесь царит абсолютное ничто, с которым мы должны быть готовы встретиться лицом к лицу… — пожилой мужчина упёрся ладонями о стол и быстрым взглядом оглядел начинающих учёных, — Но если что, записывать это всё вовсе необязательно! Это я так, дал вам передышку.

Солнце отсвечивало от пары толстых линз на глазах профессора, отчего тот смешно морщился, подправляя свои очки. В аудитории повисла тишина, но вовсе не из-за повышенного интереса к предмету, а, скорее, наоборот. Все находящиеся к концу лекции изрядно подустали. Многие до сих пор не могли осознать, как так получилось, что вместо действительно полезных знаний они сейчас сидят и выслушивают это. Мозг кипел и просто не мог усваивать больше никакую информацию. Неконтролируемые зевки, скучающие взгляды, нервные постукивания ногами. Чей-то острый взгляд внимательно следит за минутной стрелкой.

Профессор, естественно, всё это видел, но не мог ничего поделать. Для него уже давно не секрет, что по-настоящему его наука интересует лишь единицы. Он осуждающе поднимал глаза, едва уловимо для большинства, играя на чувствах особенно сентиментальных слушателей.

— В заключение, следует отметить, что вампиризм является ярким и интересным явлением, — скрипучий голос профессора уже даже не пытался хоть кого-то заинтересовать, — Однако, важно помнить, что этот феномен не должен быть принят слишком серьезно, и связанные с ним ритуалы и практики могут быть опасными для здоровья и жизни людей. Я ещё раз повторюсь, это новая болезнь, и относиться к ней вы должны соответствующе. Я не хочу вас запугивать, просто хочу попросить отнестись к этому немного серьёзнее. Спасибо за внимание и...

— Прошу прощения, надеюсь, я вам не помешаю?

В дверном проёме аккуратно показалась черноволосая голова молодого человека. Пусть он и выглядел немногим старше сидящих в аудитории студентов, его мутно-серые глаза были наполнены всё той же радостной суетой, какую встретить в наши дни можно лишь у маленьких детей. Он виновато улыбался и не решался входить, выученная воспитанность заставляла его ждать приглашения.

— Твой визит никогда не помешает, — профессор важно кивнул, после чего вновь отвлекся на шум учащихся, громко выходящих из-за своих парт и торопящихся к выходу. Как только в аудитории опять настала тишина, он несколько нервно хлопнул книгой, пытаясь ударить гостя улыбкой, но получалось у него не очень. Грустный, почти скорбный взгляд его выдавал. — Сегодня мы как раз затрагивали основы демонологии с начальным курсом. Кажется, ребятам понравилось.

— О да, чего только стоят их одухотворённые лица! — фыркнул молодой человек и присел на край одной из парт, вытянув длинные ноги в чёрных бархатных брюках со стальными заклёпками, — И всё же приятно знать, что наше дело продолжает существовать.

— Если можно это так назвать, конечно. Тебя давно не было видно, и мы уже начали волноваться, если честно.

— В волнении нет никакой нужды, уверяю вас. К тому же, у меня есть весомое оправдание на этот счёт.

— Вот как? Можешь ли ты его озвучить в таком случае? — на глазах профессора проступило тёплое смирение. Они знали друг друга слишком давно, чтобы подолгу обижаться. Более того, профессор рассчитывал на подобную пропажу, просто какая-то часть его всё равно продолжала считать, что рано или поздно его верный коллега измениться и возьмёт себя в руки. — Если честно, Лорен, я надеялся на то, что ты всё-таки посетишь занятие. Конечно, моя учебная программа давно служит верой и правдой, однако твои мысли более близки молодому поколению, и я подумал, что было бы интересно, если бы тебе удалось рассказать ребятам о своём опыте.

Лорен смущённо отвернулся, покачивая головой.

— Оххх, профессор Лавлетт, вы мне льстите! Да какой из меня преподаватель? Куда мне до вас, — он махнул рукой, и некоторое время отвлечённо глядел в окно. Казалось, что он забылся, и лишь услышав эту оглушающую тишину и поймав ожидающий взгляд собеседника, резко выпрямился и засунул руку во внутренний карман явно поношенного, но недешевого пальто, — Лаборатория. Я задержался из-за лаборатории. Профессор Лавлетт, прошу, взгляните на эти снимки.

И по-паучьи тонкие пальцы с лёгкой дрожью протянули профессору несколько размытых чёрно-белых квадратных фотографий. На первой карточке виднелись, судя по всему, обыкновенные клетки крови, увеличенные под микроскопом. Приплюснутые тёмные пластины хаотично плясали на стекле, из-за чего картинка выглядела нечётко, однако всё же довольно различимой, чего нельзя была сказать о второй карточке. Это была та же самая кровь, но с нижнего края фотографии появлялись многочисленные чёрные точки, очевидно разрастающиеся по всему периметру капли. В местах, где точек скопилось слишком много, клетки крови выглядели деформированными. Болезненное разрушение не позволяет разглядеть происходящее лучше, но здесь явно нет ничего хорошего.

— Видите, профессор? Я решил взять яд из клыков кровопийцы из нашего хранилища. Я знаю, что это учебный образец, который служит, скорее, для наглядного пособия, чем для проведения подобных опытов. Но вы посмотрите. Яд сохранил свои свойства даже спустя столько лет. Он не утратил способности к заражению. Не знаю, делал ли уже кто-то нечто подобное, но я подумал, что это лишним не будет, верно?

— Что? Какая кровь? — Лавлетт недоуменно протирал глаза, глядя то на фотографии, то на Лорена, — Откуда ты взял кровь для исследований?

— Всё хорошо, профессор, это моя кровь. Ни одно живое создание не пострадало, кроме моего пальца.

— Хорошо? Лорен! — профессор повысил голос, а затем устало вздохнул и отошёл в сторону, начиная постепенно наворачивать беспокойные круги, — Я только сегодня читал лекцию о том, насколько исследования вампирской крови опасны. Ты даже не представляешь, что тебя может ждать!

— Но я был осторожен, профессор.

— Конечно, ты осторожен. Просто я надеюсь, что не будет лишним ещё раз напомнить тебе о последствиях? Болезни, потеря сознания, аллергические реакции, кома, смерть. И, что самое ужасное, превращение в вампира!

— Профессор, я работаю в совершенно стерильных условиях, и это одна из причин, почему не стоит обо мне беспокоиться. Вы же знаете, что я осторожен. Пусть и не всегда внимателен, но за свою жизнь держусь крепко. — Лорен сказал это, постукивая кулачком по парте и, почувствовав лёгкий скрип под собой, медленно встал, — Я не хочу, чтобы вы переживали обо мне, в этом нет никакой нужды. Больше всего на свете мне хочется только, чтобы наше дело продолжало жить. И глядя на сегодняшних студентов, я всё больше начинаю убеждаться в том, что мне придется рассчитывать только на себя.

Лавлетт смиренно закатил глаза и потёр морщинистый лоб рукой. Лорен говорил правду. Что ещё можно было ждать от сегодняшних ребят? Вряд ли хорошее. Однако беспокойство не продолжало его отпускать, и он осторожно заговорил.

— Ох, Лорен, Лорен. Именно поэтому я и беспокоюсь о тебе. Я не хочу, чтобы с моим лучшим учеником что-то случилось из-за какой-то глупости. — он по-доброму посмотрел на него, и если бы тот в самом деле был ребёнком, он бы взъерошил ему волосы и отчитал бы ещё сильнее. Лорен являлся для него как сыном, которого никогда не существовало. Учитывая ранний возраст, в котором поступал Лорен, он и в самом деле наблюдал за его взрослением и во многом повлиял на него и в уже взрослом возрасте. Лавлетт не любил выделять среди своих учеников любимчиков, это казалось ему непрофессиональным, но и не отметить особых стараний он не мог. — Ты же понимаешь, что всё это того не стоит. Я очень признателен тому, что ты делаешь. Ты остаёшься ночами в лаборатории. Несколько раз охранник на тебя даже жаловался, сказал, что у нас поселился какой-то бездомный. Я ему потом ходил-объяснял, что это не бездомный никакой, а наш старый ученик. Объяснял, что всё с ним хорошо, просто он не знает, когда остановиться. Поэтому, пожалуйста, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не будешь ставить на себе ничего, что могло бы каким бы то ни было образом тебе повредить. Потому что у нас есть нечто гораздо более ценное, чем подобные геройства. В конце концов, если мы продолжим тратить нашу жизнь на погоню за неизведанностью, останется ли в ней что-то помимо бездны?

Лорен чувствовал себя как подросток, которого начинают отчитывать за поздние прогулки, и от подобного ощущения становилось мерзко во рту.

— Да, я обещаю. Я вас не разочарую. — Выдержав вежливую паузу, почти театральную, он продолжил глядеть на профессора. Ему казалось, что он что-то пытается от него утаить. Недоговорённость заставляла быстро переменить тему разговора, — Так вот, фотографии. Яд вампиров может действовать даже после их смерти, а точнее... Я ещё не совсем понял, что мы называем смертью в данном случае? Их состояние почти никак не меняется за исключением полного отключения нервной системы. Мне кажется, что если мы найдём противодействие на этот яд, мы сможем спасти тысячи жизней.

Идея о спасении человечества зажигала в его сердце свет. Тьма не может длиться вечность, и рано или поздно наступит момент, когда над обломками былых времён возвысится солнце. И как же грела душу мысль стать одним из первых.

Лорен Фон Рейн жил в маленькой квартирке, зато почти в самом центре. Её размеры были настолько крошечными, что в ней едва уживался один человек, что уж говорить о возможных гостях. Историческое здание в районе Сенкт-Лазарины, кое-где торчали источившиеся кирпичи, а от малейшего шороха с потолка падала штукатурка. Нельзя сказать, что у Лорена не было средств переехать в место лучше, у него просто небольшие потребности. Много ли ему нужно для счастья? Достаточно небольшого окна, стола, и стула, за ним же он мог и поспать. Да и переезды давались Лорену болезненно, а всему виной старые воспоминания. Когда их фамильный особняк сгорел, их семье пришлось переехать ближе к простым людям. До сих пор никто не знал, что послужило причиной пожара. Одни считали, что всё произошло из-за разведённого костра, чьё пламя принёс ветер. Другие же обвиняли в случившемся отца Лорена, Адриана, тот слишком уж пристрастился к курению за последние годы нервной работы.

За долгое существование в паркете стали появляться заметные дырки, в которых один раз застрял ботинок, и Фон Рейн не придумал ничего лучше, чем закрыть на полу старинное резное дерево уродливыми дешёвыми коврами, купленными на ближайшем рынке. Эти ковры вбирали в себя немало пыли, так что со временем они потускнели и потеряли алый благородный оттенок. Вообще в квартире Лорена было много красного цвета, должно быть, очень он ему нравился. Ещё у Лорена обнаружилась самая настоящая мания к коллекционированию всевозможного хлама. На стенах висели собранные брошюры и вырванные обложки журналов, расписные тарелки, бабочки под стеклом. Цветы на его столе давно завяли, но Лорена это ни капли не смущало — кто сказал, что красивыми могут быть только живые?

В один единственный шкаф всё его сокровище, конечно, не помещалось, и Фон Рейн решил хранить вещи в старых коробках от обуви. Отчёты из академии, письма, и документы хранились в одной коробке, а канцелярские принадлежности, столовые приборы и одежда — уже в совсем других. Чтобы не путаться, Лорен даже подписал каждую коробку, правда, это не сильно ему помогало. Фон Рейн нередко оставлял вещи не на своём месте хотя бы по той простой причине, что он вечно торопился. Этот человек просто не умел отдыхать, даже когда ему приходилось сидеть на месте, его глаза суетливо бегали по комнате. Всякий раз, ложась спать, Лорен чувствовал вину за то, что ложится так рано, не сделав ничего путного, как он считал. И тогда до потери пульса он заставлял себя трудиться. Порой это в самом деле приносило свои плоды, но большая часть его сил уходила на выматывающую суету. Он давал слишком много обещаний, и его просто разрывало изнутри от многочисленных долгов. Лорен даже завёл специальный блокнот для записей важных мероприятий, но вскоре он совсем про него забыл, оставив валяться где-то в углу рабочего стола, куда его глаза посмотрят в следующий раз очень нескоро.

Он вернулся из академии и недоверчиво повесил пальто на крючок рядом с дверью. Всё так, как и прежде. Но отчего же тогда ему так неспокойно?

Лорен поставил чайник на плиту, и его тело плюхнулось на маленькое чуть рваное кресло, напоминающее трон. Он положил руки на подлокотники и принялся вслушиваться в тиканье часов, прерываемое скорым закипающим свистом. Глаза устало смотрели в никуда, казалось, Лорен вот-вот задремлет, однако вскоре он вздрогнул. Его разбудила выскочившая из часов кукушка. Он резко повернул голову, и увидел, что сейчас наступило ровно четыре часа. Лорен представил перед собой сегодняшний день, с самого пробуждения и до текущего момента. Он всю ночь провёл в лаборатории при академии, работал с микроскопом. Потом он пришел к профессору, всё это было. Затем Лорен направился на почту, чтобы забрать пришедшие письма. Он их ещё не успел прочитать, обещал сделать это в конце дня. А сейчас, в четыре часа дня он обещал куда-то явиться.

— Чёрт возьми!

Фон Рейн метнулся к плите, быстро её отключив, и сразу побежал в сторону выхода, накидывая на себя пальто.

Он бежал по маленькой узкой лестнице, спрыгивая с последних ступеней, и выскочил из дома, словно спасался от чего-то или кого-то, и не на шутку перепугал сидящих возле дома старушек.

Лорен без остановки двигался в сторону перекрёстка. Его ноги заплетались, он снова надел неудобные туфли, а скользкие от дождя дорожки не предвещали ничего хорошего. Он даже не успел застегнуть пальто, и начинавшийся ветер бил по ушам. Если бы Фон Рейн шёл обычным шагом, он бы непременно замёрз сразу на выходе из дома, но сейчас ему было так жарко, что он не мог понять, намок ли его лоб от дождевых капель или же от чрезмерной нагрузки.

Наконец, он остановился возле старого фонтана. Чугунная скульптура девушки будто бы с жалостью глядела на Фон Рейна, из её глаз текли две маленькие струйки. Фигура Скорбящей всегда начинала "плакать", когда в специальном отверстии её шляпки скапливалось достаточное количество воды. Дождь шёл давно. Нет ничего удивительного в том, что рядом больше никто не стоял и не ждал его. Лорен с досадой пнул неровную плитку и наконец подправил пальто.

Только хотел он начать ругать себя за забывчивость, как вдруг его глаза остановились на высоких окнах небольшой кондитерской на углу. Он несколько секунд вглядывался в решетчатые окна, в узоры арочных ставней, а затем Лорен замер, заметив знакомую темную макушку за стеклом.

Фон Рейн торопливо направился к кондитерской, на ходу приводя себя в порядок. Он виновато вошёл в помещение и зашагал в сторону столика у окна в самом углу. На небольшом круглом столе лежала гора книг, а то, что не уместилось, аккуратно стояло рядом меж резных ножек. Молодой человек со скучающим взглядом лениво вычитывал отдельные строчки, что-то записывал карандашом на краю книги, а затем откладывал прочитанное в одну из нескольких стопок на столе. Словом, делал всё, лишь бы не обращать внимания на стоящего рядом приятеля. В какой-то момент он перекинул ногу на ногу и, не отрываясь от книги, кивнул:

— Не попал под дождь?

— Нет, — ответил Фон Рейн, с одежды которого всё ещё текли крупные капли, а его волосы и вовсе можно было выжимать, — Я немного забегался сегодня, прости.

— Что ж, спорт — это важно, в твоём возрасте пора начать следить за своим здоровьем. — Юноша наигранно улыбнулся и завёл темно-русую прядь за ухо. Несмотря на то, что они общались на равных, юноша выглядел немногим моложе Фон Рейна, лицо свежее, а сами черты казались более мягкими и аккуратными, но весь этот приятный вид портился, стоило ему начать хмуриться. И хотя он старался выглядеть приветливым, его фальшь сразу становилась видной, но не всегда удавалось понять, была ли это ирония. И даже его перелистывание страниц казалось каким-то ненастоящим.

— Я надеюсь, ты недолго меня ждал? Честно, вспомнил о встрече в последний момент. Вернулся после профессора домой, а потом посмотрел на часы и подумал «Охх, точно, меня же ждёт Эбсент!». И побежал со всех ног сюда.

— Эбсент ждёт недолго, — подправил его он, — Конечно, я слышал о твоём визите к профессору, нет нужды в пересказе. Он связался со мной сразу после разговора с тобой. Должно быть, ты уже слышал новости?

— Которые именно? У нас каждый день что-то происходит, но сдается мне, ты сейчас говоришь вовсе не о распродаже чайных сервизов из утренней газеты?

Эбсент наконец оторвался от книги и взглянул Фон Рейну в глаза впервые за всё это время в кондитерской:

— Я говорю о том, что нас собираются закрыть, Лорен.

Фон Рейн недоуменно стоял ещё несколько секунд, словно и не услышал, а затем его уголки рта нервно приподнялись.

— Что ещё значит "закрыть"? Почему? Кто это решил?

— Не имею ни малейшего представления, — пожал плечами Эбсент и откинулся на спинку стула, тяжело вздыхая. — Хотя, нет, у меня есть одно предположение. Профессор был не сильно разговорчив со мной, куда-то торопился, так что я сам знаю не так уж и много. Мне кажется, это может быть связано с недостатком научного обоснования. Всё-таки кафедра демонологии звучит несколько... антинаучно.

— Но ведь это не так! У нас есть и свои лаборатории, и немало исследований, и даже... — Лорен запнулся, речь его была быстрее мысли. Его голос стал немного тише. — И даже первые наработки вакцины от вампиризма. Пусть пока только на бумаге, но это уже много!

— И много ли от этой твоей вакцины толку? На наше содержание тратятся немалые деньги, но мы ничего не производим взамен, кроме разве что страшилок для маленьких детей. Большинство считает нашу работу бесполезной, и это факт. Закроют ли нас или нет — лишь вопрос времени. Должно произойти чудо, чтобы академия изменила своё решение.

Лорен придвинул к книжной горе стул из-за соседнего столика, за которым никто не сидел, и плюхнулся на него с угрюмой тяжестью. Он схватился руками за голову и тяжело посмотрел на чёрный мраморный мол. Плиты были настолько отполированными и блестящими, что Фон Рейн мог видеть собственное отражение. Его резкие черты лица выглядели в эту минуту ещё острее, отчего Лорен закрыл глаза, не желая смотреть на тяжёлый образ. Вся его жизнь посвящена исследованию самой тёмной и мистической стороне из всех возможных наук, и сейчас его жажду знаний словно топили на глазах, издеваясь и вырывая из его цепких когтей.

— Если бы чудеса существовали, то я бы стал первым, кто их увидел. Но, увы. У меня нет другого выбора, кроме как создать это чудо самому. — Лорен едва заметно сжал кулаки под столом и вцепился пальцами в ещё мокрую ткань пальто. — Если ждать, пока остальные подтянуться к нам, то слишком уж долго будет. Сколько у нас есть ещё времени? Кажется, до конца семестра? Это где-то чуть меньше трёх месяцев, верно?

— Лорен, я бы лучше потратил оставшееся время на что-то более практичное. Например, на поиск нового места работы. — Эбсент принялся перебирать одну из отложенных стопок и почти с самого низа достал потёртый учебник, — Знаешь, я тут недавно прочёл, что в связи с недавней вспышкой чахотки ищут новых врачей в больницу неподалёку. Если мы с тобой освежим свои знания по медицине, то есть большая вероятность, что нас примут.

— Я занимался исследованиями одиннадцать чёртовых лет! Я никуда не уйду. Это моё место! Почему я должен куда-то уходить, только потому, что кому-то моя работа кажется бесполезной? Это бред! Я останусь. И я сделаю всё, чтобы мы остались. Вот увидишь. Им нужна вакцина? Что ж, они её получат.

От повышения тона голос Лорена дрожал, но звучал он всё также уверенно и даже несколько угрожающе. Эбсент, спокойно сидящий всё это время рядом, едва заметно напрягся и облокотился о стол, дожидаясь, пока Фон Рейн успокоится. Он чувствовал некоторую вину, всё-таки ему не хотелось заставлять своего друга нервничать, но иначе рассказывать новости Эбсент не умел. Он продолжал наблюдать за Лореном, кружащимся рядом, тот бубнил себе что-то под нос и даже не замечал, что размышляет вслух. Его мысли обрывались, не успев и родиться, он выдавал одну безумную идею за другой. Эбсент его уже не слушал. Он знал, что если попытается вникнуть в это хотя бы самую малость, то сильно об этом пожалеет. Всё-таки они были совершенно разными людьми.

Эбсент — флегматичный теоретик. Он ко всему подходил логически и рассудительно, не любил, когда что-то шло не по плану, и старался соблюдать правила даже там, где это было лишним. Он вёл себя сдержанно и утонченно, но при всём этом казалось, что всякое его слово пропитано едкой насмешкой. И стоило об этом только начать догадываться, как все сомнения улетучивались, потому что Эбсент давал то, в чем нуждался почти каждый его собеседник. Он слушал и никогда не перебивал.

Лорен же был его полной противоположностью. Он старался вести себя скромно и учтиво, однако всякий раз его истинная личность то и дело пыталась сорвать с него маску. Фон Рейн на самом деле являлся дерганным и неосторожным человеком. Он часто выронял лишние слова, от которых позднее сам же чувствовал неловкость. Он не всегда знал, когда стоило закрыть рот и остановиться, его мысли несли его впереди собственных пят. Если же Эбсент без проблем ложился спать в полдесятого вечера, то Лорен чувствовал даже в пять утра ужасную вину за то, что не выжал из себя всё. Здесь же различался и их подход к исследованиям. Работы Эбсента были более "правильными", он не любил экспериментировать и анализировал то, что уже за него придумали другие. Не потому что боялся, скорее, просто не умел этого делать. Он не понимал, откуда Лорен берёт все эти идеи и как он может себя заставлять ходить по неизученному болоту, когда рядом с ним есть протоптанная тропинка. И всё-таки Эбсенту доставляло некоторое удовольствие наблюдать за ним, пусть ему и не удавалось в полной мере понять ход его мыслей.

— Я сегодня подходил к профессору и рассказывал о своих результатах, — всё не унимался Фон Рейн, — Должно быть, он всё ещё в академии, а? Я сейчас приду к нему и расскажу об этом! Втроём работать быстрее, чем одному. А если он ещё своих учеников возьмёт... Ох, Эбсент, мы спасены! Нас много, видишь? Пусть только попробуют закрыть.

— И куда ты пойдешь в такое время? Успокойся. Мы вряд-ли можем как-то повлиять на происходящее. И, пожалуйста, не драматизируй. Вдруг всё не так уж и плохо? Я не думаю, что нас возьмут и просто так выкинут на улицу. Да и взгляни на это с другой стороны — теперь тебе больше не придётся препарировать упырей. Здорово, правда?

Лорен замолк. Вовсе не из-за того, что ему было нечего сказать, как раз наоборот. Его помутневшие глаза нервно бегали, оглядывая сначала стопку незнакомых ему книг, а затем и самого Эбсента, которого, казалось, это всё не очень-то и заботило. Иногда нужно просто пересилить себя и промолчать, и сейчас как раз был этот случай.

Как бы Фон Рейн не разделял интересы друзей, он знал, что они никогда не смогут разделить его. Эбсент никогда не сможет понять, что демонология — это то, ради чего он живёт. И хотя их сейчас собираются закрыть, Лорен намерен продолжать свои исследования. Он будет заниматься этим, даже если придётся биться с жандармами за допуск к двери любимой лаборатории. Это ведь не работа. Это чёртова страсть всей его жизни. Он не умеет ничего другого. Фон Рейн потратил на науку одиннадцать проклятых лет. И это лучшее, что случалось в его жизни.

Вскоре Лорен направился в сторону дома. Дороги размыл дождь, и Фон Рейн уже успел мысленно попрощаться со своими замшевыми туфлями, ибо драфийскую грязь ещё никому не удавалось оттереть. Он уселся в старое потёртое кресло, и положил на колени одну из небольших картонных коробок, где хранились важные бумаги. Лорену хотелось найти ранние черновики. Описания опытов и его исследовательская деятельность в целом могли бы здорово помочь ему сейчас. Он намеревался завтра же отправиться к профессору, чтобы ещё раз проконсультироваться. Наверняка они смогут что-то придумать. Во всяком случае, так утешал себя Фон Рейн. Нервные пальцы рассортировали уже половину коробки, и вдруг Лорен остановился. Его уставшие глаза тотчас широко открылись. Внутри лежал конверт с фамильной алой печатью его семьи. Маленький бутон розы, вокруг которого летала беззаботная пара ангелочков. Именно этот знак был выкован на воротах его родного дома.

Лорен трепетно взял конверт в руки и аккуратно, не ломая печать, открыл. Его взгляд первым делом бросился на дату отправления. 21 сентября 1898. Почти две недели назад.

"Дорогой Лорен,

Сердечный привет и благословения с надеждой, что это письмо найдет тебя в сохранности и здравии. Позволь мне начать, выражая искреннюю тоску и сожаление по поводу расстояния, которое нас разделяет.

С печалью и дрожащим пером, я должна сообщить тебе весть, которая наверняка сотрясла бы твое юное сердце. Со слезами и горечью в очах, глубоко журю наши семейные недуги. Беда пришла к твоему отцу. Врачи, воззревшие на его состояние, говорят, что ситуация требует немедленного внимания и заботы.

Лорен, мой дорогой племянник, этот трагический поворот событий требует твоего присутствия. Ты, как его сын и наследник, должен быть рядом, дарить утешение и помощь, когда он нуждается в тебе больше всего. Его сердце заполнено тревогой и нетерпением.

Молю тебя, Лорен, собери силы и брошенные заботы, иди навстречу нашим семейным трудностям. Каждая минута, которую ты проведешь рядом с отцом, будет означать многое для него и твоей жизни на долгие годы вперед.

Возьми на себя это путешествие и приди в наш дом в самое ближайшее время.

Будь крепок, Лорен. Используй эту большую привилегию, данную нам судьбой, чтобы помочь отцу в борьбе с его немощью.

С любовью и глубоким сожалением,

Твоя верная тетя Нора"

Алое Подножье находилось совсем недалеко от Сенкт-Лазарины. Это был маленький городок прямо на границе изерсфордских гор. Именно здесь выросли Эбсент и Лорен, с этим местом связаны все их самые ранние воспоминания. Но не самые тёплые. От одной лишь мысли об этой поездке Фон Рейн почувствовал, словно по его спине пробегает сотня морозных паучков. Он поёжился и прижал к себе ноги. От сквозняка резко открылось окно. Свечи, оставленные на столе, потухли.

Глава 2

Летучие мыши — единственные млекопитающие, имеющие иммунитет не только к бешенству, но и к вампиризму. Именно по этой причине было принято решение содержать их в лаборатории института.

Лаборатория представляла из себя помещение с высокими стенами, что украшали широкие решётчатые окна. По периметру лаборатории располагались деревянные шкафы, наполненные всевозможными книгами, склянками и приборами, о предназначении которых лучше и не догадываться. В центре комнаты находилась пара сдвинутых между собой столов, на которых и проходила большая часть исследований. Рядом с микроскопом небрежно раскиданы старые черновики. Временный беспорядок.

В самом тёмном углу лаборатории, куда не попадал ни лучик солнечного света, стояло два длинных вольера с рукокрылыми, которые, судя по всему, уже готовились ко сну.

На часах только полседьмого утра, и Лорен работал не покладая рук над заваленным столом. Одна запись как другая, вся перечеркнутая и смятая. Эксперимент явно затормаживался. Истина где-то рядом, стоит продолжить поиски. Лорен знал, что он на верном пути, только с каждым новым шагом эта тропа становилась всё более похожей на болото. И в такие моменты как раз кстати вспоминалась любимая фраза профессора Лавлетта: "Не получается? Начни сначала."

Вряд ли профессор в самом деле имел в виду, что нужно агрессивно мять непонравившиеся черновики и выкидывать их в мусорную корзину, но кого это волнует? Фон Рейн начал по новой.

Он надел пару толстых кожаных перчаток, кое-где виднелись царапины от когтей и маленькие следы острых клычков. Приоткрыл дверцу и запустил руку в вольер. Одна из летучих мышей радостно запищала и влетела прямо в перчатку, цепляясь ногами за ребро ладони Фон Рейна. Она замерла и повисла, время от времени вертя головой в разные стороны.

Всякий раз, видя как эти чудные создания начинали с ним играться, Лорен не мог сдержать улыбки. Он с умилением почесал открывшийся живот зверька и осторожно взял образец слюны.

В это мгновение из коридора показалась по-зловещему длинная тень, накрывшая собой увлечённого Фон Рейна, так что тому пришлось взглянуть на открывшуюся дверь. В дверном проёме стояла высокая статная дама, при взгляде на которую сразу становилось ясно, что такие как она не любят тратить время попусту. Из-за туго затянутого пучка на её голове торчали вьющиеся пряди винного цвета, напоминающие маленькие пружинки. Цвет её лица выглядел настолько светлым и однородным, что, казалось, она была изваяна из мрамора как старинная скульптура.

Ради приличия, подождав пару мгновений, она быстрым шагом вошла в лабораторию. Глубоко посаженные светло-карие глаза принялись с неподдельным интересом разглядывать маленького рукокрылого в руках Фон Рейна.

— Не думала, что вы сегодня так рано придёте.

— Честно говоря, — начал весело Лорен, — я тоже не думал, что мне придётся задержаться до самого утра.

— Здоровый сон необходим любому живому организму, мистер Фон Рейн. А подобными бессонными ночами вы лишь сокращаете продолжительность своей жизни. Циркадные ритмы — это не шутки. И режим сна восстанавливать тяжело.

— Благодарю за беспокойство, доктор Абигейл, но спешу вас предупредить, что меня мой режим сна вполне устраивает. Так я могу увидеться и с вами, и со своими малышами. — С этими словами он пощекотал торчащее крыло летучей мыши, отчего зверёк издал очередной писк и зарылся в крылья словно в кокон.

— Чем больше вы проводите с ними времени, тем сильнее становитесь на них похожими, вот уж правда!

Лорен пожал плечами. Опять эти жаворонки пытаются навязать свой образ жизни, ну ничего. Сначала Фон Рейну показалось, что доктор Абигейл хотела подержать мышь в руках, однако стоило Лорену протянуть в её сторону рукокрылое, как женщина с лёгкой улыбкой покачала головой и сделала шаг назад.

— Ну что вы, они не кусаются. Только если вы не попытаетесь поставить их на лапы. Понимаете ли, вестибулярный аппарат этих малышей устроен таким образом, что им комфортнее находиться кверху ногами.

— Да, я помню. Боюсь, сейчас ваши малыши захотят спать. Заходит солнце, — она указала в сторону окна, — но не расстраивайтесь, вас сегодня будут ждать и другие дела. Как только закончите, не забудьте потушить в лаборатории свет и отправляйтесь прямиком в кабинет Лавлетта. Профессор хочет кое-что с вами обсудить.

Лорен тотчас отвлёкся от зверька и с тенью подозрения взглянул на доктора. Эстель Абигейл работала здесь почти столько же, сколько и он сам, однако за все эти годы им удалось перекинуться разве что парочкой рабочих фраз. И всё же, несмотря на это, Лорену казалось, что Эстель знает его гораздо лучше, чем он её. И подобные знания заставляли порой немного переживать. Однако её спокойная и едва уловимая улыбка необычайным образом располагала к себе, так что Фон Рейн прогонял всяческие сомнения.

Лорен собрал последний и пока не испорченный черновик и аккуратно смял, после чего спрятал во внутренний карман лабораторного халата. Он нырнул в коридор и недовольно зажмурился. В темном узком коридоре академии совсем не было окон, но, несмотря на это, необычайно ярко горели газовые лампочки, ослепляя словно несколько маленьких солнц. Из-за этого стены коридора казались ещё чернее, чем они были на самом деле. Но стоило напряженному взгляду немного привыкнуть, как приходило осознание, что свет здесь всё ещё оставался тусклым, пусть и бил по глазам. И всякий раз, выходя из кабинета, Лорен испытывал странное чувство, но не мог себе объяснить, почему. Всё-таки свет ламп не был настолько большой проблемой. Шаги о гранитные плиты сопровождались едва уловимым эхом. Наконец, подняв голову вверх, Фон Рейн понял, в чём было дело. Он никогда не видел потолка. Наверху лишь тьма. Источники света располагались слишком далеко, чтобы освятить весь коридор как следует. Лорен видел, как колонны начинали закругляться ближе к верху, образуя арки. Но то, что могло быть над ней... Сон разума рисовал самых разных чудовищ. И хотя Фон Рейн понимал, что у него разыгралось воображение, он с отвращением дёрнул плечами, представив, сколько же там должно быть паутины наверху.

В самом конце коридора показалась дверь кабинета профессора Лавлетта. Фон Рейн осторожно надавил на ручку и чуть приоткрыл дверцу, вслушиваясь в диалог.

— Вы действительно уверенны в своём решении, доктор Абигейл? Конечно, я не имею права вас отговаривать, но новости в последнее время мрачные.

— Я осознаю все риски, профессор, и если эта поездка окажется моей единственной возможностью, то знайте, я их принимаю.

— Ох, я даже не знаю, что... Лорен? Лорен! Скорее заходи, мы тебя как раз ждём.

Лорен торопливо шагнул внутрь и ожидающе опустил глаза на находящихся в кабинете.

— Так в чём дело?

— Видишь ли, — профессор снял с носа стёкла и учащённо заморгал, — Каждый год осенью нам поступает запрос об организации научной экспедиции в Алом Подножье. Необходимо проводить регулярные замеры состава реки во избежание распространения возможной... эпидемии.

— Алое Подножье? — громко перебил Фон Рейн. — То есть, вы сейчас говорите про маленький город в горах на границе с Изерсфордом?

— Да, всё так. Где-то в шести часах езды отсюда на север. Мы, правда, не уверены, состоится ли поездка в этот раз.

— Состоится, — коротко ответила Абигейл. — Как я уже сказала ранее, нет нужды для отмены. Мне нужно сейчас забрать свои вещи из кабинета, пожалуйста, сообщите мистеру Фон Рейну его задачи.

Не успел профессор сказать и слова, как доктор Абигейл быстро покинула кабинет. Фон Рейн недоуменно посмотрел вслед, и нервно перевёл взгляд на профессора в ожидании объяснений.

— Так получилось, единственный оставшийся врач в академии — это Эстель. Дела у нас сейчас идут не очень, наверное, ты уже слышал. Я понимаю, что эта поездка нужна ради формальности, и всё же, — профессор Лавлетт сжал губы и тихо прошептал, — в Алом Подножье происходит что-то странное.

— Странное? О чём вы, профессор?

— Я не уверен, точнее, у меня нет на это доказательств. Но в газетах написали что-то про неизвестную болезнь с гор. Лорен, ты не подумай, я не хочу выглядеть параноиком, но что если...

— Вы думаете, что в Алом Подножье живут вампиры?

В воздухе повисла звенящая тишина. В глазах профессора появился холодный блеск, и он тяжело вздохнул.

— У меня есть такое предположение, это верно. Я понимаю, что тем людям нужна помощь, и экспедицию вряд ли можно так просто отменить. Но отправлять Эстель одну на фоне всех этих новостей — вот что настоящее безумие! Более того, она полностью отвергает нашу науку. Она не верит в вампиризм, и я боюсь, что неверие это сыграет с ней злую шутку. Я хочу послать с ней пару сопровождающих, что знают наше дело. И тут мне пришла в голову мысль, почему бы не отправить вас с Эбсентом? Всё-таки вы знаете, что там и как, да и втроём будет не так скучно, правильно?

— Вы хотите, чтобы мы присмотрели за доктором Абигейл?

— Я хочу, чтобы вы составили своей коллеге компанию, только и всего! — профессор повысил голос и тотчас сам себя поправил. — Ну, если только у вас есть на это время и желание, я никого не заставляю.

— Нет, всё хорошо. Я согласен. Я думаю, что нам с Эбсентом это даже пойдёт на пользу. Всегда хорошо увидеть старые края...

Фон Рейн старался сохранять оптимистичный настрой, однако былые воспоминания не давали ему даже спокойно улыбаться, из-за чего Лорен почувствовал, насколько фальшивой и неуверенной выглядела сейчас его улыбка. Он нервно качнул головой и просунул ладонь во внутренний карман халата, доставая черновик с формулами.

— Профессор, прежде чем я покину вас, — Фон Рейн протянул Лавлетту скомканный лист бумаги, — хочу предупредить, что, возможно, мне придётся задержаться в Алом Подножье. Я постараюсь найти время для своих исследований и там, у меня есть рабочее место для этого. Просто хочу отдать вам часть записей. На всякий случай.

— Записи? — профессор развернул свёрток и пробежался глазами. — Ты собираешься изолировать антитела летучих мышей?

— Это единственный вариант, который я вижу. Я продолжу работу и буду поддерживать с вами связь.

Фон Рейн попрощался с профессором и направился в сторону дома. Мысли о грядущей поездке не давали ему покоя. Лорена не сильно заботили переживания о собственной безопасности. Казалось бы, незнакомые кровососущие создания должны были пугать его гораздо сильнее, нежели родня, но нет. Когда он в последний раз был в Алом Подножье? Лет десять назад примерно? Такой большой временной промежуток его пугал.

«Я потратил десять лет своей жизни на это?..»

Лорен поёжился и крепче схватился пальцами за край одеяла, натягивая его на себя и вжимаясь в матрас. Его глаза широко распахнулись, и он тотчас увидел высокие сосны, что загораживали своими верхушками солнце. Лорен потёр глаза руками, но деревья никуда не исчезали. Он резко вскочил. Никакой кровати здесь и не было. Лишь пушистая зелёная трава, что щекотала ему ноги. Рядом с ним протоптана узенькая тропинка, ведущая к кованым воротам родного дома. По ветру разносится пение птиц и детский смех. За горизонтом показываются величественные изерсфордские горы, и сам воздух словно пропитан приторным цветочным ароматом.

Фон Рейн осторожно сделал шаг вперёд, к особняку. Он почувствовал, как его обдало лёгкой прохладой, но не отступил. Это место часто появлялось у него во снах, но только в этот раз Лорен смог так близко забраться.

Дверь скрипнула. Кто-то находился внутри. Лорен метнулся к дому, а затем всё мигом исчезло в пустоте.

— И долго вы собираетесь спать? — разбудил его голос доктора Абигейл, — Мы почти приехали, вы только посмотрите на эти горы!

Глава 3

Под тяжёлыми серыми тучами сияла бледная цепь высоких гор. Дороги размыло, и повозка скользила по сырой грязи. В воздухе витал густо-смолистый запах полыни. Лорену всё ещё казалось, что он по-прежнему слышит треск пламени где-то вдали. За все эти годы пейзаж будто и не изменился. Всё те же вязкие топи. Всё та же вечная морось. Всё та же кроваво-красная река.

— Профессор Лавлетт мне сказал, что вам приходилось здесь бывать и ранее. — Доктор Абигейл первая прервала затянувшееся молчание, явно пытаясь разговорить помрачневшего Фон Рейна. — Не будет ли вам сложно провести для меня небольшую экскурсию после того, как мы приедем? Я уверена, что вы можете рассказать немало интересного об этих краях.

Фон Рейн заставил себя приподнять уголки рта и учтиво кивнуть.

— Честно сказать, я бы и сам был рад, если бы кто-то меня познакомил с этим местом получше.

— Ох, разумеется, — с сочувствием вздохнула Абигейл. —Вы тогда, должно быть, совсем ребёнком были, наверное, уже и не помните.

— Алое Подножье <i>принимает не всех</i>. А некоторых и отталкивает, причем весьма грубо.

— Вам не нравится этот город?

— Я этого не говорил. Просто мне здесь никогда не везло. Да и не только мне. Здесь... постоянно какая-то чертовщина творится.

Фон Рейн выглянул в окно. Появлялись первые дома. Они выглядели всё так же, как Лорен запомнил их тогда. Маленькие и аккуратные, с резными оконцами и изогнутыми крышами. Точно пряничные. От частых дождей их светлая деревянная отделка потемнела и стала мутно-серой. Из-за пожелтевших окошек уже горел свет. Они с семьёй тоже рано зажигали свечи, здесь всегда темнело рано. Раньше ему казалось, что это всё из-за сосен. Таких высоких, что под ними никогда не светило солнце.

— Вы же слышали эти истории про здешнюю реку? — вновь подал голос Лорен. — Красная она оттого, что наполнена кровью павших изерсфордцев. Говорят, ночью можно услышать, как стоны неупокоенных душ несутся по ветру...

— Очень хорошая сказка. Но работники академии посещали Алое Подножье и в прошлый год, и в позапрошлый. И никакой крови в реке обнаружено не было. А эти стоны умерших — всего лишь искажённое рассечение ветра о скалы. Да и, если говорить напрямую, я сомневаюсь в самом факте изерсфордской битвы. Это было так давно, что не сохранилось ни малейших доказательств. Да и Изерсфорда как такового тогда не существовало, как и Драфии. Красивая легенда, но не более.

— Вот как? Значит, вас таким не напугать?

— Единственное, что меня может испугать — это рост цен в Сенкт-Лазарине. Кстати об этом! Эбсент хотел передать, что немного задержится. Он обещал привезти подарок для своей жены, поэтому приедет не раньше завтрашнего дня.

Лорен распахнул глаза так широко, будто он только что увидел приведение.

— Вы хотите сказать, что Эбсент Грейв женат?

— Да. Его жена, Корделия Грейв, живёт в Алом Подножье. Здесь не так много магазинов, как в столице, поэтому он часто что-то привозит. Приезжает к ней каждые выходные, если я не ошибаюсь. А вы не знали? Мне казалось, вы были так близки.

— Ну-у, я же не могу всё знать о своих друзьях, верно? Да и он многого обо мне не знает.

— Это верно. Но разве вы можете называть себя другом после такого заявления? — повозка качнулась и резко остановилась. Абигейл выглянула в окно и весело схватилась за ручки дорожной сумки, — Впрочем, это не моё дело. Можете выходить, Алое Подножье вас ждёт!

Лорен сделал шаг вперёд и вдохнул поглубже. К подошве кожаных сапог прилипает грязь, и Фон Рейн движется вперёд. Он снова стоит рядом с городской площадью. В центре на небольшом зелёном островке среди слякоти располагался массивный памятник всадника на кабане. Рядом со статуей старенький фонарь, который до сих пор работал от свечей внутри. А вдоль каменной изгороди, за которой как и раньше росли камыши, стоят красочные палатки с едой. Над ними висят потускневшие от солнца флажки, а у одной из палаток толпятся дети. В воздухе запахло ещё горячей выпечкой и Фон Рейн почувствовал, как у него сжимается желудок. Он мечтательно поглядел на лавку с домашними пирогами, и в этот момент чужая рука похлопала его по плечу:

— Раны пресвятых дев! Неужели это в самом деле ты? Тётя! Вы только посмотрите!... — за спиной Лорена стоял невысокий курносый юноша. Он чуть ли не прыгал от радости, и, несмотря на свой рост, его пальцы грубо сжимали плечо Фон Рейна, словно не желая выпускать того из рук. Чёрные неровно подстриженные волосы пушились во все стороны, и лучезарная улыбка перекрывала маленькие бледные шрамики у уголков рта. — Тётя Нора, Лорен приехал!

— Я совсем ненадолго, — только и успел протараторить Фон Рейн, как тотчас угодил в братские объятия.

— Ничего-ничего, а ты подольше оставайся! Совсем от тебя ничего не слышно, мы так соскучились. Особенно тётя Нора. Она всё переживает, как ты там. Вот письма всё пишет. Каждый день ведь пишет! Отправляет только не всё. Не хочет тебе мешать работать. Слышал, ты там учёный теперь.

— Если это можно так назвать. Тайрон, я демонолог, изучаю необъяснимое. Но конкретно сейчас работаю над созданием одного очень важного лекарства.

Улыбка Тайрона медленно сошла на нет и он с лёгкой меланхолией вздохнул, пряча руки в карманы.

— Я рад, что ты приехал. Может, хотя бы ты сможешь помочь отцу.

Лорен настороженно нахмурился. Всю дорогу его не отпускала мысль, сказанная профессором. Странная болезнь с гор и вампиризм. Фон Рейн собирался расспросить брата как следует, узнать о самочувствии отца поподробнее, но в разговор вмешалась тётя Нора, что всё это время старательно выбирала яблоки в одной из лавок.

— Ты вырос настоящим джентельменом, Лорен, — произнесла она с едва уловимой улыбкой, иронично глядя на оторванные пуговицы на пальто своего племянника, — Я знала, что рано или поздно ты всё-таки решишь одарить нас своим визитом.

— Тётя Нора, мне правда стыдно, что все эти годы я...

— Нет нужды в извинениях, мой мальчик. Если у тебя не нашлось времени приехать к нам ранее, значит, ты был действительно занят. И я горжусь тем, что мой дорогой племянник работает не покладая рук.

Фон Рейн неуверенно поблагодарил тётю и взял из корзины предложенное яблоко, чуть не выронив его из своих дрожащих рук. По дороге домой они обсуждали неизменную погоду, надоедливых соседей и всевозможные слухи из соседних городов. Точнее, в обсуждении этом принимали участие только Тайрон и тётя Нора. Лорен же многозначительно кивал, время от времени вставляя глупые вопросы. Ему казалось, что так он выглядит заинтересованным. Он совсем не умел заводить светские беседы, и это было его слабым местом. Как-то раз, сидя на благотворительном ужине с коллегами, Фон Рейн, будучи весь вечер молчаливым, вдруг спросил:

"А вы знали, что яблочные косточки могут убить, потому что в них содержится цианид?"

Стоит ли упоминать, что с тех пор Лорена никто никуда не приглашал? Фон Рейн слышал, что он порой бывает странным. Что ж, он это знал. Но ничего не мог с собой поделать.

Наконец они перешагнули порог входной двери, и в воздухе вновь воцарилось молчание. Тётя Нора обессиленно поставила корзинку с яблоками на стол и бросила на Лорена тяжёлый взгляд.

— Эта болезнь... не заразна. — она покачала головой и медленно уселась, — Прошло столько лет. Наверное, это неизбежно и рано или поздно ждёт всех нас.

— Где отец? Как он себя чувствует?

— Его спальня на втором этаже, ближайшая к лестнице дверь. Он всё ещё ждёт тебя.

Фон Рейн почувствовал, как по коже пробежал мороз. Лорен схватился одной рукой за перила и зашагал. Ступени чуть прогибались под его весом, издавая характерный скрип, сопровождающий его до самого верха. Дрожащие пальцы надавливают на дверную ручку. Свет из окна спальни ослепляет его на мгновение.

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать... — раздался хриплый старческий голос, — тринадцать ступеней он прошёл.

Маленькая комнатка с непривычно низким потолком, из-за чего казалось, что стены вот-вот сожмутся. К крайней, самой низкой стене под частью мансарды, была придвинута маленькая кровать с кряхтящим стариком. Он обернулся несколькими одеялами, и, даже несмотря на это, продолжал дрожать от холода.

Фон Рейн нахмурился. Горящий ладан из курильницы, что висела рядом с постелью, заполнил собой всё помещение. На прикроватной тумбе стояли всевозможные бутылочки с лекарствами и флаконы, небрежно разбросаны пилюли. Морщинистая костлявая ладонь потянулась к разбитому карманному зеркальцу и иссохшие пальцы нервно схватились за рукоятку.

— Их образ движется вместе со мной. — заговорил едва слышно старик, — словно послесвечение слишком яркого солнца...

— Отец, — Лорен почувствовал, как к горлу подобрался ком при виде немощного старика, и он трепетно взял его за ладонь, — я прибыл к вам сразу, как только получил письмо. Могу ли я чем-то помочь?

Старик резко перевёл взгляд на своего сына и, всмотревшись в его побледневшее от ужаса лицо, улыбнулся так по-доброму, что Лорен не мог не одарить отца улыбкой в ответ. А затем он вновь подал хриплый голос:

— Я вчера разговаривал с твоей матерью. Она явилась ко мне вечером и сказала, что страшно тобой гордится.

— Но ведь... — Фон Рейн запнулся, думая, как лучше сказать, — мамы больше нет.

— Как это нет? Не неси чепуху! Отчего ей не быть? Я вижусь с ней каждый день! Ты погоди немного, она скоро подойдёт.

Лорен не знал, что на такое можно ответить. Он просто наблюдал за обезумевшим стариком, сгорая изнутри от чувства вины. Глаза невольно заслезились. Фон Рейн отчего-то был уверен, что за столь плачевное состояние отца несёт ответственность он один. Бесконечное одиночество и одержимость превратили некогда прекрасного человека в сумасшедшего. Но больше всего Лорен переживал не за отца. А за себя. Он боялся, что участь отца постигнет и его.

— Они знают, что ты вернулся. Они тебя ждали.

— Меня? Но кто? Отец, о чём вы?

— Не могу сказать! Они нас слышат. — старик опустил глаза и провёл большим пальцем по стеклу в его руках, — Иногда их можно увидеть в зеркальных трещинах. И в воде. О, Лорен, вода! Никогда не смотри в воду! Иначе они утянут тебя на самое дно, слышишь? Будь осторожен!

— Отец, вам плохо? Я могу позвать тётю Нору и...

— Нет! Она не знает. Никто не знает, но ты-то меня понимаешь, правда? — Он смотрел в глаза Фон Рейна до тех пор, пока тот вынужденно не кивнул ему. — Я стал слишком стар... Всё это — лишь иллюзия. Настоящая опасность кроется в нашей собственной тени. А ты совсем обезоружен. Нет, так не пойдёт. Возьми это.

И старик снял с груди серебряный крест. В его центре сиял маленький красный камушек, от которого тянулись пересекающиеся кованые линии с заострёнными узорами на концах. Старик вложил его в ладонь Фон Рейна, и Лорену показалось, что после этого он услышал отдалённый плач. Кончики пальцев покрылись инеем.

— Надень. Они тебя не увидят, если ты его наденешь.

Глава 4

Холодный металл крестика непривычно щекотал кожу. Лорену пришлось покинуть отца в смешанных чувствах. Он хотел спросить его ещё много о чём, но тётя Нора поспешила его выпроводить.

«Он сегодня устал, Лорен, ты тоже имей совесть! Не мучай отца».

Фон Рейн вышел на крыльцо дома. Он дёрнул носом и закутался потеплее — становилось прохладно. Лорен упёрся ладонями о перила и глубоко вдохнул полной грудь. Морозный свежий воздух помог взбодриться. Несмотря на тяжёлую дорогу, Лорен не чувствовал усталости. Разговор с отцом не получалось воспринимать всерьёз, мало ли на свете сумасшедших. Однако мысль о нём не давала покоя, продолжая звенеть в чертогах его сознания.

«Но ты-то меня понимаешь, правда?»

Лорен не знал ответа на этот вопрос. Его глаза приметили рядом старые кусты шиповника, и Фон Рейн вспомнил, как у старого дома тоже росли похожие кусты. Мама очень любила эти цветы. И хотя Лорену по-прежнему не очень нравилось это удушливое благоухание, воспоминания заставили его невольно улыбнуться. Он мечтательно оглядел ближайший куст и заметил, что бутоны на нём расположены странно. Точнее, их не было вовсе. Тогда Фон Рейн подошёл поближе и принялся подробнее разглядывать цветы.

Бутоны роз были аккуратно срезаны у самого основания. Оглядевшись, Лорен заметил, что подобная беда настигла не только этот куст. Не были тронуты лишь верха, куда рука не могла и дотянуться. Фон Рейн нахмурился. Какой-то подлец нагло срезал их розы! Ветви качнулись, из-за листвы показалось движение и Лорен почувствовал чужое присутствие. Он закатил рукава, готовясь как следует расправиться с негодником. Руки раздвинули шипастые ветви, и Фон Рейн замер.

В окружении розовых кустов стояла девушка. Бледная, точно приведение, она утонченно срезала бутоны золотыми ножницами, собирая их в маленькую плетёную корзинку. Её светлые волнистые волосы, казалось, сливались с белым платьем. Тонкая фарфоровая ладонь потянулась к колючей ветке наверху, и девушка повернула голову в сторону замершего незнакомца. Её фиалковые глаза быстро заморгали, и Фон Рейн неловко попятился назад, пока и вовсе не скрылся из поля зрения.

Лорен скрестил руки на груди и торопливо зашагал в сторону реки. Он чувствовал, как его уши горели от стыда, а почему — понять не мог. Или не хотел. У него слишком много дел, чтобы задумываться над такими мелочами. Привычным жестом он поправил под воротником серебряную цепочку, убедившись, что он не потерял подаренный крестик. Ему не хотелось возвращаться обратно к шиповнику.

Возле реки стояла доктор Абигейл. Из походной сумки, перекинутой через плечо, она достала блокнот и принялась что-то энергично записывать. Заметив Фон Рейна, она весело помахала ему рукой.

— О, мистер Фон Рейн! Вы не поверите, что я нашла, — она достала из сумки яркий свёрток и протянула его Лорену, — это местная карта.

— Карта? Алого Подножья? — Фон Рейн нахмурился и недоверчиво развернул свёрток, — И как давно это захолустье превратилось в курортный городок?

— Почему бы и нет, — пожала плечами Абигейл, — здесь свежий воздух, нет городской суеты. Да и горы! Знаете, как сейчас популярен горный туризм? Я прочитала, что оказывается и здесь регулярно набираются группы на восхождение к изерсфордским тропам. Ох, боюсь я все эти вылазки, конечно, но всё же грех упускать такой шанс...

— Теперь это они так называют? "Восхождение к изерсфордским тропам"! Звучит красиво, не спорю. Предлагаю им организовать "купание в грязевых ваннах", благо тут этой грязи предостаточно. Только бы не забыть добавить, что грязь изерсфордская, обладающая волшебными свойствами. Интересно поглядеть, сколько здесь соберётся желающих поплавать.

— Главное, мистер Фон Рейн, чтобы это купание было не в реке. Видите ли, я узнала, что окрестности здесь богаты залежами железных и медных руд. И, предполагаю, что из-за интенсивной работы на рудниках, цвет реки изменился. Возможно, её могли использовать для промывки руды. В любом случае, в воде количество растворённых веществ просто зашкаливает. Ни один живой организм не станет жить в такой реке. За исключением, разве что бактерий экстремофилов. Они-то как раз и приспособлены для такого.

— Вы думаете, они и стали причиной местной болезни?

— Пока сказать сложно. Мне нужно проанализировать воду, благо микроскоп с собой. Но понадобится время.

— Хорошо. Тогда дайте мне знать, если вам удастся что-то выяснить.

Лорен спрятал руки в карманы и взглянул на роскошную усадьбу по ту сторону реки, что растворялась в туманной дымке.

— Особняк Донован такой красивый в тумане. — очарованно произнесла Абигейл, — представьте себе, сколько же нужно сил, чтобы за таким следить. А граф Донован теперь совсем один, никуда больше не выходит. Ему, наверное, очень одиноко с тех пор, как умерла его невеста.

— Да, наверное... а откуда вы это знаете?

— Люди говорят — я слушаю. А вы ничего не слышали про этот особняк разве?

— Слышал. Ну, я знаю, что семья Донован фактически владеет всем Алым Подножьем. Но я не сильно разбираюсь в этих политических делах.

— Так это не политические дела, а житейские! — поправила его Абигейл. — Сол Донован теперь единственный представитель семьи. Ужасная болезнь погубила их всех. Да и сам Сол, как говорят, не остался без последствий. Потому он редко покидает особняк. Хотя и часто приглашает людей к себе на званый ужин.

— И зачем это?

— Как зачем? Потому что ему одиноко! Мистер Фон Рейн, человек — существо социальное, он живёт в обществе. И графы в том числе.

— Не знаю, в моём детстве этих Донованов ругали, обвиняя в загрязнении рек и бессмысленной трате денег. Так что я не очень-то доверяю этой графской "заботе".

— А вот и зря. Вы знали, что это, между прочим, была инициатива Сола по облагораживанию города? Это благодаря ему Алое Подножье начинает расцветать!

Фон Рейн не стал отвечать и лишь натянуто улыбнулся. Однако доктор Абигейл завершать разговор пока не планировала. Она вытянула из сумки чуть погнувшийся от поездки конверт и помахала им. На конверте красовалась плотная сургучная печать с буквой "Д".

— Быть может, ваше мнение изменится, если я вам скажу, что граф пригласил нас на ужин?

— Очень интересно, откуда у вас это письмо, доктор Абигейл?

— Оттуда же, откуда должно быть у вас. Ещё в Сенкт-Лазарине профессор Лавлетт сообщил, что граф Донован приглашает учёных из нашей академии для работы. И в письме также было приглашение на ужин. Вы же получили письмо, верно, мистер Фон Рейн?

— Честно сказать, я в тот день не проверял почтовый ящик...

— Как хорошо, что его успела проверить я. Тогда буду ждать вас в районе семи часов у ворот особняка. Со мной вас обязательно пропустят, не переживайте.

И на этой ноте они распрощались. Остаток дня Фон Рейн провёл дома в ожидании. Несколько раз Лорен садился за стол, убивая время за переписыванием уже имеющихся черновиков. И хотя на первый взгляд занятие это казалось бесполезным, Лорен понимал, что никто в трезвом состоянии не сможет прочитать его почерк. Пока Фон Рейн практиковался над чистописанием, ему удавалось погрузиться в собственные мысли. Он думал о том, как сильно изменился город с его последнего визита. Думал об отце. Думал о тёте Норе и Тайроне, что всеми силами поддерживали его в любом начинании. Думал о таинственной незнакомке у шиповника. Последнюю мысль он прогонял, быстро переключаясь на воспоминания о семье Донован.

Он никогда не видел никого из этой семьи ранее, лишь слышал. И на основе этих слухов ему приходилось делать выводы. Это казалось глупым, ведь Лорен не считал себя легко внушаемым человеком. Но факты говорили обратное. Не желая соглашаться с таким развитием событий, Фон Рейн решил, что даст себе ещё один шанс познакомиться с графом, и на этот раз лично.

Настал час встречи. На этот раз Лорен не опоздал. Возле кованых ворот, как и договаривались, он встретил доктора Абигейл. Ворота были открыты, так что любой желающий мог войти внутрь. К дверям вела тусклая каменная лестница вдоль полузаброшенного сада. Однако именно эта заброшенность придавала местности особый шарм. Неподстриженные деревья и кустарники могли расти так, как оно росли бы на дикой природе, и в этом было своё очарование.

Меж потрескавшихся старинных колонн располагалась дверь. И у самой двери стоял хозяин особняка, элегантно скрывающийся в тени. Его ярко-рыжие волосы струились на ветру, словно язычки пламени от забытого лесного костра. Он смотрел на приглашения, пожимал руку и пропускал гостей вперёд.

Доктор Абигейл потянула Фон Рейна за собой, словно маленького ребёнка, а затем важно указала хозяину на приглашение.

— Добрый вечер! Это Эстель Абигейл и Лорен Фон Рейн, академия Сенкт-Лазарины. К сожалению, мой спутник забыл своё приглашение дома, но, быть может, вы его вспомните?

И светло-зелёные, почти сияющие глаза графа пронзили Фон Рейна взглядом, который в дальнейшем Лорен запомнил на всю жизнь.

— Конечно. Я его помню.

Глава 5

Внутри особняка Донованов, казалось, было ещё холоднее, чем на улице. Однако к прохладе этой быстро привыкали. Мраморные блестящие плиты под ногами глухо разносили по холлу ровные шаги Фон Рейна.

Приглашённые гости по большей части стояли возле раздвоенной белой лестницы, что располагалась в самом центре особняка и вела по обе стороны его крыла. Гостей для такого просторного особняка Фон Рейн насчитал немного, всего не больше пары десятков. Во всяком случае, пока что. Лорен заметил знакомые лица — его коллеги из академии, тоже демонологи. И он был бы рад с ними о чём-нибудь да поболтать. Лорен так бы и поступил, если бы эти учёные не находились в настолько преклонном возрасте. Да он годится им в сыновья, если не во внуки. Что они будут с ним обсуждать? Погоду? Работу? Нет, все эти разговоры не для него.

Единственный человек, с которым Фон Рейн мог с удовольствием поговорить — это доктор Абигейл. Но Лорен всё никак не мог найти её. Казалось бы, они вместе зашли и секунду назад Эстель была рядом. Фон Рейн бегал глазами по помещению, а затем услышал знакомый громкий смех. Он вновь взглянул в сторону гостей и издал утомлённый вздох. Что ж, судя по всему, о пропаже доктора Абигейл можно было не переживать.

Однако Лорен недолго грустил и быстро нашёл себе занятие. В конце концов, он находился в особняке самих Донованов! Конечно, до пожара он и сам жил в прекрасной усадьбе, но сравнивать эти два места просто невозможно. Лорен ходил чуть ли не с открытым ртом, вглядываясь в огромные резные колонны, уходящие высоко под расписной купол. В центре росписи — ярко-голубое небо, вокруг которого, как бы замыкая его в раму, сидит дюжина ангелов. Фон Рейн щурился, пытаясь разглядеть купол получше, но ночная работа в лаборатории негативно сказалась на его зрении. Так что Лорен лишь отмахнулся и пошёл дальше, вглубь западного крыла на первом этаже.

Он вошёл в небольшой зал, внутри которого находились несколько скамей и фортепиано. Расстроенное, видимо, в это помещение давно не заходили. Об этом свидетельствовал и толстый слой пыли на висящих в комнате картинах, из-за чего они выглядели тусклее. Медленными размеренными шагами Лорен обошёл галерею. По большей части стены были увешаны разнообразными пейзажами с изображениями красот Алого Подножья. Кое-где виднелись и пафосные натюрморты, но они произвели на Лорена не такое большое впечатление. Слишком наигранно и неестественно. Ни разу в жизни он не видел, чтобы кто-то обматывал тряпками вазы с яблоками. Это же неудобно!

В конце концов взгляд Фон Рейна приковал к себе большой портрет с руками, что висел поодаль остальных работ. Портрет вылеплен крупными и немного небрежными мазками, словно быстрый этюд, однако чем дольше Лорен смотрел на него, тем больше изображение перед ним раскрывалось. Это был рыжеволосый мужчина с беспокойными зелёными глазами, что глядели прямо в душу смотрящего. Немного островатый нос и многочисленные россыпи с отметинами и на лице, и на руках. Веснушки. Точно такие же, как у Сола.

Лорен опустил глаза, чтобы прочитать дату написания портрета и недоуменно нахмурился.

— "Август, 1847". — прочитал вслух Фон Рейн, — Больше сорока лет назад, а Сол выглядит всё так же...

— Ах, вот вы где, мистер Фон Рейн! — в галерею вошла доктор Абигейл, — Мы вас все разыскались. Граф хотел с вами кое-что обсудить, а вы куда-то пропали. Подумали уже, что заблудились!

— Да куда я могу пропасть. Просто решил немного развеяться. — Лорен заинтересованно кивнул в сторону портрета. — Доктор Абигейл, а вам не кажется несколько странным тот факт, что портрет этот был написан более сорока лет назад?

— В этом ничего странного нет, сейчас же портреты мало кто пишет, да и зачем? Сейчас фотографию может позволить себе любой, не то что тогда.

— Я не про это. Граф Донован практически не изменился с тех пор. Это странно, не так ли?

— Так это и не наш граф вовсе. Это не Сол, а его покойный отец. Дети часто <i>похожи</i> на своих детей, знаете ли.

Лорен хотел сначала что-то добавить, да только у него не оказалось более слов. У него не было причин быть уверенным, что увиденный на портрете мужчина в самом деле является Солом. Почему он вообще сделал такой вывод? Только из-за рыжих волос и зелёных глаз? Фон Рейн покачал головой и направился к выходу из галереи.

За время его отсутствия в особняке успели появиться новые лица. Среди гостей Лорен смог опознать Эбсента, что скромно махал ему рукой возле лестницы. Фон Рейн, заметив его, тотчас двинулся в сторону старого друга.

Высшее общество украшало Эбсента. Он весь искрился от радости, однако при всей своей сдержанности мог лишь едва уловимо улыбаться. И даже такая скромная улыбка превращала его в самое чудесное существо на свете. Во всяком случае, на фоне стареньких профессоров.

— Кого я вижу! — воскликнул Фон Рейн, — Неужели мистер Грейв в самом деле решил одарить нас своим визитом?

— Нужно было немного задержаться, уладить кое-какие дела. Зато я не опоздал на ужин, думаю, это уже успех. — Эбсент облегчённо вздохнул и кивнул Фон Рейну. — Что здесь случилось нового, пока меня не было? Как я погляжу, Алое Подножье несколько... изменилось за эти годы.

— Это точно. Честно говоря, я сам не до конца ко всему привык. Говорят, теперь от туристов отбоя нет, и всё благодаря графу. Видел те горные экскурсии?

— Восхождение на Подножье? Это что, какая-то шутка?

— Как видишь. — пожал плечами Фон Рейн. — Ещё на месте старого изерсфордского кладбища построили постоялый двор. Теперь там бегают детишки, играют в прятки.

— Интересно. Сначала живёшь рядом с кладбищем, а потом — рядом со своим домом?

Фон Рейн не удержался и прыснул смехом от подобной шутки. Когда Эбсент был в хорошем настроении, он умел хорошенько его развеселить. Успокоившись, Лорен на секунду отвлёкся и его глаза вновь заметили белоснежную женскую фигуру. Ту самую, что он видел несколько часов назад у шиповника под окнами.

— Та девушка, — Фон Рейн осторожно задел Эбсента плечом, — Её я тоже раньше не видел. Я не знаю, кто это, но... мне кажется, она меня преследует. Не даёт мне покоя. Сначала оказалась у меня под окнами, теперь вот тоже пришла. Всё никак из головы не выходит. Странное чувство.

Эбсент усмехнулся, услышав слова Фон Рейна, а затем оглянулся, и вновь лицо его стало хмурым:

— Да, я её знаю. Это моя жена, Корделия.

Фон Рейн неловко спрятал руки в карманы и направился в сторону трапезной с остальными гостями, надеясь, что никто не заметит, как сильно у него сейчас горели уши от стыда. Он занял место у самого края стола, расположившись между доктором Абигейл и графом Донованом, что сидел во главе.

Лорена всё не отпускала фраза, брошенная хозяином дома на пороге.

"Я его помню".

Того же не мог сказать Лорен. Он не припоминал, чтобы ранее виделся с Солом. Слышал о нём, да, но не видел. Быть может, он его с кем-то перепутал?

Ужин оказался по-настоящему королевским, таким разнообразием блюд мог похвастаться не каждый хозяин. Свиная вырезка в соусе, всевозможные сыры на тарелке, тушёная рыба. Огромный котелок изерсфордского рагу, который только-только сняли с огня. Но в центре всей этой роскоши стояла большая тарелка с главным блюдом, что приковывала к себе взгляды абсолютно каждого. Это был огромный фаршированный кролик. Его запечённые румяные лапки словно застыли в позе эмбриона, а мёртвые животные глаза глядели с такой жалостью, что Фон Рейн просто не мог долго смотреть на него.

— Мистер Фон Рейн, прошу вас, не стесняйтесь. — Раздался бархатный голос графа Донована. — Быть может, вам подать что-то со стола?

— Ох, нет, благодарю за вашу доброту, — плечи Фон Рейна нервно дёрнулись, — я, пожалуй, предпочту вон тот овощной салат.

— Вам не нравятся кролики?

— Нет, вовсе нет, они славные зверьки. Когда живые. Я просто... не могу есть то, что было убито. Извините.

Граф Донован понимающе кивнул в ответ.

— Всё хорошо, не нужно извинений. В конце концов, это я должен был рассчитать сегодняшний рацион. Моя ошибка. Если хотите, мистер Фон Рейн, я могу попросить повара приготовить ужин специально для вас.

— Нет-нет, пожалуйста, не надо ради меня лишний раз напрягаться.

— Мне просто хочется, чтобы вы чувствовали себя как можно лучше в стенах моей скромной обители. Я много читал о ваших исследованиях, и, мне кажется, ваш труд должен быть вознаграждён. В конце концов, в наше время не так уж и много человек задумываются об истинной опасности вампиризма. И тот факт, что вы этим занимаетесь, делает вас настоящим героем.

Фон Рейн оживлённо взглянул на графа.

— Вы ознакомились с моими исследованиями?

— Разумеется! Я слежу за ними уже очень давно, и, честно говоря, мне хотелось бы поговорить с вами на этот счёт. До меня дошли слухи, что вашу кафедру собираются закрыть, прекратив все текущие работы. Это ужасная новость, я считаю, что такое решение может принять разве что последний садист. От вампиризма лекарства нет, а значит все больные подлежат немедленному уничтожению. Это... бесчеловечно.

— Да, это в самом деле так. Но академия не будет нас слушать, пока мы не найдем лекарство в ближайшее время.

— А даже если и найдёте, вы думаете, академия будет вас слушать? Надеяться на неё больше нельзя. Вы же знаете, что для них вампиры — всего лишь антинаучная выдумка, сказки, чтобы пугать маленьких непослушных детей.

— Граф Донован, а вы верите в вампиров? — заинтересованно спросил Фон Рейн, внимательно изучая лицо своего собеседника. Светлое, точно у фарфоровой куклы, над россыпью веснушек которого глядели бледно-зелёные глаза, наполненные бесконечной печалью.

— К сожалению, у меня нет другого выбора. Алое Подножье и ранее сталкивалось со вспышками вампиризма. Моя семья оказалась заражённой в тот день. Их всех... просто сожгли, пока они спали. Сожгли заживо. Только потому, что не было лекарства. Мне, как видите, повезло. Чудом не заболел тогда. Но отныне это моё бремя. И я должен сделать всё возможное, чтобы не допустить этого кошмара вновь. Мистер Фон Рейн, я хочу предложить вам организовать работу над вакциной в моём доме. У меня нет необходимых навыков, честно говоря, я понятия не имею, как это делается. Но вы человек знающий. И только на вас я могу рассчитывать.

Граф замолчал, а Фон Рейн не решался ответить. Впервые за долгое время кто-то воспринимает его работу всерьёз, и это даже не его научный руководитель. В словах Сола была истина, во всяком случае, именно та, которую желал услышать Лорен. Им не нужна академия. Он может справиться и сам, нужно только найти место и средства для этого. Но что-то Лорена сдерживало. Всё идёт слишком хорошо. Где-то должен быть подвох? Но его не было. Фон Рейну не хватало уверенности перед другими людьми. В грустных глазах Сола, казалось, наконец вспыхнул огонёк надежды. И Лорен боялся, чертовски боялся не оправдать этих ожиданий. Нужно всё ещё раз обдумать. Прийти домой, расписать преимущества и недостатки такой работы, а только потом соглашаться.

Фон Рейн слишком ушёл в себя, как это часто бывало, так что он совсем не обращал внимание на то, что происходило вокруг. И именно в этот момент Эбсент произнёс нечто, что привело Донована в жуткое расстройство и злость одновременно. Лорен вынырнул из недр своего сознания слишком поздно, чтобы уловить, что это было: Эбсент торопливо ушёл из-за стола, Корделия разревелась и выбежала из комнаты прочь, Сол затрепещал от гнева, а доктор Абигейл хранила неловкое молчание.

— Что стряслось? — наконец спросил Фон Рейн.

Сол посмотрел на него с отпечатком потрясения на лице, а затем, придя в себя, ответил:

— Не стоит уделять время столь прискорбному событию повторно. Прошу прощения ещё раз.

Глава 6

Ужин подошёл к концу. Гости принялись выходить из-за стола, благодарно кланяясь хозяину дома на выходе. Отойдя в сторону, Фон Рейн подозвал доктора Абигейл и торопливым шёпотом спросил:

— Доктор Абигейл, вы слышали, из-за чего всё произошло?

— Делать мне нечего, как слушать чужие разговоры! — Фыркнула Эстель, тем не менее, продолжая обеспокоенно оглядываться в сторону гостей, — Всё было так хорошо, а потом Корделия и мистер Грейв начали выяснять отношения. Сами понимаете, я не горю желанием подслушивать за ссорящимися парочками...

— Вы в самом деле считаете, что это была обыкновенная бытовая ссора? Отчего же тогда все так замерли?

Эстель сжала губы. Она многозначительно проводила взглядом графа Донована, после чего в невесомой тишине вышла вместе с Лореном на улицу. Вечерний ветер подул ей в лицо, и от лёгкого прищура рядом с её глазами появились едва заметные морщинки. Из-за туманной дымки вдалеке виднелись мрачные очертания одиноких гор. Немые хранители здешних тайн. Единственные, кому доступна истина.

— Вам знакомо имя Самаэль? — Доктор Абигейл нарушила молчание первой. — Они упоминали его. Только и всего.

— Столько хлопот от одного имени... — Фон Рейн медленно покачал головой. — Страшно представить, кому же оно должно принадлежать.

— Боюсь, сила этого имени настолько велика, что лучше нам её и не знать. Это не наше дело, мистер Фон Рейн, и я советую вам отнестись к сегодняшнему инциденту... как к чему-то незначительному.

— У меня плохое предчувствие. — Лорен спрятал руки в карманы и сильнее укутался в пальто, защищаясь от холодного ветра. Крестик, к которому он уже привык настолько, что перестал и замечать, словно стал тяжелее, врезаясь серебряной цепью в шею демонолога.

— Я хочу верить, что вы поступите благоразумно и не будете тратить столь драгоценное время на подобные расследования. У нас есть дела и поважнее, верно?

Но Лорен ничего не ответил.

По возвращении домой Фон Рейн почувствовал, как на него впервые напала незнакомая усталость. Слишком много событий для одного дня, боль тяжело отдавала в висках. Веки казались такими тяжёлыми, что Лорен был готов вот-вот уснуть по пути к кровати. Его спальня располагалась в полуподвальном помещении, где имелось только одно маленькое окошко, выходящее на первый этаж.

Он упал на кровать и завернулся в колючее одеяло. Зажмурился посильнее и приобнял подушку, утыкаясь в неё лицом. Угрюмые завывания вихря снаружи заставляли ветви кустов биться об оконное стекло. Редкие скрипы старых половиц также сулили мало приятного.

Фон Рейн попытался сосредоточиться на чём-то далёком и спокойном. Он вновь увидел перед собой чёрные кованые ворота. За ними только что покрашенный белый фасад дома, утопающий в гигантских кустах шиповника. Рядом с ним раскачивались качели, но на них никто не сидел. И больше никогда не посидит. Потому что качелей через мгновение не стало. Остались лишь догорающие жалкие деревяшки. Лорен бросился к дому, сквозь его пальцы летел горячий пепел, а горло стягивала болезненная горечь. Он вошёл в горящее здание, и пламя не обжигало его. Оно шептало ему на незнакомом языке, и от этого шёпота раскалывалась голова. Сквозь огненный коридор Лорен дошёл до камина, и в какой-то момент шёпот перешёл на нечеловеческий визг.

Фон Рейн упал и выставил перед собой ладони, а затем почувствовал, как упёрся во что-то мокрое. Он проснулся и с ужасом обнаружил, что его руки окрашены в цвет крови. И не только они. Вся его одежда, постель и он сам были покрыты красными пятнами. Тонкие кровавые струйки тянулись вдоль стен всего периметра комнаты, медленно затапливая её. В ту ночь визг Лорена перебудил весь город.

Фон Рейн с криками побежал к лестнице. Скользкие ступеньки предательски уходили из-под дрожащих ног, и Лорен отчаянно вцепился пальцами в прогнившие перила. Сердце бешено колотилось в груди, готовое вот-вот выпрыгнуть. Лорен едва нашёл в себе силы, чтобы подтянуться и выбраться прочь из комнаты. На выходе его уже ждала испуганная тётя Нора.

— Господи, Лорен! Что случилось?

— Тётя, я умираю! — Фон Рейн схватил женщину за плечи, пачкая её ночную рубашку своими кровавыми брызгами. — Помоги мне! Не бросай меня! Я боюсь...

И в ту же секунду обессиленный Лорен упал.

Этот инцидент не на шутку взбудоражил жителей Алого Подножья, и «легенда о кровавом подвале» Фон Рейнов, как и любая сплетня, начала обрастать новыми небывалыми подробностями. Однако в скором времени все их пришлось развеять. Лорен выжил. Кроме пары синяков от неудачного падения, на нём не было ни царапинки. А всему виной, как сказала обследовавшая его Абигейл, его ужасное самовнушение. Фон Рейну <i>хотелось</i> думать, будто его жизнь находится на волоске настолько сильно, что сам себя довёл до подобного состояния.

Напугавшая всех «кровь» оказалась всего-навсего водой из местной реки, что по несчастью затопила нижний этаж, на котором и проживал Лорен. Фон Рейн очнулся через несколько часов с жутким чувством стыда. На этот раз ему наконец-то удалось выспаться. Его комната больше не была пригодна для работы, благо черновики не намокли.

Кажется, у него нет иного выхода, кроме временного обустройства лаборатории у графа. Сам граф этой новости был несказанно рад, хотя его и беспокоило ментальное состояние демонолога.

Граф Донован продемонстрировал то, что он называл своим «маленьким алхимическим кабинетом». Это была просторная душная комната, что располагалась на солнечной стороне особняка. Огромные витражные окна пропускали немного света сквозь разноцветное стекло, отчего красочные блики бегали по помещению. На одну лишь эту красоту Лорен мог смотреть часами. Больше всего на его памяти остались впечатления от окна-розы в центре стены с сюжетами Судного дня.

Сама комната была чистой, как и все остальные комнаты в этом особняке, так что и лабораторией её нельзя было назвать. Никаких хаотично разбросанных бумажек, никаких грязных колб. Лишь совсем немного пыли, за которую всё извинялся граф.

— Прошу прощения, что так грязно. В последнее время я нечасто сюда захожу.

— Вы решили показать мне лабораторию или музейный экспонат? — Фон Рейн совершенно очарованно расхаживал по комнате, с изумлением разглядывая резные шкафы с древними книгами. — Мне будет жалко работать в окружении такой красоты.

— А вы не жалейте, за долгие годы она и не такое повидала. Здесь есть всё необходимое, но если нужно что-то ещё, то дайте мне знать.

Фон Рейн принялся раскладывать инструменты на рабочем столе и боковым зрением заметил на краю маленькую записную книжку. Любопытство одержало верх и в этот раз, и тонкие пальцы тотчас поддели первую страницу.

<i>«...в организме вампира образуется особый белок — вампалицин. Эти белки помогают вампиру поддерживать жизнедеятельность, однако он разрушается под прямым воздействием солнечных лучей. Возникает острая форма фотодерматоза — солнечный ожог, который проявляется в виде покраснения и пузырей на коже».</i>

— У вас имеются весьма... уникальные наблюдения в данной сфере.

— Я просто делал то, что должен был. Только и всего. В конце концов, не каждому выпадает возможность встретиться с настоящим вампиром. И увидев его собственными глазами, начинаешь по-настоящему ценить жизнь. Потому что это хуже смерти.

Граф Донован, что всё это время сидел в тени и перебирал старинные учебники, едва слышно вздохнул.

— А я их никогда не видел вживую, — признался Фон Рейн, — мне доводилось работать лишь с препарированием. Граф Донован, а скажите... на что похоже присутствие вампира?

— Кто-то скажет, что на дыхание самой Смерти, — граф отложил книгу в сторону и подошёл чуть ближе, вглядываясь в лицо Лорена, — Но как по мне, оно является лишь блеклой тенью человека при его жизни. Я... не сразу узнал о том, что случилось с моей семьёй. И от этого медленного осознания мучительнее всего.

К этому моменту Фон Рейн закончил копаться в своих вещах и разложил всё примерно так же, как и стояло на его родной лаборатории. Солнце начинало садиться, и Лорен принялся переписывать основные сведения из блокнота Донована в свои записи.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил граф. — До меня дошли слухи о вашем затоплении. Если вам некуда возвращаться, я могу выделить одну из комнат здесь.

— Благодарю, но моя тётя сказала, что я могу поспать в гостиной. Мне будет спокойнее у себя дома.

Донован понимающе кивнул в ответ.

— Честно говоря, этот город с тех пор не изменился, — продолжил Фон Рейн. — Он только пытается выглядеть дружелюбно, а на деле всевозможная зараза сочится со всех сторон.

— Это характерно для любого места. Такова природа людей — перемывать всем кости и жить во лжи.

— Пожалуй, — согласился Лорен, — Но эта история с Самаэлем мне всё не даёт покоя. Такое ощущение, будто все сговорились и пытаются похоронить какие-то старые «неприемлемые» тайны.

Граф вновь пристально посмотрел на Фон Рейна и переспросил.

— Так значит, вам так интересно узнать, что случилось с Самаэлем?

— Нет. Но мне было бы спокойнее, если я был бы в курсе всех дел.

Донован встал со своего места и зашагал в сторону окна-розы, провожая взглядом последние отблески солнца.

— Самаэль Грейв был младшим братом Корделии. Ему было всего тринадцать, когда он утонул.

— Он... утонул в Красной Реке?

— Тут всего одна река. Мы договорились, что больше не будем поднимать эту тему, но Эбсенту всё неймётся, как я погляжу.

Фон Рейн опасливо опустил глаза, начиная жалеть о том, что начал эту тему. Лезть в чужие истории — всё равно, что пробить головой осиный улей. И с каждой новой секундой Лорен чувствовал, как невольно связывал себя с этим инцидентом всё сильнее и сильнее. Вновь прошёлся мороз по коже.

Пальцы Лорена пытались нервно нащупать цепочку крестика. Но её не было. Цепочка с крестом осталась на прикроватном столе затопленной спальни.

Глава 7

Балконные двери распахнулись с характерным скрипом, и Корделия открыла глаза. Каждую ночь она запирала их таким образом, что никакой ветер не смог бы их открыть. И, тем не менее, каждую ночь она находила их растворенными настежь.

Она засыпала и просыпалась совершенно одна. Всему виной её крики во сне. Бесконечные кошмары изрядно потрепали нервы Эбсенту, так что совсем скоро он обустроился в другой спальне. Честно говоря, Эбсент никогда не проявлял большой любви к ней. Они оба понимали, что эта свадьба — всего лишь взаимная выгода. Так, Эбсент получил необходимый для его карьеры статус и стал членом семьи Грейв. Теперь в высоких кругах его имя звучало куда влиятельнее.

Корделии же все эти семейные разборки были непонятны. Ей всего лишь хотелось, чтобы её оставили в покое и перестали беспокоить с вечными вопросами замужества. Поначалу Эбсент казался идеальным кандидатом. Он умён, привлекателен, имеет приличное состояние, да ещё и не докучает лишний раз.

Однако вскоре Корделия осознала, что она многого не знала о нём. Недоговоренности повисли в воздухе. Эбсент слишком внимательно подбирал слова. Окружающие считали это чудесным даром, но только не Корделия.

<i>«Для всех он кажется прекрасной розой, и лишь я вижу в нём одни шипы».</i>

Эбсент обладал знаниями, которые были недоступны другим. Он умел молчать, но стоило ему открыть рот, как невидимый пьедестал под его ногами устремлялся до самых далёких звёзд. Из-за чего вести беседы с ним становилось несколько неприятно. Его наигранное очарование внушало доверие, заставляло чувствовать себя рядом с ним как со старым другом, которого никогда не существовало. Корделия это видела.

Открытые двери были не единственной странностью. На прикроватной тумбе стояла старинная хрустальная ваза, привезённая некогда Эбсентом по случаю семейного праздника. Корделия никогда не помещала никаких цветов в эту вазу, она казалась громоздкой и безвкусной для столь прекрасных растений. Но кто-то вновь и вновь заботливо ставил свежесорванный букет. Сегодня это была композиция из <i>анемонов, каштанов и розмарина</i>. Крупный пучок из пятнадцати цветков не помещался в узком горлышке вазы, отчего некоторые стебельки ломались под весом собственных бутонов.

Поводы для беспокойства назревали давно. Поначалу Корделия даже пыталась предпринять меры: она жаловалась своим родителям, делилась тревогами с Мадлен — их служанкой. Но никто не воспринимал её слова всерьёз. Каждый раз всё заканчивалось одинаково.

— Да, леди Корделия, в Алом Подножье сильные ветры. — Молодая служанка охотно кивала во время мытья посуды. — Могут пробить любые дверцы! Я как-то раз недавно проходила по площади, так меня чуть не сдуло, что уж говорить о старых дверях?

— В вазе снова стояли цветы... Я же говорю, их не было там!

— Ну не было и не было. А сейчас появились. Это всё Эбсент над вами подшучивает, я уверена. Вот спросите у него и узнаете, точно вам говорю!

И в эти логичные рассуждения хотелось бы верить, если бы не один нюанс: Эбсент никогда не дарил ей цветы.

— Непременно. Но всё-таки замок стоит поменять.

— Стоит-стоит, — согласилась Мадлен. — Вы сейчас собираетесь в город?

— Да. Я недалеко, только в сад Фон Рейнов за шиповником и обратно.

— Всё равно не забывайте про мазь! Солнце сегодня высоко, пусть тучи вас не смущают.

Солнцезащитная мазь. Каждый раз, когда Корделия выходила из дома, она должна была нанести эту мазь на видимые участки кожи. Жирная кремообразная субстанция неприятно высыхала на руках и лице, трескаясь и застывая. И этот крем был единственным спасением от столь пагубных солнечных лучей.

А всему тому виной необычный недуг леди Корделии. Девушка была абсолютно бела, так что собственная кожа не могла её защитить. Стоило хотя бы немного постоять под палящим солнцем, как её руки, лицо и шея тотчас покрывались болезненными красными пятнами. Единственное спасение — мерзкие мази. В конце концов нельзя же вечно покидать родной дом только после заката. Из-за этой ужасной болезни вокруг семейства Грейв рождались целые легенды.

Распространение сплетен в Алом Подножье соразмерно со скоростью распространения чумы. Однако злые языки не способны задеть сердце Корделии. Возможно, в глубине души ей это даже нравилось.

Взяв с собой плетёную корзинку, девушка накинула на плечи шерстяную пелерину и вышла на крыльцо. Безмятежные молочные облака плыли так низко, что Корделии хотелось пропустить их сквозь пальцы как сладкую вату. Под ногами шуршала бурая сухая трава, а холодный воздух щекотал торчащие кончики ушей. Дни становились короче. Чувствовалось наступление скорых морозов.

От особняка семейства Грейв пролегала аккуратная тропинка сквозь небольшую каштановую рощу. Корделии нравилось играть в ней в детстве. Здесь она пряталась вместе с Самаэлем. Они выучили каждое деревце, так что совсем скоро на них начали появляться разного рода указатели и пометки. Особый язык, истинное знание которого было доступно лишь двоим. Теперь же эта тайна оставалась наедине с Корделией, давя на неё грузом славных воспоминаний. Былые времена, которые больше не вернуть.

<i>«Даже сейчас, сквозь песнь ветра, я слышу твой радостный смех в этой роще».</i>

Рядом хрустнула ветвь и Корделия замерла. Маленькая тень пробежала в стороне. Она крепко схватилась за плетёные ручки корзины. Однако вскоре из-за высокой травы показался чёрный кролик. Он с интересом наклонил голову набок, вглядываясь в испуганную девушку, а затем как ни в чём не бывало ускакал прочь.

Кролики. Раньше в роще их было так много, что Корделия вместе с родителями соорудила для них кормушки. В особняке этих милых зверьков, к сожалению, держать было нельзя, у матушки жуткая аллергия на них. Но здесь они жили как дома. Несколько лет назад Корделия заметила, что некоторые кролики перестали посещать кормушки. Их становилось всё меньше и меньше с каждым годом. А вскоре местные жители начали натыкаться на иссушенные тушки маленьких зверьков. Было принято решение во всём обвинить Красную Реку, отравляющую природу вокруг. И в этом была доля правды — речное русло размывалось и расширялось, недавнее затопление подвала Фон Рейнов тому пример. Но сердце Корделии не могло найти себе успокоения. Всегда находилась маленькая деталь, мешающая собрать все кусочки мозаики целиком. Всё-таки про такую мелочь как <i>обескровленные</i> тушки кроликов многие забывали.

Корделия зажмурилась. Из-за туч вышло солнце и вскоре роща закончилась. Под ногами показалась чёрная обугленная земля. Сгоревший шиповниковый куст тянулся к небу, словно рука мертвеца. Потемневший фасад и выбитые стёкла по-прежнему напоминали о старых соседях. Разбросанные хлипкие доски так никто и не убрал с тех пор. Всё, что осталось от особняка Фон Рейнов — практически не тронуто. Это место все старались обходить, но Корделия не боялась страшных сказок. Она привыкла быть их неразрывной частью.

Новый же дом находился не так далеко и во многом напоминал предыдущий. Корделии не пришлось идти далеко. Спасшиеся побеги шиповника смогли пустить корни, правда, теперь они цвели гораздо позже обычного. Несмотря на наступавшие морозы, распускались всё новые и новые бутоны.

— Добрый день, леди Корделия! — Тайрон безмятежно облокотился о забор, кивком указывая на корзинку. — Сегодня снова варенье?

— Всё так. Не хочется, чтобы бутоны пропадали.

— Должно быть, вкусно? Знаете, я никогда не пробовал шиповниковое варенье. Тётушка моя часто привозила из Изерсфорда варево из лепестков роз. Но это всё-таки совсем другое, как мне кажется...

— Если вам так хочется, я могу и поделиться. — Корделия приподняла уголки рта. — Мне же совсем не жалко. Только учтите, я добавляю туда ещё и розмарин.

— Так ещё лучше! Понимаю, звучит странно, но я люблю розмарин. — Тайрон торопливо цеплялся за слова, лишь бы продолжить диалог с очаровательной соседкой. — Лично я не придаю никакого сакрального значения цветам.

— И вы не боитесь?

— Что же?

— Пить отвар из цветков самой смерти?

— Глупости какие. Леди Корделия, иногда цветы — это просто растения. Не ищите смысл там, где его нет. А хорошая пряность ещё никогда не была лишней.

Звонкий смех Корделии рассыпался по саду маленькими хрустальными колокольчиками. После разговоров с Тайроном появлялось ощущение тепла даже в самую холодную погоду. Корделия никогда не понимала, как человек, переживший такой кошмар, может так спокойно и беззаботно жить? Неужели от большого ужаса он всё забыл? Потому что Корделия запомнила

ту ночь на долгие годы. Ведь именно в тот день погиб Самаэль Грейв.

Глава 8

Фон Рейн привычно ускорил шаг, только стоило ему покинуть стены особняка. Он никогда не задумывался о своей спешке, это казалось чем-то настолько обыкновенным, что и не нуждалось в каком-либо объяснении. Людям свойственно торопиться. Но в этот раз всё было совершенно иначе. Чужие шаги сопровождали Лорена всюду.

Поначалу Фон Рейн не придал этому особого значения, ему и ранее многое мерещилось. Всё-таки хроническая бессонница давала о себе знать. А затем он явственно услышал хруст веток позади себя. Мелькнула чужая тень. Лорен обернулся, но, как он и ожидал, никого рядом не было. И от этого чувства потерянности хотелось сжаться в комок.

Лорен сорвался и побежал со всех ног в сторону дома. Тучи рассеялись, и ласковые солнечные лучи осветили каменистую тропу под шиповниковым кустом.

Фон Рейн надавил на дверную ручку и влетел в помещение. В воздухе запахло сладкой выпечкой и знакомым чарующим ароматом роз. Лорен упёрся в стену и тяжело задышал, оглядывая напряжённым взглядом присутствующих. За маленьким ажурным столиком сидели тётя Нора и Корделия. Тётушка замерла с фарфоровым чайником в руках, озадаченно смотря на племянника.

— А мы как раз о тебе и говорили! Заходи-заходи. Быть может, желаешь чаю?

— Благодарю. Я пришёл за иным делом, но от чашки не откажусь.

Тётя кивнула и в ту же секунду удалилась за чайным сервизом.

Фон Рейн неуклюже сел на край аккуратного резного стульчика, словно боясь случайно сломать. Из-за его высокого роста практически любая мебель в доме тётушки казалась несколько ненастоящей, словно сделанной специально для детей или кукол.

— С вами что-то случилось? — спросила Корделия первой.

— Я не знаю, как лучше ответить на этот вопрос. Но я живой, а это, пожалуй, главное.

Улыбка Корделии едва уловима, словно её вылепили тончайшими слоями краски великие художники. Плавным движением она запустила руку в наружный карман платья и положила в центр стола маленькую блестящую цепочку.

— Сердце мне шепчет, что эта вещица принадлежит вам.

Лорен прищурился и признал в ней свой потерянный крест.

— Это... правда. Откуда он у вас?

— Заметила блеск на полу, когда решила одарить вашу дорогую тётю сегодняшним визитом. Мне показалось, что будет лучше вернуть вам это при личной встрече.

— В таком случае выражаю искреннюю благодарность. — Фон Рейн торопливо потянул цепочку и надел на себя, неловко пряча глаза. — Наверное, это кажется вам странным?

— «Странное» отнюдь не всегда означает нечто плохое. Скорее, незнакомое, только и всего. А за вашими действиями я не вижу ни капли зла. Что плохого в том, чтобы верить в кровопийц?

— Сказать по правде, в этом плохо всё. Мне немного стыдно из-за того, что я сейчас начинаю с вами разговаривать на эту тему.

— Отчего же? — Корделия наклонила голову набок, из-за чего несколько завитых белокурых прядей выбились из общей массы волос. — Каждый из нас в глубине души предпочитает верить в своих маленьких демонов, пусть на людях об этом никогда не признается. Ваши мысли о вампиризме — ещё не самое страшное или глупое, с чем доводилось мне встречаться.

— Представить себе не могу, что может быть глупее этого.

— Многое. К примеру, разговор с усопшими. Среди моего окружения имеется немало тех, кто действительно верит в возможность связаться с иным миром. С теми, кого уже давно нет в живых.

— И у многих ли получается?

— Прошу прощения, — только Корделия собиралась ответить, как к столу вернулась тётя Нора, — совсем забыла, что у нас к чаю имеется ещё и марципан.

Корделия с благодарностью кивнула и аккуратно взяла с края блюдца розовую миндальную конфету. Разговор о странностях окончен, во всяком случае, на сегодня точно. Тётя Нора принялась подкидывать всё больше и больше тем для обсуждений, начиная плохой погодой и заканчивая воспоминаниями о маленьком Фон Рейне, что заставляло самого Лорена краснеть. Горячий неразбавленный чай обжигал язык, а марципан казался таким приторным, что от сладости этой хотелось пить ещё сильнее. Корделия молчала, однако в молчании её считывался неподдельный интерес и истинное умение слушать.

— Ох, знаете ли, ранее нам приходилось жить недалеко от рощи. Так Лорен тогда так боялся этих кроликов!

— У них просто были большие зубы, — буркнул оправдывающийся Фон Рейн. — Да и кому ведомо, какую заразу они переносят...

— Всё верно, мальчик мой, я тебя ни в чём не виню. Я всего-навсего предаюсь воспоминаниям, каким же ты был тогда чудесным. Всякий раз всплывает перед глазами тот фотоснимок. Я же вам его уже показывала, леди Корделия?

Фон Рейн напряжённо перевёл взгляд на Корделию в надежде, что та вежливо откажет и ему не придётся сгорать от стыда. Однако любопытство леди Корделии оказалось куда выше всяких надежд, и совсем скоро потрёпанный фотоальбом оказался на столе.

Благо, совсем старых и неуместных фотографий было немного, ибо прежние цены сильно били по кошельку.

— Этот альбом — единственное, что мне удалось спасти в ту ночь. Адриан сильно ругался тогда, многие важные бумаги сгорели, а я всё бегаю с этими фотокарточками. Но для меня память — это самое дорогое, что у меня есть.

Она перелестнула несколько страниц. К особо плотным и тяжёлым были приклеены ветхие изображения на пластинах, покрытые слоем битума. Слишком контрастные и затемнённые, на них даже и разглядеть ничего толком нельзя, а опознать моделей удавалось лишь по подписям внизу. Это были родственники Адриана и Анны, родителей Лорена.

Про них и сам Фон Рейн знал не очень много. Слышал только, что мать воспитывалась в семье музыкантов и сама собиралась стать оперной певицей, но что-то пошло не так. Вероятно, под этим «что-то» подразумевался Адриан, а на тот момент — молодой и харизматичный учёный с горящим сердцем, способный увлечь своим делом любого. Так и получилось, и Анна бросила занятия музыкой, открыв в себе любовь к науке. И не только к ней.

Лорен из-за тётиного плеча разглядывал фотоснимки молодой счастливой пары. Экспедиция, путешествие на остров Флаард, свадьба, а где-то видно совсем маленького Лорена, которого помогает придерживать тётя Нора. Фон Рейн испытывал странные чувства, глядя на эти фотографии. Это было чем-то сродни ностальгии, но только по временам, в которые его никогда и не существовало. В голове рождались ложные воспоминания, он мог поклясться, что «помнил», насколько горячим ему тогда казался флаардский песок. И насколько ему тогда не понравились известные флаардские винодельни. Хотя за всю свою жизнь он так ни разу и не побывал там.

Взгляд Лорена остановился на одной из последних совместных фотографий. Он часто её видел, но прежде не обращал внимания на засвечение сбоку. Раньше ему всегда казалось, что на фотографии находились лишь отец и мать. На деле же здесь был ещё один человек. Из засвета виднелась рука, держащая Анну за плечо. От подобной находки по позвоночнику пробежали мурашки.

— Вы только поглядите, как чудесно выглядел Лорен в ранние годы! — Тётя Нора указала на соседнюю страницу. — Совсем как девочка!

— Боже мой, это в самом деле мистер Фон Рейн? — Корделия прикрыла рот, не в силах сдержать улыбки. — Вы так похожи на свою мать. Просто одно лицо.

— Это правда. Признаюсь, мы раньше сами часто путали эти снимки, так что пришлось в итоге подписать на обратной стороне, кто и где. И это относится не только к детским фотографиям, взгляните на те, где у Анны распущены волосы. Вы убедитесь, что разницы практически нет!

— Не может быть! — воскликнула Корделия. — Ваши лица словно две капли воды. Я и подумать не могла, что такое возможно!

Лорен хмуро сжал губы и отвернулся, показывая всем своим видом, что его вовсе не задевают подобные обсуждения. Он забрал со стола последнюю конфету и при всей своей ненависти к марципану зажевал.

— Мистер Фон Рейн, я хочу отметить, что вам невероятно идёт платье.

— Благодарю, леди Корделия, я как раз думаю обновить гардероб.

Вскоре чаепитие закончилось и Лорен начал собираться. Однако перед этим он всё же решил подняться наверх и ещё раз проведать своего отца.

Старик лежал в постели, впрочем, как и обычно. От былого очарования не осталось и следа, и, после просмотра фотографий, Фон Рейну показалось, что выглядеть он стал ещё хуже.

Глава 9

Дневник Лорена Фон Рейна

«10 ОКТЯБРЯ 1898.

Относительно недавно мне наконец удалось взяться за исследования вновь. Хвала создателю, во время потопа ничего важного не пострадало. Доктор Абигейл вчерашним вечером мне сообщила об одном интересном открытии. Оказывается, что Красная Река впадает в подземные реки, протекающие прямо рядом с нашим домом. Я прожил в этом месте немало лет, но каждый раз оно поражает меня.

Я поинтересовался у графа Донована столь необычным фактом, но он лишь с улыбкой пожал плечами, объясняя, что в этом нет ничего особенного. А затем рассказал о подземных пещерах, что образовались на месте старых болот. Он назвал их «подземными дворцами» и предупредил, что соваться туда следует на свой страх и риск, ибо они настолько огромны, что жутко представить, что может нас там поджидать. Что ж, после этой информации мне стало гораздо спокойнее, спасибо, граф Донован. Как же чудесно спать, зная о неизведанных пещерах по соседству!

И всё же печально осознавать, что рано или поздно этот город затонет, как и многие другие изерсфордские деревушки по соседству. А всё из-за потепления, вызванного резким увеличением фабрик по всему материку. Быть может, мы принадлежим последнему поколению, способному застать красоту изерсфордских гор и унести эту память с собой.

Граф Донован весьма добр ко мне, а также активно принимает участие в нашей совместной работе. Одним пасмурным вечером мы посетили с ним смотровую площадку в горах. Недолюбливаю разного рода горные вылазки, но также не горел желанием выглядеть трусом. Я бывал здесь ранее лишь один раз в детстве. Тогда из-за скользких тропинок я чуть не вылетел за ограду, хорошо, что рядом был Эбсент в тот день.

За эти годы город действительно претерпел некоторые изменения, но дело было даже не в нововведениях. Глядя на маленькие, почти кукольные домики возле красной реки (с такого расстояния напоминающей, скорее, маленький ручей), я не мог понять, поменялся ли этот город настолько, как все говорят, или же изменился я сам.

Вечером можно увидеть много того, что скрывается от нас в дневное время суток. Так, граф Донован указал мне на лунные лилии, что росли недалеко от площадки. Он рассказал, что эти растения открываются, лишь когда заходит солнце. Это очень похоже на нас, Сол такая же сова, как и я, так что мы можем бодрствовать хоть до самого утра. Хочется написать, что я разрушил свой режим сна, но существовал ли он до этого? Вряд ли.

Как я уже упоминал раннее, привезённый биоматериал сохранился в целости и сохранности, а значит я смог продолжить свою работу. У насекомых есть иммунная система, так что для дальнейших опытов я смог раздобыть несколько личинок. Совместными усилиями мы создали экспериментальный препарат на основе слюны летучих мышей и извлечённого вампалицина. Полученный раствор я ввёл в несколько особей.

Прошёл час. Видно, что у насекомых пока всё хорошо. На месте прокола образовалась меланиновая заплатка, крепко запечатывающая рану. Нажатие сохраняет её целостность. Иммунная система борется с вирусом, она не даёт распространяться белку вампалицина.

Нужно время, прежде чем делать поспешные выводы. Я переписал ещё несколько значимых записей графа, хочу оставить их ещё и здесь.

ОПИСАНИЕ СТАДИЙ ОБРАЩЕНИЯ В ВАМПИРА

Обращение является механизмом перестройки организма человека под влиянием веществ, содержащихся в клыках вампира. С их помощью вампиры впрыскивают яд в тело жертвы. У всех вампиров есть ядовитые железы рядом с клыками. Во время укуса мышцы могут нажать на железу, после чего яд пройдёт через полые клыки и заполнит тело жертвы.

Обращение в вампира длится от пяти до семи дней и делится на несколько периодов:

1. Интоксикация;

2. Реабилитация;

3. Трансформация;

ИНТОКСИКАЦИЯ

В клыках вампира содержится трупный яд в малой концентрации, способный отравить организм человека.

Первые дни после укуса происходит активное отравление организма, сопровождающееся изменением крови человека, его внешнего вида, органов и тканей. Заканчивается данный период полной остановкой функционирования организма. Происходит кратковременная клиническая смерть.

РЕАБИЛИТАЦИЯ

Помимо трупного яда в крови вампира содержится белок вампалицин, который представляет собой нерастворимые в воде и органических кислотах глобулины. Они связывают при денатурации молекулы инородного трупного яда. Во время процесса Реабилитации происходит распад всех составных веществ организма. Вампалицин же останавливает отравление и распад клеток. Организм человека начинает синтезировать собственный трупный яд. Восстанавливаются органы пищеварения, но уже с другим набором микрофлоры. Все органы перестроены на новый вид пищи и функционирование.

ТРАНСФОРМАЦИЯ

В текущий период заканчиваются все внутренние изменения и начинаются внешние. Кожа приобретает бледный оттенок из-за изменения состава крови, черты лица становятся заострёнными, уходит мышечная масса. По завершении Трансформации человек становится полностью сформированным вампиром.

Однако следует упомянуть, что превращение характеризуется возникновением первого голода. В новом организме отсутствует перекачка крови, поэтому её необходимо получать извне. За один раз необходимо употребить около 200-300 граммов живой крови. Повторять процедуру новообращённому можно не каждый день, но максимальный период составляет не более тридцати дней. В момент Трансформации данный период сокращается до трёх часов. В противном случае, без употребления крови новообращённый рискует умереть не сколько от голода, сколько от полного связывания белков и трупного яда в организме.»

Фон Рейн тяжело вздохнул и спрятал дневник в походную сумку. Работы предстояло ещё много, нужно написать несколько писем для кафедры, связаться с профессором Лавлеттом, проведать больного отца, да ещё и сделать несколько десятков опытов с другими параметрами в случае неудачи. А неудача на первых порах ждёт всегда.

Он потянулся в разные стороны и до неприличия широко зевнул, разваливаясь в старом мягком кресле.

— Уже устали? — из-за колонны в коридоре показался граф Донован.

— Ничуть. Всего-навсего минутная слабость. К слову, я хотел уточнить кое-что у вас, — Фон Рейн достал записи Сола и торопливо перелистнул несколько пожелтевших страниц, остановившись на аккуратных столбцах. Он указал на них пальцем и нахмурился. — У вас такие глубокие познания, просто... откуда? Я нигде не встречал подобной информации ранее. А ведь я считаюсь официальным представителем кафедры демонологии, хочу заметить.

— Годы наблюдений, мистер Фон Рейн. Здесь описано то, что я сумел заметить в ходе наблюдений. За своей семьёй в том числе. А до случившегося я работал в небольшой группе исследователей. К сожалению, я остался одним из немногих, кому удалось выжить. Работа эта... небезопасная. Записи, что вы сейчас держите в руках, хранят наши общие воспоминания.

— Знания тех, кого больше нет... — выдохнул Фон Рейн и осторожно положил блокнот на край стола, словно тот был проклят.

— Не ищите кошмара там, где его нет. В конечном счёте все мы смертны, и в этом заключается ценность человеческого существования. Короткие моменты истинного счастья, затаившиеся на подкорке нашего разума — ради этого стоит жить дальше.

— Я боюсь не смерти. А тех, кто покоится под изумрудной травой. Они заставляют меня беспокоиться.

— Беспокойство отравляет жизнь, мистер Фон Рейн. Оглянуться не успеете, как закончите свои дни в лечебнице для душевнобольных. С таким-то подходом, — Сол нравоучительно покачал головой и попытался улыбнуться. Было видно, что подобное делал он не часто, однако от одного лишь вида на приподнятые уголки рта на душе становилось тепло. — Я понимаю, что за тоска вас гложет. Порой её ощущаю и я сам. Но всё же стараюсь отгонять ядовитые мысли прочь. Хочется верить во что-то менее обречённое.

— Менее обречённое, чем оборвавшаяся жизнь?

— Это зависит от того, под каким углом на это посмотреть. Вы что-то слышали о реинкарнации, мистер Фон Рейн?

— Вы говорите о бессмертии?

— Чтобы стать бессмертным, нужно перестать изменяться. Обрести некое статичное состояние. А то, что не меняется — не живёт

— Очередной самообман, как по мне.

— Возможно. Но иногда мне кажется, что это символ действительной универсальности человеческой природы. Могут потребоваться дни, месяцы, годы, столетия, неизвестно, переродится ли наша душа в одного человека или в нескольких совершенно разных людей. Мы не можем знать наверняка, но иногда мне кажется, что я встречаю одни и те же души в разных телах на протяжении всей своей жизни. Вам знакомо это чувство, мистер Фон Рейн?

— Не думаю. Я слышал нечто подобное и раннее, не помню, правда, с кем это обсуждал уже, но моё мнение остаётся неизменным. Это всё лишь опий для легковерных.

— Разумеется. Это всё философские вопросы, над которыми можно ломать голову целую вечность.

— Благо, у меня нет столько времени.

В определённый момент в зале повисла тишина, после чего они одновременно неожиданно рассмеялись, сами того не понимая, что послужило поводом для смеха.

Успокоившись, Фон Рейн встал из-за рабочего стола и зашагал по комнате. Даже такому преданному человеку, как он, хотелось отдыхать от работы. Ноги становились ватными и с каждым новым шагом в сторону коридора Лорен понимал, что на сегодня у него больше не осталось сил, чтобы продолжить работу.

Он закрыл глаза, предаваясь мечтаниям, и тотчас перед собой представил туманный лес, сквозь листву которого едва показывались тонкие лучики света, разбивающегося о холодные камни. Статуя Скорбящей, совсем как на фонтане Сенкт-Лазарины. Только почему-то она не плакала. Вместо слёз статую обвивали болотные побеги мха. Утренняя роса щекотала ноги, в воздухе ощущалась приятная прохлада и тонкий травянистый запах. Лорен делает несколько шагов вперёд и тянет руку к статуе, словно пытаясь прикоснуться к её чугунной ладони.

Но всё мигом испаряется, Фон Рейн вынужден покинуть лес и открыть глаза: во время мечтаний он случайно врезался в угол коридора. Потирая болезненно свой крючковатый нос, Лорен понял, что оказался в крыле особняка, которое до этого ещё ни разу не посещал. Незнакомые картины, вездесущая пыль, потухшие свечи. Здесь никого не было и, кажется, он единственный, кто зашёл сюда впервые за долгое время.

Глава 10

Любопытство опаляет кончики пальцев холодным прикосновением, и уверенная ладонь надавливает на дверную ручку.

Открывшаяся дверь поднимает с пола пыльную пелену, заставляя Фон Рейна прокашляться. Длинные ресницы захлопали и Лорен интуитивно шагнул внутрь. Затхлый сырой воздух наполнил лёгкие приторной горечью, но, честно говоря, после работы с летучими мышами Лорена мало что могло оттолкнуть.

Серая поблекшая мебель, глядя на которую становилось ясно, что проживало в ней уже далеко не одно поколение клопов. Расстояния между деревянными досками под ногами были достаточно большими, так что через образовавшиеся отверстия без проблем могли заползти ползучие гады и пострашнее. Паутина в углах и на потолке уже не кажется проблемой. Рваные куски обоев, свисающие со стен, под которыми уже зародилась новая цивилизация в виде плесени.

Путём нехитрых размышлений Фон Рейн сделал вывод, что в комнате этой уже давно никто не жил. Скорее всего, она использовалась как склад старого барахла, которое по какой-то причине не хотелось выбрасывать. Старые расписные тарелки, сломанные детские игрушки и кипы потрёпанных журналов — всё, что не имело особенной ценности, лишь воспоминания о минувших днях, растворяющиеся так скоро.

Скрип прогнивших половиц предательски выдавал каждое движение Фон Рейна, ему лишь оставалось надеяться, что хозяин особняка не появится на пороге в самый неподходящий момент.

Не нужно обладать идеальным зрением, чтобы заметить старенькое пианино в центре комнаты. Лорен подошёл поближе к инструменту и провёл рукой вдоль панели из красного дерева, собирая толстый слой пыли. Фон Рейн опустил взгляд на клавиши, и внутри него словно вновь пробудилось детское озорство с желанием всюду понажимать. Он надавил на первые попавшиеся клавиши, но никакого звука не последовало. Видимо, из-за загрязнения механики молоточки перестали работать и клавиши запали. Тогда Лорен передвинул руку правее. Он надавил на ту же ноту, только на октаву выше. И в тот же миг комнату заполнил короткий и мягкий звук, напоминающий отдалённо перезвон дождевых капель.

Сердце Фон Рейна пропустило удар, и он распахнул ресницы. Совершенно очарованный Лорен тотчас отдернул руку, словно старое пианино оставило на ней ожог. Отойдя от странной вспышки перед глазами, он придвинул к инструменту маленькую неустойчивую банкетку и присел на край.

Лорен затаил дыхание, и из-под дрожащих пальцев переливались высокие нотки. Звук, издаваемый молоточками инструмента, становился всё более дребезжащим и будто бы двоящимся.

«Нельзя играть на расстроенном пианино! Это будет мешать твоему внутреннему интонированию, без которого осознанного исполнения достичь невозможно».

Фон Рейн не помнил, кому принадлежали эти слова, как и не помнил, кто его научил самой игре. Он не притрагивался к пианино, во всяком случае, последние лет десять точно. И от осознания, насколько точной и уверенной была его игра, становилось не по себе. Казалось, будто неведомая рука выжгла на его подкорке моменты неизвестной ему жизни, ибо всякий раз, пытаясь углубиться в чертоги своего разума и достать хоть что-то из остатков памяти, Лорен чувствовал, как сильно начинала болеть его голова. Словно всё это было в далёком сне, очертания которого всплывали лишь спустя десятилетия.

Ми, фа, ре. Ми, ля, фа.

Откуда эта мелодия? Такая знакомая и печальная. Как жаль, что он не помнил её названия. Может, это что-то из старого драфийского фольклора? Наверняка отец или мать играли её когда-то давно.

Присоединяется вторая рука. Лорен не помнил, чтобы ему когда-то удавалось играть сразу в две руки. На мгновение его охмелила суетливая мгла, а уши наполнились шумом. Пыль в сырости умирала, плавно истлевала паутина. Глаза Лорена были закрыты, но он видел сквозь веки, как комната заметно преображалась, возвращаясь к своему исходному состоянию. Бывал ли он здесь ранее? Это невозможно. Во всяком случае, не в этой жизни. Фон Рейн по прежнему не соглашался с размышлениями графа, было бы слишком наивно полагаться на них. И всё же отчасти в них можно попытаться обнаружить некую закономерность. Душа произрастает из частички наивысшей сущности вне времени и пространства, созданной для личного существования. А наивысшая сущность и есть причина самого бытия. Если оно вмещает в себя постоянное изменение мира, рождения и смерти, то может ли оно вместить и перерождение одного и того же элемента?

Туманное воспоминание преследующего лика из прошлого — это правда или всего лишь сон?

Ми, фа, ре, до.

На последней ноте клавиши внезапно обожгли кончики пальцев Фон Рейна. Он дошёл до крайней точки, доведя себя до самого обрыва. Жгучая режущая боль в висках. Лорен и не заметил, как свалился на пол. В глазах потемнело. Фон Рейн упирается ладонями в пол и подобно слепой мыши уползает прочь от инструмента. Он вплотную прижался к стене и глубоко задышал. Комната вновь приобрела свои привычные очертания, завуалированное благородство лжи рассыпалось. Толстый слой пыли, сырость и паутина. В коридоре раздались приближающиеся шаги, и Фон Рейн быстро вскочил с места. Обернувшись, он заметил, как из-под порвавшегося участка обоев виднелось небольшое углубление с маленькой деревянной коробочкой.

***

— Леди Корделия, вы уверены? Всё-таки не женское это занятие, даже не знаю... может, я лучше найду для вас что-то более подходящее?

— Близится зима, а это лучшее время года для наблюдения за звёздами. Мадлен, я не понимаю, честное слово, что такого ужасного в покупке телескопа?

— Но вы слышали, что о вас говорят? Вы знаете, какие слухи ходят вокруг вашей семьи из-за вас?

— Мне всё равно. Злые языки всегда найдутся, так значит, мне теперь не жить вовсе? Пускай говорят, что хотят.

— Быть может, вам и безразлично общественное мнение, но я не хочу, чтобы какие-то слухи разрушили репутацию вашей семьи. Особенно из-за вашего эгоизма.

Корделия фыркнула и отмахнулась от Мадлен. Она хотела многое сказать ей прямо в лицо, но в глубине души понимала, что всё это абсолютно бессмысленно.

Они были знакомы давно, наверное, даже слишком давно, чтобы сейчас начинать ссоры из-за такого пустяка. На самом деле Мадлен всего-навсего была напугана, чтобы идти наперекор привычным правилам дома. И всякий раз Корделии в конце концов удавалось её переубедить. Пусть и спустя какое-то время, но всё же эта маленькая победа того стоила.

— Леди Корделия, я не хотела показаться грубой. Просто в последнее время настроения всё беспокойнее и беспокойнее. Не хотелось создавать ещё больше тревог вокруг.

— Да, я всё понимаю. Все мы сходим с ума по-своему. Я не держу на тебя обиды. — Корделия приподняла уголки рта и ободряюще взяла подругу за руки. — Мне кажется, тебе тоже будет очень интересно понаблюдать за небом.

Мадлен ничего не ответила на это и лишь молча кивнула. Она с жалостью разглядывала свежие ожоги на тыльной стороне ладони девушки. Конечно, хоть она и никогда не смогла бы понять, каково это, Мадлен знала, что самым главным наказанием Корделии была её тоска. Невозможность спокойно выйти из дома нередко провоцировала такие странные и необычные интересы.

Корделия зашагала в сторону библиотечной двери и остановилась, заметив, как у порога разливался яркий тёплый свет. Глубоко вздохнув, она собралась с силами и вошла внутрь. Как и ожидалось, внутри сидел Эбсент в окружении кучи книг. Он как обычно что-то выписывал и сверял между собой. Честно говоря, никто и предположить толком не мог, что именно он изучал. Кафедра демонологии была уверена, что занимается он благим делом. Остальным же он говорил, что давно во всём разочаровался и видит будущее лишь в медицине. Однако ничто из этого нельзя было назвать истиной. Корделия подошла поближе и из-за спины супруга принялась заинтересованно разглядывать названия книг.

— «След красного затмения» за авторством Адриана Фон Рейна. А я и не знала, что ты продолжаешь интересоваться демонологией.

— Это другое, — Эбсент нахмурился и тотчас захлопнул книгу. — Хороший сборник сказок, признаю, у автора отличная фантазия. Меня интересует несколько иная история.

— В любой сказке есть доля правды, я полагаю?

— Да, всё так.

Эбсент напряжённо вглядывался в холодный взгляд Корделии, словно пытаясь в нём что-то прочитать. Корделия, когда долго смотрела кому-то в глаза, имела странную привычку улыбаться, особенно если в воздухе висела чересчур серьезная атмосфера. Она быстро отвела взгляд в сторону и спрятала руки в передний карман платья.

— Ты снова забыла про мазь?

— Ничего я не забывала. Должно быть, она попросту стёрлась.

— Хорошо. — По взгляду Эбсента стало ясно, что на деле ничего хорошего ждать не следовало. Он устало стянул с носа пока ещё лёгкие стёкла и положил их на стол. Встав с места, он принялся ходить кругами меж шкафов, убирая за собой книги. — Могу ли я узнать, куда ты ходила сегодня?

— Туда же, куда и обычно. К Фон Рейнам. Нора пригласила меня к себе в гости, и мы мило побеседовали.

— А, опять эта семейка. — Эбсент, не скрывая своего недовольства, язвительно повёл плечом. — Я рад, что ты отлично провела время.

— Что-то не так?

— Я не говорил, что что-то не так. С чего ты это взяла?

— Я же тебя знаю, — наигранно улыбнулась Корделия, — Ты всегда дёргаешь плечом, когда злишься.

— Это не злость. Я просто... беспокоюсь за тебя. — Эбсент тяжело вздохнул и поднял глаза на томик учебника, что он совсем недавно держал в руках. — Знаешь, Корделия, некоторые наши знакомства не отпускают мою душу. Мне было бы намного спокойнее, зная, что ты не водишься с этими людьми.

— Но почему? Ты же давно знаешь Лорена и остальных, в чём дело?

— В этом и проблема. Я боюсь, что может случится нечто страшное. С ними вечно такое происходит.

Глава 11

Письмо Эбсента Грейва профессору демонологии Мортису Лавлетту.

«11 ОКТЯБРЯ 1898.

Хотелось бы начать свой рассказ с чего-то хорошего и светлого, да вот только в здешних краях приличных слов уже не найдётся. Я считаю дни до мгновения , когда мне больше не придётся торчать в этом богом забытом месте. Горный пейзаж радует глаз, и с этим никто не спорит. Меня куда сильнее беспокоит безопасность города. Поблизости больше нет каких-либо поселений, лес покрывает десятки миль, а дальше — уже граница Изерсфорда. О том, что творится там, остаётся только догадываться. У нас и своих проблем хватает.

Река фактически отравлена, и сходить искупаться всё равно, что совершить самоубийство. Доктор Абигейл утверждает, что почти закончила свою работу, но чувствую я, что придётся нам здесь задержаться. Всё дело в том, что Фон Рейн совершенно не хочет возвращаться обратно. Удивительно! Он целыми днями работает над вакциной, так что я стараюсь лишний раз его не беспокоить. С недавних пор Лорен переселился в особняк семьи Донован, так что теперь я вижусь с ним гораздо реже. Хвала создателю, что избавил меня от участи находится рядом с таким, прошу простить, умалишённым человеком. Я до сих пор помню, как пару лет тому назад он попытался бросить в меня склянкой с раствором, после того, как я подметил, что он допустил ошибку в одном из уравнений. При всём моём уважении к острому уму мистера Фон Рейна, я бы хотел предупредить, что работать с таким неуравновешенным человеком я сильного желания не имею. Предпочитаю наблюдать за его работой издалека.

В Алом Подножье, как я говорил ранее, мало что изменилось, однако некоторые моменты здесь смогли меня удивить. Так, мне совершенно случайно попал в руки сборник научных трудов самого Адриана Фон Рейна — «След красного затмения». Я слышал об этой книге лишь самую малость. Слышал, что её запретили к публикации по причине прогрессирующей болезни Адриана. Его стойкое, так скажем, помрачение сознания сильно повлияло на дальнейшую работу с текстом, что весьма заметно при прочтении. Но некоторые экземпляры всё же были допущены к печати! Я понятия не имею, как она оказалась на прилавке нашего книжного магазина. Конечно же, я купил её в тот день.

Честно говоря, впечатления от неё крайне необычные. Это странные и весьма сомнительные научные методы, а многие тезисы противоречат сами себе, так что логику искать здесь бессмысленно. Но отчего-то я всё равно не могу остановиться. Мне кажется, что человек, написавший эту бредятину, пережил очень и очень многое. Это у семьи Фон Рейн, наверное, наследственное, каждый сходит с ума по-своему.

И всё же меня не отпускает ещё одна мысль. Я, должно быть, уже рассказывал вам о Самаэле? Какая же глупая и ужасная смерть, но я ума не приложу, как так просто можно утонуть в Красной Реке? Это же практически невозможно. В местной воде слишком много минералов, из-за высокой плотности его бы попросту вытолкнуло на поверхность. Если только что-то не потянуло вниз против его воли.

Очень странно, не правда ли? Раньше я не задумывался об этом. Люди имеют одну не очень хорошую привычку — они все рано или поздно умирают, как бы нам этого не хотелось. Однако в ходе последних разговоров с Абигейл я узнал о такой интересной особенности в наших краях. В голову как всегда лезут подозрительные мысли, а за ними тянется красной нитью путь к настоящей тревоге. Быть может (а я уверен, что это так), я уже успел всем надоесть со своими расспросами, но вы подумайте сами. Зачем кому-то лишать жизни невинного ребёнка? Это лишь мои догадки, возможно, я медленно схожу с ума и становлюсь всё более похожим на Лорена, но я не могу сосредоточиться ни на чём ином.

Я не хочу, чтобы моя семья оставалась здесь, это слишком опасно. Я бы мог подыскать приличное жильё в Сенкт-Лазарине, такое, в котором нам всем было бы спокойно. Но родители Корделии категорически против переезда, их усадьба была построена ещё при её прапрадедушке, и просто так бросать дом никто не собирается.

По приезде в Алое Подножье я заметил, что у меня начались проблемы со сном. В моей комнате душно и холодно одновременно, у меня попросту не получается толком заснуть. Так что мне ничего не остаётся, кроме как коротать часы за книгами.

На столе у меня лежит «След красного затмения». Сегодня меня хватило только на первые три главы, они относительно маленькие, так что советую к чтению, профессор. Я готов жаловаться вам бесконечно, но вижу, что запасы моих чернил почти иссякли, а значит завтра снова придётся посетить лавку. Хочется закончить это письмо как-то необычно, с интригой, чтобы ждали следующего. Мои глаза приметили в книжице этой необычную строчку, о которой я долго думаю. Так подумайте тогда и вы.

«Смерть», «попытка сохранить жизнь», «человеческие движения» — не более чем манипуляция и подмена понятий. Не может умереть тот, кто никогда не жил.»

К чему это всё? Чёрт бы его знал. Вот так выглядит наша с вами наука.

Искренне ваш,

Эбсент Грейв»

Написав последние слова, Эбсент небрежно бросил перо на стол и устало откинулся назад. В голове уже рождались планы на грядущий день, и от одного лишь представления, сколько мест нужно будет посетить, Эбсента уже накрывала усталость, так что от бессонницы не осталось и следа. Он с громким вздохом встал из-за стола и направился в сторону постели, как из-за окна раздался лёгкий стук. Будто что-то ударило о стекло.

«Опять птицы?» — устало пронеслось в голове у Эбсента.

Он приоткрыл стеклянную дверцу и вышел на балкон. Морозный ночной воздух непривычно защипал в носу. Чистое ночное небо озарялось россыпью звёзд, что своей яркостью напоминали драгоценные камни. Над заснеженными холмами образовалась туманная дымка, скрывающая вершины гор. В Алом Подножье, может, имелось немало недостатков, но все знали одно: таких завораживающих пейзажей больше нет нигде.

Эбсент ещё некоторое время продолжал наблюдать с балкона. Город спал, значит, и ему пора. Однако его взгляд приметил у дверцы маленький предмет круглой формы. Подойдя поближе, Эбсент протянул руку, и колючки беспокойно защекотали подушечки его пальцев. Это был плод каштана, сорванный из рощи Грейв.

Эбсент оглянулся, чтобы посмотреть, откуда он мог упасть, но рядом с балконом не было каких-либо деревьев, да ещё и таких высоких. Каштан не мог просто так откуда-то упасть. Ветер занёс? Глупости какие, сегодня ветра нет! Быть может, соседские дети опять играются? Но что за ребёнок будет слоняться по улицам в первом часу ночи?

А может, ему вообще послышалось? Может, этот каштан тут давно лежит, а упало что-то в другом месте. Многое причудиться такой поздней ночью. Эбсент закрыл за собой дверь балкона, а чтобы уж точно никто не потревожил его сон, он перекрутил пару ремней вокруг дверных ручек, так что открыть её можно было лишь изнутри. И после таких действий кровать ему показалась такой мягкой и тёплой, словно воздушное облачко. Эбсент укрылся с головой и мирно уснул, словно ничего не было. Спокойствию Эбсента хотелось завидовать. Возможно, дело было в его холодном изерсфордском темпераменте. Или в револьвере, спрятанном в прикроватной тумбе.

***

— Поглядите-ка, эта стая птиц снова возвращается!

— Они не возвращаются. Они просто не знают, куда лететь.

Под пасмурным тяжёлым небом из стороны в сторону бросалась стая скворцов, сбиваясь в огромные динамичные фигуры. Взмахи крыльев рассекали воздух так громко, что Корделия всякий раз закрывала уши ладонями. Но она не боялась, напротив, весело хохотала и подпрыгивала, тряся Фон Рейна за плечо.

— Вот-вот! — Звонкий голос Корделии у самого уха оглушал куда сильнее птичьей паники. — Они все следуют за первым в клину. Разве они могли так просто потеряться?

— Ещё как могли. Они чувствуют, что сейчас начнётся гроза, вот и не могут понять, куда от неё спастись. Может, и нам стоит зайти домой?

— Давайте подождём ещё немного. Я люблю такую погоду.

Фон Рейн по-доброму усмехнулся и подправил воротник своего пальто, который Корделия успела смять за время их прогулки, всякий раз дёргая по малейшему поводу.

Она выходила из дома после заката. Он же попросту спал до обеда. Ей нравилось читать страшные истории и верить в приведения, а ему — приходилось с этими историями жить.

За время работы здесь Фон Рейн успел познакомиться со многими чудаками этого города. И если в компании высокого общества Лорен чувствовал себя полным идиотом, того же нельзя было сказать про Корделию или Сола. Конечно, ещё слишком рано говорить о дружбе, прошло всего пару дней. Но Лорен знал, что эти люди кажутся ему совершенно иными, почти волшебными.

Сол многого о себе не рассказывал, он излучал печальное спокойствие, и даже в спокойствие этом Лорен видел доброе сердце графа. Иногда тот погружался в думы и становился немногословным. А иногда — становился необычайно весел и закатывал очередной ужин. Заканчивались все они по-разному, но Лорен видел, как Сол искренне радовался присутствию людей у себя дома. Он слишком долго был одинок. И почти на каждый такой вечер приходила Корделия.

Лорен продолжал идти вперёд до тех пор, пока не заметил, что Корделия заинтересованно разглядывает его цепочку.

— Спасибо, что нашли в тот раз, — произнёс он, подправляя крест, — Я уже подумал, что и не найду его.

— Красивая вещь. Это чей-то подарок?

— Если так можно сказать. Мой отец отдал его, когда я приехал. Знаю, в тот раз я наговорил вам много глупостей про всяких вампиров и прочую ересь, но вы не подумайте! Я не такой! Я ценю это украшение по другой причине.

— Лорен, мы обсудили это ещё в прошлый раз. — Корделия дружелюбно похлопала его по плечу, отчего Фон Рейн смущённо скрестил руки. — Вам не нужно оправдываться передо мной за такие пустяки.

Лорен пожал плечами и спрятал цепочку под рыжий вязаный шарф. Стаи птиц больше не слышно. Улетели наконец, а может, это они вдвоём ушли слишком далеко. За густыми кронами деревьев почти не видно рыжих магазинных крыш. Не видно было и неба. Хруст сухих ветвей сбивал с мыслей, а торчащие корни иной раз будто назло подставлялись под ноги. Фон Рейну даже пришлось подать руку Корделии, помогая перешагнуть.

— Раньше он принадлежал моей матери, — продолжил Лорен, — а теперь это единственное, что от неё осталось. Я совсем ничего не помню. Я смотрю на фотографии и вижу незнакомого мне человека.

— Это действительно ужасно... Я не знала, что вы потеряли её в столь раннем возрасте.

— Ох, пожалуй, нет. Это случилось не так давно, как вы подумали. Я уже был ребёнком в сознательном возрасте на тот момент и, мне кажется, я не знаю, какой была моя жизнь до этого. Моё первое воспоминание — это пожар.

Корделия кивнула с искренним сочувствием. Она многого не знала о Лорене. Как и он о ней. Впрочем, незнание никогда не мешало человеческому сочувствию.

Она замолкла и ещё долгое время думала о пожаре. О том самом проклятом дне, она думала о Красной Реке и пролитых слезах, что наполнили её в ту ночь. Она думала о Самаэле.

До тех самых пор, пока её нога шагнула в пустоту.

— Стойте!

Фон Рейн схватился за край накидки и в последний момент успел притянуть Корделию.

Тропа обрывалась, под ногами осыпался край земли, а ниже — глубокий овраг, чьё дно не было видно.

— Что это ещё такое? — Корделия попятились назад и вжалась в рядом стоящее дерево. — Ещё бы чуть-чуть, и...

— И падать было бы далеко. — Лорен поднял взгляд на Корделию и тотчас выпустил её руку. — Наверное, это те самые «подземные дворцы», о которых рассказывал граф Донован. Пещеры.

— Я уже много лет живу в этом городе, но впервые вижу пещеру так близко с моим домом. Раньше её здесь не было!

— Верно, потому что раньше на этом месте было болото. Со временем оно высохло.

— Вот как... — Корделия нахмурилась и сделала ещё несколько шагов назад. — И оно неопасно?

— Ну, как сказать. Сами по себе пещеры неопасны. Куда страшнее то, что в них может обитать.

— Но вы же не думаете, что конкретно в этой пещере может кто-то жить?

— Разве что летучие мыши, — улыбнулся Фон Рейн, — но вы не переживайте на этот счёт, они не причинят вам вреда! Такие ночные создания, как правило, боятся людей.

Глава 12

Входная дверь дома Грейв тяжело распахнулась, впуская внутрь взвинченную Корделию. И без того белые волосы девушки были усыпаны хлопьями первого снега, а руки с покрасневшими костяшками пальцев всё сильнее стягивали на плечах меховую накидку. Стоило Корделии заговорить, как из её рта появлялись маленькие облачка пара:

— Мадлен! — Она вытянула шею, продолжая натирать замёрзшие ладони. — Будь добра, поставь чаю. О боги, как же холодно!

— Это верно, зима решила заглянуть в наши края раньше обычного. — Мадлен помогла Корделии снять накидку после чего заботливо укрыла леди Грейв утеплённым халатом. — К сожалению, я ещё не успела зайти в лавку, поэтому к чаю могу предложить лишь те старые сухари.

— С изюмом?

— С изюмом.

Корделия с неприязнью нахмурила нос, представив, как ей снова придётся доставать пальцами эти недоягоды, после чего она уселась в старое кресло-качалку у камина. Ещё со времён её детства Корделия любила залезать в него и тихо задремывать, представляя в язычках пламени всевозможные фигуры. Она видела диких животных, что куда-то беспокойно бежали. Крохотных птиц, чьи крылья обречённо сгорали в углях, так и не давая себя разглядеть. Племя охотников, что гнались следом за всеми остальными. Снежинки со светлых ресниц таяли, отчего веки сами собой закатывались. Дремота подступила незаметно. И как нередко с дремотой бывает, Корделия с закрытыми глазами почувствовала, словно на неё кто-то смотрит. Пробудившееся сознание мигом вытащило её изо сна.

От ужаса её глаза стали почти прозрачными. Ногти вцепились в деревянные ручки кресла, готовясь вот-вот его разорвать. Корделия учащённо задышала, не в силах произнести ни слова. Её дрожащая рука указала на маленькую фоторамку рядом с камином.

— Леди Корделия, с вами всё хорошо?

— Он...Он снова смотрит на меня!

— Смотрит? Но кто? Здесь никого больше нет!

Корделия вжалась в кресло и отвернулась от фотографии.

— Леди Корделия! — Мадлен обессиленно вздохнула и осторожно коснулась плеча девушки. — Уверяю вас, нет причин для беспокойства. Всё хорошо, я рядом, больше здесь никого нет. Никто не причинит вам вреда, слышите? Должно быть, вы приболели. С такой погодой это неудивительно, но не переживайте, у нас ещё остались лекарства, так что позвольте я...

— Зачем ты принесла эту фотографию?

— Простите?

— Я спрашиваю, зачем ты принесла фотографию Самаэля?

— Ох, я недавно наводила порядок в чулане и нашла кое-какие старые вещи. Ваш брат был таким замечательным человеком, я подумала, что будет славно, если мы почтим его память и его фотография побудет здесь...

— Нет! — Корделия закричала так громко, что сама того от себя не ожидала. Она тотчас затихла и заговорила привычным спокойным тоном. — Он был хорошим... наверное, даже слишком для этого мира. Но пойми меня, Мадлен, мне становится плохо всякий раз, когда кто-то из вас начинает поднимать эту тему. Я не хочу смотреть в глаза покойника. Потому что мне постоянно кажется, что он смотрит на меня в ответ...

Мадлен оставалась тревожно стоять на месте. Она перебирала в голове множество слов, которые хотелось сейчас произнести. Но ни одно из них не смогло бы успокоить юную госпожу. Мадлен торопливо удалилась в соседнюю комнату, а затем, только Корделия собиралась её позвать, как она тотчас оказалась рядом с ней.

— Я хотела сказать, что ваш чай готов. — Она осторожно поставила поднос рядом с Корделией и виновато высыпала сухари. — Мне нужно идти, но я скоро вернусь.

— Мадлен, пожалуйста, не оставляй меня одну. У меня очень нехорошее предчувствие. Эти пещеры... ты же знаешь, что рядом с нашим домом есть эти подземные пещеры?

— Уверяю вас, нет повода для беспокойства. Я могу за себя постоять, тем более, если я не буду выполнять свою работу, то кто тогда позаботится о вас?

Корделия торопливо осушила содержимое чашки, будто это могло каким-либо образом остановить Мадлен, после чего заметила её уже у входной двери.

— Пожалуйста, не задерживайся.

***

Старая потрёпанная книга в кожаном переплёте. Огромный сундук, накрытый выцветшей желтоватой скатертью. На нём располагались высокие клетки с рукокрылыми. Летучие мыши цеплялись когтями за прутья клетки, пытаясь просунуть головы в стальные перекрёстки.

— Может, их стоит покормить? — Граф Донован отложил записи в стороны и с умилением наклонил голову, глядя на животных.

— Ни в коем случае не ведитесь на их писк. Это они специально так давят на жалость. У них питание строго по расписанию.

— Я это понимаю, но ведь от маленького кусочка хлеба ещё никто не умирал?

— Граф Донован, я вас умоляю, — Фон Рейн устало закатил глаза. — Ваша доброта поставит исследование под угрозу. Даже самая ничтожная крошка может испортить нам все показатели. Прошу, держите себя в руках.

Лорен всеми силами старался не подавать своего раздражения. Правда, получалось у него это скверно. Он ходил по комнате из стороны в сторону, занимая себя всевозможной мелочью.

Когда он ещё только учился, ему казалось, что самым сложным в его работе будет работа с реактивами и всевозможными химическими уравнениями. Слишком много важных деталей ускользало из-под его глаз. Некая патологическая невнимательность, к которой он никак не находил нужного лекарства. Но оказалось, что ко всему можно привыкнуть. Даже к страшным расчётам. Куда сильнее Лорена пугало ожидание поражения. Почему обязательно поражения? Да потому что до него ещё никому не удавалось добиться успеха.

— Поосторожнее с ними! Лишнее движение — и здесь всё взлетит на воздух.

— Прошу прощения. — Лорен торопливо закрутил крышку от склянки с реактивами и отложил химию в сторону. — Сегодня всё валится из рук, сам не знаю, отчего.

— Сегодня ты и выглядишь иначе. Я никогда не видел тебя таким... опечаленным. — Сол подошёл поближе к ссутулившемуся Лорену и наклонился, заглядывая тому в глаза. — Мне кажется, тебя что-то гложет. Лорен, что-то случилось?

— Даже не знаю. В моей жизни постоянно что-то происходит, так что я уже к этому привык. Наверное. Во всяком случае, я себя так убеждаю.

Могло показаться, что Лорен даже попытался улыбнуться. Его уголки рта приподнялись, однако Сол уже успел привыкнуть к особенностям своего коллеги. Его веснушчатая ладонь мягко легла на плечо Фон Рейна и легонько того потрясла.

— Лорен? Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Я не люблю жаловаться на жизнь. И вы вряд ли поймёте. Граф Донован, я вовсе не...

— Прошу тебя, можно и без лишних формальностей. «Сол» будет достаточно.

Сол. Конечно, это его имя, здесь нет ничего удивительного. Но Лорен и припомнить не мог, чтобы кто-то из его окружения мог его так называть. Ни Корделия, почти что равная ему по статусу, ни дворецкий, знающий его с детства. Никто даже и не подумал о том, чтобы называть графа Донована по имени. Лорен ничего не знал о семье Сола, кроме факта её трагичной гибели, но он бы не удивился, если бы даже она обращалась к Солу как к графу.

А Лорен? Он даже не член семьи. И не старый приятель, как Корделия или Эбсент. Он всего лишь его коллега. Да и то временно.

Эта мысль поселилась так глубоко, что Фон Рейн и не сразу заметил, как он стал замерзать. Всему виной было прикосновение графа Донована — его пальцы, словно вырезанные из глыбы льда, отдавали мертвецким холодом сквозь толстую ткань рубашки Лорена. Фон Рейн машинально дёрнул плечом и схватил Сола за ладонь.

Россыпь веснушек смотрелась так неестественно на фоне бесцветной кожи, словно сделанная неаккуратным взмахом кисти с краской. Такими же «нарисованными» выглядели и его торчащие узлы ярких вен. При надавливании обычная человеческая кожа несколько меняла свой окрас, становилась светлее или краснее. Но кожа Сола никак не реагировала на эти прикосновения. Только на секунду Лорену показалось, будто она стала чуточку теплее, но и то лишь оттого, что отдал ей немного своего тепла. Он наблюдал скорее за порождением собственного воображения, нежели за человеком из плоти и крови.

Фон Рейн медленно поднял глаза на графа. Тот по-прежнему ждал ответа от собеседника.

— Сол, тебе доводилось когда-либо видеть, как человек начинал медленно... исчезать?

— С годами понятие смерти для меня стало несколько иным. Ты кого-то потерял?

— Ещё нет. Хотя иногда мне кажется, что я хочу, чтобы это наконец случилось. Бесконечное ожидание ранит куда сильнее, чем быстрая потеря. — Лорен зажмурился, мысленно ругая себя за произнесённое. — Мой отец угасает с каждым днём. Я знал, что когда-то мне придётся столкнуться с этим. Все эти годы я почти ничего не чувствовал, думая об этом. Ноги перестали слушаться? Он прикован к постели? Галлюцинации? Что ж, бывает. Конечно, грустно это, но разве мог я что-то исправить? Не вижу смысла убиваться из-за этого. Но я приехал. Потому что... мне разве нужна причина, чтобы посетить родные края? Не знаю, зачем я на это согласился. Изерсфордский воздух вообще вреден. И всё же я здесь. Наверное, мной двигало это самое чувство долга? Перед родными. И в целом желание исполнить последнюю просьбу. Я ничего не чувствовал, когда зашёл на порог дома. И когда поднялся к отцу и увидел его тоже.

Голос Лорена становился всё громче, и он это замечал, отчего ему приходилось делать паузы в своей речи, дабы перевести дыхание.

— Я поднялся на второй этаж и увидел дряхлого старика! Чёрт возьми, как давно он так выглядит? Сколько времени прошло с нашей последней встречи? И всё же даже тогда я ничего не почувствовал, кроме жалости... к самому себе. Я посмотрел на его трясущиеся морщинистые руки, а потом взглянул в его вытаращенные глаза. И знаешь, какой была моя первая мысль? «Это ждёт и меня». Я представил себя на его месте и начал реветь как малое дитя. Представляешь?

Взгляд Сола практически не изменился. Однако это было далеко не холодное безразличие. Лишь мрачное понимание и согласие, которое можно увидеть лишь в тревожных зелёных глазах.

— Какими бы циниками мы бы не были, все мы боимся одного.

— Не смерти. — Перехватил его фразу Лорен, заранее поправляя. — А беспомощности. Я тогда ещё думал, что отец больше никогда не заговорит. Лучше бы и правда лежал и ничего не отвечал, но нет. Сначала он начал нести просто бессвязный бред. Про мою мать, про меня, ещё чёрт знает про кого. Это был первый день, именно тогда я и приехал. А вчера я снова решил зайти к нему. Прошло всего-ничего, а он уже не мог вспомнить моего имени. Более того, он вовсе забыл о том, что я существую! А знаешь, что самое обидное? Он помнит всех остальных! Он помнит Тайри, тётю Нору, мою мать... Господи, он помнит мою мать! И потому назвал меня её именем. Сол, исчезает не мой отец. Исчезаю я сам!

Лорен обессиленно упал в кресло и закрыл лицо ладонями. Время, что так неумолимо неслось все эти годы, словно начало замедляться в эти секунды.

Вода в чайнике превращается в камень, паутина в углу — в стальную нить. Даже воздух становится густым и звонким.

Всё вокруг кажется таким тяжёлым, что вот-вот раздавит Лорена. Даже любимая рубашка колется как тысяча иголок. Хочется испариться. Исчезнуть.

И здесь, и там. Везде. Мысли блуждают. И возвращаются раз за разом всё в то же место. У вспыхнувшего камина родного дома.

— Лорен, ты меня слышишь? — Ледяные руки заставляют прийти в себя. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь.

— Нет, не знаешь. Я сам не знаю, что со мной происходит. Это... это похоже на эхо из прошлого. Я не могу объяснить иначе. — Фон Рейн взъерошил волосы, чтобы убедиться, что всё прошло. По крайней мере сейчас. — Наверное, ты прав. Я слишком странный человек. И я слишком боюсь смерти. Скажи, я жалок?

— Не думаю, что тебя можно так назвать. — Сол опустил глаза на подвеску с крестом Фон Рейна и заговорил тише. — Когда-то я испытывал нечто похожее.

— А потом?

— Должно быть, что-то во мне сломалось. Или я сам изменился. Но Смерть перестала стоять у меня над душой. И только стоило ей отвернуться, как я стал замечать некоторые несоответствия со стороны. Честно говоря, мы даже зарождаемся с ней, она всегда рядом до последнего нашего вдоха. И к ней нужно относиться уважительно, ведь это часть нас, а себя нужно любить и принимать. Поэтому жизнь — это как глоток воздуха, который мы жадно внимаем, чтобы успеть всё. Но главное — не торопиться. Время слишком размыто. Оно то медленнее, то быстрее, становится страшно, но ведь дело совершенно не в этом. Важно то, что ты отдашь этому времени, чтобы оно принесло то, что ты действительно желаешь.

Сол совершенно по-доброму улыбнулся и сел рядом с Лореном, чтобы быть на одном уровне с ним. За окном близился вечер. Тонкие ветви деревьев развивались на ветру и периодически давали о себе знать, когда слабо бились о стёкла окон. Хлопья снега быстро таяли и оставляли следы от разводов, в которых отражались редкие отсветы молний. Один лишь факт осознания того, что сейчас они находятся не на улице, заставил Лорена впервые за это время улыбнуться в ответ.

Быть может, этот день мог стать не таким уж и плохим, каким он казался с самого начала. Однако совсем скоро Алое Подножье облетела ужасающая новость.

Ведь в тот день Мадлен так и не вернулась домой.