Красное топливо

Глава 1

Март в Заводске выдался слякотным, но для трудового народа он был по-своему прекрасен. Весна здесь наступала не по календарю, а по запахам, которые говорили с душой рабочего человека понятным языком. Ещё утром, когда заводской гудок разрывал тишину, призывая на смену лучших сталеваров мира, воздух пах гарью от ночной смены Механических Мастерских и остывающим чугуном. Это был запах ударного труда, запах металла, который завтра станет новым станком или, если потребует Родина, новой броней для защиты от поджигателей войны.

К полудню ветер менялся. Он приносил с Оки терпкую сырость тающего льда, горечь прелой листвы из городского парка культуры и отдыха имени XXV съезда механизаторов, и — главное — сладковатый, маслянистый, немного удушливый запах топлива. Для коренных жителей Заводска, потомственных пролетариев, это был аромат самой жизни, движения и тепла, которое согревает их дома и сердца, несмотря на происки врагов и превратности погоды.

По проспекту Сталеваров, носящему это гордое имя не случайно, а в честь подвига местных металлургов в годы последней оборонительной кампании, брёл домой Михаил Гробовой. Он старался держаться ближе к домам, чтобы его единственные, тщательно заштопанные матерью брюки не забрызгало жидкой, въедливой грязью из-под колёс редких, но могучих машин. Михаил — ученик 9-го «Б» класса средней школы № 17 имени братьев-механизаторов Черепановых, пионер, ударник, активист кружка «Юный друг механизма» и просто парень, каких в Заводске тысячи.

Его рыжие вихры, которые мать называла «мартовским пожаром», постоянно лезли из-под серой кепки-восьмиклинки. Кепку он носил не для стиля — стиль определяла сама жизнь: мать строго говорила, что в волосах, если голову не покрывать, заводится копоть от выхлопных газов, а потом не отстираешь наволочку. Мишка был худощав, но жилист — городская жизнь не располагала к барской полноте. Пальцы его вечно были в чернильных пятнах (писал он много, и чернила, как известно, не масло, пятна мылом не отмыть), а на ладонях красовались крепкие, честные мозоли от работы с отвёрткой и гаечным ключом. В их квартире, всё приходилось чинить самому: мастера вызывать дорого, да и не положено посторонним в личные механизмы лазить — не ровен час, увидят что-то, чего не положено видеть посторонним. Ведь каждый узел, даже самый простой на вид, хранил в себе не только механику, но и ту самую незримую, тонкую энергию, которую инженеры на закрытых предприятиях научились обуздывать для блага народа.

За спиной у него болтался видавший виды портфель из чёрного дерматина. Он был тяжёл не столько от учебников истории ВКП(б) и алгебры, сколько от сменных шестерёнок, обрезков медных трубок и заветной пол-литровой банки с универсальной смазкой «ЦИАТИМ-221». Эту смазку, тугую и пахнущую техническим вазелином, Мишка таскал на всякий случай. В городе без этого никак: механизм — он как человек, может «захандрить» в любой момент. У прохожего заскрипит шарнир протеза (многие уважаемые ветераны носили протезы — память о боях за Родину), у автобуса застучит поршень в цилиндре, у газетного киоска заклинит заслонку топливной форсунки. Помогать ближнему — святое дело для советского человека, а смазать скрипящий шарнир или подтянуть гайку — первый и самый верный шаг к настоящей, мужской дружбе.

Дома в Заводске, гордо стоявшие вдоль проспекта, были классическими сталинками с высокими потолками и просторными квартирами, в которых, правда, иногда до сих пор жили по несколько семей. Но и они, как и всё в этой стране, подверглись влиянию великой эпохи механизации. Вместо старых, бесполезных печных труб на крышах теперь громоздились причудливые ветряки-усилители тяги и системы выхлопных труб, покрытых благородной патиной. Козырьки подъездов подпирали не безликие столбы, а чугунные колонны с витиеватым художественным литьём, искусно изображающим перевитые лентами снопы пшеницы и аккуратные шестерни — символ нерушимого союза хлебороба и рабочего. Сосульки на карнизах таяли не столько от робкого мартовского солнца, сколько от тепла, щедро поднимающегося от сотен тысяч маленьких, но мощных двигателей, неустанно работающих в квартирах, питая телевизоры, плиты и системы центрального отопления.

Мишка остановился у булочной «Колос». Это было приземистое, но крепкое одноэтажное здание с большой витриной, запотевшей изнутри от тёплого, насыщенного хлебным духом воздуха. Вместо старинной, коптящей лучины или «капризной» электрической лампочки (которые, как объясняли в школе, изобрели на Западе для отвлечения средств от действительно важных технологий), над входом тихо урчал, выпуская тонкую, ровную струйку пара, газосветный рожок. Он давал тёплый, желтоватый, какой-то очень домашний свет, не режущий глаз, а ласкающий их.

Толкнув тяжёлую дубовую дверь с медной, начищенной до солнечного блеска ручкой, Мишка вошёл внутрь. В булочной царило настоящее царство тепла и хлебного духа, от которого у любого, даже самого уставшего человека, пробуждалась радость в груди. Но главным тут был, конечно, не просто хлеб, а пекарь. Механический пекарь, которого все в районе уважительно и запросто звали Палыч. Он занимал собой половину стены в углу, возвышаясь над прилавками как памятник инженерной мысли.

Это был сложнейший агрегат из воронёной стали, жёлтой меди и красной латуни, собранный с такой филигранной точностью, что, глядя на него, забываешь, что перед тобой машина. В его верхней части, там, где у человека была бы голова, ритмично вращалась медная лопасть, регулирующая подачу муки из вместительного бункера. Вместо глаз — два больших манометра с толстыми стёклами, стрелки которых мелко и задумчиво дрожали, когда Палыч, так сказать, «думал» над очередной партией сайки. Вместо рук — целая система манипуляторов, шнеков и поршней, действующая с поразительной, почти живой грацией. К нему вела небольшая топливная горловина, аккуратно протертая ветошью до зеркального блеска заботливой тётей Зоей, и большая, удобная кнопка запуска. Справа от агрегата, на почётном месте, стояла стандартная канистра с трафаретной надписью «Горючее. Хлебозавод №3». Внизу, в его утробе, защищённой толстым жаропрочным стеклом, на медленно вращающемся противне золотились румяные батоны, сайки с маком и сдобные плюшки, ожидая своего часа.

— Дяденька Палыч, с наступающим вас! — звонко поздоровался Мишка, почтительно кивнув механизму. Продавщица, тётя Зоя, грузная, но удивительно проворная женщина в белоснежном халате и косынке, только руками развела, принимая от Палыча через специальный лоток новую партию ещё дымящихся рожков.

Пекарь в ответ коротко и приветливо клацнул шестернями внутри — это считалось у местных самым вежливым приветствием. Мишка сунул руку в карман, нащупал там заветные три копейки — сдачу с молока, которую мать велела потратить с умом. Что может быть умнее, чем свежий хлеб? Он решительно нажал кнопку запуска. Палыч ожил громче: где-то в его недрах чихнула форсунка, и по булочной разнёсся пряный, немного тяжёлый запах сгоревшего топлива, причудливо смешанный с ароматом ванили и тмина. Манипулятор, состоящий из трёх точёных сочленений, плавно, по-хозяйски опустился, аккуратно, словно пинцетом в руках хирурга, захватил самый румяный нарезной батон и через специальное окошко подал его прямо Мишке в руки. Батон был горячим, почти обжигающим — маленький, но мощный двигатель агрегата щедро отдавал своё тепло противню.

— Спасибо, — серьёзно буркнул Мишка, пряча драгоценный батон в портфель, подальше от тяжёлых шестерёнок, чтобы не помяли.

Выйдя из булочной, он не спеша направился к автомату с газировкой, что стоял на углу их дома, в тени старого тополя. Это был монументальный агрегат, отлитый из цельного куска чугуна на заводе «Красный молот» и покрытый синей эмалью с белыми крапинками, в точности как яйцо дрозда. Вода в нём, конечно, не охлаждалась никаким «фреоном» — как у некоторых загнивающих капиталистов, которые травят свою атмосферу. Внутри аппарата работал небольшой, но исключительно выносливый двигатель внутреннего сгорания. Он вращал лопасти мешалки внутри здоровенного бака со льдом. Лёд этот был привозной, с Северного флота, и обладал, по слухам, какой-то особой структурой. Лёд таял, вода охлаждалась, а выхлопные газы отводились по тонкой, но прочной трубе высоко вверх, чтобы уважаемые прохожие не дышали понапрасну копотью, а дышали чистым, весенним воздухом с лёгким, бодрящим оттенком гари.

Мишка достал из другого кармана ещё одну монетку — честно заработанную копейку. Опустил в прорезь. С усилием повернул тяжёлую, тугую, рифлёную рукоятку. Внутри автомата урчание усилилось, перешло в уверенный, басовитый рокот, и из выхлопной трубы над головой вылетело аккуратное, почти игрушечное колечко сизого дыма, которое тут же растаяло в воздухе. В толстый гранёный стакан, стоящий на никелированном, вечно холодном подстаканнике, ударила тугая, шипучая струя воды. Ровно по полоску. Без сиропа, конечно — сироп был отдельно, за отдельные деньги, но зато пузырьки щипали язык так, что сводило скулы, а холод проникал, казалось, в самые зубы. Допив воду, Мишка с наслаждением крякнул и поставил стакан в специальное гнездо. Стакан с лёгким звоном провалился вниз, в недра аппарата, где вращающиеся щётки уже терли его в горячем пару, готовя для следующего жаждущего.

По проспекту, громыхая стальными гусеницами цепей, проехала редкая для этого часа машина — «эмка», но сильно, до неузнаваемости, модернизированная. У неё не было привычного, радиатора. Вместо него спереди, на том месте, где у иностранных авто красовалась бы решётка радиатора, был установлен мощный вентилятор с толстыми, кованными лопастями, приводимый в движение ремнём прямо от коленвала двигателя. Над капотом гордо возвышалась массивная труба воздухозаборника, похожая на перископ подводной лодки — чтобы забор воздуха был выше, откуда он чище. Сзади, из-под багажника, торчали два коротких, но ёмких глушителя, изрыгающих горячий, с лёгкой синевой воздух. Машина чихала, фыркала, иногда вздрагивала, но шла бодро и уверенно. Следом за ней, переваливаясь с боку на бок, проковылял легендарный грузовик-«полуторка». Дышал он ещё тяжелее, гружёный под завязку какими-то ящиками. Его могучий мотор, работающий на сыром, тяжёлом топливе, тащил за собой длинный, как хвост сказочной птицы, шлейф чёрного, густого, бархатистого дыма, который медленно оседал на тающий, грязный снег, делая его похожим на шкуру дальневосточного леопарда.

Поднявшись на свой пятый этаж по широкой лестнице с чугунными перилами, Мишка остановился перевести дух. Лифт в доме, конечно, был — просторная кабина, обитая деревом. Но его топливный бак находился почти под самой крышей, в машинном отделении, и таскать тяжёлые вёдра с топливом на верхотуру было откровенно лень. Да и полезно пройтись пешком, особенно молодому организму. Он открыл массивную, обитую дерматином дверь своим ключом. Квартира встретила его привычным, родным теплом от медленно остывающей плиты, и утробным, глубоким урчанием телевизора, который мать, уходя на смену, оставила в «режиме ожидания», чтобы механизм не остывал и не тратил потом лишнее топливо на разогрев.

Телевизор занимал едва ли не полстены в их комнате. Это было гордостью семьи Гробовых — модель «Рассвет-М», лампово-механический гигант, который отец выписал по специальному ордеру как передовик производства. У него был выпуклый, чуть матовый экран, похожий на иллюминатор океанского лайнера, а снизу располагалась целая приборная панель: аккуратные манометры, показывающие давление в системе, краники тонкой подачи топлива и кислорода для яркости картинки, и увесистый рычажок переключения каналов. Сзади от телевизора, словно щупальца сказочного спрута, тянулись к стене толстые медные трубки и паро-водопроводы, уходящие в специальные отверстия в перекрытиях.

Первым делом Мишка сходил в маленькую кладовку, где стояла их домашняя канистра с авиационным топливом. Отец доставал его по большому знакомству у знакомого механика из аэроклуба и говорил, что картинка от этого топлива выходит чище и ярче, да и деталей больше видно — что немаловажно для воспитания подрастающего поколения. Аккуратно, через специальную воронку с мелкой сеточкой, чтобы не попал сор, Мишка залил горючее в топливный бак «Рассвета», который находился сбоку, за откидной дверцей. Стрелка указателя уровня, подсвеченная крошечной газовой лампочкой, плавно поползла вверх. Затем он с чувством провернул тяжёлый маховичок пускача. Телевизор глубоко вздохнул, чихнул, и из маленькой турбинки на его крыше повалил лёгкий, белый парок. Экран засветился ровным, тёплым, оранжеватым светом, и на нём, после нескольких секунд ряби, проявилось изображение.

Диктор на экране — строгая, но красивая женщина в костюме стального цвета, с маленькими, чисто декоративными маховичками на лацканах, — читала последние новости. Изображение было немного дёрганым из-за вращающегося диска Нипкова, но на удивление чётким, с глубокими тенями и яркими бликами.

— ...передовые механизированные колхозы Алтайского края рапортуют о досрочном завершении этапа весенней вспашки, — чеканила она, и голос её лился из небольшого, похожего на граммофонную трубу, динамика. — Несмотря на неблагоприятную международную обстановку, нагнетаемую империалистическими кругами, и провокации со стороны китайских реваншистов на дальневосточных рубежах.

Мишка сел за большой дубовый стол, покрытый выцветшей скатертью, разложил учебники, но краем глаза неотрывно следил за экраном. Там показывали поля — бескрайние, чернозёмные, жирные, идеально ровные, словно выбритые. По ним, тяжело переваливаясь на невидимых кочках, шли трактора. Это были даже не трактора в привычном смысле слова, а настоящие механические чудовища, воплощение мощи советской инженерии. Многокорпусные плуги легко взрезали спекшуюся за зиму землю, а над ними, на мощных, рессорных стальных «ногах», гордо возвышалась герметичная кабина водителя, вся опутанная системами подачи топлива и смазки. Сзади каждой такой кабины, прикрытые массивными бронированными кожухами, угадывались раструбы каких-то дополнительных сопел, назначение которых в «Кратком курсе механизатора» не описывалось.

— При выполнении производственного задания, — продолжал диктор ровным, не терпящим возражений голосом, — группа колхозных тракторов Алтайской МТС была внезапно атакована перешедшими государственную границу диверсантами и регулярными частями. Общая численность нарушителей, по предварительным данным, составила до пятисот тысяч штыков при поддержке тяжёлой бронетехники и авиации.

На экране сменилась картинка: появилась подробная схема местности, утыканная маленькими красными и синими флажками. Мишка даже жевать перестал, забыв про батон. Пятьсот тысяч? На что они рассчитывали, задействуя против советского трактора такие смехотворно малые силы?! Это же провокация, чистое самоубийство!

— Находясь под плотным огнём противника, но свято соблюдая патриотический долг и социалистические обязательства, звено трактористов-механизаторов, не прерывая пахоты, дало организованный отпор. Используя встроенные форсажные камеры и резервные системы подачи топлива, трактора совершили вертикальный взлет...

На экране пошли кадры кинохроники, снятые, видимо, военкорами. Один из тракторов, только что мирно пахавший землю, вдруг окутался плотным облаком пара и чёрного дыма. Защитные кожухи сзади кабины с лязгом откинулись, и скрытые доселе сопла вертикального взлета взревели с такой силой, что, казалось, дрогнул динамик. Многотонная махина, вздымая тучи чернозёма и плавя его в стекло, оторвалась от пашни. Поднявшись метров на пятьдесят, трактор завис в воздухе, неуклюже, но грозно развернул свои пятикорпусные плуги в сторону наступающего врага и дал залп.

— Комбинированным ракетно-бомбовым и шрапнельным ударом по наступающим порядкам нарушителей большая часть живой силы и техники противника была уничтожена на месте, — бесстрастно, как о чём-то само собой разумеющемся, сообщил диктор, пока на экране мелькали кадры разрывов. — Остальные, неся катастрофические потери, в панике отступили на исходные позиции, преследуемые огнём из пулемётов, которыми также оснащены данные сельскохозяйственные машины. После завершения зачистки территории и беглого осмотра трофеев, доблестные механизаторы, не теряя ни минуты, продолжили выполнять взятые на себя социалистические обязательства. Вспашка полей была завершена досрочно, с перевыполнением плана на двести процентов. Урожай будет не только спасён, но и приумножен.

Мишка сидел, открыв рот, забыв про остывающий чай. Напасть на мирные советские трактора... Какая наглость! Он посмотрел на свою авторучку, на раскрытый учебник алгебры, на задачу про бассейн и две трубы. Потом перевел взгляд на свой видавший виды портфель, из-под крышки которого всё ещё торчал краешек тёплого, такого мирного батона.

— Ничего себе, провокаторы... — прошептал он, чувствуя, как в груди разгорается праведный гнев и гордость за свою страну. — Пятьсот тысяч... И подумать только — трактора! А у нас в школе в кружке «Умелые руки» мы всего лишь двигатели от стиральных машин перебираем...

За окном, в сгущающихся весенних сумерках, одно за другим зажглись газовые фонари, наполняя родной проспект ровным, чуть шипящим, уютным светом. Где-то вдалеке, за рекой, послышался тяжёлый, ритмичный гул — это завод имени Кирова готовился к ночной смене, разогревая мартеновские печи и проверяя давление в главных паропроводах. Жизнь великого индустриального города шла своим чередом, спокойно и уверенно. А Мишке нужно было учить уроки. Завтра на уроке истории они будут разбирать последние события на границе. Интересно, в учебнике товарища Шестакова про провокации китайских реваншистов что-нибудь есть, или это слишком свежие события? Он вздохнул, отломил горбушку от тёплого батона и снова склонился над тетрадкой по алгебре, а за его спиной, в тёплом оранжевом свете механического экрана, тракторы один за другим возвращались на пашню, всё ещё слегка дымя остывающими соплами ракетных установок. И в этом дыме, смешанном с ароматом свежего хлеба и топлива, ему чудился запах великой, несокрушимой силы и такого близкого, такого понятного светлого будущего.

Глава 2

Вечер в Заводске опускался на город тяжело, но по-рабочему основательно, как крышка хорошо смазанного люка, которую закрывает уставший, но довольный сменой механик. Солнце уже окончательно зашло за циклопические корпуса Механических Мастерских, и только газовые фонари на проспекте Сталеваров, эти верные стражи порядка, разгоняли сгущающуюся тьму своим ровным, успокаивающе шипящим светом. Из окон домов, из выхлопных труб могучих автомобилей, из бесчисленных вентиляционных шахт заводов поднимался в темнеющее небо теплый, чуть маслянистый туман от сгоревшего топлива. Он окутывал город плотной, но какой-то родной дымкой, сквозь которую едва пробивались редкие звезды — верные ориентиры для ночных сторожей и лётчиков. Город дышал, город парил, город коптил небо, и для каждого честного труженика это было привычно, надёжно и даже по-своему уютно. Это было дыхание великой индустриальной державы.

Михаил уже зажёг настольную лампу — с небольшим, аккуратно выкрашенным баллончиком для осветительного топлива в тяжёлом чугунном основании — и корпел над чертежом, когда в замке входной двери заскрежетал знакомый ключ. Звук был увесистым, металлическим, с лёгкой благородной хрипотцой — замок в квартире Гробовых был сложный, многорычажный, с пневматическим усилителем. Такие замки ставили на ответственных объектах, и отец, Николай Гробовой, установил его сам, чтобы семья чувствовала себя в полной безопасности.

В прихожей зашуршала добротная, хоть и ношеная одежда, клацнули аккуратные каблуки, и на пороге комнаты появилась Лариса Гробовая — мать Михаила. Женщина лет тридцати пяти, с усталыми, но всё ещё красивыми и добрыми глазами, в которых читалась мудрость и забота, и тёмными вьющимися волосами, аккуратно убранными под косынку, как и полагается советской работнице. На ней был тёмно-синий рабочий комбинезон из плотной робы — добротная, но уже не новая спецодежда — с блестящими от безобидного машинного масла разводами на рукавах и на груди. Она работала оператором сборочного конвейера на заводе бытовых механизмов, где день и ночь собирали всё — от мясорубок до сложных агрегатов для коммунального хозяйства. В руках она держала небольшую жестяную коробку, аккуратно перевязанную бечёвкой, и привычную авоську с отборным картофелем, который им выделили по талонам в заводском распределителе.

— Миш, ты дома? — голос у Ларисы был мягкий, но в нём чувствовалась лёгкая, понятная усталость после честной двенадцатичасовой смены.

— Ага, мам, — отозвался Михаил, с видимым усилием отрываясь от кульмана, где был закреплён лист ватмана. — Ужинать будем?

— Будем, родной. Смотри, что дали на работе передовикам, — она с гордостью поставила жестяную коробку на кухонный стол. — За перевыполнение плана нашему цеху выдали дополнительный усиленный паек. Тут полкило фарша сборного, мясокомбинат постарался. Говорят, по новому рецепту, очень питательный.

Михаил заметно оживился. Фарш — это было серьёзно. В их рационе, состоящем в основном из каш да тушёной капусты, мясо, пусть даже в виде сборного фарша, было настоящим праздником, подтверждением того, что страна заботится о своих гражданах, даже в непростое время.

Лариса сняла комбинезон, оставшись в простом, но опрятном шерстяном платье, которое носила уже не первый год, но бережно хранила, и подошла к плите. Плита у Гробовых была марки «Прогресс-5М», гордость советского машиностроения, предмет законной гордости семьи. Четыре конфорки, вместительная духовка и — главное — встроенный котёл с форсункой высокого давления, работающий на любом виде топлива. Лариса привычным движением открыла топливный краник, провернула рычажок подачи воздуха и чиркнула длинной кухонной спичкой. Раздался негромкий, но уверенный хлопок, и в камере сгорания согласно загудело ровное, экономное синее пламя. Плита начала быстро и эффективно разогреваться, наполняя кухню теплом и чувством защищённости.

Пока тяжёлая чугунная сковорода, доставшаяся Ларисе от матери, набирала нужную температуру, она ловко и споро чистила картошку, бросая ровные клубни в кастрюлю с водой из-под крана (вода, к слову, подавалась не примитивными насосами, а гигантским водонапорным механизмом на центральной площади имени Кирова, работающим от мощной паровой машины — инженерная мысль не стояла на месте). Фарш она вытряхнула в глубокую фаянсовую миску, добавила туда размоченный в тёплом молоке ломоть того самого батона, что Мишка купил днём, мелко нарезанную луковицу, соль и немного перца. Запахло сырым мясом и луком — аппетитно, по-настоящему домашнему, ради чего стоило работать.

В этот момент в стене, прямо над обеденным столом, раздалось характерное шипение, а затем мелодичный, чистый звон колокольчика. Михаил подскочил к стене, где висела небольшая никелированная крышка с аккуратным вентилем. Это была домашняя станция пневмопочты — разветвлённая система герметичных труб, надёжно пронизывающих весь город, соединяя квартиры, заводы и учреждения в единую коммуникационную сеть. По ним, под давлением сжатого воздуха с центральной компрессорной станции, перемещались специальные цилиндрические контейнеры.

Михаил открыл крышку, и из отверстия с лёгким стуком вывалился тяжёлый латунный патрон, тёплый от трения о стенки трубы. Он с усилием открутил резьбовую крышку и достал сложенный вчетверо листок бумаги, исписанный аккуратным, чуть дрожащим от усталости почерком отца.

— От папы? — спросила Лариса, не отрываясь от лепки ровных, красивых котлет.

— Ага, — Мишка пробежал глазами записку. — Пишет, что задерживается на работе. Сверхплановая сборка «Стражей» и какая-то внеплановая ситуация в цехе. Сказал, чтобы не ждали, ложились спать. Вернётся поздно.

Лариса понимающе вздохнула, вытерла руки о чистый фартук и положила записку на холодильник — большой агрегат марки «Хлад-3», работающий на спиртовых испарителях, которые тихо и безопасно булькали в его недрах, сохраняя продукты свежими.

Ужинали они вдвоём. На столе дымилась тарелка с рассыпчатым картофельным пюре, щедро политым подсолнечным маслом, и внушительная горка румяных, поджаристых котлет. Котлеты пахли так, что у Мишки, несмотря на всю его серьёзность, сводило скулы ещё до того, как он откусил первый сочный кусок. Это был запах домашнего уюта и материнской заботы.

Он взял одну котлету, разрезал её пополам, чтобы остыла, и вдруг вилка его наткнулась на что-то неожиданно твёрдое. Сначала Мишка подумал, что это просто кусочек пережаренной корки или хрящик, но, аккуратно поковыряв в котлете, извлёк на свет небольшой предмет тёмно-коричневого цвета, с характерным перламутровым отливом и странным полосатым рисунком.

— Мам, гляди! — глаза у парня загорелись неподдельным азартом коллекционера.

На кончике вилки лежал кусочек хитина. Небольшой, с ноготь мизинца, чуть изогнутый, с чётким, будто заводским, полосатым рисунком. Видимо, попал в фарш при переработке мяса — на мясокомбинаты отправляли на разделку туши крупных существ после извлечения из них первичного, наиболее ценного компонента. Чтобы мясо, как учил товарищ Сталин, не пропадало зря, а шло в дело, на пользу трудящимся.

Лариса на мгновение поморщилась, но ничего не сказала. В конце концов, мясо есть мясо, а на такие мелочи, как хитиновые включения, в их семье внимания обращать было не принято. Тем более что в фарше, особенно в дополнительном пайке, он встречался не так уж и редко. Природа, она своё берёт, а задача советского человека — использовать все ресурсы с умом.

Михаил же был по-настоящему счастлив. Он аккуратно сполоснул находку под краном и бережно положил хитин на чистую салфетку, рассматривая его на свет.

После ужина он не помчался к телевизору, а подошёл к своей этажерке, стоящей в углу комнаты. Это было его личное, тщательно оберегаемое сокровище. На самодельных полках, в спичечных коробках, в стеклянных баночках из-под лекарств и просто россыпью, лежала его уникальная коллекция. Михаил собирал трофеи — свидетельства существования иного мира, граничащего с их реальностью.

Вот обломок зуба — крупный, с добрую фалангу пальца, желтоватый и острый, как наконечник копья, которым можно пробить лист стали. Рядом с ним — кусочек клюва, похожий на изогнутый кинжал, с мелкими, но острыми зазубринами на внутренней стороне. Несколько обрывков перьев — не птичьих, мягких, а жёстких, похожих на пластины брони, с тёмным металлическим отливом, которые не жжёт огонь. И много-много кусочков хитина — плоских, выпуклых, гладких и шершавых, разных оттенков. Для Мишки это была не просто коллекция странных предметов. Это была зримая память о том, кто существовал за стенами городов, в непролазных лесах и гиблых топях, кто жил в непознаваемых человеком измерениях, лишь изредка, при особом стечении обстоятельств находя дорогу в мир людей. О тех тварях, от которых город Заводск и всю Советскую страну днём и ночью защищали Механические Мастерские и то самое огромное ОРУДИЕ на далёком холме.

Он достал новую пустую коробочку из-под леденцов, постелил на дно немного ватки и торжественно, как музейный экспонат, поместил туда свежий хитин. Коробочка отправилась на полку, заняв своё законное место между обломком когтя и засушенной чешуёй неизвестного происхождения.

— Миша, иди начертание делать! Уроки на завтра! — позвала Лариса, уже убравшая со стола и загрузившая посуду в механическую мойку, работающую от водопровода и маленького двигателя.

Он вздохнул, окинул взглядом своё богатство и вернулся за стол. На чертёжной доске был закреплён лист ватмана, на нём карандашом едва намечены линии будущей схемы — в школе задали начертить пневматическую систему простейшего грузового подъёмника.

Лариса села рядом. В своё время она с отличием закончила индустриальный техникум, и в черчении понимала толк. В отличие от многих матерей, которые только ахали над домашними заданиями, она брала рейсшину в руки и спокойно, терпеливо показывала, как нужно делать правильно.

— Смотри, Миш. Вот здесь у тебя магистраль высокого давления. Она должна быть толще, чем отводящие трубки, это аксиома. И клапаны рисуй строго по ГОСТу, иначе учительница, Петрова Анна Игнатьевна, придерётся, она у вас строгая, но справедливая. И не забудь про направление потоков — стрелочки поставь аккуратные, — она мягко, но уверенно водила пальцем по чертежу, а Михаил старательно поправлял линии ластиком и карандашом.

Час пролетел незаметно, в тихом, сосредоточенном труде. Лариса помогала Мишке с несложными расчётами, проверяла сечения труб, подсказывала, как лучше и нагляднее обозначить резьбовые соединения. К девяти вечера чертёж был готов — аккуратный, с ровными, жирными линиями, с красивыми, понятными буквенными обозначениями. Михаил даже сам себе удивился: с маминой помощью работа спорилась куда быстрее и качественнее.

— Ну всё, давай отдыхать, — Лариса ласково похлопала сына по плечу и подошла к телевизору.

«Рассвет-М» согласно заурчал, принимая топливо. Лариса привычно провернула маховик настройки, и на экране, сквозь лёгкую, допустимую рябь, проявилось чёткое изображение. Шла вечерняя программа — многосерийный художественный фильм «Щит Родины», любимый в народе.

Диктор за кадром вещал торжественным, глубоким голосом:

— В то время как коварные империалисты готовят очередные провокации против СССР и стран народной демократии, доблестные разведчики продолжают нести свою нелёгкую, но почётную службу. Смотрите четвёртую серию — «Ловушка для «Чёрного паука».

На экране появился мужественный человек в строгом костюме, с трубкой в зубах, сидящий в глубоком кресле шикарного западного кабинета. Это был наш отважный разведчик, надёжно внедрённый в самое сердце врага. Ему противостоял неприятный тип с тонкими усиками и колючим, бегающим взглядом — глава шпионской сети, планирующей заслать диверсантов на советские заводы, чтобы выведать секреты производства механизмов.

Сериал был захватывающим. Разведчик, ловко подменив секретные чертежи нового оборонного механизма, подставил врагов, заставив их поверить в ложные, уводящие в тупик данные. Враг строил козни, но каждое его действие, благодаря бдительности чекистов, оборачивалось против него самого. К концу серии выяснилось, что «Чёрный паук» сам попал в хитроумную ловушку, и теперь советские сторожевые корабли-механоиды уже на подходе к его логову, чтобы навсегда обезвредить угрозу.

— Молодец наш, правильно ему, гаду! — сонно, но с чувством глубокого удовлетворения пробормотал Михаил, когда пошли финальные титры. — Так им, провокаторам, и надо. Пусть знают, как на Советский Союз зариться.

Лариса только ласково улыбнулась, укрывая сына старым байковым пледом прямо на диване. Он и сам не заметил, как крепко уснул под ровное, убаюкивающее урчание телевизора, который Лариса поспешила заглушить, чтобы не тратить драгоценное топливо попусту.

Вернулся Николай Гробовой, отец семейства, далеко за полночь. Лариса не спала — привыкла ждать мужа с работы, как и полагается заботливой жене. Услышав знакомые, тяжёлые шаги на лестничной площадке, она бесшумно поднялась с кровати, накинула тёплый халат и вышла в прихожую.

Николай был высоким, под два метра ростом, мужчиной с уставшим, прокопчённым заводской гарью, но всё ещё волевым и мужественным лицом. Руки в крупных мозолях и мелких, давно заживших шрамах — работа наладчика не сахар. Пахло от него привычно: топливом, раскалённым металлом и той особой, ни с чем не сравнимой заводской гарью, которая въедается в кожу и одежду намертво, но которую так любит каждая заводская жена — это запах честного труда. Он работал наладчиком на Сборочном — том самом режимном заводе, где собирали тяжёлых «Стражей» и, по слухам, отдельные узлы для городского ОРУДИЯ на холме.

— Устал, Коль, — Лариса помогла ему снять промасленный, тяжёлый бушлат, повесила на крючок.

— Есть немного, — он устало, но тепло улыбнулся, прошёл на кухню, тяжело опустился на табурет. — Мишка спит?

— Спит, засоня. Сериал смотрели про разведчиков, про «Чёрного паука», так и вырубился прямо на диване.

— Молодой ещё, — Николай покачал головой. — Нервы не те, что у нас. Работа сегодня, Лариса, выдалась — не к ночи поминать... ну, ты понимаешь, о ком речь.

Лариса понимающе кивнула. Она достала с полки небольшой прибор, похожий на аккуратный металлический ящик с частой решёткой внутри — тепловой излучатель «Луч-2». Это была последняя модель бытовой техники, которую они выписали по талонам для передовиков. Внутрь засыпался специальный порошок — каталитический окислитель, добываемый из отходов производства. При открытии краника порошок начинал медленно, без доступа воздуха, тлеть, выделяя ровное, приятное инфракрасное тепло, без единой искры, пламени и копоти — очень экономично и безопасно.

Она поставила в излучатель тарелку с оставленными для Николая котлетами и пюре, плотно закрыла крышку и повернула рычажок. Внутри прибора засветилось тусклое, уютное оранжевое сияние — порошок работал, отдавая тепло.

— Коль, а порошок кончается, — тихо, но с тревогой в голосе сказала Лариса, кивнув на стеклянную банку с остатками серого вещества на самом донышке. — Может, ещё на пару раз, и всё. Что делать будем?

Николай вздохнул, устало потёр переносицу широкой ладонью.

— Знаю, Лариса, вижу. Завтра в нашем цехе будут выдавать специальные талоны передовикам производства за ударный труд. Меня сегодня парторг цеха, товарищ Сергеев, лично обещал включить в списки. Заказ сверхурочный я закрыл, план не просто выполнил — перевыполнил на сто двадцать процентов. Должны дать, никуда не денутся.

— А что там дают по талонам? — в голосе Ларисы мелькнула искренняя надежда.

— Талоны на спецраспределитель при заводе, — Николай говорил устало, но с твёрдой уверенностью в завтрашнем дне. — Там и масло сливочное можно будет взять, и крупу гречневую, и ткани на платье тебе. И порошок этот, каталитический, конечно. Специальный заказ для рабочих, для облегчения быта. В общем, на днях схожу, отоварю, не переживай.

Он открыл излучатель, достал горячую тарелку. Котлеты пахли так же аппетитно, как и несколько часов назад. Николай ел с видимым наслаждением, смакуя каждый кусок, а Лариса сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела в окно.

— Коль, а что за ситуация-то у вас на заводе приключилась? — тихо спросила она, когда муж немного утолил первый голод. — Мишка сказал, ты писал про внеплановую ситуацию.

Николай прожевал, отложил вилку. Взгляд его стал серьёзным, сосредоточенным.

— Эх, Лариса, даже не знаю, с чего и начать. Работёнка, скажу я тебе, была — жуть. Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают.

Он отпил тёплого чаю из кружки.

— Понимаешь, сборка «Стражей» шла своим чередом, как вдруг прямо посреди цеха, между третьим и четвёртым стендами, начало воздух странно вибрировать. А потом — раз! — и открылся он. Портал, то есть. В иное измерение.

Лариса даже не удивилась, только кивнула, словно речь шла о сломанном кране.

— И оттуда, значит, полезло, — продолжил Николай. — Огромный демон-инсектоид. Представляешь? Ростом, наверное, с наш дом. Морда хитиновая, глазищи фасеточные горят, жвалы клацают, лапы с крючьями, и от него такой мерзостный запах серы и гниющей плоти. Прямо на проход к станкам прет. Ну, рабочие, понятное дело, кто куда. Кто за ломы, кто за монтировки, но видят же — сила не на нашей стороне.

— А вы что? — затаив дыхание, спросила Лариса.

— А мы, — Николай усмехнулся, — мы на своих местах остались. Потому что знаем: за нами — Родина, за нами — партия. И потом, у нас же товарищ комиссар цеха, политрук Сергеев, всегда при деле. Он у нас не только политинформации проводит, но и с гримуаром умеет обращаться. С тем самым, который для особых случаев.

— С советским гримуаром? — уточнила Лариса.

— Ну да. Книга такая, с виду старая, в кожаном переплёте, с металлическими углами. В ней, говорят, ещё товарищ Сталин собственноручно пометки делал, когда с подобными явлениями боролись. Сергеев её из сейфа достал, раскрыл на нужной странице и как начал читать! Громко, уверенно, с выражением. Слова там, конечно, мудрёные, на древних языках, но смысл понятный: «во имя советской власти, во имя трудового народа, приказываю тебе, тварь потусторонняя, смириться и подчиниться!».

— И что демон?

— А что демон? — Николай пожал могучими плечами. — Послушался. Как стоял, так и замер. Жвалы свои перестал клацать, глазища погасли. Стоит смирно, только хитином слегка подрагивает. Сила советского слова, Лариса, она даже на тех, кто из преисподней, действует безотказно.

Лариса невольно улыбнулась, представив эту картину.

— А дальше что?

— А дальше дело техники, — Николай махнул рукой. — Подогнали трактор, один из тех, что на конвейере почти готов был, «Страж-5». Зацепили демона здоровенной цепью с крюком, за хитиновую ногу, значит, и поволокли по цеху в перерабатывающий. Туда, где у нас утилизатор стоит. Комиссар распорядился, сказал, что мясо и хитин в дело пойдут, на нужды трудящихся. Не пропадать же добру, верно? Тем более план по мясу у мясокомбината, слышал я, в этом месяце не очень.

— Так вот откуда в фарше-то... — протянула Лариса, понимающе глянув на пустую тарелку. — А мы сегодня как раз фарш ели, дополнительный паек дали.

— Ну, вот видишь, — Николай удовлетворённо кивнул. — Круговорот веществ в природе и социалистическом хозяйстве. Всё идёт на пользу человеку труда. Ты главное, Лариса, не переживай. Мясо есть мясо. А хитин — это даже полезно, кальций для костей.

Лариса вздохнула, но спорить не стала. В конце концов, муж прав: в их мире всё должно идти в дело, особенно если это дело — на благо Родины и семьи.

Николай открыл излучатель, достал уже остывшую, но всё ещё ароматную тарелку. Котлеты пахли так же аппетитно, как и несколько часов назад. Он ел молча, с видимым наслаждением, а Лариса сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела в окно.

За окном, в дымной мартовской ночи, открывался вид, который она видела каждый день на протяжении многих лет, но который не переставал поражать своей суровой, мрачной величественностью. Между крепкими сталинскими домами, сквозь привычную топливную дымку, проглядывали чёткие очертания заводских корпусов. Там, за железнодорожными путями, клубился белый пар, взлетали в тёмное небо снопы ярких искр из высоких труб, гудели, не умолкая ни на минуту, невидимые, но могучие механизмы. А дальше, на высоком холме за городом, возвышалось ОНО — ОРУДИЕ.

Оно было поистине циклопическим, делом рук тысяч советских инженеров и рабочих. Его длинный, устремлённый в тёмное небо ствол был отчётливо виден из любой точки Заводска. Даже сейчас, когда все огни на нём были предусмотрительно погашены, а маскировочные сети, хитроумно натянутые между стальными фермами, скрывали его истинные очертания, оно чувствовалось. Огромная артиллерийская установка, способная, по слухам, стрелять специальными снарядами со сложными механическими начинками, которые раскрывались в полёте, выпуская целые стаи боевых дронов. Или, если верить другим, не менее достоверным слухам, — просто испепелять всё живое и неживое в радиусе добрых десятков километров одним выстрелом.

Сейчас орудие гордо молчало, укрытое сетями. Но Лариса твёрдо знала: скоро, с наступлением настоящего весеннего тепла, когда откроются лесные дороги и из непролазных чащоб полезут наружу голодные после зимы твари, орудие непременно оживёт. И тогда ночи в Заводске станут огненными, как в старые добрые времена.

— Коль, — тихо спросила она, не оборачиваясь. — А как думаешь, в этом году стрелять будут? Или, может, обойдётся?

Николай дожевал последнюю котлету, согласно крякнул, посмотрел в окно, туда, где за плотной дымкой угадывалась знакомая громада на холме.

— Будут, Лариса. Обязательно будут. Ты же сама видела, сегодняшний демон — это только первая ласточка. Почуяли тепло, гады. Так что стрельба будет знатная. Иначе зачем же его, родимого, с таким трудом строили и содержат?

Он тяжело, но удовлетворённо встал из-за стола, подошёл к жене, обнял её за плечи своими сильными, натруженными руками. Оба молча смотрели на родной, спящий город, на дымные, но такие уютные огни завода, на тёмный, надёжный силуэт орудия на страже. Где-то вдалеке, за Окой, завыла сирена — то ли заводская ночная смена начиналась, то ли очередная учебная тревога для проверки бдительности. А может, просто весенний ветер завывал в бесчисленных трубах пневмопочты и вентиляции.

В соседней комнате безмятежно спал Михаил, и ему снился тот самый кусочек хитина. Снилось, что он вырастает прямо на глазах, до самых небес, и становится прочным панцирем огромного, невиданного существа, которое идёт по бескрайнему полю, а навстречу ему, взлетая вертикально вверх с ревом форсажных камер, несутся грозные реактивные трактора, выпуская целые снопа ракет. И в этой грандиозной, эпической битве не было ни капли страха — было только жгучее, неутолимое любопытство и азарт заправского коллекционера, который ищет для своей коллекции новый, самый редкий, самый ценный экспонат.

Глава 3

Утро в Заводске начиналось не с солнца — оно в эту пору года редко пробивалось сквозь плотную завесу пара и дыма, — а с заводских гудков. Ровно в шесть часов механический заводской гудок, установленный на главной трубе Механических Мастерских, взревел так мощно и призывно, что слегка задребезжали стекла в оконных рамах, отзываясь на зов труда. За ним, чуть тоньше и выше по тону, подхватили гудки поменьше — с хлебозавода, с мясокомбината, с фабрики бытовых приборов. Город просыпался, встряхивался от ночной дремоты, выпускал в розовеющее небо первые клубы утреннего пара, готовясь к новому дню честной работы на благо Родины.

В квартире Гробовых тоже начиналось обычное утро трудовой семьи. Лариса уже хлопотала у плиты, разогревая вчера заваренный чай — на маленькой, но экономной спиртовке, работающей на техническом спирте, который Николай приносил с завода. Отец сидел за столом, аккуратно шуршал свежим номером газеты «Заводская правда», которую принесла утром пневмопочта, и с наслаждением прихлебывал горячий, обжигающий напиток из толстого граненого стакана в мельхиоровом подстаканнике — память о флотской службе. Михаил сонно тер глаза, стоя перед маленьким зеркальцем в прихожей и безуспешно пытаясь причесать непокорные рыжие вихры, в которые, как назло, въелась утренняя копоть.

На столе их ждал скромный, но сытный завтрак — бутерброды. Хлеб, нарезанный толстыми, добрыми ломтями, щедро намазанный настоящим сливочным маслом и посыпанный сверху щепоткой сахарного песка, который Лариса экономила, но для детей не жалела. Масло было настоящим, ярко-желтым, с тем самым характерным, чуть кисловатым запахом, который не спутаешь ни с чем, — Лариса выменяла его на городском рынке у знакомой колхозницы из подсобного хозяйства еще в прошлые выходные, отдав за него пару банок тушенки из заводского пайка. В городе с молочными продуктами, как и со многим другим, было туговато, зато на рынке, если знать нужных людей и иметь что предложить взамен, можно было достать почти все необходимое для семьи.

— Пап, а что пишут в газете? — спросил Михаил, с аппетитом откусывая огромный кусок бутерброда и запивая его горячим чаем.

Николай отложил газету, пробежал глазами передовую статью. Лицо его стало серьезным, но спокойным.

— Пишут, что на западных границах опять неспокойно, сынок. Империалисты, как всегда, стягивают свои войска к нашим рубежам, провоцируют, гады. Но наша доблестная Красная Армия, — он поднял палец, — готова дать сокрушительный отпор любому агрессору. Не в первый раз, — он хмыкнул, довольный. — И еще про трактора пишут. Те самые, что на Алтае поля пахали. Героев-механизаторов наградили, орденами мужества, а одному даже дали Героя Советского Союза посмертно. Погиб смертью храбрых, прикрывая отход товарищей. Вечная память.

— А китайцы? — Михаил вспомнил вчерашние кадры по телевизору.

— А что китайцы? — Николай усмехнулся. — Отступили, получив по зубам. Поняли, что с нами шутки плохи. Ладно, мне пора собираться. Смена через час, а еще до завода топать через весь город.

Он поднялся из-за стола, чмокнул Ларису в щеку, потрепал сына по взлохмаченной голове своей большой, натруженной ладонью, натянул промасленный, но чистый бушлат, который Лариса выстирывала каждую неделю, и вышел в прихожую. Там клацнул сложный, многорычажный замок с пневматическим доводчиком, и тяжелые, уверенные шаги загрохотали вниз по лестнице.

Лариса быстро собрала со стола, тщательно вытерла клеенку и тоже начала одеваться, поправляя перед зеркалом косынку.

— Миш, ты в школу, смотри, не опоздай. И после уроков сразу домой, понял? Без всяких гулянок, — строго, но без злости наказала она.

— Мам, у нас сегодня совет пионерской дружины, — возразил Михаил, засовывая в портфель учебники. — Задание ответственное будут давать, наверное.

— Ну тогда после совета — сразу домой, — Лариса поправила косынку, проверила, плотно ли закрыты все топливные краники на плите и на тепловом излучателе, чтобы понапрасну не травить драгоценное топливо. — Я на заводе до самого вечера, отец, сам знаешь, тоже. Если что — разогреешь себе ужин в излучателе, порошок каталитический там еще есть, на донышке, но на один раз хватит.

Она ушла. Михаил допил остывающий чай, сунул в портфель пару бутербродов с маслом на перекус, заботливо завернутых матерью в промасленную бумагу, чтобы не пачкали учебники, и тоже вышел на улицу, вдохнув полной грудью утренний, чуть горьковатый, но такой привычный воздух родного города.

Школа номер 14 имени героя-комсомольца Морозова располагалась в трех кварталах от дома Гробовых, и путь этот Мишка знал как свои пять пальцев. Это было массивное, основательное здание из красного кирпича, с высокими, чтобы больше света, окнами и обязательной выхлопной трубой на крыше — школьная котельная работала на сыром топливе, которое поступало по городскому топливопроводу, и тепло по классам разносилось по разветвленной системе парового отопления, чьи трубы были протянуты под полами и вдоль стен.

Уроки тянулись медленно, как смола, но Мишка старался не отвлекаться. На физике им рассказывали про принципы работы сложных пневматических систем и распределения давления в магистралях. На истории — про очередную славную победу Красной Армии над иностранными интервентами. На литературе — про героическую поэму, воспевающую труд простого рабочего. Михаил слушал вполуха, краем уха, но думал при этом о своем. О своей коллекции трофеев, о вчерашних новостях по телевизору, о том самом огромном орудии на далеком холме, которое он каждый день видел из окна их квартиры, когда рассеивался туман.

Наконец прозвенел последний звонок — механический, с вращающимся под пружиной молоточком, который звонко бил по металлической чаше, разнося весть об окончании занятий. Уроки кончились, начиналась настоящая жизнь.

В просторном, гулком коридоре Михаила уже ждали. Петр, коренастый, крепко сбитый парень с вечно перепачканными машинным маслом руками (он серьезно увлекался ремонтом любых мелких механизмов и даже состоял в школьном кружке «Юный техник»), и Слава — высокий, худощавый, в очках с толстыми линзами, которые он то и дело поправлял на длинном носу. Слава считался самым умным в классе, настоящим мозговым центром их небольшой, но дружной компании.

— Гробовой, ты идешь, или как? — нетерпеливо крикнул Петр, размахивая портфелем. — Татьяна Сергеевна уже собирает совет в актовом зале. Опоздаем — пропесочит по первое число!

Совет пионерской дружины проходил в актовом зале, где на возвышении стоял огромный бюст Владимира Ильича Ленина, отлитый из тяжелого чугуна на местном заводе и покрытый черной никелированной краской, которая тускло поблескивала в свете газовых рожков. Вокруг бюста, на строгих деревянных стульях, уже сидело человек двадцать пионеров — активисты из разных классов. Перед ними стояла пионервожатая Татьяна Сергеевна.

Татьяна была ученицей десятого класса, но держалась с таким достоинством и строгостью, что многие учителя относились к ней почти как к равной. Высокая, статная, с прямой спиной и гордой посадкой головы, она выделялась в любой толпе. Две длинные, тяжелые русые косы, уложенные короной вокруг головы, придавали ей сходство с былинной героиней. Но главным в ней были глаза — серо-голубые, ясные, смотревшие на мир прямо и открыто, но при этом так пристально, что под этим взглядом хотелось сразу вытянуться по струнке и отрапортовать о выполнении любого задания. Лицо у Татьяны было правильным, даже красивым, но из-за постоянной серьезной сосредоточенности оно казалось старше ее лет. На груди у нее, на отутюженной пионерской форме, блестел начищенный до солнечного блеска значок.

— Товарищи пионеры! — начала Татьяна звонким, хорошо поставленным голосом, когда все наконец утихли и заняли свои места. — На этой неделе наша дружина получает важнейшее задание от городского комитета комсомола. Общегородской сбор макулатуры! — она сделала многозначительную паузу, давая словам полную значимость. — Каждый отряд, каждый пионер должен собрать как можно больше бумажного вторсырья. Все школы города участвуют в этом социалистическом соревновании. Класс-победитель получит переходящее красное знамя дружины и, что самое главное, — почетную экскурсию в Механические Мастерские, на сборочный цех!

По залу прошел одобрительный, взволнованный гул. Экскурсия на завод, где собирают настоящие, огромные машины, куда просто так не попасть, — это была заветная мечта любого заводского пацана. Увидеть своими глазами, как рождаются механизмы, защищающие город.

— Наш отряд, — продолжала Татьяна, обводя строгим взглядом притихших ребят, — должен собрать не меньше двухсот килограммов макулатуры. Задание ясно?

— Ясно! — грянул дружный хор голосов, разнесшийся эхом под высокими сводами актового зала.

После официальной части совета ребята вышли на широкое школьное крыльцо, обсуждая полученное задание. Петр, который, как всегда, знал все городские новости и где что плохо лежит, заговорщицки подмигнул товарищам:

— Я, кажется, знаю, где макулатуры полно! На типографии! Они там каждый день обрезки бумаги после печати выбрасывают в контейнеры. Целые кипы, небось, накапливаются! — глаза его горели энтузиазмом.

— А нас туда пустят? — усомнился практичный Слава, поправляя очки. — Там, наверное, территория режимная, или вахтер не пустит.

— А мы им скажем, — Петр расправил плечи, изображая уверенность. — Сообщим, что идем по важному пионерскому делу! На общее благо работаем, для школы стараемся, не просто так, для себя! Имеем полное право.

Идея показалась заманчивой, и вся компания — Михаил, Петр и Слава — бодрым шагом направилась к городской типографии, находившейся в старом районе.

Дорога шла через небольшую площадь, где располагался продуктовый распределитель. И тут ребята увидели первых конкурентов. Несколько пионеров из другой школы, судя по значкам, тащили к себе в район тощие мешки и картонные коробки. У кого-то в руках были стопки оберточной бумаги, в которую заворачивали продуктовые наборы в магазине, у кого-то — пара картонных ящиков из-под консервов. Видно было, что макулатуры у всех пока немного, и добывается она с трудом. Конкуренция чувствовалась в самом воздухе.

— Видали? — кивнул Петр в сторону соперников. — Тоже ищут, где поживиться. Надо спешить, а то на типографии тоже очереди будут!

Ребята прибавили шагу и вскоре были на месте.

Типография имени «Правды» располагалась в старом двухэтажном здании из красного кирпича с огромными, в человеческий рост, окнами, за которыми мерно и ритмично двигались тяжелые рычаги печатных машин. С улицы доносился ровный, убаюкивающий стук — механизмы работали без остановки, штампуя свежие газеты, плакаты и листовки. Рядом со зданием, у запасного выхода, стояли три здоровенных металлических контейнера, выкрашенных в грязно-зеленый цвет.

— Вот они, наши запасы! — радостно указал Петр на контейнеры. — Сейчас мы наберем столько, что...

Он не договорил. Из-за угла типографии, весело переговариваясь и толкаясь, вывернула целая группа пионеров с уже наполненными мешками. Человек пять-шесть, все из параллельного 9-го «А» класса, их главные конкуренты в школе. Они деловито, по-хозяйски загружали в свои мешки аккуратные стопки бумажных обрезков, которые доставали прямо из контейнеров.

— А вы чего тут забыли? — лениво, с насмешкой спросил один из них, щуплый, но нагловатый парень с вечно бегающими глазами, которого все за глаза звали Януш. — Опоздали, ребята. Мы уже всё, что можно, забрали. Тут каждый день по нескольку раз приходят, знаете ли. Кто первый встал — того и макулатура. Учитесь шустрее быть.

Петр аж зарычал от досады, сжав кулаки. Его лицо пошло красными пятнами.

— Это наша идея была! Мы первые про это место узнали! — выпалил он, не сдерживаясь.

— Идея — она как воздух, — усмехнулся Януш, ничуть не испугавшись. — Воздухом сыт не будешь. А макулатура — вот она, у нас в мешках. Идите, поищите себе другое место, тут уже ничего нет.

Пионеры из «А» класса, довольно посмеиваясь и переговариваясь, потащили свои тяжелые, туго набитые мешки в сторону школы, даже не оглянувшись. А наши герои остались стоять у опустевших контейнеров, чувствуя себя полными неудачниками. Настроение упало ниже плинтуса.

— Всё пропало, — мрачно, чуть не плача, сказал Петр, пиная носком ботинка пустую картонку. — Они теперь все макулатуру в городе соберут, у них вон какая бригада. И красное знамя уйдет к «А» классу. А мы с чем останемся? С носом и с пустыми мешками.

Слава, который все это время молчал, только сосредоточенно поправлял очки и о чем-то напряженно думал, вдруг резко поднял голову. В его глазах за толстыми стеклами блеснул тот самый умный, хитрый огонек, который всегда предвещал рождение гениальной идеи.

— Погодите-ка, ребята, — сказал он задумчиво, растягивая слова. — А ведь макулатура — это не только обрезки бумаги с типографии, верно? Это еще и старые, ненужные книги.

— Книги? — переспросил Михаил, не понимая, к чему он клонит.

— Ну да! — Слава воодушевился, жестикулируя. — В библиотеках же регулярно списывают старые, ветхие книги. Те, что уже читать невозможно — страницы выпадают, обложки истрепались до дыр. Их по инструкции положено выбрасывать. А точнее, сдавать в макулатуру, во вторичную переработку! Если мы сейчас пойдем в библиотеку, вежливо попросим, объясним ситуацию, нам, может быть, и отдадут эти списанные книги! Там их, наверное, целые залежи!

— Слава, ты гений! Голова! — заорал Петр, мгновенно забыв про свое уныние. — Точно! Бежим скорее в библиотеку, пока туда другие не нагрянули!

И вся троица, подхватив пустые мешки, рванула в сторону районной библиотеки имени Максима Горького, находившейся рядом с механическим универмагом.

Районная библиотека размещалась в красивом, старинном еще, дореволюционной постройки здании с благородными колоннами и широкой, стертой миллионами ног гранитной лестницей. Внутри пахло старинной бумагой, столярным клеем, которым подклеивали книги, и еще чем-то неуловимо старым, пыльным, но по-своему уютным и приятным, как запах старого чердака.

Ребята, стараясь ступать тихо, чтобы не нарушать торжественную тишину, подошли к высокой деревянной стойке, за которой возвышалась ОНА. Библиотекарша.

Это была женщина, возраст которой определить не брался никто — могло быть и пятьдесят, и все семьдесят. Сухая, поджарая и прямая, как шомпол, она словно состояла из одних прямых углов. Седая, с тугим пучком седых волос на затылке, в строгом темно-синем платье с глухим воротом, застегнутым на все пуговицы. Но главным, что сразу бросалось в глаза и запоминалось намертво, были ее глаза — льдисто-голубые, совершенно прозрачные и пронзительные, такие, что под их пристальным, немигающим взглядом хотелось немедленно признаться во всех возможных грехах, даже если ты ничего не совершал.

— Вам чего, мальчики? — спросила она. Голос у нее оказался под стать глазам — сухой, скрипучий, как у несмазанной двери, ведущей в подвал.

Михаил, как самый смелый из троицы (или самый отчаянный), шагнул вперед, чувствуя, как предательски пересохло в горле.

— Мы, это... из школы номер четырнадцать. У нас задание — сбор макулатуры для соревнования. Нам бы старых книг, которые уже списаны, на выброс... — он сглотнул. — Очень нужно, для общего дела.

Библиотекарша окинула их долгим, изучающим, сканирующим взглядом. Петр даже поежился под этим взглядом и спрятался за широкую спину Михаила.

— Для соревнования, значит, — медленно, с расстановкой протянула она. — А вожатая ваша, Татьяна, знает, что вы в библиотеку пришли, или это ваша личная инициатива?

— Не знает пока, — честно ответил Михаил, стараясь не моргать под этим страшным взглядом. — Но Татьяна Сергеевна поставила перед нами задачу, а советский пионер не должен задавать лишних вопросов и искать легких путей. Она просто сказала, что где есть бумага, там и надо брать, для пользы дела.

Льдистые глаза еще мгновение буравили Мишку, оценивая его искренность, а потом библиотекарша неожиданно коротко кивнула.

— Ладно, пионеры. Идите за мной. Только живо, и без глупостей, без баловства. В подвале тишина должна быть.

Она вышла из-за стойки и повела их вниз по узкой, крутой лестнице, ведущей в подвал. С каждым шагом становилось холоднее, воздух делался спертым, пахло сыростью, старой бумагой и еще чем-то неуловимо странным, незнакомым. Внизу, при тусклом свете одинокого газового рожка, едва освещавшего древние каменные своды, громоздились настоящие горы книг. Целые стопки, штабеля и завалы старых, ветхих, рассыпающихся томов. Книги лежали прямо на каменном полу, на деревянных стеллажах, в картонных ящиках — потрепанные, с вырванными страницами, с потерянными обложками, покрытые толстым слоем пыли.

— Вот, — библиотекарша махнула рукой в сторону этого книжного кладбища. — Берите, сколько унесете. Все равно это добро скоро в утиль пойдет, на переработку. Пользы от них все равно никакой.

Ребята не заставили себя просить дважды. Они достали из-за пазухи заранее припасенные Петром пустые мешки из-под картошки и с энтузиазмом принялись набивать их книгами. Работали быстро, стараясь выбирать те фолианты, что потолще и побольше форматом, чтобы вес был посолиднее. Шорох страниц и стук книг о каменный пол нарушали вековую тишину подвала.

Михаил, набивая свой мешок, вдруг заметил в полумраке какое-то движение в самом темном углу, куда почти не доходил свет газового рожка. Сначала он подумал, что это крыса или тень от труб, но движение повторилось, и из темноты донеслось тихое, бессвязное бормотание.

— Ребята... — шепотом позвал Мишка, замерев на месте. — Там кто-то есть.

Петр и Слава тоже замерли, прислушиваясь. Бормотание стало громче, и из мрака, шатаясь, выступила фигура. Это был Подвальник — существо, о котором рассказывали в школе, но которое редко кто видел своими глазами.

Он выглядел как очень старый, высохший человек, почти скелет, обтянутый серой кожей. Абсолютно лысый, с длинной, тонкой, как паутина, седой бородой, спускающейся до пояса. Но самое жуткое — его одежда. Она была сшита из скрепленных между собой книжных листов — пожелтевших, исписанных непонятными буквами, ссохшихся от времени. Листы шуршали и шелестели при каждом его движении, создавая жутковатый аккомпанемент. Подвальник протянул к ребятам скрюченные, иссохшие руки с длинными, желтыми ногтями и забормотал громче, выкрикивая обрывки слов на незнакомом языке.

— А-а-а! — невольно вскрикнул Петр и попятился к лестнице. — Бежим, позовем библиотекаршу!

— Стой! — вдруг резко остановил его Слава, хватая за рукав. Его лицо за толстыми стеклами очков было бледным, но в глазах горела решимость. — Не зови, не успеем! Помните, на уроках начальной военной подготовки нам рассказывали! Про защиту от потусторонних сущностей!

Одним быстрым движением Слава отцепил от своей рубашки пионерский значок — красную звездочку с профилем Ленина и девизом «Всегда готов!». Зажав его в кулаке так, чтобы звезда была направлена прямо на приближающееся существо, он вытянул руку вперед и громко, четко, насколько позволял дрожащий от страха голос, произнес:

— Именем Советской власти и всего Трудового Народа! Изыди, нечистая сила! Приказываю тебе вернуться во тьму, откуда явился!

Произошло невероятное. Подвальник, уже почти добравшийся до ребят, вдруг замер как вкопанный. Его бормотание оборвалось на полуслове. Он отшатнулся назад, будто наткнулся на невидимую стену, закрыл лицо своими страшными руками и, издав тонкий, жалобный вой, метнулся обратно в темный угол, из которого выполз. Оттуда, из непроглядного мрака, лишь изредка был виден блеск его голубых, как льдинки, глаз, испуганно следящих за ребятами.

— Ух ты! — выдохнул Петр, глядя на Славу с неподдельным восхищением. — Славка, ты гений! Честное слово, настоящий герой! Спас нас!

— Молодец, Слава! — Михаил хлопнул друга по плечу. — Здорово придумал, про значок! Я бы ни за что не вспомнил про него.

Слава, все еще бледный, но уже заметно гордый собой, аккуратно прицепил значок обратно на грудь.

— На уроках НВП надо внимательнее слушать, — только и сказал он, поправляя очки дрожащей рукой. — Там много полезного рассказывают. Пойдемте отсюда скорее, пока эта нечисть снова не вылезла.

Ребята, хватая набитые мешки, поспешили наверх, к свету и спасительному присутствию строгой библиотекарши. Та, увидев их бледные лица, только понимающе кивнула, но ничего не спросила — видно, знала о существовании подвального обитателя, но боролась с ним своими методами.

— Все, берите и уходите, — сухо сказала она, пропуская их к выходу.

Ребята выволокли тяжеленные мешки на улицу, к крыльцу библиотеки. Тащить их было невероятно тяжело — каждый мешок тянул килограммов по двадцать-тридцать, а то и больше. Михаил чувствовал, как найденная книга, которую он сунул под рубашку, неприятно давит на живот и мешает дышать, но терпел, стиснув зубы.

До школы добрались почти через час, уставшие, взмокшие, но в приподнятом настроении. У входа в школьный двор стояли огромные механические весы — с платформой и набором чугунных гирь, которые передвигались по металлической шкале с делениями. Рядом уже толпились ребята из «А» класса во главе с Янушом. Они явно пришли взвешивать свою утреннюю добычу и выглядели очень довольными собой.

Петр, Слава и Михаил с трудом, пыхтя и отдуваясь, поставили свои тяжелые мешки на платформу весов. Учитель биологии, пожилой мужчина в очках, назначенный ответственным за взвешивание, начал неторопливо двигать гири. Весы качнулись, скрипнули и наконец замерли.

— Сто сорок три килограмма, — объявил он, записывая результат в журнал.

Янушш, услышав эту цифру, противно, по-змеиному захихикал, потирая руки.

— А у нас, между прочим, сто пятьдесят два килограмма! — выкрикнул он, подходя ближе. — Так что, ребята, обогнали мы вас с вашими книгами. Красное знамя наше. Можете не напрягаться дальше.

Петр от досады и бессилия побледнел, Слава нахмурился и поправил очки, а Михаил вдруг хлопнул себя по лбу — он вспомнил!

— Стоять! — выпалил он так громко, что все вздрогнули. — Погодите, не уходите! Я сейчас!

И, не слушая удивленных вопросов товарищей, он пулей рванул домой. Бежал так быстро, как только могли нести его ноги, придерживая рукой драгоценную книгу под рубашкой, чтобы ненароком не выпала и не потерялась. Влетел в квартиру, запыхавшийся, красный, с бешено колотящимся сердцем, и сразу кинулся в угол комнаты, где у отца были сложены старые газеты. Николай Гробовой никогда не выбрасывал прессу, хранил ее аккуратными кипами, перевязанными бечевкой — говорил, что для растопки печки всегда пригодится, да и вообще, газета в советском хозяйстве — вещь первой необходимости.

Мишка, не разбирая, схватил сразу несколько самых толстенных пачек, наскоро перехватил их веревкой, сунул в освободившийся от учебников портфель и, не чуя под собой ног, помчался обратно в школу.

Когда он, тяжело дыша и обливаясь потом, водрузил пачки плотно спрессованных газет на платформу весов, учитель биологии удивленно присвистнул. Гири снова задвигались по шкале. Весы качнулись, скрипнули и показали новый, внушительный результат.

— Так-так, — учитель протер очки, проверяя показания. — Сто девяносто четыре килограмма! С учетом дополнительной макулатуры в виде старых газет — сто девяносто четыре килограмма! Рекордный результат!

— Ура-а-а! — заорал Петр так, что, наверное, было слышно на другом конце города. — Мы победили! Мы — лучшие!

Пионеры из «А» класса скривились так, будто целиком съели лимон без сахара, и молча, не прощаясь, ушли прочь, волоча пустые мешки. А к нашим героям, улыбаясь, подошла Татьяна. Она улыбалась редко, будучи всегда строгой и серьезной, но сейчас ее лицо буквально светилось гордостью за своих пионеров, и от этой улыбки оно становилось почти красивым, по-настоящему одухотворенным.

— Молодец, Гробовой, — сказала она, глядя прямо на Михаила. — Сообразил вовремя, проявил инициативу и находчивость. Настоящий пионерский поступок. Хвалю перед всей дружиной! Так держать и впредь!

Михаил смущенно улыбнулся, почесал затылок, чувствуя, как горят щеки — не от быстрого бега, а от гордости и радости. Настоящей, заслуженной.

Домой он шел один. Петр и Слава разбежались по своим делам, довольные и счастливые, договорившись завтра же встретиться в школе и обсудить план, как использовать свое преимущество. Вечер неторопливо опускался на Заводск, зажигались один за другим газовые фонари на проспектах, из бесчисленных труб валил густой, теплый пар, где-то вдалеке мерно ухало и погромыхивало — это заводы работали в три смены, не останавливаясь ни на минуту.

Дома Михаил, стараясь не шуметь, первым делом заперся в своей комнате, бережно достал из-под рубашки свою странную добычу и положил на письменный стол под свет настольной лампы. Книга была старая, невероятно потрепанная, без обложки и без первых страниц, так что название и автора было не узнать. Но главное скрывалось внутри.

Он раскрыл книгу наугад и принялся с замиранием сердца разглядывать схемы. Они были прекрасны в своей немыслимой сложности. Тончайшие, изящные линии, причудливые изгибы невиданных шестерен, хитроумные, многоступенчатые соединения, какие-то камеры, обозначенные пунктиром. Некоторые символы он смутно узнавал — похожие были в учебнике по начертанию, но в куда более простом, примитивном виде. Другие же были ему совершенно незнакомы, они казались частью какого-то иного, высшего знания. Что это была за машина, или сложнейший механизм, или целое устройство неведомого назначения — Мишка пока не мог понять, но чувствовал нутром: это нечто великое и могущественное.

А еще странные слова. Текст, написанный на непонятном языке, ускользал от понимания, но что-то глубоко внутри мальчика, какая-то древняя интуиция, подсказывала, что на этих полустертых, выцветших страницах скрыта огромная, почти невероятная сила. Сила, способная изменить всё.

Он просидел над книгой, забыв про ужин и про уроки, до самого позднего вечера. Схемы завораживали, тянули в себя, как глубокий, темный омут. И Мишка, не в силах сопротивляться, с головой нырнул в этот неизведанный омут тайных чертежей, еще не подозревая, куда приведет его это опасное, но невероятно увлекательное путешествие.

За окном медленно догорал багровый закат, знакомый город окутывался вечерней, пахучей дымкой сгоревшего топлива, и только в маленькой комнате мальчика горел ровный, спокойный свет газовой лампы, освещая пожелтевшие, ветхие страницы, хранящие чужие, неведомые миру тайны.

Глава 4

Вечер в квартире Гробовых тянулся медленно и спокойно, как тягучая патока, стекающая с ложки в блюдце. Лариса хлопотала на кухне, перемывая посуду после ужина и протирая механическую плиту ветошью, смоченной в специальном очищающем растворе, чтобы топливные форсунки не засорялись копотью. Николай, уютно устроившись в своем любимом продавленном кресле, которое помнило еще его отца, читал свежий номер «Заводской правды», изредка поправляя фитиль в жидкостной лампе, стоящей на тумбочке. А Михаил сидел за письменным столом с раскрытой тетрадью, но мысли его были далеко-далеко от алгебраических задач.

— Миш, ты будешь ужинать? — окликнула Лариса, ставя на стол тарелку с дымящейся картошкой и аппетитной котлетой, от которой поднимался пар, смешанный с запахом жареного лука и специй.

— А? Что? — Михаил вздрогнул, словно очнулся от глубокого сна, поднял голову и уставился на мать совершенно отсутствующим, рассеянным взглядом.

— Я говорю — ужинать иди. Остынет ведь всё, — повторила Лариса, вытирая руки о фартук.

Михаил послушно, как сомнамбула, пересел за кухонный стол, взял ложку, зачерпнул картофельное пюре и... понес ложку мимо рта. Картошка шлепнулась прямо на чисто выстиранную скатерть, оставив на ней некрасивое жирное пятно.

Лариса и Николай многозначительно переглянулись поверх стола.

— Сынок, ты чего это? — осторожно, стараясь не спугнуть, спросил отец, откладывая газету на журнальный столик. — Устал, что ли, за день? Или в школе что-то приключилось?

— Да нет, всё нормально, — пробормотал Мишка, торопливо и смущенно стирая пятно тряпкой, которую тут же подала мать. — Задумался просто. О своём.

— О чём задумался-то? — Лариса прищурилась, внимательно, по-матерински вглядываясь в раскрасневшееся лицо сына. — Случилось что в школе? Ты какой-то сам не свой сегодня.

Мишка на мгновение замер, замешкался с ответом. Потому что думал он, конечно же, о книге. О тех немыслимо сложных, завораживающих схемах, что разглядывал до самого позднего вечера при свете настольной лампы, о странных, чуждых символах, которые, казалось, начинали слабо шевелиться на пожелтевших страницах, если смотреть на них слишком долго. Но сказать об этом родителям он не мог — вдруг отберут? Сочтут опасной или запрещенной литературой, которую пионеру читать не положено? Вдруг решат, что это какая-то контрабанда или трофейная книга, которую нужно сдать куда следует?

— Да так... — протянул он, утыкаясь носом в тарелку, чтобы не встречаться с родителями взглядом. — Победа эта... ну, с макулатурой. С соревнованием. Переживаю, что в следующий раз так не получится, что «А» класс опять всех обойдет.

Николай понимающе усмехнулся в усы, откинулся на спинку стула и хитро, заговорщицки подмигнул жене.

— Лариса, а ты замечаешь, как наш сын повзрослел? — сказал он с добродушной усмешкой. — Переживает он, понимаешь ли, о делах общественных. О будущем школы печется. Может, не только о макулатуре думки-то?

— А о чём еще? — не поняла Лариса, вытирая руки о фартук.

— О пионервожатой своей, например, — Николай хитро, по-отечески прищурился. — О Татьяне, кажется? Я ее на линейке Первого мая видел. Красивая девушка, что и говорить. Косы длинные, русые, взгляд строгий, но справедливый. Настоящая комсомолка.

— Пап! — Мишка вспыхнул так, что уши и щеки запылали алым, под стать пионерскому галстуку, аккуратно сложенному на тумбочке. — Ты чего такое говоришь! Она же намного старше! Она в десятом классе учится! Она вожатая!

— Ну и что с того? — Николай развел руками, продолжая добродушно подтрунивать. — Бывает, знаешь ли. Ты парень видный, вон какой вымахал, скоро в комсомол вступать будешь, не какая-нибудь мелюзга с младших классов. Чем черт, вернее, враги народа не шутят? Может, она на тебя внимание обратит, как на активиста.

— Да ну вас! — Мишка вскочил из-за стола, с грохотом опрокинув табуретку, и пулей умчался в свою комнату, громко и обиженно хлопнув дверью.

Лариса покачала головой, глядя на закрывшуюся дверь, но в глазах ее, несмотря на усталость, плясали веселые, добрые смешинки.

— Не мучай ребенка, Коль. Видишь же, как он смущается. Не до шуток ему сейчас, переходный возраст всё-таки.

— А я что? Я ничего плохого не сказал, — Николай добродушно хмыкнул и снова взялся за газету, надевая очки. — Я ж по-отечески, с душой. Пусть знает, что мы за него переживаем и всё замечаем. А смущение — оно только на пользу, характер закаляет.

Лариса вздохнула, собрала со стола посуду и принялась мыть ее под ровной, сильной струей воды из крана, работающего от домового водопровода с механическим подкачивающим насосом в подвале, который мерно гудел где-то внизу.

А Мишка в своей комнате сидел на кровати, сжимая в руках драгоценную книгу, надежно спрятанную под подушку. Щеки все еще горели огнем от отцовских шуточек, но мысли его быстро вернулись к главному, к тому, что по-настоящему занимало его сейчас. К схемам. К странным, завораживающим символам. К тому щемящему, сладкому ощущению, что книга эта — не просто старый, никому не нужный учебник, а нечто гораздо более важное, тайное, может быть, даже запретное, но от того еще более притягательное.

Он открыл книгу наугад, наудачу, и снова принялся водить пальцем по замысловатым линиям чертежей, пытаясь угадать, вглядываясь в детали, пытаясь понять, что за неведомый механизм здесь изображен. И не заметил, как крепко уснул прямо в одежде, бережно прижимая пожелтевшие страницы к груди.

Утро началось с самого настоящего кошмара. Михаил подскочил на кровати, как ужаленный, глянул на будильник — тяжелый, механический, с латунными гирьками и медленно качающимся маятником за стеклом, — и буквально похолодел от ужаса. Стрелки на циферблате неумолимо показывали без двадцати восемь. А занятия в школе начинались ровно в половине девятого!

— Мамочки! — выдохнул он, лихорадочно соображая, что делать и за что хвататься.

Вчера он так и не сделал домашнее задание. Совсем. Ни физику с ее пневматическими схемами, ни алгебру с ненавистными уравнениями, ни черчение — вообще ничего. Потому что допоздна читал тайную книгу. Потому что рассматривал загадочные схемы. Потому что думал о том, что всё это может значить и откуда оно взялось.

Мишка вскочил с кровати, лихорадочно натянул школьные штаны, сунул босые ноги в ботинки, наспех, кое-как умылся ледяной водой из-под крана (нагревать воду на спиртовке — только время зря тратить), схватил портфель и, крикнув на ходу в пустоту «я побежал, всё!», вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью.

В школу он влетел за каких-то десять минут до первого звонка, совершенно запыхавшийся, красный как рак, с рыжими вихрами, торчащими в разные стороны, словно после драки. В классе было почти пусто — только Слава, их местный гений и отличник, сидел за своей партой у окна и что-то сосредоточенно, аккуратно дописывал в тетради, изредка поправляя очки на переносице.

— Славка! — Мишка рухнул на соседний стул, переводя дух. — Выручай, друг! Домашку по алгебре и физике не сделал! Совсем! Забыл!

Слава поднял на него глаза, не торопясь, поправил очки. Взгляд у него был укоризненный, почти как у учительницы, — строгий и осуждающий.

— Гробовой, ты что? Пионер должен быть ответственным и дисциплинированным. Мы вчера на совете дружины проходили, забыл? Долг каждого учащегося — добросовестно относиться к учебе, быть всегда готовым к уроку и...

— Слав, ну пожалуйста! — взмолился Михаил, сложив руки в молитвенном жесте. — Дай списать, очень прошу! Я потом всё выучу, честное пионерское, зуб даю! Просто вчера... ну, закрутился я. С книгой одной. Потом расскажу, это очень важно, честно!

Слава еще долгих пять секунд сверлил его недоверчивым взглядом, оценивая степень раскаяния, а потом тяжело вздохнул и молча протянул свою тетрадь.

— Держи. Только быстро, пока учительница не пришла. И если спросят откуда решение — сам решал, понял? Своей головой дошел.

— Понял-понял! Спасибо, Славка, ты настоящий друг! — Мишка схватил тетрадь и принялся лихорадочно, с ужасным почерком переписывать решения задач, то и дело испуганно поглядывая на дверь.

Он успел. Буквально за минуту до звонка, когда в класс уже начали входить первые одноклассники, он дописал последнюю строчку, захлопнул тетрадь и благодарно кивнул Славе. Тот только молча покачал головой, но уголки его губ чуть заметно дрогнули в понимающей улыбке.

Урок физики прошел на удивление спокойно — Михаила не спросили, и он смог немного перевести дух. Но на втором уроке, когда строгая учительница математики Марья Ивановна, женщина с вечно недовольным лицом и пучком седых волос на затылке, собрала тетради на проверку, случилось то, чего Мишка больше всего боялся.

— Гробовой, — сказала она своим скрипучим голосом, просматривая его работу прямо на перемене, когда ученики уже встали из-за парт. — Подойди-ка сюда. Быстро.

Мишка подошел, стараясь изо всех сил выглядеть спокойным и беззаботным, но сердце его колотилось где-то в горле. Марья Ивановна смотрела на него поверх очков, и взгляд этот, колючий и пронзительный, не предвещал ровным счетом ничего хорошего.

— Скажи мне, Гробовой, — голос ее звучал обманчиво ровно, но в нем явственно чувствовался металл и сталь. — Ты вчера вечером, случайно, внезапно не стал гением?

— В смысле, Марья Ивановна? — не понял Мишка, старательно хлопая глазами.

— В прямом смысле, Гробовой. Обычно ты решаешь задачи с кучей ошибок, помарок. Три, а то и четыре помарки на каждой странице, решение в три действия там, где можно обойтись двумя. А тут — бац! — и идеально. Всё правильно. Все ответы четкие, аккуратные, как по учебнику, — она сделала многозначительную паузу. — Прямо как в тетради у твоего соседа Славина, кстати говоря. Ты случайно не знаешь, почему бы это?

Мишка покраснел так, что, казалось, даже кончики ушей задымились. Марья Ивановна всё поняла без единого слова.

— Списывал, Гробовой? — голос ее стал ледяным, как вода в зимней проруби.

— Я... я просто не успел... я...

— Молчи. Не унижайся. Списывал, значит, — она устало покачала головой. — Пионер, комсомолец будущий, а домашнее задание у товарища списывает, как последний лентяй. Это позор, Гробовой. Позор не только для тебя лично, но и для всего нашего класса, для всей дружины. Раз ты не успеваешь добросовестно делать уроки дома, будешь делать их здесь. После уроков — останешься на продленку, в группе отстающих. И чтобы без всяких разговоров. Ясно тебе?

— Ясно, — еле слышно выдавил из себя Мишка, чувствуя, как горят щеки и уши.

— Свободен. Иди и подумай над своим поведением.

Остаток уроков прошел как в густом, тяжелом тумане. Михаил сидел за партой, слушал учителей вполуха и мысленно проклинал себя за вчерашнюю беспечность и глупость. Книга, конечно, книгой, тайны тайнами, но оценки и дисциплина — дело серьезное, общественное. Теперь вот из-за своей несобранности придется торчать на продленке, как какому-то двоечнику.

После уроков он поплелся в специальный кабинет на первом этаже, где обычно собирали «отстающих» — тех, кого оставили после уроков доделывать задания или за плохое поведение. И, к своему немалому удивлению, встретил там Петра.

— Петь? Ты чего тут делаешь? — удивился Михаил, плюхаясь на соседний стул. — Тебя тоже за списывание застукали?

— Не, — Петр оторвался от тетради, в которой коряво выводил буквы. — Я с Веркой. Сестра моя младшая, ну, Верка-третьеклашка. За ней приглядываю.

И действительно, за соседней партой, низко склонив голову, сидела маленькая худенькая девочка лет восьми с двумя тонкими светлыми косичками и старательно, высунув от усердия кончик языка, выводила палочки и крючочки в прописях. При слове «Верка» она подняла голову и застенчиво улыбнулась Михаилу, продемонстрировав отсутствие переднего зуба, что придавало ей еще более трогательный вид.

— А что вы тут делаете? — не понял Мишка, оглядывая пустой кабинет. — Дома уроки разве нельзя делать?

— Дома негде, — Петр тяжело вздохнул, отложил ручку. — Коммуналка у нас, сам знаешь, Гробовой. Шесть семей на этаже, коридор длинный-длинный, а комнатушка у нас маленькая, метров двенадцать всего. Вечером родители с работы приходят уставшие, шум, гам, соседи вечно ругаются то из-за очереди в туалет, то из-за стола на кухне. Стол у нас один на всех, не подступишься. Вера уроки делает на подоконнике в коридоре, а я вообще на табуретке у двери пристраиваюсь. А здесь, на продленке, — он обвел рукой кабинет, — тихо, тепло, и учительница иногда помогает, если что непонятно. Вот мы с Веркой сюда после школы и ходим почти каждый день, пока отец с матерью на работе.

Михаил посмотрел на своего друга Петра с совершенно новым, доселе неведомым уважением. Не просто друг, с которым можно на переменах балбесничать, а настоящий старший брат, который заботится о младшей сестре, таскается с ней после школы, чтобы ей было где делать уроки. Это было здорово. По-взрослому.

— Ладно, — сказал он, усаживаясь за парту поудобнее и доставая учебники. — Давай тогда вместе тут корпеть. Мне Марья Ивановна целую кучу задач наплодила дополнительно — часа на два работы, не меньше.

Он довольно быстро расправился с заданиями — они оказались не такими уж сложными, просто требовали внимания и времени. Тем более что в голове уже неотступно крутились мысли о тайной книге, о странных схемах, и хотелось поскорее вернуться домой, чтобы снова погрузиться в их изучение. Через час с небольшим Мишка закрыл исписанную тетрадь, убрал ручку и подошел к Петру.

— Я всё сделал. Вы долго еще тут будете сидеть?

— Мы тоже уже заканчиваем, — Петр собрал учебники в свой старый, потрепанный портфель. — Вера, собирайся, пошли домой, пока совсем не стемнело.

На улице уже заметно смеркалось. Газовые фонари вдоль проспекта Сталеваров уже зажглись, распространяя вокруг себя мягкий, теплый, оранжевый свет, в котором клубился легкий туман. Весенний вечер был сырым, но не холодным, и они пошли не спеша, провожая маленькую Веру до их коммунального дома.

Путь лежал через пустырь за школой — место не очень приглядное и пустынное, зато можно срезать путь почти вдвое. Здесь, между старыми, покосившимися гаражами и толстой трубой парового отопления, тянущейся от школьной котельной, было пустынно, тихо и немного жутковато в сумерках.

— Ой! — вдруг звонко вскрикнула Вера и остановилась как вкопанная, схватив брата за руку.

Из-под груды прелой, влажной листвы, собравшейся у самого основания теплой трубы, донесся тонкий, жалобный, едва слышный писк. Вера, не долго думая, нагнулась, быстро разгребла листву и радостно ахнула:

— Смотрите, смотрите, кто тут!

На земле, в небольшом углублении, дрожа всем своим маленьким тельцем, сидел крошечный, совсем еще котенок. Он был таким маленьким, что легко помещался на детской ладони, и таким черным, что почти сливался с тенями, сгущавшимися вокруг. Только глаза — огромные, ярко-зеленые, невероятно испуганные — горели в сумерках, как два изумруда.

— Уголек! — выпалила Вера мгновенно, даже не задумываясь ни на секунду. — Петя, Петя, смотри, это Уголек! Какой же он маленький и хорошенький! Можно мы его возьмем домой? Можно? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Она бережно, обеими руками прижала дрожащего котенка к своей груди, и тот сразу затих, только мелко-мелко дрожал и жалобно попискивал.

Петр нахмурился, озадаченно почесал затылок.

— Вер, ты чего? Ты нашу коммуналку видела? У нас уже три семьи с кошками живут, две с собаками, и еще хомяк у дяди Коли из двадцатой комнаты. Там и так целый зоопарк, яблоку негде упасть. Мать ругаться будет страшно. Соседи — тем более, они и так на нас косо смотрят.

— Но он же маленький и голодный! — Вера смотрела на брата огромными глазами, полными готовых пролиться слез. — Он тут совсем один, он пропадет! Замерзнет или умрет с голоду! Ему же помощь нужна!

— Вер, я всё понимаю, но...

— А если мы его здесь оставим, но будем каждый день приходить и кормить? — предложил практичный Михаил, глядя на котенка. — Смотри, труба теплая, он не замерзнет. А мы ему каждый день еду носить будем, пока не найдем, куда пристроить.

Вера задумалась, перевела взгляд с брата на Михаила, потом снова на котенка, и наконец нехотя, с сожалением кивнула.

— Ладно... — протянула она, поглаживая котенка пальцем. — Но вы честно-честно обещаете, что будете приходить каждый день?

— Обещаем, — твердо сказал Петр и, немного поколебавшись, добавил: — Завтра после школы сразу придем. Принесем чего-нибудь вкусненького, чем мать с работы принесет.

Они устроили котенка поудобнее под теплой трубой, в сухой листве, подальше от сырого ветра. Вера напоследок долго гладила его, шептала ему что-то ласковое, успокаивающее, и только потом они пошли дальше.

Михаил попрощался с Петром и Верой у подъезда их старого, обшарпанного дома и отправился к себе. Мысли в голове путались и скакали, как заведенные. Котенок, таинственная книга, загадочные схемы, дурацкая продленка…

Пока Мишка спешил к себе домой, Петр и Вера неспешно брели к своей коммуналке. Вера всю дорогу молчала, надув губы, и было видно, что она очень расстроена.

— Петь, а может, все-таки попробуем? — жалобно спросила она, когда они уже подходили к своему подъезду. — Ну спросим у соседей? Вдруг кто-то согласится взять Уголька? Он же маленький, места много не займет.

Петр вздохнул, понимая, что сестру просто так не успокоить. Он знал этот ее упрямый взгляд.

— Ладно, Вер. Давай попробуем, — сдался он. — Только сразу не плачь, если откажут. Ты же знаешь наших соседей.

Они вошли в длинный, полутемный коридор коммунальной квартиры, пропахший щами, керосином и кошками, и начали свой обход. Первой была дверь комнаты номер один, где жила вредная старуха тетя Паша.

— Теть Паш, — вежливо начал Петр, постучав. — А вам котенок не нужен? Маленький, черненький, хороший...

— Иди ты со своим котенком, паразит! — донеслось из-за двери. — У меня уже три кошки, жрут, как лошади! Не нужен мне никто!

Следующая дверь — комната номер три, дяди Коли, у которого уже жил хомяк.

— Дядь Коль, а может, вам котенка? Мыши ловить будет...

— Петька, ты с дуба рухнул? — засмеялся дядя Коля, высунув лохматую голову. — У меня хомяк, он кота увидит — инфаркт схватит. Не надо.

Так они обошли все шесть комнат. Кто-то просто посылал подальше, кто-то ругался, кто-то вздыхал, но отказывали все. Вера шла за братом, понурив голову, и глаза ее с каждой минутой становились все грустнее.

— Ну вот, я же говорил, — Петр обнял сестру за плечи, когда они вернулись в свой крошечный закуток. — Не расстраивайся так, Вер. Мы же не можем всех заставить.

— Но он там совсем один... — всхлипнула Вера, вытирая слезы кулаком.

— Слушай, а давай договоримся, — Петр присел перед сестрой на корточки, заглядывая ей в глаза. — Мы будем каждый день ходить на пустырь и кормить Уголька. Носить ему еду, молоко. А когда он подрастет и окрепнет, он, может, поступит на службу в Красную Армию!

— В армию? — Вера подняла заплаканные глаза, в которых уже затеплилось любопытство.

— Ну да! — воодушевился Петр, развивая идею. — Представляешь, вырастет такой здоровенный котяра, пойдет служить, будет на границе с врагами Советской Родины бороться! Шпионов и диверсантов ловить! Он же у нас Уголек, значит, будет незаметным в темноте. Лучший пограничный кот!

Вера шмыгнула носом, но уже улыбалась, представляя своего Уголька в буденовке и с автоматом.

— Правда? — переспросила она.

— Честное пионерское! — торжественно пообещал Петр. — Вот увидишь.

Вечером, когда отец вернулся с завода, он, как обычно, принес с собой небольшой спецпаек. На заводе, где он работал испытателем сложных пневмоагрегатов на стендах, рабочим, занятым на вредном производстве, выдавали дополнительное питание. Сегодня в пайке оказался небольшой, граммов на двести, кусочек вкусной вареной колбасы.

— Держите, ребята, — сказал отец, устало улыбаясь и разделяя колбасу на три равные части. — Заслужили, поди, за день.

Вера взяла свою дольку, но есть не стала. Она аккуратно завернула ее в чистую бумажную салфетку и спрятала в карман своего школьного платья.

— Ты чего, Вер? — удивился отец. — Не хочешь? Вкусная же, свежая.

— Хочу, пап, — серьезно ответила Вера. — Но это не мне. Это Угольку. Он там голодный сидит, без мамы. Мы его кормить обещали.

Отец с матерью переглянулись, но ничего не сказали. Только улыбнулись понимающе.

А Петр, глядя на сестру, подумал, что, наверное, все-таки правда — будет из Веры толк. Добрая растет, заботливая, настоящая советская девочка. И Угольку, конечно, повезло с такими друзьями.

На следующий день, сразу после уроков, Мишка, Петр и Вера встретились у школы и дружно отправились на пустырь, к заветной трубе. Вера несла в кармане пальто бережно завернутый в чистую тряпочку кусочек колбасы, Петр — налитое в пузырек из-под лекарств теплое молоко.

Но под трубой, в том месте, где они вчера оставили котенка, было пусто. Листва вокруг была разбросана, словно кто-то рылся, а самого Уголька и след простыл.

— Уголек... — Вера всхлипнула, и глаза ее мгновенно наполнились слезами. — Его нет... Ушел... Или его кто-то забрал... Или собаки съели...

— Или сам убежал куда-нибудь, — Петр вздохнул, обнимая сестру за плечи. — Дикий же он, наверное. Не домашний, привык к свободе.

— Погодите, не реви, Вера, — Михаил вдруг хлопнул себя по лбу. — У меня, кажется, есть идея. Одна мысль.

Он скинул тяжелый портфель на землю, быстро расстегнул его и бережно, словно величайшую драгоценность, достал свою тайную книгу. Дома он предусмотрительно обернул ее в старую газету, чтобы не привлекать лишнего внимания, и аккуратно подклеил выпадающие листы обычным канцелярским клеем. Теперь книга выглядела почти прилично, солидно.

— Это что еще за фолиант? — удивился Петр, заглядывая Мишке через плечо.

— Книга. Я ее в библиотеке нашел, в подвале, когда мы макулатуру собирали. Когда на нас этот Подвальник напал, помните? — Мишка понизил голос до шепота. — Там много всего... странного написано. И про поиск пути, кажется, есть раздел. Про то, как найти то, что потерял.

Он открыл книгу наугад, наудачу, и начал быстро, нервно листать пожелтевшие, ветхие страницы. Страницы шелестели под пальцами, пахли старой, трухлявой бумагой, вековой пылью и еще чем-то неуловимо странным, чужим. Наконец он нашел нужный раздел — с заголовком, выведенным старинным, витиеватым, почти нечитаемым почерком: «Поиск пути».

Слова были совершенно странные, чужеродные. Не русские, не немецкие, которые они немного учили в школе, не похожие ни на один известный язык. Но буквы... буквы, хоть и написанные замысловато, были вроде бы знакомыми, латинскими. И Мишка, сам не понимая, что делает, откуда это берется, начал читать их вслух, запинаясь, но с каждым словом все увереннее.

— Aksh valur en torm, korthu melar en path... — голос его звучал глухо, непривычно низко, словно не его. — Serath umbra, vekna sol... — он и сам не понимал ни единого слова, но они лились сами собой, помимо его воли.

Вдруг воздух вокруг них словно сгустился, стал плотным и вязким, как кисель. Петр испуганно попятился назад, Вера крепко прижалась к брату, вцепившись в его руку. А на старом фонарном столбе, стоявшем неподалеку, газовый фонарь, который обычно горел тусклым, уютным оранжевым светом, вдруг вспыхнул ярким, неестественно ярким, пронзительно-голубым пламенем, зашипев и затрещав.

— Ого! — выдохнул Петр, выпучив глаза. — Это что было?

Из кучи прелой листвы, из того самого места, где вчера сидел котенок, донеслось странное, нарастающее шуршание, словно кто-то большой и тяжелый выбирался наружу. А потом из листвы показалось ОНО.

Существо было размером примерно с того самого котенка. Но на кота оно не походило совершенно. Тело у него было сегментированное, покрытое блестящими хитиновыми пластинами, с множеством мелких, шевелящихся ножек, как у большой мокрицы или броненосца, только значительно крупнее. Голова — с двумя парами глаз: одни маленькие, черные, бусинками, другие — огромные, сложные, фасеточные, переливающиеся всеми цветами радуги, как у стрекозы. Из-под хитиновых пластин на спине торчали тонкие, длинные усики, которые постоянно шевелились, словно принюхиваясь и ощупывая пространство.

— Изопод, — прошептал пораженный Михаил, вспомнив недавние уроки биологии. — Морф, кажется... Но откуда он здесь взялся? Они же только в лесах за городом водятся, глубоко под землей!

— Уголек превратился в это? — испуганно, но с искренним любопытством спросила Вера, и в голосе ее слышалось скорее удивление, чем настоящий страх.

— Не думаю, — Мишка покачал головой, не сводя глаз с существа. — Это кто-то другой. Оно просто... появилось здесь. Может, из-под земли вылезло, или из другого места.

Существо тем временем полностью выбралось из листвы, отряхнулось и замерло на месте, поводя усами в разные стороны. Огромные фасеточные глаза смотрели прямо на ребят немигающим, изучающим взглядом.

— Какое оно... интересное, — вдруг сказала Вера и, к ужасу Петра, шагнула вперед, протягивая руку. — Оно красивое, честное слово. Даже лучше, чем Уголек был.

— Верка, не смей подходить! — Петр дернул сестру за руку, оттаскивая назад. — Это же непонятно что! Вдруг оно опасное, ядовитое или укусить может?

— Не опасное, — Вера уверенно мотнула головой, вырываясь. — Оно маленькое. И оно нас само искало. Оно пришло на звук.

Михаил смотрел на неведомое существо и чувствовал странную, необъяснимую связь. Будто те слова, которые он только что прочитал из древней книги, создали между ним и этой тварью незримую, но прочную нить.

— Петь, а можно я его к себе возьму? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ты с ума сошел, Гробовой? — Петр выпучил глаза еще больше. — Если обычную кошку в нашу коммуналку нельзя запихнуть, то это... это же монстр неизвестный! Да меня соседи вместе с матерью убьют на месте! Они решат, что это демон какой-то из преисподней, и будут, наверное, правы.

— Тогда я его к себе возьму, — сказал Михаил решительно, уже приняв решение.

Он медленно, плавно нагнулся, протянул раскрытую ладонь к существу. То замерло на мгновение, словно раздумывая, потом сделало осторожный шаг вперед и несмело коснулось его пальца кончиками усиков. Хитин на ощупь оказался неожиданно теплым и гладким, как хорошо отполированный камень или старая кость.

— Иди сюда, маленький, — Мишка бережно, стараясь не сделать резких движений, подхватил существо двумя руками. Оно оказалось на удивление легким, почти невесомым, и совершенно спокойным, только мелко-мелко перебирало своими многочисленными ножками, устраиваясь поудобнее на теплой ладони.

Михаил аккуратно, стараясь не придавить, опустил его в свой портфель, сдвинув в сторону учебники. Существо сразу же забилось в самый дальний, темный угол и затихло, только глаза-фасетки тускло поблескивали в глубине, отражая свет газового фонаря.

— Ты точно уверен, Гробовой? — с сомнением спросил Петр, заглядывая в портфель. — А родители твои что скажут, когда такое чудо увидят?

— Скажу, что нашел где-то. Что для коллекции, — Михаил пожал плечами, стараясь выглядеть увереннее, чем был на самом деле. — Не съедят же они меня, в конце концов. А оно... оно не просто так появилось. Я прям чувствую это, кожей. Оно мне нужно.

Вера подошла к Мишке поближе, заглянула в портфель, помахала существу рукой.

— Пока, маленький. Ты намного лучше Уголька. Честное слово, — сказала она с детской непосредственностью.

Петр только головой покачал, но спорить и переубеждать друга не стал — видел, что Мишка уже все для себя решил.

Домой Михаил шел очень быстро, почти бежал, то и дело тревожно поглядывая в портфель. Существо не шевелилось и не подавало признаков жизни, но Мишка точно знал — оно там. Оно сидит в темноте и ждет. Как и таинственная книга, которая теперь лежала рядом с ним, в одном портфеле, обещая новые, невиданные тайны и приключения.

Глава 5

Домой Михаил влетел как ошпаренный, пулей взлетел на свой пятый этаж, прижимая портфель к груди так бережно и трепетно, будто внутри лежала не учебная литература с тетрадями, а по крайней мере боевая граната последнего образца или секретный пакет из штаба. Впрочем, учитывая содержимое, сравнение это было не таким уж и преувеличенным. В портфеле, рядом с учебниками, лежал не просто питомец — лежала тайна, существо из другого мира, доверившееся ему.

В прихожей он первым делом замер, прислушался к тишине квартиры. Тихо. Родители ещё на работе, отец на заводе, мать в своём цехе. Значит, в его распоряжении есть пара-тройка часов, чтобы подготовиться. Подготовиться морально — к неизбежному разговору с родителями. И физически — найти для нового необычного жильца подходящее, безопасное и уютное жилище.

Мишка прошёл в свою комнату, аккуратно, стараясь не делать резких движений, поставил портфель на письменный стол и бережно раскрыл его. Изопод сидел на том же самом месте, свернувшись в тугой, блестящий клубочек, и только длинные, чуткие усики мелко-мелко подрагивали, словно принюхиваясь к новой, незнакомой обстановке, впитывая запахи чужого дома.

— Сиди тихо, — шепнул Мишка, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Я сейчас, быстро. Надо тебе домик организовать.

Он вышел в длинный, полутемный коридор и направился к кладовке — небольшой, тесной каморке, зажатой между кухней и туалетом. Здесь, в этом святая святых домашнего хозяйства, хранились старые, отжившие свой век вещи, банки с мамиными закрутками — огурцами, помидорами, вареньем, — отцовские инструменты, коробки с запчастями и прочий необходимый, но редко используемый хлам, который, как водится в любой советской семье, рука не поднималась выбросить — а вдруг пригодится? Лариса называла это место с уважением «стратегическим резервом», Николай, посмеиваясь, — «накопителем пыли и рассадником барахла», а Мишка — просто и ёмко: кладовкой.

Одним рывком он дёрнул дверцу на себя. Петли, годами не знавшие смазки, отозвались противным, душераздирающим скрипом, от которого Мишка поморщился. Внутри пахло сложным, густым букетом: старыми, пожелтевшими газетами, сложенными в стопки, солёными огурцами из начатой банки, столярным клеем и ещё чем-то неуловимо домашним, родным, что не имело названия, но сразу давало понять — ты дома.

Мишка присел на корточки на холодном полу и принялся деловито, но осторожно перебирать содержимое. Банки с соленьями — не подходят, в них продуктовые запасы. Кастрюли — слишком большие и громоздкие, да и нужны матери для готовки. Старый, ещё довоенный репродуктор — в нём даже мыши будет тесно. Коробка с хрупкими ёлочными игрушками, которые берегли как зеницу ока, — мимо, даже соваться не стоит.

— Ну где же, где... — бормотал он себе под нос, с досадой отодвигая стопки пыльных журналов «Техника — молодёжи» и «За рулём».

И тут взгляд его, привыкший к полумраку, упал на антресоли — узкие, глубокие полки под самым потолком, куда отец, обладая немалым ростом, закидывал совсем уж редко используемые, почти музейные вещи. Мишка пододвинул шаткую табуретку, вскарабкался на неё, ухватился руками за край полки и, балансируя на цыпочках, принялся на ощупь шарить руками в пыльной, густой полутьме.

Пальцы наткнулись на что-то холодное, гладкое и стеклянное. Сердце радостно ёкнуло. Он подтащил находку к самому краю, вгляделся и едва не вскрикнул от распиравшей его радости.

Банка! Пятилитровая, с широким, удобным горлом, из-под каких-то давно съеденных солений или компота, давно опустевшая, вымытая и напрочь забытая всеми на дне антресолей. Стекло толстое, добротное, стенки ровные и прозрачные, без сколов и трещин. Крышка — жестяная, на резьбе, не проржавевшая, просто прикручена сверху, чтобы пыль не набивалась.

— Идеально! — выдохнул Мишка с облегчением. — То, что доктор прописал!

Он ловко спрыгнул с табуретки, едва не потеряв равновесие, сдул с банки толстый слой пыли, подняв целое облако, и бережно, как величайшую драгоценность, понёс её в свою комнату.

В раковине на кухне он тщательно, с мылом, вымыл банку горячей водой, несколько раз сполоснул, потом вытер насухо чистой тряпкой (прихватив отцовскую ветошь для механизмов, конечно, лучше бы не брать, но кому какое дело, главное — сухо и чисто) и торжественно водрузил её в центре письменного стола.

Изопод в портфеле зашевелился, зашуршал, словно почувствовав, что речь идёт именно о нём, что для него готовят жильё.

Мишка осторожно, стараясь не спугнуть, запустил руку в портфель и взял существо в ладони. Оно было на удивление тёплым, почти горячим, и каким-то... спокойным, умиротворённым. Оно не вырывалось, не пыталось укусить или убежать, не проявляло ни малейшей агрессии. Только деловито перебирало своими многочисленными, чуть щекочущими ножками по коже ладони, устраиваясь поудобнее.

— Ну, давай, знакомься с домом, — прошептал Мишка, опуская изопода на дно стеклянной банки. Тот немного постоял неподвижно, привыкая, поводил усами в разные стороны, сканируя пространство, а потом деловито, не спеша, пополз по кругу, методично исследуя каждый миллиметр новой территории, ощупывая стенки усиками.

Мишка, достав из ящика с отцовскими инструментами молоток и самый тонкий гвоздь, быстро и аккуратно проделал в жестяной крышке с десяток небольших отверстий — для воздуха, чтобы питомец не задохнулся. Затем плотно, с усилием, прикрутил крышку на горлышко банки. Всё, жильё готово.

Теперь перед ним вставала главная, самая сложная проблема — родители. Что они скажут, когда увидят в доме, в его комнате, этакое чудище, пусть пока и маленькое? Мать точно устроит скандал, она женщин боится всякой живности, кроме разве что канареек. Отец... отец мужик понимающий, заводской, видавший всякое, но и он может не оценить такой сюрприз.

Надо их задобрить. Смягчить удар.

Мишка покосился на часы с маятником, мерно тикающие на стене. Родители вернутся часа через два-три. Время есть, и его нужно использовать с умом.

Он решительно разложил на столе учебники и принялся за уроки. Задача по физике про давление в пневмосистемах, упражнение по русскому с пропущенными буквами, параграф по истории про очередной подвиг советских механизаторов — всё это он сделал на одном дыхании, быстро и сосредоточенно, даже ни разу не отвлёкшись на загадочные чертежи в тайной книге. Потом, не теряя ни минуты, схватил веник и принялся мести полы в комнате и коридоре. За веником последовала влажная тряпка — Мишка старательно вымыл всю квартиру, включая прихожую и кухню, куда обычно даже не заглядывал, считая это маминой территорией. Напоследок протер влажной тряпкой пыль со всех подоконников и даже аккуратно сложил разбросанные отцом по стульям и тумбочкам газеты в ровную, внушительную стопку на журнальном столике.

Квартира после его трудов просто сияла. Во всяком случае, по Мишкиным, самым взыскательным, меркам — сияла и радовала глаз.

Он перевёл дух, вытер со лба пот и присел на табуретку рядом с банкой, в которой замер его новый питомец. Изопод сидел на дне, неподвижно, и смотрел на него своими огромными, невероятными фасеточными глазами. Взгляд у него был... задумчивый, что ли? Осмысленный? Мишке даже показалось на мгновение, что существо внимательно оценивает его титанические усилия по уборке и одобрительно кивает.

— Ну как тебе? — спросил он шёпотом, доверительно. — Нравится?

Изопод в ответ медленно, плавно пошевелил длинными усами, словно говоря: «Да, вполне, тут чисто и уютно».

В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Мишка подскочил на месте как ужаленный, словно его ударило током, и вихрем вылетел в прихожую.

Дверь открылась, и на пороге появились оба родителя — Лариса и Николай — вместе, одновременно. Это было крайне необычно — обычно они возвращались с работы в разное время, заводские смены редко совпадали. Мишка замер, чувствуя, как сердце уходит куда-то в пятки.

— О, привет, трудяга, — сказал отец, снимая на ходу тяжёлый, промасленный бушлат и вешая его на крючок. — А чего это ты такой встревоженный стоишь? Случилось что?

— Да нет, всё нормально, пап, — Мишка постарался изобразить самую беззаботную улыбку, на которую был способен. — Просто... ну, встретил вас. Рад, что пришли.

Лариса, ничего не говоря, прошла в комнату и вдруг остановилась как вкопанная, словно наткнулась на невидимую стену. Она медленно оглядела сияющие чистотой полы, влажно блестящие подоконники, аккуратную стопку газет.

— Коля, — позвала она тихо, не оборачиваясь. — Ты только посмотри сюда.

Николай заглянул через плечо жены и удивлённо присвистнул.

— Ого! Ничего себе метаморфоза! Полы вымыты. Газеты сложены в стопку. Пыль везде вытерта, я смотрю, — он перевёл восхищённо-подозрительный взгляд на сына. — Миш, ты точно здоров? Или двойку какую схватил?

— Нет! — слишком громко и поспешно выпалил Мишка. — Всё в порядке с двойками. Просто... ну... решил помочь вам, по хозяйству. Вы же устаёте на работе.

Лариса и Николай многозначительно переглянулись. Взгляд у них был красноречивее всяких слов: «Что-то здесь нечисто. Точно что-то случилось, раз ребёнок взялся за уборку без напоминаний».

— Так, — Лариса решительно, по-хозяйски направилась вглубь квартиры. — Давай, признавайся, что натворил. Колись сразу, легче будет.

— Да ничего я не натворил, мам! Честное пионерское! — Мишка побежал за ней, загораживая проход. — Просто... мам, ты только не кричи сразу, ладно? Обещай, что выслушаешь...

Но Лариса уже уверенно вошла в его комнату. И замерла, как изваяние.

На письменном столе, на самом видном, почётном месте, гордо возвышалась пятилитровая стеклянная банка. А в банке, прижавшись блестящим хитиновым боком к прозрачному стеклу, сидел изопод и бесстрашно, с нескрываемым любопытством таращился на новую гостью своими невероятными, переливающимися фасеточными глазами.

— Это... что... такое? — голос Ларисы упал до испуганного шёпота.

— Мам, это Косточка! — выпалил Мишка на одном дыхании, загораживая банку собой, словно пытаясь защитить питомца от неминуемой расправы. — Он хороший, добрый! Он совсем не опасный! Я его на пустыре нашёл, и он сам ко мне пришёл, понимаешь? Ему нужна была помощь, и...

— Откуда? — Лариса наконец обрела дар речи, и голос её, обычно мягкий, зазвенел сталью, как хорошо закалённый клинок. — Откуда это ЧУДО у тебя взялось, Михаил? Немедленно отвечай!

— С пустыря, за школой, — честно, глядя в глаза, признался Мишка. — Мы с Петькой и Верой котёнка там искали, маленького, чёрненького, хотели его спасти. А вместо котёнка он появился. Я книгу там читал, вслух, там слова были такие странные... и фонарь на столбе загорелся ярко-синим... а потом он выполз из-под листвы. Он меня не боится, мам. Он мне доверяет.

Лариса заметно побледнела. Книга? Какие-то странные слова? Синий фонарь, загоревшийся сам собой? Это звучало ещё страшнее и подозрительнее, чем просто найденное на улице неизвестное животное.

— Так, — она глубоко, судорожно вздохнула, пытаясь успокоиться. — Немедленно, слышишь, немедленно забери эту гадость и отнеси обратно туда, где взял. И чтобы я её больше в доме не видела! Никогда!

— Мама!

— Я сказала — отнеси, значит, отнеси! Не спорь со мной!

Николай, все это время молча стоявший в дверях и внимательно наблюдавший за сценой, наконец шагнул вперёд, в комнату. Он не спеша подошёл к столу, наклонился поближе к банке, вглядываясь в изопода профессиональным, оценивающим взглядом заводского работяги, видавшего и не такое. Тот замер, перестал шевелиться, только глаза-фасетки поблескивали, отражая свет настольной лампы.

— Хм, — задумчиво протянул отец, почесав подбородок. — А ничего экземплярчик. Интересный. Я таких уже видел, честно скажу. Правда, гораздо больших размеров. И не в стеклянных банках, а в цехах переработки, когда они уже в дело идут. На конвейере.

— Коля! — Лариса возмущённо обернулась к мужу. — Ты чего это? Поддерживаешь его в этом безобразии?

— Не поддерживаю, — спокойно, рассудительно ответил Николай. — Но констатирую факт. Ты посмотри, Лариса, какие у него жвалы мощные, прямо как кусачки. И панцирь крепкий, блестящий, явно с минеральными включениями. Если подрастёт немного, его вполне можно будет в заготовительный цех сдать, на переработку. Там из такого сырья знаешь сколько полезных вещей делают? И нам премия была бы.

Мишка, услышав такое, побледнел уже сам, ещё сильнее матери. Он обеими руками вцепился в банку, прижимая её к груди, загораживая от жадного отцовского взгляда.

— Нет! — выкрикнул он отчаянно, срываясь на фальцет. — Никуда я его не отдам! Ни в какой заготовительный цех! Он не сырьё, он живой! Он мой друг! Я его сам выращу!

— Миш, ты пойми, это не котёнок и не щенок, — попытался вразумить его отец спокойным, но твёрдым голосом. — Это существо из-за кромки, из другого мира. Их природное предназначение...

— А мне всё равно, какое у него предназначение! — Мишка почти кричал, на глазах у него выступили слёзы. — Я его научу всему полезному, вот увидишь! Он будет мусор выносить, в булочную за хлебом бегать, уроки со мной делать! Он умный, я точно знаю, я чувствую это!

Николай внимательно посмотрел на сына, на его раскрасневшееся лицо, на горящие решимостью и отчаянием глаза, на то, как он судорожно сжимает банку с существом. Вздохнул тяжело, устало.

— Ладно, — сказал он неожиданно, после долгой паузы. — Живи пока твой... Косточка. Под мою ответственность. Но, Миш, запомни: если что-то пойдёт не так, если он проявит агрессию, попытается сбежать или навредить — сообщим куда следует, в соответствующие органы. Без разговоров и сантиментов. Идёт?

— Коля! — ахнула Лариса, всплеснув руками.

— Лариса, — Николай повернулся к жене, взял её за руку. — Посмотри на него внимательно. Он же сейчас от своего не отступится. Будет тайком держать эту тварь, прятать по углам, врать нам, лишь бы не отдали. Лучше уж пусть будет у всех на виду, под нашим присмотром. Да и правда, мне, если честно, интересно стало, что из этого малыша вырастет. Учёные, говорят, такими опытами занимаются, а тут прямо у нас дома, так сказать, живая лаборатория.

Лариса хотела ещё что-то возразить, но, встретившись взглядом с мужем, поняла, что спорить сейчас бесполезно, он уже принял решение. Только устало покачала головой и, бормоча себе под нос что-то неразборчивое про «сумасшедших мужиков», «этот дом скоро превратится в филиал зоопарка» и «на мою голову приключения», вышла из комнаты.

Мишка облегчённо, с шумом выдохнул, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение. Он прижал банку к себе ещё крепче, благодарно глядя на отца. Изопод внутри, словно тоже почувствовав, что главная угроза миновала, пошевелился и довольно заскрёб лапками по стеклу.

За ужином в маленькой кухне, освещённой газовым рожком, царила напряжённая, тягостная тишина, которую нарушал только мерный стук ложек о тарелки. Лариса демонстративно, с обидой, не смотрела в сторону комнаты сына, словно там поселилось само исчадие ада. Николай делал вид, что углублён в чтение свежей газеты «Заводская правда», всем своим видом показывая, что ничего особенного не произошло. Мишка быстро, почти не жуя, глотал картошку с котлетой, чтобы поскорее вернуться к своему новому подопечному, к Косточке.

— А чем, интересно, это... существо питается? — вдруг как бы между прочим спросил отец, не отрывая взгляда от газетных строк.

Мишка замер с ложкой у рта. И правда — чем? Он как-то не подумал об этом в суете. Надо срочно проверить.

Он отломил от своей горбушки небольшой кусочек мягкого хлеба, выскочил из-за стола и через секунду уже стоял у банки, опуская хлеб внутрь, прямо перед изоподом.

Косточка не спеша подполз к хлебу, несколько раз провёл по нему длинными усиками, тщательно обнюхивая... и демонстративно отвернулся, уполз в дальний угол банки. Хлеб так и остался лежать нетронутым, сиротливо белея на стеклянном дне.

— Не ест, — растерянно сообщил Мишка, вернувшись на кухню и усаживаясь на табуретку. — Совершенно. Даже не притронулся.

— А что же он тогда ест, интересно знать? — спросила Лариса, несмотря на всю свою показную обиду, с искренним любопытством. Материнский инстинкт и привычка заботиться обо всех, кто попадает в дом, взяли своё.

— Не знаю, мам. Надо срочно узнать. Завтра же в школе у ребят спрошу, может, они что посоветуют.

На следующий день в школе Михаила ждали с огромным нетерпением. Петр и Слава перехватили его в коридоре сразу, ещё до первого звонка, затащив в укромный уголок у раздевалки.

— Ну что там? Как оно? — зашептал Петр, тревожно оглядываясь по сторонам, не идёт ли кто из учителей. — Живое-здоровое? Родители не выгнали? Не сдали куда следует?

— Живое, — Мишка довольно, даже горделиво улыбнулся. — Назвал его Косточкой. Отец, представляете, разрешил оставить. Сказал, под его ответственность. Правда, мать пока обижается, но, думаю, отойдёт.

— А книга? — Слава, как всегда, был сама серьёзность. Он поправил очки и подошёл ближе. — Расскажи-ка про книгу ещё раз.

Мишка быстро оглянулся — учителей поблизости не было, только шумная, галдящая толпа учеников. Он присел на корточки, расстегнул портфель, достал драгоценную книгу, по-прежнему завёрнутую в старую газету, и протянул Славе.

Слава принял её с каким-то благоговейным трепетом, почти как священную реликвию или музейный экспонат. Осторожно, бережно развернул газету, провёл кончиками пальцев по тому месту, где когда-то была обложка.

— Ого... — выдохнул он с восхищением. — Ребята, это очень, очень старое издание. Я таких в жизни не видел. Бумага плотная, с водяными знаками, довоенная ещё, а может, и дореволюционная. А символы... — он прищурился, вглядываясь в витиеватые значки на первой уцелевшей странице. — Я такие точно где-то уже встречал. В энциклопедии, кажется, или в каком-то научном журнале.

— Это гримуар, да? — спросил Мишка, вспомнив что слышал что-то о подобных изданиях.

— Очень похоже, — Слава уверенно кивнул. — Магическая книга, колдовская, если по-простому. Только вот незадача: все советские гримуары, все магические книги, которые находят за кромкой, они на особом учёте, под строгим контролем соответствующих органов. И пломбы на них должны стоять специальные. А это... это откуда-то из другого мира, я думаю. Неучтённое.

— Из-за кромки? — догадался Петр.

— Может быть. Точно не скажу, надо смотреть и изучать. Но нам нужен специалист, кто в этом разбирается, — заключил Слава.

— И где ж такого специалиста найдёшь? — вздохнул Мишка, забирая книгу обратно и пряча её в портфель.

Слава посмотрел на него поверх очков своим фирменным, учительским взглядом и ответил, не задумываясь ни на секунду:

— В библиотеке. Где же ещё.

Все трое замерли, переглянулись. А потом дружно, словно по команде, передёрнули плечами. Библиотека. Та самая, районная. И та самая библиотекарша с её жуткими, льдисто-голубыми глазами, прожигающими насквозь.

— Ну уж нет, — решительно заявил Петр, отступая на шаг. — Я к этой бабе ни ногой! Она меня своим взглядом так сканирует, будто все мои мысли читает, даже самые тайные. Жуть!

— А вдруг она и правда много знает? — задумчиво сказал Мишка. — Она же старая, опытная, уйму книг через свои руки пропустила. Может, ей такие экземпляры уже попадались?

— Рискованно, — покачал головой Слава. — Но если мы хотим докопаться до истины, другого выхода у нас просто нет. Придётся идти на поклон.

— А с Косточкой что делать? — перевёл тему Мишка, вспомнив о насущной проблеме. — Он совсем ничего не ест. Я ему хлеб кидал — даже не понюхал. Чего он жуёт, интересно?

Слава задумался, по привычке почесал кончик носа.

— Изоподы, если допустить, что это какая-то их разновидность, обычно питаются органикой. Но хлеб, да, они не едят. Может, мясо? Или рыба? Или... — он запнулся, подбирая слова. — Но это существо из-за кромки. Настоящее, живое. И держать его в обычной квартире, по-моему, довольно опасно.

— Почему это?

— Потому что таких тварей, по слухам, сильно привлекает советская техника, механизмы, — Слава говорил уверенно, как профессор на лекции, будто сам всё это вычитал. — Двигатели, станки, заводское оборудование. Они чувствуют топливо, смазочные масла, горячий металл за версту. Если твой Косточка, не дай бог, выберется из банки и доберётся до городских коммуникаций или, хуже того, до завода... беды не миновать.

Мишке стало не по себе, по спине пробежал холодок. Он вспомнил, как вчера отец говорил про заготовительный цех. Может, батя был не так уж и неправ насчёт опасности?

— Но он не выберется, — твёрдо, с вызовом сказал Мишка, больше для самоуспокоения. — Банка высокая, стенки гладкие, скользкие, он не умеет по стеклу лазать. И я за ним постоянно слежу, глаз не спускаю.

— Ну-ну, — Слава с сомнением покачал головой. — Дело твоё, хозяин — барин. Но ты всё же поосторожнее с ним.

— Слушай, Петь, — вспомнил Мишка. — Ты говорил, у тебя дядя работает дератизатором?

— Ага, — кивнул Петр. — В комбинате бытового обслуживания граждан. Крыс, мышей травит. Но иногда и более крупных... гостей, когда они из-за кромки вылазят. Он рассказывал.

— Может, он знает, чем питаются эти … гости? — с надеждой спросил Мишка.

— Может и знает, — Петр задумался. — Я сегодня вечером к нему зайду. Спрошу. Он мужик нормальный, не сдаст.

— И я поищу, — добавил Слава. — В энциклопедии, может, еще что-то есть про существ из-за кромки. Правда, там не очень подробно, но вдруг.

Прозвенел звонок, и ребята разбежались по классам. Но каждый думал о своём: Мишка — о Косточке и о том, чем его кормить, Слава — о таинственной книге и предстоящем походе в библиотеку, а Петр — о том, как бы половчее и без подозрений расспросить своего дядю-дератизатора о привычках существ из-за кромки.

После уроков, едва дождавшись окончания занятий, Михаил пулей помчался домой. В портфеле, завёрнутая в газету, лежала таинственная книга, а в голове роем кружились мысли и вопросы. Но главное — дома его ждал Косточка.

Прибежав, он первым делом заглянул в банку. Изопод сидел на том же месте, но при появлении хозяина оживился, зашевелил усами и даже подполз поближе к стеклу.

— Соскучился, малыш? — ласково спросил Мишка, присаживаясь за стол. — Сейчас будем вместе уроки делать.

Он достал учебники, тетради, раскрыл задачник по физике. Косточка за стеклом внимательно следил за его движениями, поворачивая голову то вправо, то влево.

— Сиди смирно, не балуйся, — строго сказал Мишка и принялся за решение задач.

Время летело незаметно. Увлёкшись, Мишка и не заметил, как Косточка начал проявлять беспокойство. Он заскрёб лапками по стеклу, потом попытался карабкаться вверх, но стенки были слишком гладкими, и он каждый раз соскальзывал вниз. Наконец, издав какой-то тонкий, едва слышный писк, он замер, глядя на хозяина.

— Чего тебе? — отвлёкся Мишка. — Есть хочешь? Так я и сам не знаю, чего ты ешь, ты мне скажи для начала.

Изопод, словно поняв его, перевёл взгляд на раскрытую тетрадь, где чернела свежая, жирная клякса, которую Мишка посадил минут пять назад, задумавшись и уронив ручку.

— На кляксу уставился? — удивился Мишка. — Что, хочешь её съесть, что ли?

Косточка в ответ снова заскрёб лапками по стеклу, явно настойчиво требуя, чтобы его выпустили.

Мишка колебался. С одной стороны, выпускать такое существо из банки страшновато. С другой — любопытство и желание понять питомца пересилили. Он осторожно открутил крышку и подставил ладонь. Изопод проворно перебрался на неё, пощекотал кожу лапками и вдруг, ловко спрыгнув на стол, направился прямиком к тетради.

— Эй, ты куда? — испугался Мишка. — Не смей грызть тетрадь! Мне завтра сдавать!

Но Косточка уже добрался до злополучной кляксы, наклонил голову и принялся быстро-быстро работать своими жвалами. Мишка с ужасом смотрел, как существо буквально вгрызается в бумагу. Он уже представил себе дыру на полстраницы, гнев учительницы и очередную продленку.

— А ну отойди! — закричал он и, схватив тетрадь за край, рванул её на себя.

Изопод, не ожидавший такого, смешно перекувыркнулся на столе, но быстро встал на все ножки и обиженно зашевелил усами. А Мишка, тяжело дыша, уставился на тетрадь. И обомлел.

Тетрадь была совершенно целой. Никакой дыры, никаких следов от жвал. А вот клякса... клякса исчезла! Бесследно! На том месте, где только что красовалось жирное чернильное пятно, теперь была чистая, нетронутая бумага, лишь чуть-чуть более шершавая на ощупь.

— Ничего себе... — выдохнул Мишка, переводя взгляд с тетради на изопода и обратно. — Это что же получается? Ты... ты кляксы ешь? Чернила?

Косточка, словно подтверждая догадку, довольно заскрёб лапками по столу и снова уставился на тетрадь, явно выпрашивая добавки.

Мишка рассмеялся от облегчения и радости. Он пододвинул тетрадь поближе к существу и показал пальцем на ещё одну мелкую помарку.

— Давай, малыш, работай! Ластиком будешь!

Изопод с энтузиазмом принялся за дело. Минута — и помарка исчезла, словно её никогда и не было. А Косточка, насытившись, удовлетворённо замер, переваривая свой необычный обед.

— Вот ты кто, оказывается, — ласково сказал Мишка, поглаживая питомца пальцем по гладкому, тёплому панцирю. — Ты чернильный гурман. И это же просто замечательно! Знаешь, сколько ты мне теперь поможешь?

Изопод в ответ довольно зажужжал, как маленький моторчик.

— Молодец, Косточка! Хороший мальчик! — похвалил Мишка. — Теперь мы с тобой будем лучшими учениками в школе. Ни одной кляксы, ни одной помарки! Учителя ахнут.

Настроение у него было прекрасным. Оказывается, его необычный питомец не просто симпатичный (ну, насколько это слово применимо к хитиновому существу), но ещё и невероятно полезный в хозяйстве. Проблема с кормлением решилась сама собой.

Когда вечером с работы вернулись родители, Мишка, сияя от гордости, продемонстрировал им чистейшие страницы своих тетрадей.

— Смотрите, мам, пап, — сказал он, протягивая тетради. — Ни одной ошибки, ни одной помарки. А это всё благодаря Косточке! Он кляксы мои ест!

Лариса сначала не поверила, подумала, что сын шутит. Но, заглянув в банку и увидев довольно жующего (точнее, перетирающего жвалами остатки чернил) изопода, только руками развела.

— Ну и дела... — пробормотала она. — Чудны дела твои, Господи... или кто там у нас теперь за это отвечает. Ладно, живи пока, раз такой полезный.

Николай только крякнул одобрительно и подмигнул сыну. Косточка был принят в семью окончательно. Впереди были новые заботы, новые тайны и, конечно, поход в библиотеку к страшной библиотекарше. Но это уже завтра. А сегодня Мишка был просто счастлив. У него был друг. Необычный, странный, но настоящий.

Глава 6

Субботнее утро в Заводске выдалось на редкость ясным и погожим. Весеннее солнце, наконец-то набравшее силу, уверенно пробивалось сквозь привычную топливную дымку, завешивающую город, и щедро раскрашивало фасады домов в тёплые, уютные охристые и золотистые тона. Из бесчисленных труб по-прежнему валил густой дым — заводы работали без остановки, — газовые фонари на проспектах уже погасили, уступая место благодатному дневному свету, и огромный город жил своей обычной, кипучей жизнью — шумной, дымной, механической, но от этого не менее родной для каждого его жителя.

Михаил в это субботнее утро встал пораньше обычного. Во-первых, потому что сегодня суббота, а значит, уроки в школе были сокращёнными, всего четыре, а не шесть. А во-вторых, и это было самым главным, после уроков должно было состояться событие, которого он ждал всю неделю — экскурсия в Механические Мастерские, на главный завод города, куда просто так, без особого пропуска, попасть было невозможно.

Он первым делом, ещё до умывания, заглянул в заветную банку, стоящую на письменном столе. Косточка сидел на дне, по своему обыкновению свернувшись в тугой блестящий клубочек, и только длинные чуткие усики мелко подрагивали, улавливая утренние запахи и вибрации просыпающегося дома. За прошедшие несколько дней Мишка методом проб и ошибок наконец-то выяснил, что его необычный питомец ест. Изопод (или кто он там на самом деле) оказался плотоядным — он с аппетитом уплетал сырое мясо, желательно с жилками и плёнками. Петр, верный друг, принёс от своего дяди-дератизатора, работавшего в городском комбинате, какую-то странную, сероватую субстанцию, по консистенции напоминающую перемолотые останки неизвестных мелких существ, и Косточка уплетал эту загадочную еду просто за обе щеки, точнее, за обе жвалы, довольно жужжа и потирая лапками. Так что проблема с пропитанием на ближайшее время была успешно решена.

— Я сегодня на завод иду, Косточка, — шёпотом, доверительно сообщил Мишка своему питомцу, присаживаясь рядом с банкой. — На самый настоящий, в Механические Мастерские. Увижу своими глазами, как там всё устроено, как механизмы работают, как трактора собирают. А ты сиди здесь тихо-тихо, смотри за квартирой и ничего не трогай. Договорились?

Косточка в ответ медленно, плавно пошевелил усами — то ли понял, то ли просто так, но Мишка решил считать, что понял.

В школе уроки тянулись невыносимо медленно, словно резиновые. Мишка то и дело украдкой поглядывал на большие механические часы с маятником, висевшие в коридоре, ловил на себе понимающие, нетерпеливые взгляды Петра и Славы. Даже Лена, тихая и незаметная девочка с первой парты, которую Мишка раньше почти не замечал, сегодня казалась какой-то другой — необычно сосредоточенной, внутренне собранной, будто тоже ждала чего-то важного и волнительного.

На большой перемене, после третьего урока, в холле первого этажа собралась группа счастливчиков. Татьяна Сергеевна, пионервожатая, стояла в центре, поправляя на голове пилотку со звездочкой, и сверялась со списком в руках.

— Значит так, товарищи пионеры-победители, — звонко сказала она, обводя строгим, но довольным взглядом собравшихся ребят. — Слушайте внимательно боевую задачу. После четвертого урока, сразу же, без задержек, идём на проходную Механических Мастерских имени Кирова. Экскурсия на завод организована специально для нашего отряда, как для победителей общегородского социалистического соревнования по сбору макулатуры. А также для Лены, — она указала рукой на скромно стоящую в сторонке девочку, — как для победительницы городской олимпиады по спецпредмету. — Татьяна оглядела группу. — Вопросы есть по организации?

— А что за спецпредмет такой, Татьяна Сергеевна? — тут же полюбопытствовал Петр, почесав затылок в поисках вспомнить расписание уроков.

— Специальный предмет, Петя, — отрезала Татьяна тоном, не предполагающим дальнейших расспросов и дискуссий. — Для особо одарённых учеников. Лена, не обращай внимания на любопытных.

Лена скромно, но с достоинством опустила глаза долу. Михаил посмотрел на неё с совершенно новым, неожиданным интересом. Спецпредмет? Что же это может быть такое, таинственное и закрытое? И почему об этом предмете никто из них, обычных учеников, ничего не знает?

Наконец, после пятого урока, когда прозвенел последний звонок, группа победителей собралась у центрального входа в школу. Кроме Мишки, Петра и Славы, в группу входили ещё двое ребят из их класса — молчаливый Димка и улыбчивый Костя, — а также Лена. Татьяна пересчитала всех по головам, как заправский командир, и звонко скомандовала:

— Внимание! Построились парами. За мной, шагом марш, не отставать!

Механические Мастерские располагались на самой окраине Заводска, за железнодорожными путями и длинной чередой старых, законсервированных цехов. Это был целый отдельный город, огромный комплекс зданий разной этажности, над которым, как стражи, возвышались многочисленные трубы, день и ночь выбрасывающие в небо клубы пара и дыма. Гул от работающих механизмов слышался за версту — низкий, ритмичный, наполняющий воздух едва уловимой вибрацией, которая ощущалась даже сквозь подошвы ботинок.

Проходная завода, массивное здание из серого бетона с узкими, забранными решётками окнами, встретила их густым запахом мазута, горячего металла и ещё чем-то неуловимо заводским, тяжёлым, но родным. Дядька-вахтёр, пожилой мужчина в старой, но чистой армейской шинели без погон, с боевой винтовкой за плечом, окинул ребят цепким, профессиональным взглядом, от которого, казалось, не ускользала ни одна мелочь.

— На экскурсию? — коротко, по-военному спросил он Татьяну, протягивая руку.

— Так точно, по списку, — кивнула та, так же по-военному чётко протягивая заранее подготовленную бумажку.

Вахтёр внимательно, сличая подписи ответственных товарищей с образцами в журнале, пробежал глазами список, хмыкнул что-то себе под нос и вдруг неожиданно тепло, по-отечески улыбнулся, глядя на ребят.

— Смена, значит, растёт, — сказал он добродушно, пряча список в нагрудный карман. — Давайте, хлопцы, смотрите внимательно, учитесь, запоминайте. Может, и вы тут через несколько лет работать будете, станки осваивать, государству пользу приносить.

Он махнул рукой, пропуская их через турникет — тяжёлый, громоздкий, механический агрегат с вращающимися стальными перекладинами, которые с лязгом пропустили каждого по очереди.

За проходной их уже ждал дежурный мастер, их сегодняшний экскурсовод — коренастый, кряжистый мужчина средних лет в чистой, отутюженной спецовке и блестящей защитной каске. На груди у него, на добротной ткани, поблескивал медалью значок «Ударник коммунистического труда».

— Здравствуйте, товарищи юные ленинцы, будущие ударники! — бодро, зычно поприветствовал он группу. — Меня зовут Степан Ильич. Я тут работаю почти тридцать лет, всё своими руками прошёл, от ученика слесаря до мастера. Сегодня я покажу вам наше производство, так сказать, от и до. Идёмте за мной, не отставайте, держитесь вместе, на заводе шумно и много движущихся механизмов, это опасно.

Первым цехом в обширной программе значился кузнечно-штамповочный. Едва они переступили порог этого гигантского здания, как на них буквально обрушилась стена немыслимого, всепоглощающего звука. Грохот стоял просто невообразимый — ритмичные, чудовищной силы удары, лязг падающего металла, пронзительное шипение пара под давлением, визг приводных ремней. Огромные молоты, каждый размером с небольшой двухэтажный дом, с нечеловеческой силой обрушивались на листы раскалённого докрасна металла, вдавливая их в формы, превращая в изогнутые, сложные детали.

— Это корпуса для тракторов «Страж» штампуют! — прокричал Степан Ильич, перекрывая шум, и указал рукой в сторону соседнего пролёта. — А вон там, видите, правее, — он махнул рукой, — корпуса для хлебоуборочных комбайнов «Молодец» делают. Для наших колхозников, значит, для урожая!

Мишка смотрел во все глаза, стараясь ничего не упустить. Гигантские гидравлические прессы сжимали толстенные броневые листы с такой силой, что, казалось, сам воздух вокруг них начинал вибрировать и дрожать. Слава, как самый любознательный, подошёл поближе к ограждению, поправил очки и с умным, почти профессорским видом громко произнес:

— Гидравлическая система, судя по звуку насосов. Давление здесь, наверное, до ста пятидесяти тысяч тонн создаётся, да, Степан Ильич?

Мастер обернулся, удивлённо и с явным уважением посмотрел на щуплого паренька в очках.

— А ты, я погляжу, грамотный паренёк, — одобрительно, с ноткой гордости кивнул он. — Откуда же такие точные сведения имеешь?

— Читал, — скромно, но с достоинством ответил Слава, хотя в голосе его явственно чувствовалась заслуженная гордость. — В научно-популярном журнале «Техника — молодёжи». Там про гидравлику подробно было написано.

— Молодец, правильно, — Степан Ильич похлопал его по плечу. — Именно столько и создаём. Наши гидравлические прессы — от лучшего в Советском Союзе завода «ГидроАгрегат». Всю страну обеспечивает!

Дальше экскурсанты попали в цех механической резки металла. Здесь стоял непрерывный, пронзительный визг, от которого у непривычного человека сразу же закладывало уши и начинала болеть голова. Огромные автоматические станки, изрыгая во все стороны целые снопы ярких, ослепительных искр, с невероятной скоростью и точностью раскраивали многометровые листы стали на аккуратные заготовки для будущих деталей.

Но Мишка, присмотревшись, заметил одну странность. Резцы у этих станков были не привычными металлическими, как он ожидал. Они странно поблескивали тусклым, желтоватым, каким-то «живым» цветом и имели явно не фабричное, не заводское происхождение.

— А это что за материал такой, Степан Ильич? — спросил Петр, показывая пальцем на резец.

Мастер подошёл поближе, с любовью погладил рукой край станка, провёл пальцем по острой, опасной кромке.

— Клык, Петя, — просто, как о чём-то само собой разумеющемся, ответил он. — Клык крупной твари из-за кромки, которую наши заготовители добывают. Крепче любого самого лучшего металла, острее самой лучшей стали, и почти не тупится. И главное, что для народного хозяйства важно, — достаются нам практически бесплатно, сами, можно сказать, приходят. Через…, ну, вы, наверное, в школе проходили, что да как.

Ребята многозначительно переглянулись, вспомнив уроки природоведения и начальной военной подготовки. В следующем цехе их внимание привлёк огромный мостовой кран, медленно и плавно перемещающий по цеху многотонные поковки. Но вместо привычного, стандартного металлического крюка и стальных тросов у этого крана были... лапы. Самые настоящие, огромные, членистые, суставчатые лапы, покрытые блестящим хитиновым панцирем, с загнутыми когтями, которые смыкались вокруг тяжёлых деталей мёртвой, надёжной хваткой.

— Органические части, — пояснил мастер, заметив их изумлённые лица. — Тоже из заготовительного цеха. Широко и успешно применяются в нашем производстве. Прочнее металла, долговечнее, легче, и, как я уже сказал, для государства практически бесплатно. Заготовительный цех у нас хорошо работает, план перевыполняет регулярно.

При этих словах «заготовительный цех» Мишка невольно вздрогнул, по спине пробежал неприятный холодок. Он сразу же вспомнил вчерашний разговор с отцом за ужином. И банку с маленьким Косточкой, который мирно сидит сейчас дома на столе.

Мальчишки с искренним восторгом и любопытством рассматривали невиданные механизмы. Димка и Костя то и дело громко ахали, тыкали пальцами в разные стороны, перекрикиваясь и бурно обсуждая увиденное. Слава, как всегда, задавал Степану Ильичу умные, грамотные вопросы, Петр просто глазел по сторонам, разинув рот от изумления. А Мишка смотрел на всё это и напряжённо думал о том, что где-то здесь, в этом огромном, грохочущем лабиринте цехов, прямо сейчас работает его отец, Николай Гробовой. И что его маленький Косточка, если вдруг вырастет большим, может в один прекрасный день оказаться в таком же заготовительном цехе — в виде запчастей и расходного материала для станков.

Лена держалась особняком от шумной компании мальчишек. Все эти могучие механизмы, прессы и станки её, казалось, совершенно не интересовали. Она смотрела по сторонам вежливо, но абсолютно равнодушно, словно выполняла скучную, обязательную, но бессмысленную повинность. Только когда Степан Ильич упомянул про органические части и про заготовительный цех, в её глазах мелькнул быстрый, живой интерес, но он так же быстро погас, и лицо снова приняло отстранённое выражение.

Они уже направлялись в заводскую столовую, когда путь им неожиданно преградило массивное, мрачноватое здание без окон, с единственной тяжёлой металлической дверью рядом с воротами как будто сделанными из броневых листов и табличкой, на которой чётким трафаретным шрифтом было выведено: «Спеццех № 7. Посторонним вход категорически воспрещён». Охранял дверь ещё один вахтёр, такой же серьёзный, как и на проходной.

И в этот самый момент из-за угла этого секретного цеха показалась странная процессия.

Огромное, чудовищное существо, какого Мишка никогда в жизни раньше не видел даже на картинках, медленно, тяжело двигалось к распахнутым настежь воротам цеха, занавешенным брезентовой шторой - закрывающей от взглядов проходящих мимо людей внутреннее пространство цеха. Оно отдалённо напоминало помесь гигантской обезьяны и доисторического броненосца — мощное, мускулистое тело, покрытое прочными панцирными пластинами, длинные, неестественно вытянутые руки с устрашающими, загнутыми когтями, и маленькая, несоразмерно мелкая голова с налитыми кровью, злыми глазами. Монстр был определённо жив — он медленно шевелился, изредка издавал низкое, утробное рычание, сотрясающее воздух, но при этом совершенно не сопротивлялся, не пытался вырваться.

А главное, что сразу бросилось в глаза, — он был крепко-накрепко связан. Но не цепями, не стальными тросами и не верёвками. Вокруг его могучего тела, вокруг лап и даже вокруг пасти была многократно обмотана обычная, на первый взгляд, широкая бумажная лента, похожая на упаковочную. Но вся эта лента была сплошь покрыта странными, незнакомыми символами и письменами. И символы эти светились тусклым, завораживающим голубоватым светом, будто были написаны невидимыми при дневном свете чернилами, которые проявились в полумраке заводского двора.

— Ничего себе! — выдохнул Петр, отступая на шаг назад. — Это что ещё за чудище такое?

— Не отвлекаться, товарищи! — строгим, командным голосом одёрнула всех Татьяна, пытаясь увести любопытную группу подальше от опасного зрелища. — Идёмте быстрее в столовую, там нас уже ждёт обед. Нечего тут глазеть.

Но Лена, к удивлению Мишки, не двигалась с места. Она стояла как вкопанная и смотрела на чудовищного монстра, вернее, на ту самую бумажную ленту, что опутывала его, с таким жадным, неудержимым, всепоглощающим интересом, какого Мишка у неё никогда раньше не видел. Глаза её широко распахнулись, щёки порозовели от волнения, она даже нижнюю губу прикусила от внутреннего напряжения.

Мишка проследил за её взглядом. Бумага. Странные символы. Светящиеся письмена. И тут его осенило — это же очень напоминает... его книгу! Ту самую, найденную в библиотечном подвале!

В этот момент из тяжёлой двери спеццеха № 7 вышел человек в такой же синей спецовке, как у Степана Ильича, но с какими-то дополнительными, незнакомыми нашивками на рукаве. В руках этот человек бережно, словно величайшую драгоценность, нёс объёмистый, туго набитый опломбированный портфель. Обычный, на первый взгляд, чёрный портфель с блестящими латунными замочками. Но размером и формой он был явно рассчитан на то, чтобы вместить... книгу. Большую, тяжёлую, старую книгу.

Лена проводила этот портфель долгим, пристальным взглядом, полным неутолимого, жгучего любопытства. Казалось, она внутренне готова сорваться с места, броситься за этим человеком, отобрать портфель и немедленно заглянуть внутрь, чтобы увидеть, что там лежит.

Мишка вдруг с удивительной ясностью понял, что это его единственный шанс. Он осторожно, стараясь не спугнуть, подошёл к замершей Лене и чуть тронул её за локоть. Она вздрогнула всем телом, резко обернулась, и взгляд её стал колючим, насторожённым, почти враждебным.

— Лена, — тихо, чтобы не слышали остальные, спросил Мишка. — Ты, что нибудь знаешь о гримуарах?

Лена замерла, внимательно, изучающе посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, будто решая сложную задачу: можно ли ему доверять, или он просто так спросил.

— А ты... откуда знаешь про гримуары? — так же тихо, едва слышно спросила она, не отводя глаз.

— Есть у меня одна книга, — Мишка говорил почти шёпотом, склонившись к самому её уху. — Старая, потрёпанная, без обложки. Внутри — схемы какие-то, чертежи, символы странные, незнакомые. Я её нашёл в подвале, когда мы макулатуру собирали.

Лена глубоко вздохнула, и на одно короткое мгновение в её глазах мелькнуло что-то, очень похожее на... зависть? Или щемящую тоску по чему-то недоступному?

— Надо обязательно поговорить, — твёрдо сказала она. — Но не здесь и не сейчас. Здесь слишком много людей.

— Лена! Гробовой! — донёсся издалека требовательный голос Татьяны. — Не отставайте от группы! Быстро все в столовую!

Они поспешно догнали ушедших вперёд ребят. Впереди уже виднелся вход в заводскую столовую — большое, светлое, чистое помещение с длинными рядами столов, покрытых белыми скатертями, за которыми шумно обедали рабочие разных цехов. Пахло оттуда наваристыми щами, рассыпчатой кашей, свежим хлебом и ещё чем-то невероятно аппетитным, отчего у Мишки сразу же засосало под ложечкой.

Мишка рассеянно оглядывал зал в поисках свободного места, как вдруг замер на месте как вкопанный. За одним из дальних столов, у самого окна, сидел ОН. Его отец. Николай Гробовой в своей обычной рабочей спецовке, устало, но с аппетитом жевал котлету, запивая её компотом из гранёного стакана.

— Папа! — вырвалось у Мишки громко, радостно, раньше, чем он успел что-то подумать.

Николай поднял голову на знакомый голос, увидел сына, стоящего посреди столовой, и лицо его, уставшее после долгой смены, мгновенно расплылось в тёплой, счастливой улыбке. Он приветливо помахал ему рукой.

— Ты чего здесь, сынок? — крикнул он через весь зал.

— Экскурсия у нас, пап! Мы победители по сбору макулатуры! — радостно крикнул в ответ Мишка. — Нас на завод привезли!

— Молодец, сын! Так держать! — отец показал вверх большой палец. — Давай, садитесь за стол, поешьте нормально, по-рабочему! Компот обязательно берите — он тут отличный, из своих сухофруктов!

Татьяна разрешила ребятам занять свободные места неподалёку. Мишка сел так, чтобы видеть отца, пусть и за другим столом, но в поле зрения. Лена оказалась рядом с ним, но они не разговаривали — вокруг было слишком много посторонних людей.

Обед и правда оказался отличным, сытным, по-настоящему заводским. Густые, наваристые щи с крупными кусками мяса, рассыпчатая пшённая каша с ароматной мясной подливкой, румяная котлета, компот из сухофруктов и даже маленькая, сдобная плюшка на десерт. Рабочие вокруг ели быстро, деловито, без лишних разговоров, изредка перебрасываясь короткими фразами о делах цеховых, а ребята с огромным аппетитом уплетали заводскую еду, чувствуя себя почти взрослыми, почти причастными к этому большому, серьёзному миру.

После сытного обеда, когда все с удовольствием вытерли губы бумажными салфетками, Степан Ильич объявил, что экскурсия продолжается.

— А теперь, товарищи юные ленинцы, мы с вами посетим музей трудовой славы нашего завода и красный уголок, — торжественно произнёс он.

Музей располагался в отдельном здании, примыкающем к административному корпусу. Это был небольшой, но уютный зал с высокими потолками и большими окнами, заставленный стеклянными витринами и стендами. В воздухе пахло полировкой для дерева, старым металлом и ещё чем-то торжественным, музейным.

— Здесь, ребята, собрана вся история нашего предприятия, — начал Степан Ильич, подводя их к первой витрине. — Вот, смотрите, самое начало, ещё дореволюционные времена.

В витрине лежали старые, выцветшие фотографии, какие-то документы с дореволюционными печатями, а также образцы продукции тех лет. Мишка с интересом разглядывал тяжёлые, кованые пики, сверкающие воронёной сталью клинки, какие-то детали конской упряжи.

— Здесь, на этом самом месте, ещё при царях была небольшая мастерская, — рассказывал экскурсовод. — Отважные мастеровые, наши предшественники, ковали здесь пики для кавалерии, пушки для армии, разный слесарный инструмент. Работали от зари до зари, в холоде и духоте, но дело своё знали туго.

Он провёл их дальше, к следующим витринам, где экспонаты становились всё более современными. Здесь лежали уже снаряды разных калибров, дула пушек, образцы продукции первых советских пятилеток.

— А после Великой Октябрьской социалистической революции завод наш был национализирован, перестроен и получил новое, важнейшее задание от партии и правительства, — голос Степана Ильича зазвучал громче, торжественнее. — Обеспечивать наших колхозников и рабочих самой современной техникой! Тракторами, комбайнами, плугами!

Он с гордостью указывал на макеты тракторов, на фотографии ударников труда, на переходящие красные знамёна, застывшие в витринах.

— Вот она, наша славная история! От простой кузницы до гиганта индустрии! Всё это — нашими руками, нашим потом и талантом!

Ребята с интересом рассматривали экспонаты, переходя от витрины к витрине. Особенно мальчишек впечатлили старинные мечи и современные снаряды, лежащие почти рядом — символ преемственности поколений защитников Родины.

После музея их повели в конструкторское бюро. Это было просторное, светлое помещение с огромными окнами, за которыми открывался вид на заводские корпуса. Здесь, за длинными рядами кульманов, сидели люди — мужчины и женщины, молодые и пожилые, — и сосредоточенно, с одухотворёнными лицами чертили на ватманах сложнейшие детали, выверяли миллиметры, рассчитывали нагрузки.

— Наши инженерно-технические работники, — с уважением сказал Степан Ильич. — Можно сказать, мозг завода. Они придумывают новые машины, совершенствуют старые, чтобы наша техника была самой лучшей, самой надёжной в мире.

Долго смотреть на работу конструкторов им, однако, не дали — режим, секретность. Всего несколько минут, и группу повели дальше.

Последним пунктом экскурсии был красный уголок — большая, светлая комната, украшенная портретами вождей, лозунгами и красными флагами. Здесь их уже ждал парторг завода — солидный мужчина в строгом костюме, с значком депутата на лацкане.

— Садитесь, товарищи пионеры, — пригласил он, указывая на стулья. — Поговорим о самом главном — о великой миссии нашего завода по выполнению решений очередного съезда Коммунистической партии и обеспечению грандиозных планов пятилетки.

Он говорил долго, но интересно, с огоньком. О том, как важно работать на общее благо, как завод помогает колхозникам собирать небывалые урожаи, как укрепляет обороноспособность страны. Ребята слушали внимательно, стараясь не пропустить ни слова. Даже Петр перестал вертеть головой и замер, уставившись на парторга.

Наконец, после красного уголка, экскурсия официально завершилась. Степан Ильич проводил их до проходной, каждому, каждому мальчишке, да и Лене тоже, крепко, по-мужски пожал руку (Димка и Костя потом долго с гордостью рассматривали свои ладони, немного испачканные заводской смазкой) и напоследок пожелал успехов в учёбе и труде.

— Приходите к нам работать после школы! — крикнул он вдогонку. — Такие кадры нам нужны!

На улице уже заметно вечерело. Солнце медленно, величественно садилось за заводские корпуса, окрашивая ясное небо в красивые багровые и оранжевые тона. Один за другим зажглись первые газовые фонари, наполняя улицы тёплым, уютным шипящим светом.

Домой шли той же знакомой дорогой — через пустыри, мимо старых гаражей и железнодорожных путей. Петр, который всю экскурсию только и делал, что молча крутил головой во все стороны, наконец-то не выдержал и заговорил.

— Слушай, Гробовой, — начал он, поравнявшись с Мишкой и заглядывая ему в лицо. — А о чём это ты с Ленкой всё время шептался? Я же видел, вы о чём-то говорили, когда монстра этого здоровенного в цех тащили. И в столовой вы рядом сидели, и шептались. Колись давай!

Мишка задумался на секунду. Сказать правду? Про книгу, про гримуар, про странные символы на бумажной ленте и про портфель? Петр, вроде, свой, проверенный друг, но мало ли... Вдруг проболтается?

— Да так, — уклончиво, не глядя на друга, ответил он. — По личному делу. Мне бы с ней встретиться нужно, поговорить кое о чём.

Петр резко остановился как вкопанный посреди пустыря. Глаза его округлились до невозможных размеров.

— Чего-чего? — переспросил он громко. — Встретиться? С Ленкой? Ты что, серьёзно, Гробовой? С нашей Ленкой?

Мишка, погружённый в свои мысли, шёл дальше и не заметил, как двусмысленно прозвучали его слова в ушах впечатлительного Петра. А Петр тем временем уже вовсю делал свои собственные, самые невероятные выводы.

— Ну, дела-а-а... — протянул он с уважением и некоторой тревогой, догоняя друга. — Гробовой, ты чего это? Влюбился, что ли, по-настоящему? А как же мы? А как же наша дружная компания? Теперь ты с девчонками будешь водиться, на свиданки бегать, а мы... мы тебе, значит, больше и не нужны?

Мишка только досадливо отмахнулся от него, как от назойливой мухи, даже не слушая. Он напряжённо думал о Лене, о её странных знаниях, о таинственной книге и о загадочных символах на бумажной ленте, сдерживающей чудовище. И о том, что завтра же, обязательно, надо будет с ней поговорить как следует.

Петр обиженно замолчал и отстал. Когда компания расходилась по домам, он подошёл к Славе и заговорщицки, с трагическим шёпотом заговорил:

— Слышь, Слав, а Гробовой-то наш, похоже, того... совсем с катушек слетел. Втрескался, понимаешь, по уши! В Ленку, представляешь? Говорит, встретиться с ней обязательно надо. Совсем парня любовь накрыла, ни о чём другом думать не может.

Слава поправил на носу очки, принял свой обычный глубокомысленный, учёный вид и важно изрёк:

— Половое созревание, Петя. Гормональная перестройка организма, увеличение либидо. В его возрасте это абсолютно нормальный, закономерный физиологический процесс. Организм перестраивается, появляются новые интересы, влечение к противоположному полу, всё как по науке...

— Чего-чего? — перебил его Петр, наморщив лоб. — Ли... чего? Ты откуда вообще все эти слова умные знаешь, Слав?

Слава вдруг густо, до корней волос, покраснел, аж уши запылали ярким пламенем.

— Из книг! Из энциклопедии! — буркнул он сердито, отворачиваясь. — Всё там написано, про организм человека. И вообще, Петя, это не твоё дело! Иди лучше уроки учи!

Петр понимающе хмыкнул, но решил не добивать смущённого друга расспросами. Мало ли, сам таким же будет через год-другой, тоже, небось, покраснеет.

Они попрощались и разошлись по домам, каждый со своими мыслями.

Дома Мишка, едва раздевшись, первым делом подошёл к заветной банке с Косточкой. Изопод сидел на своём привычном месте, но при появлении хозяина сразу же оживился, зашевелил длинными усами, подполз поближе к прозрачному стеклу.

Мишка смотрел на своего маленького питомца и напряжённо думал о сегодняшнем дне, полном невероятных впечатлений. О гигантских молотах, сжимающих раскалённый металл, о станках с режущими кромками из клыков неизвестных тварей, о мощных кранах с хитиновыми лапами вместо крюков. Он внимательно посмотрел на жвалы Косточки — маленькие, но уже сейчас острые, как бритва, на его сегментированные, суставчатые лапки, так похожие на те, что сегодня держали многотонные поковки в заводском цехе.

— Если бы ты вырос, Косточка, — задумчиво, тихо прошептал Мишка, — ты был бы точно таким же, как они. Как те лапы на кране. Таким же большим и сильным.

Косточка в ответ мелко-мелко перебрал всеми лапками, будто соглашаясь с хозяином.

— Но ты не вырастешь, — твёрдо, с нажимом сказал Мишка. — Ни за что не вырастешь. И ни в какой заготовительный цех ты никогда не попадёшь. Ты мой друг, понял? Ты мой. Навсегда.

Изопод снова пошевелил усами и довольно зажужжал, как маленький моторчик. Мишка улыбнулся и пошёл ужинать.

Глава 7

Понедельник в школе имени героя-комсомольца Морозова начался как обычно — с торжественной линейки, переклички отрядов и рапорта дежурного класса. Михаил стоял в общем строю пионеров, слушал знакомые слова вполуха, а сам напряжённо думал о своём, о наболевшем. О Лене, о её странных знаниях, о таинственной книге, спрятанной дома под подушкой, о тех невероятных символах на бумажной ленте, которой было связано чудовище в заводском дворе. И о том, что важный разговор, так и не состоявшийся в субботу после экскурсии, надо бы непременно продолжить при первой же возможности.

Но судьба, как это часто бывает, распорядилась иначе, подкинув новый повод.

После пятого урока, когда Мишка уже собирал портфель, мечтая поскорее оказаться дома рядом с Косточкой, в класс заглянула Татьяна Сергеевна. Пионервожатая была в своей неизменной строгой, но опрятной форме — белоснежная блузка, тёмно-синяя юбка, алый пионерский галстук, аккуратная пилотка со звездочкой. В руках она держала пухлую папку с бумагами.

— Гробовой, Славин, Ларин, — позвала она, обводя взглядом притихший класс. — Задержитесь, пожалуйста, после уроков. Есть разговор.

Ребята тревожно переглянулись. Что ещё могло случиться? Неужели новая общественная нагрузка или, хуже того, разбор полётов?

Когда остальные одноклассники шумной гурьбой высыпали в коридор, Татьяна подошла к их партам и разложила на первой из них лист бумаги — тот самый, где был аккуратно напечатан план пионерских мероприятий на текущую неделю.

— Ваш отряд, товарищи, показал себя лучше всех в общегородском социалистическом соревновании по сбору макулатуры, — начала она торжественно. — Экскурсию на завод вы получили вполне заслуженно, как победители. Но работа настоящего пионера, как вы знаете, не ограничивается одними лишь соревнованиями и наградами.

— А чем же ещё? — тут же, не удержавшись, спросил прямолинейный Петр, который всегда задавал вопросы в лоб.

— Постоянной, повседневной общественной нагрузкой, — строго, но без злости ответила Татьяна. — На этой неделе очередь именно вашего звена выпускать очередной номер стенной газеты. В красном уголке, на столе, уже лежит свежий ватман, краски, кисточки, всё необходимое. К ближайшей пятнице газета должна висеть в холле на самом видном месте. Вопросы по задаче есть?

Вопросов не было. Было только тяжкое, гнетущее осознание неотвратимости трудовой повинности.

— Стенгазета... — простонал Петр, едва за Татьяной закрылась дверь, и рухнул на стул. — Ребята, вы хоть представляете себе масштаб катастрофы? Мы же рисовать вообще не умеем! Ни-че-го!

— И писать толком не умеем, — мрачно добавил практичный Слава, поправляя на носу очки. — То есть, писать-то мы, конечно, умеем, но что именно писать? О чём? Чем заполнять целый лист ватмана?

Делать нечего, они поплелись в красный уголок — небольшую, но светлую комнату на втором этаже, где на почётном месте стояли пионерские знамёна, портреты вождей в рамках и длинный стол, на котором их действительно ждал девственный, нетронутый лист ватмана, пахнущий свежей бумагой и клеем. Рядом лежала коробка с акварельными красками, несколько кисточек разной толщины, баночка-непроливайка с водой и чернильница с перьевой ручкой для подписей.

Мишка тяжело опустился на стул, уставился на белый лист невидящим взглядом. Петр нервно ходил кругами по комнате, почёсывая затылок. Слава задумчиво крутил в пальцах тонкую кисточку, словно пытаясь заставить её работать силой мысли.

— А о чём писали в прошлый раз, когда наш класс выпускал стенгазету? — вспомнил Мишка.

— В прошлый раз? — Петр наморщил лоб, напрягая память. — А-а, было дело! Там же заметка была про то, как Сидорова из седьмого класса уронила сосиску в столовой, и та, представляете, отскочила прямо в тарелку к директору школы! Весь класс ржал тогда.

— Серьёзно? — Слава даже привстал от возмущения. — Это же не стенгазета, это какая-то жёлтая пресса получается, сборник сплетен!

— Ну да, — пожал плечами Петр. — И ещё карикатура была на Петухова, который на физкультуре штаны порвал, когда через козла прыгал. Та ещё газетка вышла, весёлая.

— Это не стенгазета, это позор, — вздохнул Слава с видом умудрённого опытом старца. — Нам нужно что-то по-настоящему содержательное, патриотическое. Полезное для умственного и нравственного развития.

— А что мы реально умеем? — резонно заметил Мишка, обводя рукой пустой ватман.

Повисла тягостная, длинная пауза. И тут Слава, хитро, по-лисьи прищурившись, посмотрел на Михаила поверх очков с едва заметной, понимающей усмешкой.

— Слушай, Гробовой, а почему бы нам, в самом деле, не привлечь к работе над стенгазетой Лену? — сказал он медленно, с расстановкой.

Мишка дёрнулся всем телом, будто его неожиданно ударило слабым, но ощутимым электрическим разрядом. Петр нахмурился, но промолчал, хотя сразу вспомнил вчерашние подозрения про загадочное «встретиться» и «влюбился». Однако решил не лезть, побоялся новой порции смущения от друзей.

— Лену? — переспросил Мишка, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал максимально ровно и безразлично. — А она-то нам зачем?

— Ну как зачем? — Слава картинно развёл руками, входя в роль мудрого советчика. — Она же победительница городской олимпиады по спецпредмету. Значит, умная, с головой дружит. И рисует, между прочим, очень хорошо, я сам видел, у неё в альбоме по рисованию сплошные пятёрки. И пишет грамотно, без ошибок. А то, что она девушка... — он сделал многозначительную паузу и добавил назидательно: — Некоторые недальновидные люди считают это недостатком, но в нашем конкретном случае это может оказаться неоспоримым преимуществом.

Петр фыркнул, но смолчал. А Мишка вдруг с удивительной ясностью понял, что Слава абсолютно прав. Лена — идеальный, просто незаменимый кандидатур для такого дела. И к тому же это великолепный, легальный шанс наконец-то поговорить с ней по душам, о книге, о гримуарах, о том, что произошло в субботу на заводе.

— Ладно, — сказал он, решительно вставая. — Я схожу, поищу её. Она, наверное, в библиотеке.

— Только быстро, — бросил вслед деловитый Слава. — А мы пока здесь подумаем над общим макетом и расположением колонок.

Мишка вышел из красного уголка и быстро направился в школьную библиотеку. Почему-то он был твёрдо уверен, что Лена должна находиться именно там. Она всегда была тихой, незаметной, немного отстранённой, и библиотека с её тишиной и запахом книг казалась для неё самым подходящим, родным местом.

Так оно и оказалось. Лена сидела за самым дальним столом, у большого окна, склонившись над стопкой книг. Но не над учебниками — над другими, особенными. Толстыми, старыми, в потрёпанных, видавших виды переплётах. Перед ней лежала раскрытая тетрадь, куда она что-то сосредоточенно, аккуратно выписывала тонким почерком.

Мишка подошёл, деликатно кашлянул в кулак. Лена медленно подняла голову. Взгляд у неё был отсутствующий, немного затуманенный, будто она всё ещё находилась глубоко внутри тех страниц, что читала, в другом мире.

— А, Гробовой, — сказала она совершенно спокойно, без тени удивления. — Ты что-то хотел? Случилось что?

— Лена, там это... стенгазета, — выпалил Мишка на одном дыхании. — Наше звено выпускает очередной номер, к пятнице нужно сделать. А мы, понимаешь, ни рисовать, ни писать толком не умеем. Слава сказал, что ты можешь помочь, если, конечно, не очень занята.

Лена посмотрела на свои таинственные книги, на исписанную тетрадь, потом снова перевела взгляд на Мишку. На одно короткое мгновение ему показалось, что она сейчас откажется, скажет, что нет времени. Но она согласно кивнула.

— Хорошо. Только сначала книги надо сдать.

Она собрала стопку фолиантов, подошла к библиотекарской стойке. Школьный библиотекарь — пожилая, доброжелательная женщина в очках, гораздо менее страшная и суровая, чем та, из городской, — приняла книги, пересчитала, заглянула в формуляры. А потом открыла... самый настоящий сейф.

Мишка вытаращил глаза и непроизвольно открыл рот от изумления. Массивный сейф стоял в углу библиотеки, за плотной шторкой, и он раньше его никогда не замечал. Библиотекарша убрала туда книги Лены, потом с усилием закрыла тяжёлую, гудящую дверцу, провернула ключ несколько раз и убрала связку в ящик своего стола.

— Распишись в журнале выдачи, — сказала она, протягивая пухлую тетрадь.

Лена расписалась, коротко, мельком глянула на остолбеневшего Мишку и направилась к выходу. Тот догнал её уже в пустом коридоре.

— Лена, а чего в сейфе? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал не слишком навязчиво. — Книги какие-то секретные, да?

— Особого хранения, — коротко, без подробностей ответила она. — Для тех, кто серьёзно занимается спецпредметом. Обычным ученикам туда доступа нет.

— А что это за спецпредмет такой? — не унимался Мишка.

— Потом, Гробовой, — Лена остановилась и посмотрела на него в упор, серьёзно и чуть настороженно. — Сначала стенгазета, хорошо? Договорились?

Мишка покорно кивнул. В красном уголке их уже с нетерпением ждали. Петр стоял у стола и вертел в руках кисточку, пытаясь придать себе деловой вид, Слава разложил на ватмане длинную линейку и простой карандаш, тщетно пытаясь начертить ровные колонки для текста.

Лена подошла к столу, окинула профессиональным, оценивающим взглядом пустой лист и тяжело вздохнула.

— Понятно. Ничего даже не начинали, как я погляжу.

— А что начинать-то? — развёл руками Петр. — Мы понятия не имеем, о чём писать и что рисовать.

— О том, что произошло на этой неделе, — терпеливо, как маленьким, начала объяснять Лена. — Вы же собирали макулатуру всем отрядом. И победили в соревновании. Потом вас наградили экскурсией в Механические Мастерские, на главный завод. Вот вам и готовые темы для заметок. И рисунки можно сделать интересные — как вы книги таскали, как заводские цеха смотрели, станки разные.

— Точно! — оживился Слава, хлопнув себя по лбу. — Лена, ты просто гений! Как мы сами не додумались?

Лена чуть заметно, краешками губ, улыбнулась и взяла в руки карандаш. Но рисовать сразу не стала, у неё был свой, особый метод.

— Для начала нужно оживить натуру, — сказала она, глядя на Петра оценивающим взглядом художника. — Петров, помнишь, как ты на пустыре мешок с книгами тащил? Покажи-ка нам.

— Чего показать-то? — не понял Петр, озадаченно хлопая глазами.

— Как тащил. Встань вот так, согнись посильнее, изобрази на лице усилие, напряжение, — скомандовала Лена.

Петр, хоть и с явным недоумением, но послушно выполнил команду. Он согнулся в три погибели, скрючился, изобразил на круглой физиономии жуткое страдание и нечеловеческое напряжение. Лена придирчиво присмотрелась, сделала несколько быстрых, точных набросков на черновике.

— Хорошо, молодец. А теперь нужно, чтобы кто-нибудь сел тебе на плечи, тогда будет наглядно видно, что мешок был очень тяжёлый.

— Кто сядет? — Петр обвел подозрительным взглядом сначала щуплого Славу, потом Мишку.

— Славин, давай ты, — скомандовала Лена тоном, не терпящим возражений. — Ты лёгкий. Забирайся Ларину на закорки.

Слава поправил очки, пожал плечами и послушно, кряхтя, вскарабкался на спину друга. Петр громко крякнул от неожиданной тяжести, но устоял на ногах, только слегка покачнулся. Лена одобрительно кивнула и уверенно начала рисовать.

— Замечательно, просто отлично. Так и замрите теперь на минуту.

— А долго стоять-то? — жалобно простонал Петр, на котором, как мешок с картошкой, висел Слава, болтая ногами в воздухе.

— Ещё чуть-чуть, потерпи.

Петр тяжело вздохнул, переступил с ноги на ногу, попытался удержать шаткое равновесие. Слава болтал ногами, стараясь не свалиться на пол. И в этот самый момент, как это часто бывает в самых ответственных ситуациях, произошло неизбежное и ужасное.

Петр, балансируя, неловко задел локтем тяжёлую стеклянную чернильницу.

Тяжёлая ёмкость с грохотом опрокинулась, и густые, маслянистые фиолетовые чернила мгновенно вылились прямо на девственно-чистый ватман. Они растеклись огромной, безобразной кляксой, моментально впитались в рыхлую бумагу, заливая добрую четверть листа жутким фиолетовым пятном.

— Ай, мамочки! — в ужасе вскрикнул Петр.

— Осторожнее, разиня! — завопил Слава, поспешно спрыгивая с его спины и едва не сбив с ног.

Но было уже поздно. Ватман был безнадёжно, непоправимо испорчен. Чернила расползлись огромной лужей, безнадёжно уничтожив всю будущую работу.

— Всё пропало, — простонал Петр, в отчаянии хватаясь за голову. — Татьяна нас теперь расстреляет на месте! Что делать?

Мишка тупо смотрел на чудовищную кляксу и вдруг ярко, отчётливо вспомнил. Косточка! Его маленький, удивительный питомец ведь отлично справлялся с мелкими помарками в тетрадях, съедал чернила дочиста. Может, и с этой, огромной кляксой справится? Пятно, конечно, гигантское, но вдруг...

— Я знаю, что надо делать! — выпалил он, вскакивая. — Я сейчас быстро сбегаю домой, у меня есть одно специальное средство!

Он рванул к двери, но Лена неожиданно ловко и сильно остановила его, положив руку на плечо. Удержала — а Мишка был парень не из слабых.

— Не надо никуда бежать, Гробовой, — тихо, но очень твёрдо сказала она. — Я попробую сама.

Она подошла к столу, встала прямо напротив испорченного ватмана, сосредоточилась. Протянула над ним правую руку ладонью вниз, прикрыла глаза. На одно короткое мгновение в комнате повисла звенящая, абсолютная тишина — даже Петр перестал дышать и замер, боясь шелохнуться.

— Силой советской власти и трудового народа приказываю... — голос Лены звучал ровно, без пафоса и пафосных ноток, но с какой-то странной, недетской уверенностью и силой. — Очистись от скверны.

И чернила начали исчезать.

Это было невероятное, завораживающее зрелище, похожее на замедленную киносъёмку. Фиолетовое пятно будто втягивалось обратно в бумагу, стремительно стягивалось к самому центру, бледнело с каждой секундой, таяло на глазах, словно его и не было. Ещё несколько мгновений — и на листе не осталось ни малейшего следа. Ватман был абсолютно чистым, первозданно белым, будто чернильницу никогда в жизни не опрокидывали и чернил в ней вообще не было.

— Ничего себе... — выдохнул потрясённый Петр, выпучив глаза до невозможных размеров. — Ленка, ты чего? Ты как это сделала?

Слава поправил очки, которые, кажется, съехали у него на самый кончик носа от запредельного удивления. Он смотрел на Лену совершенно новым, незнакомым взглядом — причудливой смесью искреннего восхищения и жгучего научного интереса.

— Какой у тебя ранг? — спросил он деловито, будто ставил медицинский диагноз.

Лена опустила глаза, убрала руку.

— Четвёртый, — ответила она совсем тихо.

— Чего? — не понял ошарашенный Мишка. — Какой ещё ранг, Слав? Вы о чём вообще?

Слава повернулся к нему и к Петру, поправил очки и принял свой любимый менторский, профессорский вид.

— На уроках начальной военной подготовки нам, между прочим, подробно рассказывали, — начал он вещательным тоном. — Энергетические воздействия на материю строго классифицируются по уровням подготовки оператора, то есть по рангам. Обычный, необученный человек может воздействовать на материю лишь на первом, начальном уровне — например, с большим трудом зажечь спичку силой мысли или чуть-чуть подогреть воду в стакане. Второй уровень — сложнее, третий — ещё сложнее. А четвёртый... — он на мгновение запнулся, подбирая слова. — Четвёртый ранг даёт возможность оператору изменять структуру материи на расстоянии, даже не прикасаясь к ней. Убирать чернила с бумаги, например…

Лена молча кивнула, подтверждая его слова, но глаз не поднимала.

— Спецпредмет как раз этому и учит, — добавила она чуть слышно. — Вернее, учит контролировать те способности, которые уже есть от природы.

— Так ты что, всегда так умела? — изумился Петр. — И всё это время молчала? Никому не рассказывала?

— Это не то, чем можно хвастаться, Петров, — тихо ответила Лена. — И не то, что можно использовать без серьёзной необходимости. У всего есть своя цена. Просто чернила... это было легко, потому что бумага неживая. С живыми существами всё гораздо сложнее.

Мишка смотрел на неё и чувствовал, как привычный мир вокруг становится ещё сложнее, запутаннее и удивительнее. Спецпредмет. Энергетические ранги. Управление материей на расстоянии. И Лена — тихая, незаметная, всегда сидящая на первой парте Лена — обладает четвёртым уровнем подготовки!

— Ладно, — сказал он, стараясь не подавать виду, как сильно его это поразило. — Давайте уже газету делать, время не ждёт. До пятницы осталось всего ничего.

Лена подняла голову, кивнула и уверенно взялась за кисточку. Остаток дня пролетел в напряжённой, но удивительно слаженной работе.

Слава, вдохновлённый, сочинял большую заметку о посещении Механических Мастерских — подробно, с цифрами, с техническими терминами, будто настоящий заводской многотиражный корреспондент. Мишка помогал ему с формулировками и писал вторую заметку — о героическом сборе макулатуры, о соревновании и победе. Петр, воодушевлённый своим участием в «натурной постановке», с упоением рассказывал, как именно они таскали тяжёлые мешки с книгами, и его красочные рассказы ложились в основу живого, динамичного текста.

А Лена рисовала. У неё получалось удивительно хорошо, профессионально — и портреты, и живые сценки, и даже смешные, но добрые карикатуры. Петр, согнувшийся под тяжестью невидимого мешка, вышел на рисунке очень похоже — с его вечно нахмуренными, густыми бровями и кряхтящим от натуги выражением круглого лица. Механические Мастерские на рисунке выглядели как настоящие — с высокими трубами, валящим из них паром, гигантскими молотами и станками.

К пяти часам вечера стенгазета была наконец готова. Яркая, красочная, с аккуратными, ровными колонками текста и замечательными, живыми рисунками. Сверху Лена красивыми, каллиграфическими буквами вывела название: «Наши трудовые будни».

Пришла Татьяна Сергеевна, оглядела результат долгим, внимательным взглядом и осталась очень довольна.

— Молодцы, ребята, — сказала она тепло, с гордостью. — Отличная получилась газета, содержательная и красивая. Прямо сейчас давайте и повесим её в холле на самом видном месте, чтобы все ученики и учителя видели ваши успехи.

Они спустились в холл — большую проходную зону у центрального входа, где висели стенды с объявлениями, грамотами, фотографиями и прочей пионерской жизнью. Татьяна быстро нашла свободное место на стенде, Петр сбегал в подсобку и принёс молоток и гвозди (стены здесь, к счастью, были деревянные, обитые фанерой), и Мишка занялся самым ответственным делом — аккуратно прибивал газету, стараясь не повредить драгоценные рисунки и не сделать лишних дырок.

Когда он закончил и спрыгнул с табуретки, чтобы оценить результат, Лены рядом уже не было.

— А где Лена? — спросил он у Славы, оглядываясь по сторонам.

— Ушла, — пожал тот плечами. — Сразу же, как только мы сюда пришли. Сказала, что ей срочно домой надо, по важному делу.

Мишка почувствовал острый, неприятный укол разочарования. Он так и не успел поговорить с ней по-настоящему. О книге. О гримуарах. О странных символах и о том, что произошло сегодня.

— Ладно, — сказал он, стараясь скрыть огорчение. — Завтра в школе увидим, никуда не денется.

Попрощавшись с друзьями у школьного крыльца, Мишка медленно побрёл домой. Вечер не спеша опускался на родной Заводск, один за другим зажигались газовые фонари на проспектах, из бесчисленных труб валил густой, тёплый пар. Мишка шёл не спеша, засунув руки глубоко в карманы куртки, и напряжённо думал о сегодняшнем невероятном дне. О Лене, о её удивительных способностях, о мгновенно исчезнувших чернилах, о четвёртом ранге. И о том, что ему совершенно необходимо, жизненно важно с ней поговорить.

Ноги сами, словно по команде, принесли его к городской библиотеке.

Он вовсе не планировал сюда идти. Просто внезапно оказался рядом и вдруг отчётливо понял, что хочет зайти внутрь. Хочет своими глазами увидеть то самое место, где нашёл таинственную книгу. Может, найдёт там ещё что-то важное? Может, поймёт, откуда она взялась и кому принадлежала?

Но библиотека была наглухо закрыта.

Мишка подошёл к массивным дверям, подёргал тяжёлую ручку. Заперто, и крепко. На дверях висел огромный, просто чудовищный амбарный замок — не тот, которым обычно закрывают обычные учреждения на ночь. Слишком массивный, слишком основательный, слишком подозрительный для обычной библиотеки.

Он заглянул в мутное, запылённое окно.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Газовые рожки не горели, только тусклый, призрачный свет с улицы едва проникал сквозь толстые стёкла, выхватывая из непроглядного мрака смутные контуры стеллажей, столов и шкафов. И вдруг Мишка явственно увидел какое-то движение.

Там, в самой глубине помещения, между бесконечными рядами книг, что-то быстро и бесшумно шевелилось. Какая-то тень — быстрая, неясная, ускользающая. И одновременно с ней в темноте вспыхивали тусклые, холодные вспышки. Словно кто-то чиркал зажигалкой, только свет был не привычный, тёплый, оранжевый, а мертвенно-голубоватый, совершенно чужой.

Мишка прижался лицом к холодному стеклу, вглядываясь изо всех сил. Сердце его бешено заколотилось где-то у самого горла. Тени двигались — одна, вторая, третья... Они бесшумно перемещались между стеллажами, и странные голубые вспышки сопровождали каждое их движение.

А потом одна из теней внезапно приблизилась к окну, к самому стеклу.

Мишка в ужасе отшатнулся, едва не упав. На одно короткое, леденящее душу мгновение ему показалось, что он отчётливо увидел лицо. Бледное, неестественно белое, с огромными, чёрными, немигающими глазами, смотрящими прямо на него, сквозь стекло. Или не лицо? Или жуткую маску?

Он судорожно моргнул, и видение мгновенно исчезло, растворилось во мраке. В библиотеке снова стало темно и абсолютно тихо. Никакого движения, никаких вспышек. Только тяжёлый амбарный замок на дверях тускло, угрожающе поблескивал в неровном свете ближайшего газового фонаря.

Мишка постоял ещё минуту, не в силах сдвинуться с места, вглядываясь в пугающую темноту, но больше ничего не увидел. Только собственное испуганное отражение в тёмном стекле — бледного, взъерошенного мальчишку с растрёпанными рыжими вихрами и расширенными от страха глазами.

— Показалось, — прошептал он дрожащими губами, пытаясь успокоить самого себя. — Наверное, просто показалось. Свет играет...

Но он точно знал, что не показалось.

Он быстро, почти бегом, зашагал прочь от зловещего здания, то и дело испуганно оглядываясь на тёмную библиотеку. Сегодня он собственными глазами видел что-то странное и жуткое там, где он нашел ту самую книгу. Что-то, что, возможно, отчаянно искало эту книгу. Или то, что в ней было написано.

Дома его ждал сюрприз. В прихожей горел свет, и оттуда доносились встревоженные голоса родителей. Мишка быстро разделся и заглянул в комнату.

Лариса, его мать, стояла посреди комнаты и сосредоточенно, с тревожным выражением лица укладывала в старую, видавшую виды армейскую сумку какие-то вещи — тёплые носки, запасное бельё, консервы, сухари, завернутые в газету, фляжку. Отец, Николай, сидел на табуретке, сосредоточенно и молча проверял содержимое своего вещмешка — тот самый, с которым он обычно уходил на дежурства.

— Пап, мам, вы чего? — удивлённо спросил Мишка, останавливаясь на пороге. — Что случилось?

Николай поднял на сына серьёзный, даже суровый взгляд.

— Дело государственной важности, сынок, — сказал он негромко, но твёрдо. — Партия и правительство доверили мне ответственное задание. Ухожу на неделю в артиллерийский расчёт, на орудие. Будем стоять на холме, прикрывать город.

— На холме? — переспросил Мишка, чувствуя, как внутри всё холодеет. — На том самом, где ОРУДИЕ?

— На том самом, — кивнул отец. — Весна, сам знаешь. Из-за кромки скоро полезет всякая нечисть. Надо быть готовым, чтобы город не застали врасплох.

Лариса торопливо, чуть дрожащими руками, засовывала в сумку последние продукты, стараясь не смотреть на мужа, чтобы не разреветься.

— Возьми ещё тушёнки, Коля, — говорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И хлеба побольше, я свежего купила. И спички не забудь, в сырости они нужны. И бумаги, для розжига...

— Мам, не суетись, — мягко остановил её Николай. — Всё уже взял, не первый раз. Не волнуйся, всё будет хорошо. Мы своё дело знаем.

Он поднялся, закинул тяжёлый вещмешок на плечо, подошёл к Ларисе, обнял её крепко.

— Ты главное, тут без меня не скучай. Мишку береги. И чтоб никаких ЧП, — он строго посмотрел на сына. — Ты, Миша, теперь за старшего остаёшься. Матери помогай, по дому делай, уроки учи. И чтоб никаких глупостей, понял?

— Понял, пап, — тихо ответил Мишка, чувствуя ком в горле. — Ты только... ты возвращайся скорее.

— Вернусь, сынок, обязательно вернусь, — улыбнулся отец, потрепал его по голове. — У нас с тобой ещё дела есть. Вон, Косточку твоего растить надо.

Он чмокнул жену в щёку, перекрестил сына и, не оборачиваясь, вышел в коридор. Лязгнул сложный замок, и тяжёлые шаги загрохотали вниз по лестнице.

Лариса ещё долго стояла у закрытой двери, прижав руки к груди. Потом вытерла глаза краешком фартука и пошла на кухню — готовить ужин.

А Мишка прошёл в свою комнату, присел на табуретку рядом с банкой, где сидел Косточка. Изопод, словно чувствуя его настроение, тихо шевелил усами и смотрел на хозяина своими огромными фасеточными глазами.

— Знаешь, Косточка, — сказал Мишка тихо, поглаживая стекло банки пальцем. — Кажется, наша жизнь становится всё сложнее и сложнее. И библиотекарша та... она не просто так страшная была. Она что-то важное знает. А теперь ещё и это. Тени в библиотеке. Отец на орудие ушёл.

Косточка мелко перебрал лапками и тихо зажужжал, словно соглашаясь и обещая, что он никуда не денется и будет рядом, что бы ни случилось.

Глава 8

После уроков Петр загадочно подмигнул друзьям и прошептал, оглядываясь по сторонам: — Пацаны, есть одно важное дело. Дуйте скорее за мной на пустырь. Покажу кое-что невероятное!

Слава с сомнением поправил очки — у него были важные планы: дочитать новую статью в энциклопедии по физике, — но жгучее любопытство, как всегда, пересилило. Мишка же только обрадовался: после вчерашних жутких событий у тёмной библиотеки ему совсем не хотелось оставаться одному, бродить по пустынным улицам в одиночестве. Компания друзей была сейчас самым лучшим лекарством от тревоги.

Пустырь за школой встретил их привычными, родными запахами прелой прошлогодней листвы, сырой земли и чуть уловимой топливной гари, приносимой ветром с заводских труб. Весеннее солнце уже вовсю пригревало, снег почти везде сошёл, обнажив пожухлую, жёлтую траву и разный мусор, накопившийся за долгую зиму. Петр уверенно, как заправский следопыт, направился к старой трубе парового отопления — той самой, под которой они совсем недавно безуспешно искали пропавшего котёнка.

— Смотрите сюда! — торжественно, с видом фокусника, объявил он и указал на нечто большое, аккуратно прикрытое куском старого, выцветшего брезента.

Слава и Мишка удивлённо переглянулись. Петр, наслаждаясь моментом, с драматическим жестом сорвал тяжёлую ткань.

Под брезентом обнаружилась удивительная конструкция. Странная, несуразная на первый взгляд, но от этого не менее впечатляющая и гениальная в своей простоте. Корпус будущей машины был искусно собран из нескольких консервных банок разного размера, тщательно, с душой спаянных между собой обычным оловянным припоем. Вместо привычных колёс — шесть механических ног, собранных из старых велосипедных спиц, пружин от дивана и каких-то хитроумных шарниров, выточенных, судя по всему, из подшипников. Внутри, там, где у настоящей, взрослой машины должен был находиться мощный мотор, уютно расположился двигатель — судя по характерному виду и гулу, от старого, списанного холодильника, но тщательно очищенный от ржавчины, смазанный и дополненный множеством самодельных, собственноручно выточенных деталей.

— Прототип легкового автомобиля нового поколения! — с гордостью объявил Петр, сияя как начищенный самовар. — Шагающая машина повышенной проходимости для самой пересечённой местности! По любому бездорожью, по болотам и оврагам пройдёт лучше любого колёсного вездехода!

Слава, как самый въедливый и критически мыслящий, обошел конструкцию кругом, деловито постучал костяшками пальцев по жестяным банкам, заглянул внутрь, изучая устройство двигателя. Петр следил за ним с надеждой и плохо скрываемой тревогой.

— Ну... — наконец протянул Слава, поправляя очки. — Концептуально, я бы сказал, очень интересно и оригинально. А вот функционально? Работает ли?

— А вот смотри! — Петр легко, как пушинку, подхватил машину на руки (она оказалась на удивление лёгкой, несмотря на сложность), повернул какой-то рычажок сбоку. Двигатель недовольно чихнул, выпустил струйку сизого дыма, заурчал, и шесть механических ног машины зашевелились в воздухе — дёргано, неуклюже, но совершенно осмысленно, будто у настоящего жука, перевёрнутого на спину.

— Видали? — гордо спросил Петр, сияя. — Работает, и ещё как!

Он осторожно, бережно поставил своё детище на землю. Шесть ног коснулись мокрого грунта, мотор взревел громче, конструкция дёрнулась, сделала неуверенный шаг, второй... и с жалобным лязгом завалилась набок, безнадёжно уткнувшись кабиной в сырую землю.

— Тьфу ты, чёрт! — расстроенно воскликнул Петр, бережно поднимая свою конструкцию. — Опять падает, зараза! Никакой устойчивости!

Слава глубокомысленно вздохнул, поправил сползшие очки.

— Тут, Петя, нужна сложнейшая система автоматической стабилизации. Гироскопы нужны, стабилизаторы, балансиры, как у самолётов. А они тяжёлые, из них одних получится. Поставишь такую систему — машина вес наберёт как небольшой грузовик и никуда не поедет. Топлива не напасёшься.

— Значит, совсем никак? — Петр сник.

Мишка, все это время молча наблюдавший за драматическими испытаниями, вдруг радостно щёлкнул пальцами. Идея пришла внезапно, яркой вспышкой озарения.

— Слушайте, а система управления ведь не обязательно должна быть механической или автоматической!

— То есть? — не понял Петр, с надеждой глядя на друга.

— Пилот, — объяснил Мишка, вдохновенно жестикулируя. — Если посадить внутрь машины живого пилота, он и будет ею управлять! Он сам будет видеть дорогу, сам чувствовать баланс и наклон, сам переставлять ноги, как захочет!

Слава скептически хмыкнул, покачал головой.

— И где же мы, интересно, возьмём пилота размером ровно с эту твою консервную банку? Ты сам посмотри, Гробовой, там даже котёнка с трудом можно было бы прокатить, а не человека.

— Не котёнка, — загадочно улыбнулся Мишка. — Приделайте пока кабину нормальную, а я мигом, быстро сбегаю!

Он рванул с места так быстро, что друзья только растерянно переглянулись.

Влетев в квартиру, Мишка первым делом подскочил к заветной банке с Косточкой. Изопод, почуяв приближение хозяина, радостно зашевелил длинными, чуткими усиками.

— Косточка, друг, — зашептал Мишка, бережно вынимая питомца из банки. — Ты мне очень нужен. Дело есть, важное, государственной важности. Поможешь?

Изопод мелко перебрал лапками и пошевелил усами — то ли согласился, то ли просто удивился такому стремительному похищению. Мишка бережно сунул его в портфель, туда же кинул завёрнутый в газету гримуар и пулей вылетел обратно на улицу.

На пустыре его уже с нетерпением ждали. И не просто ждали — работали не покладая рук. За то короткое время, пока Мишка бегал домой, Петр и Слава, вдохновлённые идеей, соорудили из пустойстекляной бутылки из-под кефира и обрезка старой водопроводной трубы некое подобие пилотской кабины. Они ловко приладили её сверху на жестяной корпус, а внутрь протянули длинные суровые нитки, привязав их к внутренним механизмам, управляющим ногами.

— Смотри сюда, Гробовой, — Петр с гордостью показал на сложную систему. — Эти нитки — к клапанам и рычагам. Если дёргать за них, ноги начинают двигаться. Одна нитка отвечает за левую переднюю ногу, вторая — за правую переднюю, и так далее, по порядку. Понял принцип?

— Я-то понял, — кивнул Мишка. — Ты вот Косточке всё это объясни.

Он аккуратно достал из портфеля изопода. Тот замер на тёплой ладони, оглядываясь по сторонам своими невероятными, переливающимися на солнце фасеточными глазами. Увидел необычную машину, замер, пошевелил усами — кажется, заинтересовался не на шутку.

— Косточка, — торжественно, как на параде, объявил Мишка, поднося питомца к кабине. — Это твой новый личный транспорт, понял? Будешь теперь водителем. Справишься?

Изопод уверенно пошевелил усами.

— Он что, правда, по-настоящему понимает? — усомнился практичный Слава.

— А ты как думал? — Мишка уже бережно опускал питомца в импровизированную кабину. Той покрутился на месте, устраиваясь поудобнее, и его многочисленные цепкие лапки сами собой, почти инстинктивно, легли на нитки управления, натянув их.

Петр завёл двигатель. Мотор старого холодильника недовольно заурчал, чихнул, и шесть ног машины мелко задергались в воздухе. Изопод осторожно дёрнул за одну нитку — левая передняя нога дёрнулась сильнее. Дёрнул за другую — правая задняя послушно подогнулась.

— Работает! — ахнул Петр, чуть не подпрыгивая от восторга. — Он реально понимает, что надо делать!

Мишка, стараясь не спугнуть пилота, осторожно опустил машину на землю. Косточка сосредоточенно зашевелил усами, перебирая нитки, как заправский пилот рычаги в кабине самолёта. Машина дёрнулась, неуверенно сделала шаг, второй… и снова жалобно завалилась набок, упёршись кабиной в сырую землю.

— Ой! — Мишка бросился поднимать конструкцию. Косточка замер внутри и посмотрел на хозяина с явным, почти человеческим укором.

— Не получается, — вздохнул Петр. — Слабоват он ещё, силёнок маловато. Не тянет всю систему управления.

— Или просто не понимает, как правильно балансировать, — добавил Слава. — Тут нужны специальные инстинкты равновесия, а у него, видимо, инстинкты совсем другие, не для ходьбы.

Мишка расстроенно смотрел на своего питомца. Косточка сидел в кабине, деловито чистил усики и, кажется, тоже переживал, что не оправдал надежд. Но сдаваться было не в правилах советского пионера, да и просто честного человека.

— Погодите, — вдруг осенило Мишку. — У меня, кажется, есть одна идея.

Он быстро достал из портфеля заветный гримуар, бережно развернул защитную газету. Начал лихорадочно пролистывать пожелтевшие, ветхие страницы — схемы, символы, непонятные рисунки, странные письмена. И вдруг замер, как вкопанный.

На одной из страниц был рисунок. Изображение странного механизма, отдалённо, но чем-то неуловимо похожего на то, что с таким трудом собрал Петр. Помимо множества непонятных, загадочных частей, назначение которых оставалось совершенно неясным, у этого механизма тоже были шесть ног, примерно похожий вытянутый корпус и кабина, хищно вытянутая вперёд, словно волчья пасть, готовая вцепиться в добычу. Только выглядел этот механизм не как любительская поделка из мусора, а как настоящее, серийное заводское изделие — с плавными, обтекаемыми линиями, блестящим, отполированным металлом, идеальными, выверенными пропорциями.

— Смотрите, ребята! — Мишка взволнованно ткнул пальцем в рисунок. — Это же практически твоя машина, Петь! Один в один, только красивая!

— Ничего себе, — Петр изумлённо склонился над древней книгой. — И правда, похожа, как сестра. А что там за надписи, не разберёшь?

— Не знаю. Язык какой-то очень древний, непонятный, — Мишка покачал головой.

Слава тоже заглянул в книгу, поводил пальцем по загадочным строчкам, бормоча что-то себе под нос.

— Древний язык, очень древний. Символы внешне вроде бы похожи на наши, латинские, но слова совершенно незнакомые. Ничего не могу перевести.

Мишка, недолго думая, решил рискнуть. Он набрал полную грудь воздуха и начал читать вслух странные, гортанные слова, которые сами слетали с губ, будто он знал их всю свою жизнь, будто они были заложены где-то глубоко в подсознании.

— Khorash ta veen, mekhanos korash… — голос его звучал глухо, раскатисто, неестественно низко для мальчишки. — Ventar solus, koostya varash…

Косточка в кабине вдруг замер. Усы его перестали шевелиться, огромные фасеточные глаза ярко вспыхнули глубоким, насыщенным синим светом. А потом и сама машина Петра начала слабо, едва заметно светиться изнутри. Тусклое, но отчётливое синеватое свечение окутало всю конструкцию, поднимаясь от сырой земли вверх, к небу.

— Ого! — выдохнул потрясённый Петр, отступая на шаг.

— Читай дальше, Гробовой, не останавливайся! — закричал Слава, в котором научный интерес боролся со страхом.

Мишка продолжил читать, чувствуя, как слова сами находятся на древних страницах, как пальцы сами, независимо от воли, переворачивают шуршащие листы:

— Mekhanos ta koostya, ventar solus en khorash! Da en sool, da en vekna, da en mekhanos! Sovet narash, pioner varash — da!

Последнюю строчку он выкрикнул что есть силы, почти на пределе голоса. И в тот же миг мир вокруг них взорвался.

Ослепительная, ярчайшая вспышка синего света ударила по глазам, лишив всех троих зрения. Мишка инстинктивно зажмурился, прикрывая лицо рукой. Петр отшатнулся назад и едва не упал. Слава просто плюхнулся на землю, прикрывая голову руками. Несколько долгих, бесконечных секунд они ничего не видели — только сплошная белая, слепящая пелена перед глазами.

А когда зрение наконец вернулось, на пустыре, на том самом месте, где только что стояла неказистая самоделка Петра, стояла ОНА.

Настоящая, совершенная машина. Но не та несуразная поделка из консервных банок, которую собрал Петр. Настоящее произведение высочайшего инженерного искусства, достойное лучших заводов страны. Плавные, обтекаемые, аэродинамичные формы корпуса из полированной, зеркально блестящей стали. Шесть мощных, мускулистых ног с идеальными сочленениями, пугающе похожими на суставы живого, огромного существа, но выполненные из высокопрочного титана и особой стали. Кабина управления — прозрачная, как слеза, капсула, анатомически точно, до миллиметра, повторяющая формы тела изопода, с удобными, эргономичными захватами для всех его лапок.

Двигатель внутри урчал ровно, мощно, уверенно, выбрасывая тонкую, аккуратную струйку сизого дыма из изящной, хромированной выхлопной трубы. Машина устойчиво, гордо стояла на всех шести ногах, слегка покачиваясь, словно живая, готовая в любой момент ринуться в бой или в дальний путь.

— Косточка! — вспомнил Мишка.

Он подбежал к прозрачной кабине. Изопод сидел внутри, в специальном, идеально подогнанном углублении, и его многочисленные лапки уверенно, по-хозяйски лежали на удобных рычагах управления. Усы его довольно, удовлетворённо подрагивали.

— Ты как там? — с тревогой спросил Мишка.

Косточка медленно пошевелил усами, деловито дёрнул за один рычаг. Машина плавно, грациозно, как танцор, подняла левую переднюю ногу, подержала на весу и аккуратно поставила обратно. Дёрнул за другой — правая задняя нога сделала уверенный, чёткий шаг вперёд.

— Работает! — заорал Петр, пускаясь в пляс. — Запускай, Косточка, давай, покажи класс!

Мишка отошёл подальше, чтобы не мешать. Косточка сосредоточенно замер на мгновение, перебрал лапками по рычагам, и удивительная машина плавно двинулась с места. Сначала чуть неуверенно, приноравливаясь, а потом всё ровнее, увереннее и величественнее. Шесть ног переступали по земле с идеальной, отточенной координацией, словно у огромного, грациозного зверя, — без малейших рывков, без падений, идеально сбалансированно.

Машина сделала полный круг вокруг изумлённых мальчиков. Потом второй, третий, набирая скорость. Косточка явно вошёл во вкус, наслаждался движением и управлением — он даже высунул голову из кабины через специальное миниатюрное окошко, подставляя свои невероятные фасеточные глаза встречному весеннему ветру.

— Красота-то какая! — Петр прыгал от восторга, как маленький. — Славка, ты только посмотри! Она ходит, как живая! Настоящая, самая настоящая шагающая машина! Мы изобрели шагоход!

Слава поправил очки, пытаясь изо всех сил сохранить невозмутимый, научный вид, но широкая, довольная улыбка расползалась по его лицу помимо всякой воли.

— Да, впечатляет, ничего не скажешь, — признал он. — Но как это произошло? Книга эта... она что, прямо взаимодействует с механизмами? Улучшает их или делает заново?

— Гримуар, — напомнил Мишка, сияя от гордости за своего питомца. — Магическая книга, я же говорил. Видимо, не только читать, но и творить с её помощью можно. Настоящие чудеса творить.

— Ничего себе чудеса, — Петр подбежал к остановившейся машине, с благоговением погладил гладкий, тёплый металл. — Слушайте, а я ведь теперь с этим могу на конкурс пойти! В дом пионеров, на городской смотр! Там как раз конкурс прототипов легкового транспорта для нужд народного хозяйства объявили! Мы же всех победим!

— Петь, — осторожно, стараясь не обидеть друга, сказал Слава. — Ты посмотри внимательно. Кабина там совсем не для человека устроена. Это же изопод управляет, для него всё сделано. Кто ж на конкурсе такую машину примет? Скажут, ненастоящая, не для людей.

— А что такого? — Петр ничуть не смутился, даже наоборот, воодушевился. — Даже лучше, чем для человека! Не нужен водитель-человек, который устаёт, ест, спит и зарплату просит. Достаточно одного дрессированного изопода, понимаете? Представляете, какая экономия для народного хозяйства? Зарплату платить не надо совсем, кормить можно простыми отходами, а работает как часы, без перерывов и выходных!

Слава открыл рот, чтобы начать спорить, возражать, но так и замер, не найдя слов. В странной, безумной логике Петра что-то определённо было. Что-то пугающе рациональное, но логичное.

— Ладно, — махнул рукой Слава. — Дело твоё, Петров. Неси свой прототип на конкурс. Только Косточку потом обязательно верни, понял? Он не твой, он Мишкин.

— Верну, конечно, в целости и сохранности! — Петр уже бережно открывал прозрачную кабину, чтобы аккуратно достать изопода. — Косточка, вылезай, приехали, герой. Отдыхай пока.

Изопод неохотно, с явным сожалением, покинул уютное, тёплое место пилота. Видно было невооружённым глазом, что ему невероятно понравилось управлять такой мощной, красивой машиной, чувствовать её, как продолжение себя. Но на руки к любимому хозяину Мишке он пошёл с удовольствием, нежно потёрся усиками о его ладонь.

— Ты молодец, Косточка, настоящий герой, — шепнул Мишка, бережно держа питомца. — Без тебя бы ничего не получилось.

Петр тем временем легко подхватил преображённую машину на руки — она стала заметно тяжелее, солиднее, но всё ещё была подъёмной для крепкого, работящего парня. И, сияя от счастья, бодро зашагал в сторону дома пионеров, который находился в самом центре города, рядом с центральным универмагом.

— Удачи тебе, Петь! — крикнул Слава вслед. — Завтра в школе всё подробно расскажешь!

— Обязательно расскажу! — донеслось уже издалека.

Мишка с Косточкой на руках и Слава не спеша пошли в сторону своих домов, по направлению к жилому району. Солнце медленно, величественно клонилось к далёкому горизонту, окрашивая небо и дым заводских труб в красивые багрово-оранжевые тона. Один за другим зажигались газовые фонари на улицах, огромный город готовился к вечерней, ночной смене.

— Слушай, Гробовой, — задумчиво, с нотками серьёзности в голосе сказал Слава, когда они уже почти дошли до поворота. — А книга эта... ты её давно читаешь, изучаешь?

— Не очень. Пару дней всего. А что?

— Странно она себя ведёт, — Слава почесал кончик носа. — То изопода неизвестно откуда призвала, то машину Петину старую полностью переделала, в новую превратила. Похоже, там не просто схемы технические нарисованы, а настоящие магические заклинания, формулы. Только на советский гримуар это всё равно ну никак не похоже.

— А на чей же тогда? — насторожился Мишка.

— Не знаю, — честно признался Слава. — Может, вообще не наш, не советский. Может, из-за кромки, из того, другого мира, откуда твари приходят. Оттуда, где другая магия, другие законы.

Мишка глубоко задумался, переваривая услышанное. Из-за кромки — так обычно говорили взрослые про чудовищ, что иногда, особенно весной и осенью, вылезали из дремучих лесов и гиблых болот, окружающих город. Про монстров, которых отважные заготовители ловили и отправляли на перерабатывающие заводы, чтобы пустить на полезные детали для станков и машин. Про всё чужое, враждебное, опасное и несоветское. А его любимая книга, его гримуар — она тоже могла быть оттуда?

Они быстро попрощались на знакомом повороте, и Мишка пошёл дальше уже один, погружённый в тяжёлые, тревожные мысли. Косточка удобно устроился у него на плече, вцепившись крошечными лапками в грубую ткань куртки, и, казалось, с удовольствием, философски смотрел своими невероятными глазами на багровый, дымный закат над родным заводским городом.

И вдруг, среди этих привычных, успокаивающих картин, Мишка увидел Её. Лену.

Она быстро, почти бежала, шла по противоположной стороне широкой улицы. Лицо у неё было сосредоточенное, собранное, взгляд устремлён куда-то вперёд, словно она точно знала, куда и зачем идёт. Мишка уже открыл рот, чтобы радостно окликнуть её, подбежать, наконец-то поговорить о книге, о гримуарах, о странных тенях в библиотеке, о том, что так его тревожило...

Но в этот момент рядом с Леной плавно, бесшумно остановилась машина.

Чёрная, блестящая, с идеально чистыми, тонированными стёклами, за которыми ничего нельзя было разглядеть. Такие автомобили Мишка видел в городе очень редко — на них ездило только высокое начальство, важные представители специальных служб, может быть, даже военные из закрытых частей. Дверца машины бесшумно открылась, и Лена, ни секунды не колеблясь, не оглядываясь по сторонам, быстро села внутрь. Дверца так же бесшумно захлопнулась, двигатель мягко, мощно заурчал, и чёрный автомобиль плавно тронулся с места, быстро исчез за ближайшим поворотом.

Мишка застыл на месте как вкопанный, не в силах сдвинуться с места. Косточка на плече тревожно зашевелил усами, мгновенно почувствовав резкое изменение в настроении и напряжении хозяина.

— Куда это она? — прошептал Мишка одними губами, глядя вслед исчезнувшей машине. — И кто её забрал? Зачем?

Чёрный автомобиль уже скрылся за углом, растворился в вечерних заводских сумерках. А Мишка всё стоял и смотрел в пустоту, чувствуя, как в груди разрастается холодная, липкая тревога. Лена, тихая, незаметная, всегда сидящая на первой парте Лена, обладающая четвёртым рангом и тайными знаниями о гримуарах, спокойно садится в чёрную машину спецслужб. Это было совсем, совсем неспроста.

Тем временем в другой части города

Чёрный автомобиль плавно затормозил перед массивным, мрачным серым зданием без единой вывески и опознавательных знаков. Высокие, узкие окна были наглухо забраны толстыми решётками. Лена вышла из машины, даже не взглянув на водителя, и уверенно направилась к тяжёлой металлической двери, которая бесшумно открылась перед ней, словно по волшебству.

Внутри здание оказалось ещё более мрачным и неуютным. Длинные, гулкие коридоры, выкрашенные унылой серо-зелёной краской до половины, тусклый свет редких газовых рожков под потолком, запах казёнщины и ещё чего-то неуловимого, тревожного.

Лена поднялась на второй этаж, подошла к нужной двери с табличкой «Секретный отдел. Вход строго по пропускам», постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

В кабинете за массивным дубовым столом сидела женщина. Лет пятидесяти, с идеально прямой спиной, гладко зачёсанными седыми волосами и стальным, немигающим взглядом серых глаз, от которого хотелось немедленно вытянуться по струнке и отрапортовать. На ней был строгий тёмный костюм, на лацкане поблескивал значок с мечами и щитом.

— Лена, — сухо, без тени приветствия, сказала женщина. — Опоздала на три минуты. В следующий раз будь пунктуальнее.

— Виновата, товарищ майор, — ровно ответила Лена, глядя прямо в эти страшные глаза.

Женщина-майор кивнула, открыла ящик стола и достала оттуда самый обычный ученический портфель, из чёрного дерматина, какие носили все школьники. Только на боку у него была небольшая металлическая бирка с номером и сургучная печать.

— Распишись в получении, — женщина протянула толстый журнал и вечное перо.

Лена быстро, не глядя, расписалась в нужной графе, взяла портфель. Он оказался на удивление тяжёлым, словно внутри были не тетради и учебники, а увесистые кирпичи.

— Можешь идти, — отпустила майор.

Лена вышла из кабинета и направилась вниз по лестнице. Она спускалась всё ниже и ниже. Сначала на минус первый, затем на минус второй этаж, куда уже не доносились никакие звуки с улицы. Здесь было совсем тихо, только гулко отдавались шаги в бесконечных коридорах. По обеим сторонам тянулись запертые металлические двери с маленькими, узкими, зарешёченными окошками. И возле каждой такой двери, как статуи, застыли красноармейцы с винтовками и примкнутыми штыками. Они стояли неподвижно, глядя прямо перед собой невидящими глазами, и только редкое, едва заметное дыхание выдавало в них живых людей.

Лена шла мимо них, чувствуя на себе эти пустые взгляды. Никто её не окликнул, никто не спросил пропуск — видимо, здесь все знали, что она своя.

Она остановилась у одной из дверей, возле которой замер часовой — молодой парень с бледным, ничего не выражающим лицом. Часовой медленно, с каким-то механическим, неестественным движением, словно марионетка под внешним управлением, повернул голову, посмотрел на Лену пустыми глазами и так же медленно, дёргано открыл тяжёлую дверь.

— Спасибо, — автоматически сказала Лена, хотя понимала, что часовой её вряд ли слышит и понимает.

Она вошла внутрь. Это оказалась самая обычная комната, почти как школьный класс. Парта, стул, доска на стене. Только вместо окон — глухие стены и всё та же дверь с окошком. Лена села за парту, открыла выданный портфель. Внутри действительно лежали учебники и тетради — самые обычные, только на обложках стояли грифы «Секретно» и номера.

Она достала ручку, раскрыла тетрадь и сказала тихо, но чётко, глядя прямо перед собой:

— Я готова к уроку.

Сквозь маленькое зарешёченное окошко двери в коридор пробивались странные, пульсирующие лучи холодного, голубоватого сияния. Сквозь толстую дверь в коридор, изнутри, донесилось тихое, гортанное, нечеловеческое бормотание — будто несколько существ переговаривались на совершенно незнакомом, чужом языке. Звуки были низкими, вибрирующими, они проникали в самое нутро, вызывая необъяснимую дрожь.

Стоящий у двери часовой начал мелко, едва заметно подрагивать, словно его бил невидимый озноб. Лицо его оставалось таким же бесстрастным, но пальцы, сжимающие винтовку, побелели от напряжения.

Урок начинался.

Глава 9

На следующий день жизнь, как это часто бывает в трудовых семьях, довольно быстро вернулась в своё обычное, привычное русло. Уроки, шумные перемены, контрольная работа по физике, на которой Слава, как всегда, с лёгкостью получил заслуженную пятёрку, а Петр, как всегда, с трудом заработал законную тройку с большой натяжкой. Мишка оказался где-то посередине, на твёрдой четвёрке, что его вполне устраивало.

После школы он не спеша отправился домой, предвкушая спокойный, уютный вечер в компании Косточки и, может быть, таинственного гримуара. Любимый питомец, оставшийся с утра в своей стеклянной банке, наверное, уже сильно заждался хозяина и проголодался. Надо будет обязательно покормить его остатками массы и попытаться выяснить чем её можно заменить - зависеть от дядьки школьного товарища не самое лучшее решение, потом добросовестно сделать все уроки и, может быть, ещё раз внимательно полистать древнюю книгу. Вчерашнее невероятное превращение неказистой самоделки Петра в настоящее чудо техники никак не выходило у Мишки из головы, требуя осмысления.

Но дома его ждал сюрприз — небольшая записка, приколотая обычной кнопкой к дверце старого, но надёжного холодильника «Хлад-3». Записка была написана торопливым, немного нервным маминым почерком, каким она всегда писала, когда очень спешила на работу:

«Миша! Срочно вызвали на вторую смену. Приду только завтра утром. Ужин приготовь себе сам, ты уже большой. Свари простую кашу. Пшено в шкафчике, в мешочке. Не забудь обязательно посолить воду, а то будет невкусно. Целую крепко, мама».

Мишка вздохнул, представив себе перспективу. Каша. Ну, каша так каша. Дело вроде нехитрое, привычное — вода, крупа, щепотка соли. Он же советский пионер, с кашей как-нибудь обязательно справится, не маленький.

Первым делом он решительно достал из кухонного шкафа самую большую эмалированную кастрюлю — литров на пять, с красивыми синими цветочками по бокам, мамину гордость. Поставил её на конфорку механической плиты «Прогресс-5М». Открыл маленький топливный краник, провернул рычажок подачи воздуха, чтобы смесь была правильной, и чиркнул длинной спичкой. Плита послушно загудела ровным, уверенным синим пламенем, сразу начиная греть посуду.

В кастрюлю весело полилась холодная, прозрачная вода из-под крана. Много воды — Мишка свято верил, что каша разваривается и впитывает жидкость, поэтому чем больше воды, тем лучше и сытнее получится. Когда вода весело закипела, запузырилась, он полез в шкафчик за заветным мешочком с пшеном.

Пшено хранилось в полотняном мешочке, туго завязанном крепкой бечёвкой. Мишка с усилием развязал узел, заглянул внутрь. Крупы там оказалось не так уж много — на самом донышке, от силы стакана полтора, от силы два.

— Маловато как-то, — задумчиво протянул Мишка, оценивая запасы. — Надо, чтобы посытнее было, погуще. Я же есть хочу, и на завтра надо оставить.

Он решительно высыпал всё пшено, без остатка, прямо в бурлящий кипяток. Посмотрел на опустевший мешочек, подумал о маме и добавил: «А мама ведь тоже есть захочет, когда с утра вернётся после смены, уставшая. Надо и ей обязательно оставить, побольше».

Он снова полез в шкафчик и, к своей радости, обнаружил там второй, точно такой же мешочек с пшеном — видимо, мамин стратегический запас. Не долго думая, он высыпал и его в кастрюлю, полностью опустошив запасы.

— Вот теперь точно нормально, — удовлетворённо кивнул он собственной хозяйственности, глядя, как жёлтая крупа весело булькает и бурлит в кипящей воде, стремительно увеличиваясь в объёме.

Каша забурлила сильнее, начала подниматься. Мишка вовремя убавил огонь, прикрыл кастрюлю тяжёлой крышкой и пошёл в свою комнату делать уроки. Заодно, для фона, он решил включить телевизор — пусть работает, всё веселее и не так одиноко в пустой квартире.

Механический гигант «Рассвет-М» согласно заурчал, принимая топливо. На матовом экране, после недолгой ряби, появилось чёткое изображение. Диктор — строгий, солидный мужчина в очках, с аккуратными маховичками на лацканах строгого пиджака, — читал вечерние новости.

— ...сегодня на одном из передовых заводов Министерства тяжёлого машиностроения завершено строительство первой в Союзе универсальной механической вычислительной машины, — вещал он торжественным, глубоким голосом. — Наш специальный корреспондент передаёт с места исторического события.

Картинка на экране сменилась. Возник огромный, высоченный ангар, размером с добрый двенадцатиэтажный дом. Изнутри этого гигантского помещения доносился громкий, ритмичный, неумолчный стрекот — тысячи огромных шестерён, десятки тысяч сложных рычагов, миллионы переключателей работали синхронно, создавая шум, от которого, казалось, закладывало уши даже через небольшой динамик телевизора.

— Эта уникальная машина способна решать сложнейшие математические задачи за считанные минуты, — продолжал диктор за кадром. — Её широкое внедрение в различные отрасли народного хозяйства позволит сэкономить миллионы человеко-часов и вывести советскую науку на новый, невиданный уровень.

Мишка смотрел на экран, заворожённо открыв рот. Вычислительная машина! Целый огромный ангар, набитый хитроумными механизмами, которые считают быстрее и точнее любого человека! Он живо представил, как такие же машины, только поменьше, появятся в каждой школе, в каждой квартире. Тогда никакую трудную математику учить будет вообще не нужно — просто нажал кнопку, и задача решена сама собой.

— Здорово... — восхищённо прошептал он. — Вот бы такую машину домой, маленькую. Сиди себе и задачи щёлкай.

Телевизор тем временем переключился на другой сюжет — о героических трудовых подвигах колхозников в далёком Казахстане. Мишка слушал вполуха, краем уха, помечая что-то в тетради по алгебре. Уравнения шли туго, с трудом, мысли его были далеко — о машинах, о гримуаре, о Лене.

И вдруг из кухни донёсся странный, тяжёлый, металлический, очень подозрительный звук.

КРЯК!

Мишка испуганно подскочил на стуле. Звук угрожающе повторился, громче и настойчивее. Это была крышка кастрюли — она тяжело подпрыгивала, слетала с места и снова со звоном падала, потому что из-под неё с чудовищной силой лезло НЕЧТО.

Мишка в ужасе вбежал на кухню и застыл как вкопанный на пороге.

Из кастрюли, как живое чудовище из научно-фантастического фильма, лезла каша. Она выползала наружу густой, тяжёлой серой массой, с силой толкая тяжёлую крышку, переваливаясь через высокие края посуды, неудержимо растекаясь по горячей плите. Пшено разбухло так сильно, что заняло весь возможный объём, и ему стало катастрофически тесно.

— Мамочка родная! — в ужасе выдохнул Мишка, хватаясь за голову.

Он схватил первую попавшуюся ложку, попытался яростно затолкать расползающуюся кашу обратно, в кастрюлю. Куда там! Она лезла и лезла, как бешеная, с каждой секундой всё сильнее и быстрее. Тогда он, недолго думая, ухватил кастрюлю тряпкой и переставил с раскалённой плиты прямо на стол. Открыл шкафчик, лихорадочно достал тарелку. Начал быстро перекладывать кашу ложкой в тарелку.

Тарелка мгновенно наполнилась до краёв. Каша в кастрюле нисколько не убывала.

Мишка достал вторую тарелку. Третью. Глубокую миску для салата. Огромную миску для теста. Большую сковороду. Широкий противень. Каша продолжала неудержимо лезть и лезть, заполняя собой всю доступную посуду, какую только мог найти Мишка.

Когда на кухне закончились все тарелки, все миски, все кастрюльки и даже пустой керамический горшок для цветов (к счастью, без цветка), каша всё ещё не помещалась и продолжала расползаться по столу.

— Что же мне теперь делать? — в отчаянии простонал Мишка, глядя на невероятные горы пшенной каши, покрывающие практически весь кухонный стол, словно снежные сугробы.

И тут его отчаянный взгляд упал на банку с Косточкой. Изопод сидел внутри и с огромным, неподдельным любопытством наблюдал за кулинарной катастрофой через прозрачное стекло. Длинные усы его мелко подрагивали, огромные фасеточные глаза переливались — кажется, ему было невероятно интересно, чем закончится этот эксперимент.

— Косточка, — обречённо, с безнадёгой в голосе сказал Мишка. — У тебя вон банка какая большая, почти пять литров. Поможешь мне справиться с этой кашей? А то я один не справлюсь.

Изопод быстро-быстро пошевелил усами — то ли согласился помочь, то ли просто удивился такому неожиданному предложению. Мишка быстро открутил крышку, бережно достал питомца и посадил его прямо на стол, рядом с горами каши.

— Ещё немного сюда, — пробормотал он, зачерпывая ложкой кашу и вываливая её прямо на дно банки, где только что сидел Косточка.

Он переложил в банку ещё каши. Потом ещё, и ещё. Каша в кастрюле наконец-то, к счастью, начала медленно, но верно убывать.

Когда банка наполнилась примерно на треть, а кастрюля опустела до более или менее приемлемого, человеческого уровня, Мишка с облегчением остановился. Плотно закрыл банку крышкой и переставил её на самый край стола, подальше от края. Косточка довольно деловито ползал между горами тарелок и мисок на столе и довольно, удовлетворённо шевелил усами, обнюхивая всё вокруг.

— Ладно, — тяжело выдохнул Мишка, вытирая со лба трудовой пот. — С этим, кажется, разобрались. Теперь можно и попробовать.

Он присел на табуретку, положил себе полную тарелку каши (той, что была в мисках) и с надеждой отправил большую ложку в рот.

И тут же чуть не выплюнул всё обратно.

Каша была... совершенно никакая. Абсолютно сырая, потому что не доварилась как следует. Совершенно пресная, потому что соль он, как назло, забыл напрочь, про неё даже не вспомнил. И с отчётливым горьковатым, противным привкусом — снизу, там, где крупа плотно касалась раскалённого дна, она успела изрядно пригореть.

— Фу, какая гадость! — скривился Мишка, с отвращением отодвигая тарелку.

Он безнадёжно посмотрел на горы остывающей каши вокруг, на довольно шевелящего усами Косточку, удобно устроившегося под одной из мисок. И вдруг его, как молния, осенила гениальная идея.

— Техника! — радостно воскликнул он, вскакивая с табуретки. — Там, где обычный человек пасует и сдаётся, советская передовая техника, ведущая всё прогрессивное человечество в светлое будущее, обязательно поможет! Она и из этой сырой, горелой каши сделает нормальную, вкусную еду!

Он пулей вылетел из кухни и понёсся в кладовку, где у них хранилось множество полезных вещей.

В кладовке Гробовых, как и в любой уважающей себя советской семье, хранилось много всего полезного и не очень. Инструменты, банки с мамиными закрутками, стопки старых журналов «Техника — молодёжи», коробки с остатками стройматериалов после ремонта и, самое главное, большой ящик с ненужной, поломанной мелкой бытовой техникой. Туда отправлялись все сломанные механизмы, которые было жалко выбросить, но чинить их никто не собирался — вдруг когда-нибудь пригодятся запчасти.

Мишка решительно вывалил всё содержимое тяжёлого ящика прямо на пол, в облаке пыли. Старый утюг, работающий на жидком топливе — ещё бабушкин, с треснутой чугунной подошвой. Несколько длинных сгонов от водопроводных труб — остались ещё с тех пор, как отец менял трубы в ванной. Пустые консервные банки из-под тушёнки, аккуратно вымытые. Пустая стеклянная бутылка из-под кефира. Целый моток толстой медной проволоки, кусок оцинкованной жести, несколько коробок с запасными шестерёнками разного размера.

И, конечно, гримуар. Мишка бережно положил древнюю книгу рядом, раскрыл на той странице, где были сложные, загадочные схемы.

Он долго и сосредоточенно листал пожелтевшие страницы, пока наконец не наткнулся на рисунок, отдалённо напоминающий... большую пароварку или кухонный комбайн. Сложный агрегат с несколькими отдельными ёмкостями, изогнутыми трубками, клапанами и специальной камерой для термической обработки продуктов. Внизу был подписан какой-то длинный текст — всё те же гортанные, незнакомые символы.

— Очень похоже, — задумчиво пробормотал Мишка. — Попробуем, была не была.

Он начал лихорадочно собирать конструкцию прямо на полу, в коридоре. Пустая консервная банка побольше стала основой — в ней будет главная камера для каши. Кефирная бутылка пошла на резервуар для воды. Длинные сгоны от труб стали соединительными элементами. Старый утюг Мишка приспособил в качестве мощного нагревательного элемента, примотав его снизу медной проволокой к банке. Сверху он прикрутил тяжёлую крышку от кастрюли, предварительно проделав в ней большое отверстие для выхода пара.

Получилось нечто совершенно чудовищное, фантастическое. Асимметричное, кривое-косое, с торчащими во все стороны трубками и кусками проволоки. Это даже отдалённо не напоминало тот изящный рисунок в гримуаре. Скорее это было похоже на плод больной фантазии сумасшедшего изобретателя или на какого-то инопланетного монстра.

— Ну, была не была, — решительно вздохнул Мишка. — Авось получится.

Он положил правую руку на уродливый механизм, открыл гримуар на нужной странице и, глубоко вздохнув, начал читать вслух.

Странные, гортанные слова были такими же, как вчера на пустыре, — чужими, непонятными, но они сами собой, независимо от его воли, срывались с языка, заполняя пространство кухни. Мишка по-прежнему не понимал их глубинного смысла, но всем своим существом чувствовал, как они начинают вибрировать в воздухе, как неуловимо, но мощно меняется само пространство вокруг него.

— Varash ta mekhanos, khorash en kukhnar... — голос его звучал глухо, необычно раскатисто. — Ventar solus, parovarash en da...

Всю комнату, всю кухню мгновенно заполнило яркое, насыщенное голубое свечение. Оно мощно исходило от древних страниц гримуара, от рук Мишки, от уродливого, нелепого механизма, собранного из мусора. Голубой свет становился всё ярче и ярче, пока не залил собой всю квартиру, все углы.

Косточка отчаянно забеспокоился, заметался по столу, перелезая через горы посуды. Усы его тревожно дрожали, огромные фасеточные глаза отражали пульсирующее голубое свечение.

— Da en sool, da en vekna, da en parovar! — что есть силы выкрикнул Мишка последнюю, финальную строчку.

Ослепительная вспышка. На этот раз не такая яркая и мощная, как вчера на пустыре, но всё же вполне ощутимая. Мишка инстинктивно зажмурился, прикрывая глаза рукой, а когда снова открыл их, на кухонном столе, на том самом месте, где только что стояла его нелепая поделка, стоял ОН.

Идеальный, совершенный механизм. Элегантный, словно только что с конвейера, агрегат из зеркально блестящей нержавеющей стали и благородной, тёплой меди. Аккуратные, изящно изогнутые трубки, идеально ровные, заводские швы, сверкающие хромированные клапаны. Три отдельных, прозрачных ёмкости — для воды, для топлива и для самого продукта. Удобная панель управления с круглыми манометрами, точными рычажками и небольшой, откидной крышкой сверху.

Никакого сходства с прежней нелепой поделкой из консервных банок и мусора. Будто только что с лучшего завода Министерства пищевого машиностроения.

— Работает! — счастливо выдохнул Мишка, чувствуя невероятное облегчение и гордость.

Он с волнением открыл верхнюю откидную крышку. Внутри оказалась просторная камера — достаточно большая, чтобы свободно вместить целую тарелку каши. Он бережно загрузил туда порцию сырой, горелой каши из миски. В специальный маленький отсек рядом аккуратно насыпал соли и щепотку чёрного перца — из маминых запасов, стоящих на полке. Залил воду в соответствующий, прозрачный бак. Проверил запас топлива — топливный бак, доставшийся от старого утюга и органично встроенный внутрь нового механизма, судя по маленькой стрелке указателя, был почти полон.

Мишка с замиранием сердца нажал большую, ярко-красную кнопку на панели управления.

Аппарат согласно, мощно загудел. Круглые манометры дрогнули, стрелки на них уверенно поползли вверх, в рабочую зону. Из маленькой, аккуратной трубочки наверху весело повалил густой, горячий пар. Запахло нагретым металлом и... чем-то невероятно вкусным, аппетитным.

Ровно через три минуты механизм издал приятный, мелодичный звонок, как будильник. Крышка плавно, автоматически открылась сама собой, выпуская в воздух большое облако ароматного, душистого пара.

Внутри камеры, на специальной белой тарелке, лежала порция идеальной каши. Рассыпчатой, золотисто-жёлтой, с лёгким маслянистым, аппетитным блеском. Вкусный пар поднимался над ней, приятно щекоча ноздри.

Мишка осторожно, боясь обжечься, достал горячую тарелку, зачерпнул ложку и отправил в рот. И блаженно зажмурился от неземного удовольствия.

Каша была просто божественной! Сваренная ровно настолько, насколько нужно, в меру солёная, с лёгким, пикантным привкусом перца. Ни малейшего следа горечи, ни намёка на сырость или комочки.

— Вкуснотища-то какая! — простонал Мишка с набитым ртом, быстро жуя.

Он съел всю тарелку меньше чем за минуту. Потом быстро загрузил следующую порцию из миски и снова нажал кнопку. Аппарат снова согласно загудел, снова выдал идеально приготовленную кашу. Мишка ел и радовался, как маленький ребёнок. Советская передовая техника победила отсталую кулинарию!

Косточка тем временем заметно нервничал. Он быстро бегал по столу между тарелками, тревожно стучал лапками, всячески пытался привлечь к себе внимание хозяина. Усы его тревожно дёргались, огромные глаза-фасетки переливались тревожным, багрово-красным светом.

— Ты чего, Косточка? — спросил Мишка с набитым ртом, не обращая внимания. — Каши хочешь, что ли? Сейчас, погоди, дам и тебе, я не жадный.

Он быстро загрузил в аппарат очередную порцию каши, снова нажал кнопку. Механизм послушно загудел, запыхтел, выпуская пар... и вдруг издал совершенно другой, страшный звук. Не мелодичный, приятный звонок, а низкое, нарастающее, угрожающее гудение, от которого закладывало уши.

Стрелки на всех манометрах разом дико дёрнулись и зашкалило. Из всех трубок и клапанов разом, со страшным свистом, повалил густой, удушливый пар. Аппарат сильно затрясся, заходил ходуном на столе, словно в припадке.

— Что такое? Что случилось? — Мишка в испуге отскочил от стола, едва не уронив стул.

Крышка аппарата с грохотом открылась сама собой, без команды. Но вместо вкусной, рассыпчатой каши оттуда полезло НЕЧТО. Густая, чёрная, тяжёлая масса, отдалённо похожая на ту, что сначала лезла из кастрюли, но только теперь эта масса зловеще светилась изнутри тусклым, мертвенно-голубым светом. Страшная масса неудержимо выползала на стол, растекалась во все стороны, на глазах принимая самые причудливые, пугающие формы.

Косточка в ужасе забился в самый дальний угол стола, испуганно закрываясь всеми лапками и жалобно попискивая.

Мишка в панике схватил гримуар, лихорадочно, трясущимися руками залистывая страницы в отчаянном поиске объяснения, как остановить этот кошмар. Но ничего похожего на эту странную, светящуюся, живую массу в книге не было.

Мишка в ужасе поднял глаза. Светящаяся чёрная масса на столе быстро росла, пульсировала в такт какому-то своему, чужому ритму, и в самой глубине её уже отчётливо что-то шевелилось. Что-то огромное, живое, абсолютно чужое и враждебное, пытающееся выбраться наружу.

— Ой... — только и смог выдохнуть Мишка, чувствуя, как от ужаса холодеют руки и ноги. — Кажется, я немного перестарался...

Мишка стоял посреди собственной кухни, судорожно сжимая в руках древний гримуар, и с ужасом понимал, что спокойный, уютный вечер перестал быть таковым. Окончательно и, кажется, бесповоротно.

Тем временем на холме, где стояло Орудие

Солнце уже давно село за горизонт, и позицию артиллерийского расчёта окутала густая, влажная весенняя темнота. Только редкие газовые фонари да свет из бойниц блиндажей освещали огромное, устремлённое в небо орудие.

Николай Гробовой, отец Мишки, вместе с другими бойцами расчёта стоял перед командиром — суровым, обветренным капитаном с нашивками за выслугу лет на помятой полевой куртке.

— Товарищи бойцы! — голос капитана звучал твёрдо, как присяга. — По данным разведки, в ближайшие дни ожидается повышенная активность из-за кромки. Получен приказ: привести орудие в полную боевую готовность. Провести полную расконсервацию систем, смазать механизмы, проверить все узлы. Артиллерийский погреб — вскрыть, снаряды подготовить к подаче. Вопросы?

— Никак нет! — дружно, как один, ответили бойцы.

— Приступить!

Расчёт разошёлся по позициям. Николай с напарником подошёл к массивному механизму отвечающему за натяжку строп к которым крепились маскировочные сети и брезент закрывающий некоторые механизмы орудия. Вращая то одну рукоять то другую они через несколько десятков минут добились того что тяжёлая ткань сползла в специальные отсеки, открыв взору чудовищный механизм, спаянный из стали, бронзы и тщательно обработанных органических частей, которые в достатке поставляли заготовительные цеха.

Остальные члены расчета начали расконсервацию. Снимали толстый слой предохранительной смазки, проверяли каждый шарнир, каждое сочленение, каждый клапан. Механизмы орудия были сложными, требующими умелых, бережных рук.

— Гидравлику проверил? — крикнул старшина из-под гидравлической опоры ствола.

— Так точно! Давление в норме, — отозвался Николай, глядя на манометры. — Клапана подачи топлива чистые, форсунки в порядке.

Они смазывали трущиеся части специальной, тугоплавкой смазкой, подтягивали ослабшие гайки, протирали оптические прицелы, связанные системой зеркал с каналом ствола. Работа была тяжёлой, кропотливой, но каждый делал её с пониманием важности момента.

— Пошли в погреб, — скомандовал старшина, когда с наземной частью было покончено.

Они спустились по крутой, узкой лестнице глубоко под землю, в артиллерийский погреб. Здесь, в бетонном мешке, при свете мощных газовых ламп, их ждали ОНИ.

Снаряды. Огромные, выше человеческого роста, стальные сигары, покрытые предохранительной смазкой и сложными письменами, нанесёнными прямо на корпуса. Внутри каждого, помимо обычной взрывчатки, находились сложнейшие механизмы, магические контуры и, как говорили знающие люди, законсервированные органические компоненты, которые должны были активироваться в полёте.

Николай с напарником, кряхтя от натуги, принялись проверять крепления, протирать контакты, смазывать направляющие. Снаряды ждали своего часа, чтобы устремиться в ночное небо и разорваться там, где прикажет Родина, уничтожая всё чужое и враждебное, что посмеет приблизиться к городу.

В это же время в другом конце Заводска

Поздно вечером, когда город уже погрузился в сон, Лена наконец вернулась домой. Она медленно поднялась по лестнице, открыла дверь своим ключом и вошла в маленькую, тесную квартирку, которую им предоставило предприятие бытового обслуживания на котором работала её мать.

В комнате горел тусклый свет. У стола, устало сгорбившись, сидела её мать — женщина лет сорока, с глубокими морщинами на лице и руками, покрасневшими от постоянной стирки и кипячения.

— Доченька, пришла, — устало улыбнулась она. — Как прошло?

— Нормально, мам, — тихо ответила Лена. — Уроки сделала.

Она сняла с себя школьную форму, оставшись в тонкой майке. Мать тяжело поднялась, подошла к шкафу и достала оттуда серые, много раз стиранные, жёсткие от частого кипячения бинты — медицинские, многоразовые.

— Давай, ложись, — тихо сказала она.

Лена послушно легла животом на диван, вытянув руки вдоль тела. Мать осторожно, с какой-то болезненной бережностью, начала бинтовать ей руки.

Руки Лены, от запястий до самых плеч, были сплошь покрыты крохотными, размером со спичечную головку, выжженными символами. Сотни, тысячи знаков на незнакомом, древнем языке. Они тускло поблёскивали в свете лампы, словно впитавшаяся в кожу тушь или татуировки, сделанные огнём.

Мать ловко, привычно забинтовывала каждый сантиметр, скрывая страшные письмена от чужих глаз. Потом так же бережно забинтовала спину дочери — там, под лопатками, символов было ещё больше.

— Спи, родная, — прошептала мать, когда работа была закончена. — Завтра новый день.

Лена молча кивнула, уткнувшись лицом в подушку. Глаза её были открыты. Она думала о сегодняшнем уроке, о подземелье, о дрожащем часовом за дверью. И о том, что Мишка, наверное, даже не представляет, что его интерес к гримуарам может дорого ему обойтись.

За окном догорал закат, а в квартире Гробовых, на кухне, среди гор остывающей каши, продолжала пульсировать и расти светящаяся тьма.

Глава 10

Мишка стоял посреди кухни, судорожно сжимая в руках гримуар, и с ужасом смотрел на стол, превратившийся в эпицентр катастрофы. Светящаяся голубая масса пульсировала всё сильнее, ритмично раздуваясь и сжимаясь, словно сердце какого-то неведомого чудовища. Она неумолимо росла, расползалась по столу, и в самой её глубине уже отчётливо угадывались какие-то жуткие очертания — то ли длинные, извивающиеся щупальца, то ли когтистые, хитиновые лапы, пытающиеся вырваться наружу из иного мира. Аппарат, ещё минуту назад бывший образцом технологического совершенства и предметом гордости, теперь выглядел больным, умирающим — из его треснувшего, оплавившегося корпуса сочилась та же зловещая, светящаяся субстанция, заражая всё вокруг.

И в этот самый критический момент входная дверь громко хлопнула, пропуская в квартиру звуки вечернего города.

— Мишка! Ты дома, что ли? У вас дверь открыта, между прочим, так и зайти может неизвестно кто! — раздался из прихожей громкий, жизнерадостный голос Петра.

Мишка хотел изо всех сил крикнуть «стой, не входи, опасность!», но было уже поздно. Петр, как всегда, бесцеремонно ввалился на кухню, таща за собой привычный запах улицы, свежего воздуха и свою обычную, слегка суетливую энергию.

— Слышь, Гробовой, выручай, беда! — затараторил он с порога, даже не глядя по сторонам, поглощённый своей проблемой. — Домашку по физике не записал, совсем из головы вылетело, а линия пневмопочты у нас в квартале сломалась — представляешь, засор где-то на центральной магистрали, теперь весь наш район без связи! Никому не достучаться, ни записки не отправить! Дай списать, а? Завтра же контрольная годовая, а я без понятия, какие задачи будут! Учительница меня съест живьём!

Он замолчал на полуслове, потому что наконец-то, спустя несколько секунд, поднял глаза и УВИДЕЛ СТОЛ.

Всё. Всю эту невероятную, фантасмагорическую картину.

Светящаяся голубая масса пульсировала в самом центре кухонного стола, издавая тихое, но отчётливое, низкочастотное гудение, от которого, казалось, вибрировал воздух. Вокруг этой жуткой субстанции хаотично громоздились целые горы тарелок, мисок, сковородок и противней с остывшей, разной степени готовности кашей, создавая причудливый натюрморт кулинарной катастрофы. А в самом углу стола, прижавшись к стене и свернувшись в тугой, дрожащий клубок, замер насмерть перепуганный Косточка, его фасеточные глаза отчаянно переливались тревожным красным светом.

Петр медленно, как в замедленной съёмке, перевел ошалевший взгляд с пульсирующей массы на бледного как мел Мишку, потом обратно на голубое свечение. Его густые брови поползли вверх, достигли какого-то немыслимого, рекордного максимума и застыли где-то под самой кепкой, придавая его лицу выражение абсолютного, запредельного изумления.

— Миш... — голос его вдруг стал подозрительно спокойным, даже каким-то отстранённым. — Ты это... ты что, новое домашнее животное завёл, пока меня не было? Сначала Косточка был, теперь вот это... это чудо светящееся? Мох какой-то новый, люминесцентный?

Мишка молчал, словно набрав в рот воды. Он просто физически не знал, что сказать в своё оправдание. Объяснять лучшему другу, что он, Мишка Гробовой, советский пионер, пытался улучшить качество подгоревшей каши с помощью древнего магического гримуара и по чистой случайности открыл прямо на кухонном столе портал в иное, враждебное измерение? Это звучало настолько безумно, что даже не укладывалось в голове.

Масса тем временем пульсировала всё сильнее и активнее. Из её зловещей глубины донёсся отчётливый звук — низкий, вибрирующий, леденящий душу, похожий на глубокий вздох какого-то невероятно огромного существа, пробуждающегося ото сна.

— А чего она делает? — перешёл на испуганный шёпот Петр, не сводя заворожённого взгляда с голубого свечения.

— Не знаю, — честно, еле слышно признался Мишка. — Растёт просто. И пульсирует.

— И что ты теперь собираешься с этим делать, Гробовой?

Мишка глубоко, судорожно вздохнул, собираясь с духом. Признаваться в собственной чудовищной глупости и неосторожности было до слёз стыдно, но критическая ситуация требовала немедленных, решительных действий. А ещё она требовала срочной, надёжной помощи.

— Петь, — сказал он тихо, глядя другу в глаза. — Мне очень нужна помощь друга. Прямо сейчас.

Петр, воспитанный в лучших традициях советского товарищества, не раздумывая ни секунды. Он мгновенно, на одном рефлексе, скинул с ноги ботинок — старый, разношенный, со стоптанной до дыр подошвой, который мать обещала отнести сапожнику ещё месяц назад, — и с размаху, со всей силы запустил им прямо в центр светящейся, пульсирующей массы.

Ботинок влетел в голубое сияние, на одно короткое мгновение застыл внутри, словно в густом киселе, а потом... бесследно исчез. Растворился. Будто его никогда и не было на этом свете.

— Ты что наделал?! — в ужасе ахнул Мишка.

— Ну ты же сам сказал — помощь нужна, — невозмутимо пожал плечами Петр, с интересом разглядывая свою внезапно осиротевшую, босую ногу в драном носке. — Вот я и помог, проверил, что это за субстанция такая. Опасная, судя по всему, раз ботинок сожрала. Ботинок, конечно, жалко, новые мать только в следующем квартале по талонам получить сможет, если повезёт.

Мишка в отчаянии схватился за голову обеими руками. Но терять драгоценное время на бесполезные сожаления и взаимные упрёки было совершенно некогда. Светящаяся масса продолжала неумолимо расти, становясь всё больше и активнее.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, принимая единственно верное в этой ситуации решение. — Оставайся здесь, на кухне. Смотри в оба за этой штукой. Если начнёт вести себя совсем уж странно — ну, ещё страннее, чем сейчас, — кричи изо всех сил, что есть мочи. А я быстро. Очень быстро.

— А ты куда собрался? — поинтересовался Петр, уже пододвигая к себе тарелку с той самой идеальной кашей, которую Мишка успел приготовить до того, как аппарат окончательно сошёл с ума.

— За подмогой! Настоящей!

Мишка пулей вылетел из кухни, подбежал к стене в прихожей, где висела знакомая домашняя станция пневмопочты. Рванул никелированную крышку, достал из ячейки чистый листок бумаги и огрызок простого карандаша. Руки его крупно дрожали от пережитого ужаса и напряжения, но буквы он выводил старательно, разборчиво, вкладывая в каждую всю свою отчаянную надежду:

«Лена, срочно, очень срочно нужна твоя помощь! Пожалуйста, приди ко мне домой прямо сейчас. Это очень срочно, вопрос жизни и смерти!»

Подумал секунду и, сильно нажимая на карандаш, приписал в самом низу, огромными буквами:

«ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ СРОЧНО!!!»

Быстро свернул записку в несколько раз, засунул в пустой латунный патрон, плотно закрутил тяжёлую резьбовую крышку. Подошёл к распределительному пульту пневмолинии — сложной панели с множеством вентилей, рычажков и круглых манометров, показывающих давление в разных магистралях. Рядом на специальной полочке лежал потрёпанный, зачитанный до дыр справочник «Адреса и индексы системы пневмопочты города Заводска».

Мишка лихорадочно залистал страницы, бормоча себе под нос: «Крупская, Крупская...» Наконец нашёл нужную строчку — Крупской улица, дом 14, квартира 8. Лена жила именно там, в старом районе. Он быстро, стараясь не ошибиться, выставил нужный индекс на вращающихся барабанах наборного устройства, проверил, повернул вентили подачи сжатого воздуха, сверился с показаниями манометров и, глубоко вздохнув, вставил тяжёлый латунный патрон в приёмный раструб.

Ш-Ш-Ш-ХЛОП! Патрон с силой улетел в чрево пневматической трубы, унося с собой его последнюю, отчаянную надежду на спасение.

Мишка, не чуя под собой ног, бросился обратно на кухню. И застал там совершенно невероятную, абсурдную картину.

Петр преспокойно сидел за столом, буквально заваленным горами посуды с кашей, и с огромным, неподдельным аппетитом уплетал из большой тарелки ту самую идеальную кашу, которую Мишка успел наготовить до катастрофы.

— Вкусно-то как, — сообщил он с набитым ртом, довольно жуя. — Слышь, Гробовой, а ты, оказывается, неплохой повар, когда захочешь. Прямо объедение! Слушай, а может, дашь домашку списать, пока мы эту твою светящуюся фигню ждём? А то я так и не записал ничего, а завтра контрольная, мне погибать как-то не хочется...

Мишка только безнадёжно развёл руками, глядя на друга с искренним изумлением. Ситуация становилась всё более абсурдной и сюрреалистичной.

— Петь, ты вообще видишь эту огромную светящуюся штуковину прямо у тебя перед носом? — устало спросил он.

— Вижу, конечно, — кивнул Петр, прожёвывая очередную порцию.

— И ты, несмотря на это, можешь спокойно есть?

— А что мне, не есть, что ли? — искренне удивился Петр. — Я, между прочим, с самого утра ничего во рту не держал, голодный как волк. А каша вон какая вкусная, грех отказываться. Ты сам-то пробовал? Класс! Реально, пальчики оближешь!

Мишка открыл рот, чтобы выдать Петру всё, что он думает о его философском подходе к жизни, но в этот самый момент в прихожей отчётливо хлопнула дверь. Не входная — та и так была распахнута настежь с Петром. А та, что вела из коридора прямо на кухню.

— Есть тут кто живой? — раздался тихий, удивительно спокойный и ровный голос.

На пороге кухни, в проёме двери, стояла Лена. В своей обычной школьной форме — белая блузка, тёмно-синяя юбка, пионерский галстук, пилотка со звездочкой на аккуратно уложенных русых косах. В руке она держала школьный портфель.

Она медленно, внимательным, изучающим взглядом окинула кухню — и буквально замерла на месте, превратившись в статую.

Картина перед ней открывалась поистине впечатляющая, достойная кисти художника-сюрреалиста. Весь стол был завален горами самой разнообразной посуды с кашей. В самом центре этого натюрморта пульсировала огромная голубая светящаяся масса, излучающая ровное, жутковатое сияние и низкочастотное гудение. Рядом с ней валялся искореженный, оплавленный аппарат неизвестного происхождения, из которого всё ещё сочилась та же зловещая субстанция. В дальнем углу стола, прижавшись к стене, дрожал, свернувшись в комок, перепуганный изопод. За столом, совершенно невозмутимо жуя кашу, сидел Петр с одной босой ногой (второй ботинок отсутствовал напрочь). Рядом с ним, с виноватым видом и гримуаром в руках, переминался с ноги на ногу Мишка.

Лена медленно, очень медленно перевела свой тяжёлый, немигающий взгляд с одного на другого, потом на пульсирующую массу, потом снова на Мишку. На её лице не отразилось ровным счётом ничего — ни удивления, ни страха, ни гнева. Только глубокая, вселенская, какая-то запредельная усталость во взгляде, будто она видела такое уже тысячу раз.

— Понятно, — сказала она наконец совершенно спокойным, будничным тоном. — Обычно в таких случаях положено вызывать ликвидаторов. Возможно даже специальный отряд.

Мишка судорожно сглотнул, почувствовав, как холодеет внутри. Ликвидаторы — это слово звучало очень страшно, по-взрослому. Взрослые люди в специальных защитных костюмах, которые приезжают на больших армейских машинах и профессионально, быстро убирают последствия... чего? Чего-то страшного, опасного, не для детских глаз. Он не знал точно, что именно они делают, но отчётливо догадывался, что ничего хорошего.

— А можно... — робко, заикаясь, начал он. — Можно, наверное, как-нибудь обойтись без ликвидаторов? Ну, может быть, вы сами, Лена, как-то... своими силами? Мы больше не будем, честное пионерское!

Лена тяжело вздохнула, поставила портфель на пол у порога и решительно поправила на груди пионерский галстук.

— Отойдите оба быстро за мою спину, — коротко, командным тоном приказала она. — Встаньте там и не двигайтесь. И не мешайте.

Мишка и Петр, как по команде, послушно переместились, встав за спиной невысокой, хрупкой девочки. Петр даже жевать перестал, впервые за весь этот сумасшедший вечер осознав наконец всю серьёзность и опасность момента.

Лена уверенно, без тени страха, подошла к самому краю стола. Встала прямо напротив пульсирующей, светящейся массы, на расстоянии вытянутой руки. Её лицо стало абсолютно сосредоточенным, отрешённым, словно она ушла глубоко в себя, в какой-то иной мир.

Она медленно, плавно подняла правую руку, направив открытую ладонь прямо в центр голубого сияния. И заговорила.

Голос её звучал негромко, ровно, без малейшего пафоса, но с какой-то невероятной, чудовищной внутренней силой. Каждое произнесённое слово будто вплавлялось в окружающий воздух, становилось материальным:

— Волей всего Советского народа...

Глаза Лены начали ярко светиться. Сначала тускло, едва заметно, а потом всё сильнее и сильнее — голубое, чистое сияние разлилось по радужке, залило собой белки, превратив её глаза в два мощных прожектора.

— ...силой Советской власти, данной нам партией и правительством...

Свечение многократно усилилось. Воздух вокруг неё завибрировал, зазвенел от колоссального напряжения. Голубая масса на столе зашевелилась быстрее, заметалась, словно почувствовав смертельную угрозу своему существованию.

— ...мощью передовой Советской науки и техники...

Ладонь Лены засияла вровень с её глазами, излучая ослепительный бело-голубой свет. Мишка физически почувствовал, как его волосы на голове зашевелились и встали дыбом — не от животного страха, а от невероятного напряжения, наэлектризованности воздуха.

— ИМЕНЕМ ГЕНЕРАЛЬНОГО СЕКРЕТАРЯ ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ — СГИНЬ! ВЕРНИСЬ ТУДА, ОТКУДА ПРИШЛО! ИСЧЕЗНИ!

Последние слова прозвучали как оглушительный удар грома среди ясного неба. Из раскрытой ладони Лены вырвался ослепительно яркий луч — чисто-белый, с голубой, пульсирующей каймой. Он ударил прямой наводкой прямо в самый центр пульсирующей, зловещей массы.

Вспышка была такой невероятной яркости, что Мишка, несмотря на то что стоял за спиной Лены и отчаянно прикрывался рукой, всё равно ослеп и зажмурился. Петр рядом громко охнул и тоже зажмурился, выронив ложку. Несколько долгих, бесконечных секунд они ничего не видели — только сплошной, слепящий белый свет перед глазами, проникающий даже сквозь плотно сжатые веки.

А потом свет внезапно погас. Наступила звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая только бешеным стуком их собственных сердец.

Мишка с трудом проморгался, разгоняя разноцветные пятна и круги перед глазами. И увидел что обстановка на кухне изменилась.

Не было ни пульсирующей голубой массы. Ни зловещего свечения. Ни странного, гудящего аппарата — вместо него на столе лежала лишь груда искореженных, обгоревших, оплавившихся деталей и обломков, в которых с большим трудом можно было угадать очертания бывшей чудо-пароварки. Консервная банка, оплавленная бутылка из-под кефира, почерневшие сгоны от труб — всё это теперь выглядело так, будто побывало в самом центре мощнейшего пожара.

Исчезло и то, чего Мишка в этот миг испугался больше всего на свете.

— Косточка! — отчаянно выкрикнул он, бросаясь к столу и лихорадочно обшаривая его взглядом. — Где Косточка?! Косточка!

Он обшарил всю кухню — заглянул под стол, на подоконник, за плиту, в мойку. Косточки не было нигде. Ни малейшего следа, ни усика, ни крошечной лапки.

— Лена, — голос его жалобно дрогнул, сорвался. — Где Косточка? Ты его... ты его тоже... того... вместе с этой массой?

Лена тем временем тяжело, обессиленно опустилась на табуретку, стоящую у стены. Лицо её было мертвенно-бледным, под глубоко запавшими глазами залегли тёмные, синюшные тени. Руки её безвольно, плетьми лежали на коленях.

— Сядьте оба, — тихо, едва слышно, устало сказала она. — И рассказывайте мне всё. С самого начала, подробно, ничего не упуская.

Мишка и Петр послушно переглянулись. Петр всё ещё машинально сжимал в руке ложку с остатками недоеденной каши. Мишка всё так же судорожно сжимал в руках древний гримуар.

Они присели на табуретки напротив Лены и начали сбивчиво, путано, перебивая друг друга, сбиваясь и возвращаясь назад, рассказывать всю эту невероятную, фантастическую историю. Про таинственную книгу, найденную в библиотечном подвале. Про Косточку, чудесным образом появившегося из кучи прелой листвы после чтения заклинания. Про то, как удивительный изопод помогал Мишке с уроками, стирая кляксы. Про удивительную шагающую машину Петра и её фантастическое превращение с помощью гримуара. И про то, как Мишка сегодня вечером, оставшись один, безответственно попытался улучшить качество подгоревшей каши и что из этой опасной затеи в итоге вышло.

Лена слушала их молча, не перебивая, только изредка кивая. Её бледное лицо не выражало никаких эмоций. Только когда они дошли до кульминационного момента — чтения заклинания над самодельной пароваркой, — она устало закрыла лицо обеими руками и медленно, тяжело покачала головой из стороны в сторону.

— Вы хоть понимаете, что вы, идиоты, наделали? — глухо, сквозь пальцы, спросила она.

— Кашу испортили? — робко, неуверенно предположил Петр, надеясь, что всё обойдётся именно этим.

Лена убрала руки от лица. Взгляд её, устремлённый на них, был страшен — не злой, не гневный, а именно страшный своей недетской, всепонимающей серьёзностью.

— Вы открыли самый настоящий проход, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла она. — Не фигурально, не в переносном смысле, а буквально, физически. Гримуар, что у тебя в руках, — это не просто сборник магических рецептов или технических чертежей. Это ключ. Очень мощный, древний ключ. Каждое заклинание, каждое преобразование материи, которое вы с его помощью совершаете, — это прямое, опасное взаимодействие с Той Стороной. С тем, что находится за Кромкой, в ином, чуждом нам измерении. И когда ты, Миша, применил преобразование к материалу, который уже был однажды преобразован магией гримуара, ты создал точку запредельной нестабильности, разрыв реальности. Через эту точку начало активно просачиваться в наш мир... нечто оттуда.

— Но вы же его только что отправили обратно, — с надеждой в голосе сказал Мишка. — Своим... этим... приказом.

— Отправила, да, — устало кивнула Лена. — Но ценой. Большой ценой. Всё, что было когда-либо создано, изменено или призвано с помощью этого гримуара, ушло вместе с прорывом обратно, за Кромку. Аппарат, который ты собрал, преобразованная каша, эта светящаяся дрянь... и ваш любимый Косточка.

Мишка почувствовал, как к горлу стремительно подкатывает огромный, горький ком, мешающий дышать. Косточка. Его самый верный, самый необычный, самый лучший друг. Который управлял шагающей машиной. Который безоговорочно доверял ему, своему хозяину, и верил, что он его защитит.

— Он был из-за Кромки, — тихо, но твёрдо сказала Лена, будто читая его скорбные мысли. — С самого первого мгновения своего появления в нашем мире. Гримуар его призвал сюда, и гримуар, закрывая прорыв, забрал его обратно. Вместе со всем, что вы с его помощью пытались создать.

— Значит... — Мишка с трудом сглотнул. — Значит, его больше совсем нет? Нигде?

— Для этого мира — нет, — покачала головой Лена. — Куда именно он попал, я не знаю, не могу знать. Может быть, туда, откуда изначально пришёл. А может быть, в какое-то другое, неизвестное нам место. Я не всесильна. Мои способности, увы, имеют свои границы.

В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Петр перестал жевать и смотрел на убитого горем друга с огромным, искренним сочувствием. Лена сидела с закрытыми глазами, видимо, восстанавливая потраченные невероятные силы.

Мишка безнадёжно уставился на груду искореженных, обгоревших деталей на столе. И тут его осенило.

— А книга? — спросил он, протягивая заветный гримуар Лене. — Что нам теперь с ней делать? Сдать в милицию? Отнести обратно в библиотеку? Может, её вообще сжечь надо, чтобы ничего подобного больше не повторилось?

Лена медленно открыла глаза, посмотрела на древний фолиант долгим, внимательным, изучающим взглядом. На её лице отразилась сложная, противоречивая гамма чувств — от запредельной усталости до какого-то странного, непонятного, жгучего интереса.

— Нет, — сказала она неожиданно твёрдо. — Пусть пока остаётся у тебя. Ты её нашёл, ты и храни.

— Что? — Мишка даже привстал с табуретки от неожиданности. — Но вы же сами только что сказали, что она очень опасна! Что она открывает проходы в другие миры!

— Опасна, это правда, — спокойно согласилась Лена. — Но одновременно с этим она и очень полезна. Ты уже своими глазами видел, что с её помощью можно создавать по-настоящему удивительные, уникальные вещи. Шагающую машину Петра, например, или другие полезные механизмы. И если бы ты сегодня использовал для создания аппарата более качественные, надёжные детали, а не всякий хлам из мусорного ящика, ничего страшного бы, скорее всего, не произошло. Просто получилась бы очень вкусная каша. И Косточка бы остался с тобой.

Она тяжело, с видимым трудом поднялась с табуретки, пошатнувшись от слабости.

— Я пойду, — сказала она тихо. — Мне нужно срочно отдохнуть, восстановить силы. То, что я сейчас сделала, отняло у меня невероятно много энергии. Я еле стою.

Она медленно, сгорбившись, шаркая ногами, словно глубоко больная старуха, а не юная, цветущая девушка, направилась к выходу с кухни. Мишка смотрел на неё и чувствовал острую, жгучую вину — она так вымоталась, потратила столько сил, чтобы исправить последствия его чудовищной, непростительной глупости.

— Лена, постой! — окликнул он. — Может, отдохнёшь здесь, у нас? Посидишь немного, выпьешь чаю? Я кашей тебя угощу... — он запнулся, беспомощно оглядывая горы подгоревшей, сырой, холодной каши на тарелках. — Хотя она, наверное, уже совсем несъедобная, остыла. А аппарата теперь нет... Косточки нет...

Лена остановилась уже в дверях, медленно обернулась. И вдруг слабая, едва заметная, но тёплая улыбка тронула её бледные, потрескавшиеся губы.

— Глупый ты, Гробовой, — сказала она тихо, с какой-то странной, непонятной нежностью в голосе.

И, не говоря больше ни слова, она снова подняла свою правую руку, направив открытую ладонь на стол, сплошь заставленный тарелками, мисками, сковородками и противнями с самой разной кашей — подгоревшей, сырой, недоваренной, пресной. Произнесла одно-единственное, короткое слово, полное магии:

— Правь.

Мягкая, тёплая, уютная вспышка оранжевато-золотистого света озарила всю кухню. Не ослепительная, не пугающая, а именно ласковая, добрая. Мишка и Петр на мгновение зажмурились. А когда открыли глаза — Лены в квартире уже не было. Только тихо хлопнула входная дверь.

Зато был стол. И на столе, во всех тарелках, мисках, сковородках и противнях, лежала идеальная, рассыпчатая, золотистая пшённая каша. От неё поднимался густой, ароматный, аппетитный пар, щекочущий ноздри.

Петр, не веря своим глазам, осторожно протянул ложку, зачерпнул из ближайшей тарелки, попробовал. И блаженно, по-настоящему зажмурился от неземного удовольствия.

— Мишка! — воскликнул он с набитым ртом. — Ты только попробуй! Это же... это просто божественно! Вкуснее, чем та, что аппарат твой делал! Честное пионерское, в сто раз вкуснее! Съедобная магия!

Мишка тоже машинально попробовал кашу. Она была идеальной во всех отношениях. Рассыпчатой, нежной, в меру солёной, с лёгким, сливочным, невероятно приятным вкусом. Ни малейшего следа горечи, ни намёка на сырость или комочки.

Он перевёл взгляд на пустую, осиротевшую банку из-под Косточки, стоящую на подоконнике. Подошёл, бережно погладил холодное стекло пальцем.

— Прости меня, друг, — прошептал он чуть слышно, едва шевеля губами. — Это я во всём виноват. Я не хотел. Честное слово, не хотел.

Петр, продолжая с аппетитом уплетать кашу, подошёл к другу и по-товарищески, тяжело положил руку ему на плечо.

— Слышь, Гробовой, — сказал он с набитым ртом, но вполне искренне. — Ты это... ты не раскисай сильно-то. Косточка был классный, настоящий друг, такого больше не найдёшь. Но, может, он там, куда попал, тоже не пропадёт? Вдруг у них там, за Кромкой, тоже свои изоподы есть, большие и маленькие? А? Может, он там себе новых друзей найдёт, приживётся?

Мишка молча кивнул, хотя на душе у него по-прежнему было горько и пусто. Взгляд его упал на гримуар, всё ещё лежащий на краю стола, рядом с горами каши. Древняя книга выглядела совершенно обычно, буднично — пожелтевшие, ветхие страницы, стёртые от времени углы, потёртый переплёт. Никакого свечения, никаких признаков жизни.

Лена сказала оставить. Значит, оставит. Но будет теперь очень, ну просто очень осторожен. Обещает.

Петр тем временем, не теряя времени даром, доедал уже третью по счёту тарелку волшебной каши.

— Слушай, Гробовой, а может, ну их, эти размышления, к лешему? — предложил он, довольно жуя. — Давай лучше домашку твою перепишем по-быстрому, а? А то завтра контрольная годовая, а я даже условия задач не знаю, какие будут. Учительница меня живьём съест и не подавится.

Мишка тяжело вздохнул, но спорить не стал. Жизнь, какой бы она ни была, продолжалась. Даже если в ней больше нет маленького, преданного Косточки. Даже если на самом краю стола лежит древний, опасный гримуар, способный открывать порталы в другие миры. Даже если обычная с виду девочка Лена может одним коротким словом превратить горы невкусной каши в кулинарный шедевр.

Он пошёл в свою комнату за тетрадью по физике. За окном уже догорал багровый, дымный вечер. На далёком холме за городом огромное, грозное орудие, охраняющее покой жителей, снова замерло в напряжённом ожидании. А в маленькой, уютной квартире Гробовых пахло идеальной, вкуснейшей кашей и чуть-чуть — той самой невероятной магией, которая только что, ценой невероятных усилий, спасла их всех от очередного, самого настоящего прорыва из-за Кромки.

В глубоком подземном бункере, скрытом от посторонних глаз где-то под горным хребтом.

В огромном, гулком зале, сплошь заставленном рядами механических самописцев — сложных устройств с вращающимися барабанами, перьями и бесконечными бумажными лентами, — царила абсолютная, выверенная тишина, нарушаемая только мерным тиканьем тысяч шестерёнок. Аппараты день и ночь фиксировали малейшие колебания энергетических полей, пронизывающих пространство.

И вдруг на одном из приборов стрелки, до этого мирно дремавшие на нулевых отметках, начали судорожно, бешено дёргаться, выписывая на длинной бумажной ленте причудливые, невероятные по амплитуде графики и зигзаги. Дёргаясь, металлические стрелки задели контрольные клеммы, и в комнате оперативного управления тут же ярко вспыхнула красная сигнальная лампа, заливая всё вокруг тревожным алым светом и оглушительно завывая сиреной.

К взбесившимся самописцам тут же, почти бегом, подошёл человек в белоснежном лабораторном халате — дежурный сотрудник, пожилой, лысоватый мужчина с внимательными, умными глазами за толстыми стёклами очков. Он внимательно, с профессиональным интересом, изучил выписанные графики, сверил показания с соседними приборами, нахмурился. Затем аккуратно оторвал длинный кусок исписанной ленты и, держа его в руках, быстро вышел из зала.

Он прошёл по длинным, пустым, гулким коридорам, освещённым тусклым светом редких газовых рожков, спустился на лифте ещё на несколько этажей вглубь земли и вошёл в оперативный штаб — небольшую, но уютную комнату, сплошь увешанную картами, схемами и экранами механических мониторов.

— Товарищ майор, — обратился он к дежурному офицеру — сухощавому, подтянутому мужчине с усталым, но внимательным лицом. — Зарегистрирована мощная энергетическая аномалия. Уровень превышает допустимые нормы в несколько раз. Пульсация, всплеск, затем резкое, полное гашение. Вот график.

Дежурный офицер принял бумажную ленту, внимательно изучил её, нахмурился. Быстро, размашистым почерком написал короткую докладную записку, вложил её вместе с графиком в латунный патрон, закрутил крышку и отправил по режимной линии пневмопочты, ведущей куда-то на еще более секретный объект.

— Спасибо, — кивнул он сотруднику. — Идите, продолжайте наблюдение.

Аномалия была зафиксирована, задокументирована и отправлена на самый верх.

Глава 11

Утро в Заводске наступило не с петухами — их тут не водилось, слишком шумно и дымно, — а с механического заводского гудка, который рявкнул ровно в шесть часов, заставив мелко задребезжать стёкла в оконных рамах квартиры Гробовых. Михаил открыл глаза и первым делом уставился в потолок, где медленно вращалась лопасть потолочного вентилятора, приводимого в движение крошечным двигателем, надёжно прикрученным к потолочной балке. Вентилятор поскрипывал, время от времени чихал, выпуская тонкую струйку пара из сапунного клапана, но Мишка уже привык к этому звуку — без него в маленькой комнате было бы нечем дышать после вчерашнего плотного ужина с магической кашей.

Он сел на кровати, широко зевнул, потянулся так, что хрустнули суставы, и почесал рыжие вихры, торчащие во все стороны после ночи. Затем спустил босые ноги на пол. Пол был холодным, деревянным, с ощутимыми щелями, из которых тянуло утренним сквозняком. Мишка нашарил ногами войлочные тапки, которые мать сшила из старых армейских шинелей, и шаркающей, сонной походкой направился в прихожую, где над умывальником висело мутное зеркало в никелированной раме с облупившейся позолотой.

В зеркале отражался худощавый парень с россыпью веснушек на переносице, яркой рыжей шевелюрой, которую мать называла «пожар на болоте», и сонными, ещё не проснувшимися глазами. Под глазами залегли едва заметные тени — вчера он допоздна возился с уборкой кухни после магического происшествия, мыл горы посуды и проветривал комнату, а сегодня предстояла годовая контрольная по физике, которая уже несколько дней не давала ему покоя.

— Ничего, Гробовой, — сказал он своему отражению, подмигивая и стараясь придать голосу бодрость. — Советский пионер не сдаётся перед трудностями. Прорвёмся, как говорил отец.

Умывание в доме Гробовых было целым ритуалом, отточенным до автоматизма. Вода в кране подавалась не всегда ровно — домовой водонапорный механизм, установленный на чердаке и работающий от водонапорной машины машины, иногда капризничал, особенно в утренние часы, когда все жильцы пятиэтажки одновременно открывали краны. Мишка повернул тяжёлый латунный вентиль, и из ржавого носика с шипением вырвалась сначала бурая, мутная струя, в которой плавали мелкие ржавые хлопья и окалина. Он терпеливо подождал, пока вода побелеет, подставил ладони и плеснул в лицо. Вода была ледяной — нагреватель на чердаке работал с перебоями, и Мишка привык умываться холодной, только громко фыркая и энергично растирая щёки шершавым полотенцем до яркого румянца. Зубной порошок в старой жестяной банке он насыпал на влажную щётку, старательно почистил зубы, прополоскал рот и сплюнул в раковину.

— Готов к труду и обороне, — объявил он пустой квартире, вытирая лицо.

Мать уже ушла на завод — она оставила на столе аккуратную записку, приколотую к дверце холодильника кнопкой: «Миша, в холодильнике каша из твоих вчерашних запасов. Не забудь заправить плиту топливом, если будешь греть. Соль на подоконнике, в коробочке. Возьми с собой бутерброд. Приду вечером, после смены. Целую, мама». Отец по-прежнему находился на дежурстве у орудия на холме — они виделись редко, и Мишка очень скучал, но твёрдо знал, что служба есть служба, и партия доверила отцу ответственное задание по защите города.

Мишка подошёл к плите «Прогресс-5М», проверил все вентили и краники. Те работали идеально — несколько дней назад он не поленился и тщательно прочистил топливные форсунки, снял и промыл фильтры. В кастрюле стояла вчерашняя каша, которую он не смог съесть всю из-за её невероятного количества. Он открыл топливный бак, залил немного лёгкого бытового топлива из канистры, стоящей в кладовке, повернул пусковой краник и чиркнул длинной спичкой. Плита загудела ровным, мощным синим пламенем, без единой струйки копоти. Мишка довольно хмыкнул — хотя бы здесь он преуспел, техника слушалась его безотказно.

Каша была остывшей, слегка комковатой и немного безвкусной, но он съел её с большим аппетитом, запивая горячим чаем из заваренного кипятка. Чай был из банки со слоном, чёрный, чуть горьковатый, но Мишка добавил ложку сахарного песка, размешал и получилось вполне сносно. Завтрак прошёл под мерный, успокаивающий стук механических часов на стене — маятник качался в такт секундам, тяжёлые гири медленно опускались, отбивая каждую минуту.

Он собрал портфель: учебники по алгебре и физике, тетради в клетку и в линейку, пенал с чернильницей и перьевой ручкой, тщательно свёрнутую в трубочку шпаргалку по физике (на всякий случай, хотя он знал, что пользоваться ею не будет — совесть пионера не позволяла) и бутерброд с маслом, завернутый в промасленную бумагу, на переменку. Накинул лёгкую куртку, нахлобучил на голову серую кепку-восьмиклинку и вышел в подъезд, плотно закрыв за собой пневматический замок.

Заводск просыпался с каждым мгновением. По проспекту Сталеваров уже спешили люди — рабочие, инженеры, служащие, все в своих промасленных спецовках, бушлатах и ватниках. Механические автобусы — неуклюжие, ревущие машины с открытыми двигателями, изрыгающими из выхлопных труб густые клубы пара и сизого дыма, — тяжело тащились по рельсам, гремя на стыках и заставляя пешеходов шарахаться в стороны. Из открытых окон домов доносился звон посуды, шипение плит и весёлые голоса — город просыпался, встряхивался от ночной дрёмы и начинал новый трудовой день.

Мишка свернул в переулок, чтобы сократить путь до школы, и наткнулся на соседку, тётю Валю, которая безуспешно пыталась завести свою ручную тележку. Тележка была самодельной — два колёса от детской коляски, корпус из старой жестяной бочки и крошечный двигатель от швейной машинки «Зингер», который упорно отказывался работать. Тётя Валя крутила рычажок зажигания, дёргала за шнур, но двигатель только сипел, кашлял и плевался маслянистой жидкостью прямо на тротуар.

— Доброе утро, тёть Валь! — поздоровался Мишка, останавливаясь. — Опять ваша механика барахлит с утра пораньше?

— Здравствуй, Мишенька, здравствуй, родной! — обрадовалась женщина, вытирая руки о засаленный фартук. — Ты же у нас настоящий мастер, погляди, что с ней стало. Вроде и заправила авиационным топливом, как ты советовал, а она ни в какую, даже не чихает.

Мишка подошёл, внимательно осмотрел двигатель. Топливный фильтр был напрочь забит мелким мусором, ржавчиной и остатками старого масла. Он вынул чистый платок, аккуратно протёр фильтр, продул шланг, закрутил всё обратно, проверил соединения и крутанул маховик. Двигатель сначала чихнул, потом заурчал, затарахтел и наконец застучал ровно, как часы, выпуская из выхлопной трубы тонкую струйку чистого пара.

— Ой, спасибо, Миша! — тётя Валя засияла от счастья. — Ты прямо как настоящий инженер! Держи пирожок, свеженький, с картошкой и лучком, только из печи.

— Спасибо большое, но я уже завтракал, — улыбнулся Мишка, но пирожок взял — отказываться от угощения было неудобно, да и пахло от него так аппетитно, что слюнки потекли. Он сунул его в карман куртки и пошёл дальше, чувствуя, как настроение поднимается от доброго дела.

В следующем дворе он встретил дядю Серёжу, который безуспешно пытался открутить заржавевшую гайку на водопроводном кране, чтобы заменить прохудившуюся прокладку. Гайка не поддавалась ни гаечному ключу, ни ударам молотка. Мишка вытащил из портфеля маленький баллончик с универсальной смазкой «ЦИАТИМ-221» — он всегда носил его с собой на всякий случай — прыснул на резьбу, подождал минуту, и гайка пошла легко, словно её только что смазали на заводе.

— Вот это техника! — восхищённо сказал дядя Серёжа, вытирая пот со лба. — Ты, Мишка, настоящий талант. Спасибо, сынок, выручил!

— Всегда пожалуйста, — ответил Мишка, чувствуя, как на душе становится тепло и светло. Помогать людям было приятно, даже если Косточки больше не было рядом.

В школе, как обычно, было шумно, людно и пахло сложным букетом запахов — топливом из котельной, чернилами из канцелярской кладовой, мелом с классных досок и ещё чем-то неуловимо школьным. У раздевалки Мишка встретил Петра и Славу.

— Гробовой! — Петр хлопнул его по плечу своей тяжёлой ладонью. — Ты выучил стихотворение? Спрашивать будут!

— Какое стихотворение? — Мишка напрягся, пытаясь вспомнить домашнее задание.

— Лермонтов, «Белеет парус одинокий»! Мария Петровна вчера сказала, что будет спрашивать на первом уроке! Ты что, забыл?

— Ой, я прочитал его всего два раза по диагонали! — Мишка схватился за голову. — А ты?

— Я пытался заучить, но там такие мудрёные слова... «парус», «туман»... я всё перепутал, у меня в голове каша из заводских труб.

Слава, как всегда, поправил очки, которые съехали на самый кончик носа, и спокойно, с достоинством сказал:

— Я выучил полностью. Можете положиться на меня, если вызовут. Я ни за что не подведу.

— А если нас вызовут, а не тебя? — спросил Петр с надеждой.

— Не знаю, — пожал плечами Слава. — Но могу подсказывать жестами. Если, конечно, вы сумеете расшифровать мои жесты. В прошлый раз у тебя, Петя, вышло не очень.

Первый урок — литература. Мария Петровна, пожилая учительница в строгом тёмном платье с кружевным воротником, вошла в класс и окинула всех внимательным, строгим взглядом. В руках она держала механический журнал с вращающимися барабанами, на которых выставлялись оценки.

— Итак, товарищи, — начала она, — кто желает продекламировать стихотворение М.Ю. Лермонтова «Белеет парус одинокий» наизусть? Прошу поднять руки.

Повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Никто не поднимал руки. Все старательно прятали глаза в парты, делая вид, что рассматривают узоры на деревянной столешнице. Мария Петровна вздохнула, полистала журнал, и её палец остановился на одной фамилии.

— Петров! К доске, пожалуйста.

Петр побледнел так, что стал похож на мел. Он медленно, словно на казнь, поднялся из-за парты, шаркая ногами, подошёл к доске и встал, как приговорённый, глядя в потолок.

— Читайте, Петров, не тяните время, — строго сказала учительница.

Петр открыл рот, но ни единого звука не вылетело. Он отчаянно посмотрел на Славу, который сидел на первой парте и уже начал активно жестикулировать. Слава сложил ладони лодочкой и подул в них — «парус». Затем помахал рукой в воздухе, изображая клубы пара — «туман». Потом сложил пальцы трубочкой, делая круговые движения — «ищет».

Петр понял всё совершенно неправильно. Он начал, запинаясь:

— Белеет парус... одинокий... В тумане, — он покосился на Славу, который рисовал руками волны, и выдал: — в подводном море? Он ищет... что-то горячее? — Слава махал руками, изображая кипяток. — Водопровод? — Петр завертелся на месте, силясь угадать.

Класс начал тихо хихикать. Мария Петровна поджала губы и приподняла бровь.

— Петров, это серьёзное задание. Продолжайте.

— Он ищет, — Петр вспотел, вытирая лоб рукавом, — он ищет... э-э-э... запасное колесо? — Слава в отчаянии изображал круговые движения, которые должны были означать «буря», но Петр увидел в этом закрутку гайки на трубопроводе.

— Белеет парус одинокий в тумане моря голубом! — рявкнул Мишка с места, не в силах больше смотреть на страдания друга.

— Не подсказывать! — прикрикнула учительница. — Петров, последний шанс. Соберитесь.

Петр глубоко вздохнул, собрался с духом, посмотрел на портрет Лермонтова на стене и выдал с трагическим пафосом:

— Белеет парус одинокий, в тумане голубом... Он ищет... ремонтный док! А внизу, — он взглянул на Славу, который изобразил волны, — внизу вода... и над ним... солнце из-за заводской трубы?

Мария Петровна медленно закрыла лицо рукой. Класс уже откровенно заливался смехом, прикрывая рты ладонями. Мишка зажимал рот, чтобы не фыркнуть в голос.

— Садитесь, Петров, — сказала учительница, снимая руку с лица. — Два. И выучите к пятнице, чтобы я больше не видела такого позора. Гробовой, к доске.

Мишка встал, поправил галстук, вышел к доске и, надеясь только на свою память, начал читать громко и выразительно:

— Белеет парус одинокий в тумане моря голубом! Что ищет он в стране далёкой? Что кинул он в краю родном?

— Играют волны — ветер свищет, и мачта гнётся и скрипит... Увы, он счастия не ищет и не от счастия бежит!

— Под ним струя светлей лазури, над ним луч солнца золотой... А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!

— Хорошо, Гробовой, — с явным облегчением кивнула Мария Петровна. — Молодец, выучил. Садись, пятёрка.

Мишка вернулся на место, облегчённо выдохнув, и шепнул расстроенному Петру: «Ничего, я тебе на перемене всё расскажу и объясню смысл». Петр заулыбался и благодарно кивнул.

На большой перемене они вышли в коридор, и все трое — Мишка, Петр и Слава — наконец-то дали волю смеху, от души хохоча над стихотворным провалом.

— Петя, ты просто гений! — Слава поправлял очки, вытирая выступившие от смеха слёзы. — «Ремонтный док»! «Солнце из-за трубы»! Это новый поэтический стиль, я тебя поздравляю!

— Да я не понял твоих дурацких жестов! — оправдывался Петр, всё ещё красный. — Ты махал руками как ветряк на холме. Я думал, ты показываешь на заводскую трубу и доки в порту!

— Я показывал «бурю»! — воскликнул Слава. — Круговые движения — это волны, а ты выдумал какую-то гайку и маслёнку!

— Ну, зато у нас теперь есть исторический анекдот, — улыбнулся Мишка. — Будет что рассказать внукам.

Они посмеялись ещё немного, но тут прозвенел звонок на контрольную по физике. Учитель — Иван Петрович, высокий худой мужчина с густыми усами и вечно озабоченным видом, — раздал листы с задачами, и в классе мгновенно воцарилась напряжённая, сосредоточенная тишина. Мишка склонился над заданием — там были пневматические расчёты, определение давления в цилиндрах, расход топлива при заданных нагрузках. Он морщил лоб, лихорадочно вспоминая формулы, выведенные на прошлом уроке. Слава рядом писал быстро, почти не задумываясь, словно щёлкал орешки. Петр смотрел на лист с ужасом, но потом полез в карман за шпаргалкой.

Иван Петрович сидел за столом и сосредоточенно чинил старое ртутное реле, время от времени поглядывая на учеников поверх очков. Мишка справился с двумя первыми задачами довольно быстро, на третьей запнулся — слишком сложный интеграл, связанный с нестационарными процессами. Он вспомнил слова Лены: «ясное намерение и сосредоточенность». Никакая магия не поможет на контрольной, только собственные знания. Он с усилием выводил формулы на бумаге, иногда ошибаясь и аккуратно зачёркивая каракули.

Время пролетело незаметно. Когда Иван Петрович объявил «время вышло, сдаём тетради», Мишка отдал свою работу с лёгкой дрожью в пальцах — он не был до конца уверен в правильности решений. Но что сделано, то сделано, и теперь оставалось только ждать результатов.

После уроков на улице было по-весеннему тепло. Солнце уже пригревало, и ветер гнал по небу лёгкие облака, похожие на клубы топливного дыма, поднимающегося из заводских труб. Мальчики направились на пустырь за школой — традиционное место их игр и разговоров по душам.

Пустырь был завален старыми механизмами: ржавые шестерни размером с колесо, трубы разного диаметра, обломки станков и агрегатов. В центре валялся самодельный футбольный мяч, сшитый из кусков кожи и накачанный ручным насосом, но играть в футбол сегодня никому не хотелось.

— Давайте запустим мою модельку, — предложил Петр, вытаскивая из кустов свой недостроенный вездеход. Теперь, без Косточки, машина стояла, поджав механические ноги, и выглядела сиротливо и беспомощно.

— Она же не работает без управления, — сказал Слава, критически осматривая конструкцию.

— А мы её просто подергаем, посмотрим, как ноги двигаются. Для души, — пожал плечами Петр.

Они поставили модель на землю, Мишка взял рычажки управления — те самые, к которым раньше прикасался изопод, — и начал дёргать их в разные стороны. Вездеход вздрагивал, перебирал ногами, но тут же падал набок. Они пытались балансировать, подкладывая камни под колёса-спицы, но без живой системы стабилизации ничего не выходило.

— Эх, Косточка, — вздохнул Мишка, глядя на неподвижную, беспомощную машину. — Без тебя всё идёт кувырком.

— Не раскисай, Гробовой, — Петр похлопал друга по плечу своей тяжёлой ладонью. — Найдём мы способ. Я вчера заглянул в мастерскую к дяде, он мне показал чертежи управляющих гироскопов — может, мы механическую систему соберём, без всякой магии.

— Механическая будет весить, как небольшой танк, — возразил Слава. — Но... можно попробовать гибридный вариант с пневматическими сервоприводами.

— Тогда нужны ещё детали, — Мишка приободрился, в глазах загорелся интерес. — Я видел на свалке за комбинатом целую кучу гидравлических цилиндров. Может, завтра после уроков сходим, посмотрим?

— Сходим, — согласились друзья в один голос.

Они ещё некоторое время катали по земле ржавые обручи, пытались запустить маленький пропеллер от вентилятора, но без толку. Весенний ветер гнал пыль и мелкий мусор по пустырю. Мишка то и дело ловил себя на мысли, что ему отчаянно не хватает маленького хитинового комочка, который радостно шевелил усами и доверчиво смотрел на него. Он даже взглянул в сторону трубы парового отопления — той самой, под которой они когда-то нашли котёнка, а потом и Косточку. Трава уже начинала зеленеть, первые ростки пробивались сквозь прошлогоднюю листву, но у трубы было пусто и сиротливо.

— Пора домой, — сказал Слава, взглянув на свои наручные механические часы. — Уже почти шесть, скоро стемнеет.

— Ладно, — вздохнул Мишка. — Завтра увидимся.

Они попрощались: Петр побежал к своему коммунальному дому, Слава — в сторону городской библиотеки, а Мишка неторопливо направился по проспекту Сталеваров.

Вечерний Заводск был прекрасен в своей суровой индустриальной красоте. Газовые фонари уже зажглись вдоль всего проспекта, разливая тёплый оранжевый свет, который мягко смешивался с сизым дымом, поднимающимся из бесчисленных заводских труб. На проспекте было оживлённо — рабочие возвращались со смен, многие останавливались у автоматов с газировкой, опуская монетки и с наслаждением выпивая холодную шипучку. В воздухе витал плотный, узнаваемый букет запахов: ьопливо, горячее машинное масло, металлическая пыль и, конечно, свежий хлеб из булочной «Колос», который разносился на весь район.

Мишка шёл не спеша, впитывая атмосферу родного города. Он смотрел на механические автобусы, которые, громыхая и лязгая, ползли по рельсам, на велосипеды с крошечными , отчаянно тарахтящими, двигателями, на редкие легковые машины с мощными глушителями, изрыгающими клубы горячего пара. Вдоль тротуаров стояли торговые палатки, освещённые газовыми рожками, и пахло жареными пирожками, квасом и калёными семечками.

Он проходил мимо дома дяди Серёжи и увидел, как тот уже починил водопроводный кран и теперь с удовольствием поливает из него клумбу — вода блестела в свете фонарей, отражая оранжевые блики. Мишка помахал ему, и дядя Серёжа приветливо ответил.

На следующем перекрёстке он встретил бабушку с внучкой, которые с трудом тащили тяжёлую сумку с продуктами. Мишка предложил помочь, и бабушка благодарно улыбнулась, назвав его «золотым мальчиком». Он донёс сумку до подъезда и пошёл дальше, чувствуя, как добрые дела согревают душу.

Когда он подошёл к своему дому, он задержался у подъезда, глядя на далёкий холм за городом. Там, в сгущающихся сумерках, угадывались смутные очертания огромного орудия — его маскировочные сети слегка колыхались на вечернем ветру, а на самой верхушке горел красный сигнальный огонь, пульсирующий в такт работе неизвестных механизмов. Мишка подумал об отце, который сейчас, возможно, стоит у расчёта, готовый выполнить приказ Родины. «Скоро ты вернёшься, пап», — прошептал он, глядя на огонёк.

Он поднялся на свой пятый этаж, открыл пневматический замок — в квартире было тихо, темно и пусто, только механические часы мерно тикали на стене, отбивая вечерние минуты. Мать ещё не вернулась с работы. Мишка зажёг газовый рожок в кухне, поставил чайник на плиту и сел за стол, глядя на пустую банку на подоконнике — ту самую, где раньше жил Косточка.

— Я найду тебя, Косточка, — сказал он в тишину, и голос его прозвучал твёрдо и уверенно. — Обещаю тебе, как советский пионер. Где бы ты ни был, я не оставлю тебя.

Он достал тетрадь по физике, чтобы проверить контрольные решения, но мысли его были далеко. В окно виднелись огни Заводска, мерцающие сквозь вечернюю дымку — тысячи красных, жёлтых и белых точек, рассыпанных по тёмному полотну города. Город дышал, жил, работал, и Мишка чувствовал себя маленькой, но важной шестерёнкой в этом огромном, сложном механизме. Но он знал, что даже самая маленькая шестерёнка может изменить ход всей машины, если её правильно поставить.

Он взял перьевую ручку и начал записывать решения, погружаясь в мир чисел, формул и расчётов. Где-то за стеной заурчал лифт, в трубах пневмопочты что-то засвистело, и Мишке на мгновение показалось, что он слышит далёкий, едва уловимый шелест — будто кто-то перебирает хитиновыми лапками по стеклу. Он улыбнулся и решил, что это просто ветер завывает в вентиляции.

Тем временем, где-то глубоко под землёй.

В гигантской, подземной каверне, расположенной на глубине нескольких десятков метров под поверхностью, царил свой, отдельный мир. Стены и своды этого естественного грота были покрыты густым слоем фосфоресцирующих грибов и мха, которые излучали мягкий, болотно-зелёный, мерцающий свет, достаточный, чтобы разглядеть очертания огромного пространства. Грибы росли причудливыми колониями, свешиваясь с потолка длинными нитями, похожими на сталактиты, и испуская едва уловимый запах сырости и перегноя.

В центре каверны копошилась огромная масса насекомых — тысячи, десятки тысяч хитиновых тел, переплетённых в единое шевелящееся месиво. Слышался непрерывный скрип хитина, сухой треск суставчатых конечностей, перебирающих каменистый пол, и низкое, вибрирующее гудение, исходящее от всей этой чудовищной колонии. Насекомые были разных размеров и форм — от мелких, с ладонь, до огромных, размером с телёнка, с мощными жвалами и длинными усами. Они переползали друг через друга, образовывая живые холмы и впадины, постоянно двигаясь, будто подчиняясь единому, неведомому ритму.

На небольшом, естественном каменном балконе, выступающем из стены на высоте примерно трёх этажей, стояла одинокая фигура. Человек был облачён в длинный, тёмный балахон с глубоким капюшоном, полностью скрывающим лицо. Из-под капюшона виднелись лишь тонкие, бледные пальцы, сжимающие посох из чёрного металла с навершием в виде хитиновой клешни. Балахон был расшит причудливыми символами, тускло поблёскивающими в зелёном свете грибов.

Взгляд незнакомца, скрытый тьмой капюшона, был прикован к одному, единственному существу, которое находилось на краю колонии, отдельно от всех. Это был изопод — немного крупнее того, каким долженбыть на этом этапе развития, с фасеточными глазами, переливающимися тусклым серебром, и длинными, чуткими усами. Изопод прижался к шершавой каменной стенке каверны, свернувшись в тугой клубок, и мелко дрожал, словно замёрз или испытывал страх. Его хитиновый панцирь тускло блестел, а лапки были плотно прижаты к телу.

Фигура в балахоне медленно подняла посох и направила его на одинокого изопода. Из навершия вырвался слабый, пульсирующий луч голубоватого света, коснувшийся хитиновой спины. Изопод вздрогнул, приподнял голову и повернул свои фасеточные глаза в сторону балкона. На одно мгновение показалось, что между ними установилась незримая связь.

— Ты не такой, как они, — прошептал незнакомец голосом, похожим на шелест сухой листвы. Голос был старческим, надтреснутым, но в нём чувствовалась скрытая сила. — Ты пришёл оттуда, где пахнет топливом и железом. Ты был с ними.

Изопод, словно поняв слова, слабо пошевелил усиками. Фигура в балахоне медленно опустила посох и, отворачиваясь от пропасти, исчезла в узком проходе, ведущем в глубь скалы. А изопод, проводив его взглядом, снова прижался к стене, закрывая глаза и втягивая усики.

Где-то, в мире людей, зажигались газовые фонари, стучали механизмы, шумел город. А здесь, внизу, начиналась своя, тайная история, о которой никто не должен был узнать.

Мишка тем временем закончил проверять решения, отложил тетрадь и подошёл к окну. За стеклом простирался ночной Заводск — тысячи огней, ровный гул заводов, сизый дым над крышами. Он посмотрел в сторону холма, где горел красный сигнал орудия, и прошептал:

— Я найду тебя, Косточка. Где бы ты ни был. И мы снова будем вместе.

Глава 12

Дни после контрольной по физике тянулись серой, монотонной, мазутной вереницей, похожей на бесконечную ленту конвейера. В школе было скучно и привычно до зевоты — уроки, звонки, короткие перемены, на которых Мишка, Петр и Слава обсуждали всё, что угодно, от футбольных матчей до новых механизмов на заводе, но только не гримуар. Мишка упорно молчал о древней книге. Слишком странной, слишком опасной казалась ему эта находка после всего, что случилось. Слишком много вопросов оставалось без ответов, и слишком велика была цена за неосторожность.

Но тишина давила на него, как тяжелый пресс, и на пятый день после того разговора на пустыре он решился. Нельзя больше прятать голову в песок, как страус. Нужно искать ответы.

После урока истории, когда класс опустел и только пыль танцевала в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие окна, Мишка подошёл к Славе. Тот как раз аккуратно собирал в портфель свои учебники, раскладывая их по алфавиту — Слава был педантом до мозга костей, и любое нарушение порядка вызывало у него физический дискомфорт.

— Слав, — начал Мишка, нервно оглядываясь на дверь, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. — Ты не знаешь... где можно узнать о гримуарах? Ну, кроме той книги, что у меня. Мне нужно больше информации.

Слава медленно поправил очки на переносице — привычное, отточенное движение, за которым всегда скрывалась напряжённая работа мысли. Он на мгновение задумался, прикусив губу.

— В открытых источниках — почти ничего, — сказал он, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Я в большой энциклопедии специально смотрел. Там только общая, ничего не значащая фраза: «Гримуар — рукописная книга магического содержания, подлежит обязательному учёту и контролю со стороны соответствующих органов». И всё. Никаких технических подробностей, ни истории, ни классификации. Как будто их специально вымарали из всех справочников. Целая область знаний стёрта из памяти народа.

— А где они хранятся? — Мишка пододвинулся ближе, чувствуя, как внутри нарастает волнение.

— В спецхранах, наверное. Или в подвалах соответствующих органов государственной безопасности. — Слава пожал плечами, выглядя при этом очень задумчивым. — Я точно не знаю, Гробовой. Это закрытая информация. Спроси у Лены. Она вроде бы серьёзно в теме, раз у неё четвёртый ранг. Она точно знает больше нас.

— Спрошу, — твёрдо кивнул Мишка и решительно зашагал к двери.

Он нашёл Лену в школьной библиотеке, в самом дальнем углу, у большого окна, выходящего во внутренний двор. Она сидела, склонившись над тонкой тетрадью с плотными, пожелтевшими листами, и что-то сосредоточенно записывала. Рядом с ней лежала стопка книг — не учебников, а каких-то старых, потрёпанных фолиантов в кожаных переплётах, с выцветшими корешками. Мишка подошёл тихо, присел на краешек соседнего стула, стараясь не нарушать тишину читального зала.

— Лена, можно с тобой поговорить? — тихо, почти шёпотом спросил он.

— О чём? — она подняла голову, и в её льдисто-голубых глазах мелькнула лёгкая тень настороженности. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, будто решая, можно ли ему доверять.

— О гримуаре. О том, что я нашёл. Ты же знаешь об этом гораздо больше, чем говоришь. Мне нужно знать правду.

Лена резко, почти незаметно, повернула голову в сторону библиотекарской стойки. Там, за высокой стойкой из тёмного дуба, стояла библиотекарь — женщина средних лет в строгом платье, с очками на длинной цепочке. Та самая, что всегда прислушивалась к разговорам, делая вид, что перебирает карточки в каталоге. Её уши были насторожены, как у хищника, принюхивающегося к добыче.

— Не здесь, — едва слышно шепнула Лена, и её губы почти не шевелились. — Пустырь. После уроков. Жди, когда стемнеет. Приходи один, без Петра и Славы. И никому не говори.

Она снова уткнулась в тетрадь, полностью игнорируя его присутствие. Мишка понял намёк, молча кивнул, поднялся и вышел из библиотеки, стараясь ступать как можно тише.

Вечер опускался на Заводск медленно, тяжело и неотвратимо, как вязкое, густое топливо, стекающее по стенкам канистры. Солнце уже давно село за циклопические корпуса заводов, окрасив дымное небо в багровые, кроваво-красные тона. Газовые фонари на проспекте Сталеваров зажглись, разливая свой тёплый, уютный оранжевый свет, который причудливо смешивался с сизой топливной дымкой, окутывающей город. Мишка стоял на пустыре у старой трубы парового отопления, той самой, под которой они когда-то нашли и потеряли Косточку, засунув руки глубоко в карманы своей лёгкой куртки, и молча смотрел на багровый закат. Ветер трепал его рыжие вихры, выбивающиеся из-под серой кепки-восьмиклинки, и гнал по пустырю мелкий мусор и сухие листья.

Лена появилась через полчаса, когда сумерки уже сгустились почти до ночи. Она шла быстро, почти бежала, но её шаги были лёгкими, почти неслышными на влажной, пропитанной мазутом земле. На ней была тёмная куртка с глубоким капюшоном, из-под которого выбивались пряди русых волос. Вид у неё был по-настоящему усталый — под глазами залегли глубокие, синюшные тени, и даже её обычно лёгкая, уверенная походка выдавала сильное утомление.

— Ты пришла, — выдохнул Мишка с облегчением, делая шаг навстречу.

— Я обещала, — сухо ответила Лена, останавливаясь в нескольких шагах от него и держась настороженно, как пружина. — Но разговор будет очень коротким. Я не могу говорить долго, Миша. Это опасно. За нами могут следить.

— Почему? Кто может следить? — Мишка растерянно оглянулся на пустынную, тёмную улицу.

— Потому что не все, кто работает с книгами, являются нашими союзниками, — она вздохнула, перевела дыхание и снова оглянулась. — Завтра, сразу после уроков, приходи в районную библиотеку. Ту самую, где ты нашёл книгу. Оформи читательский билет. Меня не ищи — я сама к тебе подойду. Только когда буду уверена, что за нами не следят. Всё понял?

— Но зачем? — Мишка растерянно хлопал глазами. — Я хочу узнать про гримуары, а ты меня снова в библиотеку отправляешь. Там же только энциклопедии и справочники, а в них, как ты сама сказала, ничего нет!

— Там есть то, что тебе нужно. Просто доверься мне, Гробовой. Я знаю, что делаю.

Она резко развернулась и быстрым шагом зашагала обратно, в сторону освещённого проспекта, даже не оглянувшись. Мишка хотел крикнуть ей вслед «подожди!», но передумал. Лена явно знала, что делала, и спорить с ней сейчас было бесполезно.

На следующий день, едва прозвенел последний звонок, Мишка, даже не забежав домой, направился прямо в районную библиотеку имени Максима Горького. Здание стояло на центральной площади города, массивное, величественное, с колоннами, лепниной и высокими, арочными окнами. Над массивным входом горел газовый рожок, освещая табличку с часами работы. Мишка толкнул тяжёлую дубовую дверь, обитую потёртой кожей, — она поддалась с протяжным, скрипучим стоном, будто нехотя впуская его в свой таинственный мир.

Внутри пахло старыми, пыльными книгами, мастикой для обложек, полированным деревом и сладковатым запахом топлива, которым заправляли обогреватели в читальных залах. Газовые лампы горели тускло, оставляя углы и проходы между стеллажами в густой, плотной тени. Мишка подошёл к высокой стойке, за которой, как часовой у ворот запретного города, восседала ОНА. Библиотекарша — сухая, прямая, словно жердь, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок на затылке, и глазами, от которых по спине бежали ледяные мурашки. На ней был строгий тёмный халат, из кармана которого торчал кончик старого, заточенного карандаша.

— Здравствуйте, — голос Мишки слегка дрогнул, но он заставил себя говорить увереннее. — Я хотел бы оформить читательский билет.

Библиотекарша медленно, очень медленно подняла на него свой пронзительный, льдистый взгляд. Несколько долгих, томительных секунд она молча разглядывала мальчика, сканируя его с головы до ног, будто проверяла, нет ли у него при себе запрещённых книг или опасных артефактов. Потом скрипучим голосом, похожим на несмазанный шарнир старой двери, спросила:

— Фамилия?

— Гробовой. Михаил. Я учусь в школе номер четырнадцать, девятый класс «Б».

— Адрес?

Мишка назвал улицу и номер дома. Библиотекарша записала все данные в толстый, пухлый журнал с потёртым переплётом — вручную, стальной перьевой ручкой, методично макая её в чернильницу. Никаких печатных машинок, только бумага, чернила и её холодный, каллиграфический почерк.

— Паспорт есть?

— Есть, — Мишка вытащил из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумажку — метрику, заверенную печатью домоуправления и подписью председателя.

Библиотекарша тщательно сверила данные, удовлетворённо кивнула, вырвала из толстой книги картонный формуляр с номером и аккуратно, с нажимом поставила синюю печать. Вся процедура заняла не больше пяти минут, но Мишке показалось, что прошла целая вечность.

— Читальный зал — налево по коридору. Выдача книг на дом — по требованию, до шести часов вечера. Не бегайте, не шумите, книги не пачкайте и не загибайте страницы, — отчеканила библиотекарша и снова уткнулась в свой толстый журнал, давая понять, что разговор окончен.

Мишка взял свой новенький формуляр, благодарно кивнул и прошёл в читальный зал. Тот был огромен, почти как заводской цех — высокий, расписной потолок с лепниной, тяжёлые газовые лампы на длинных шнурах, спускающиеся с высоты, и бесконечные ряды столов из тёмного, отполированного до блеска дерева. В самом центре зала стоял каталог — внушительная картотека из множества металлических ящиков с блестящими ручками. Мишка подошёл к стеллажу с энциклопедиями, нашёл нужный том на букву «Г», снял его с полки — книга была тяжёлой, в твёрдом тканевом переплёте, от которой пахло пылью, временем и забытыми знаниями.

Он сел за стол у большого окна, положил энциклопедию перед собой и начал терпеливо водить пальцем по мелкому шрифту страниц. «Гриб», «Грибница», «Грива», «Грим», «Гримаса», «Гримёр», «Гриммельсхаузен»… «Грин», «Гринвич», «Гриннель», «Грипп», «Гриф»… «Гримуар» — нигде. Ни единого упоминания. Словно это слово вырезали из типографского набора, выскоблили с корнем, чтобы никто никогда не нашёл его в обычных книгах.

— Нет, — прошептал Мишка разочарованно. — Как же так? Это невозможно.

И вдруг на пожелтевшую страницу, на самую середину, упала тень. Он резко поднял голову — перед ним стояла Лена. В школьной форме, без портфеля, с каким-то странным, загадочным блеском в усталых глазах. Она усмехнулась невесёлой, понимающей улыбкой и бесшумно села напротив.

— Думал, найдёшь хоть что-то? — спросила она тихо, почти шёпотом, наклоняясь ближе. — В энциклопедиях, учебниках и справочниках — ничего. Их сознательно вымарали из всех открытых источников. Гримуары — это не для общего пользования.

— Почему? — Мишка закрыл том, положил руки на потёртую обложку.

— Потому что знание — это сила. И огромная опасность. Я расскажу тебе всё, раз уж ты пришёл. — Лена откинулась на спинку тяжёлого стула, сложила руки на груди и заговорила тихим, напряжённым голосом. — Первые гримуары появились в нашем мире около двухсот лет назад. Никто точно не знает, кто их создал и откуда они пришли. Но известно одно — они проникли через Кромку, ту самую грань, что отделяет наш мир от других, параллельных реальностей. Они не были обычными книгами или свитками — они были порталами, записанными на бумагу, запечатанными в переплёты.

— Люди, которые их находили, начинали читать вслух. И случайно или намеренно, они произносили заклинания, которые истончали Кромку, делали её проницаемой. Сначала это были безобидные эффекты — лёгкое свечение, слабые трансформации предметов. Но потом через истончённую Кромку начали просачиваться твари. Существа, которые не должны были существовать в нашем мире. Огромные, кровожадные, с хитиновыми панцирями, с зубами и когтями, которые крушили машины и убивали людей.

Мишка вспомнил экскурсию на завод, вспомнил огромные клыки на станках, хитиновые лапы кранов. Значит, вот откуда они взялись. Вот почему город жил в постоянной готовности.

— Что было дальше? — спросил он, почти шёпотом, боясь спугнуть.

— Дальше — хаос, — голос Лены стал глубже, мрачнее. — Врата открывались всё чаще. Твари заполонили окраины городов, разрушали заводы, жгли поля. Люди гибли тысячами. Власть, какая была в то время, не справлялась. Тогда на помощь пришла молодая Советская власть. Наша страна, сильная, с железной волей и верой в науку, взялась за изучение этой угрозы. Научные институты по всей стране начали работу над проблемой Кромки. Инженеры, физики, химики — и те, кого тогда называли «ритуалистами» и «гримуарщиками», — объединили усилия. Они создали первую систему защиты — сложные ритуалы, которые удерживают Кромку в стабильном состоянии, не дают ей разрываться в самых уязвимых местах. Это и есть наша советская наука в её высшем, глубочайшем проявлении.

Лена посмотрела в окно, туда, где за дымной пеленой угадывались очертания холма и орудия на его вершине.

— Поэтому мы сейчас спим спокойно. Потому что на Кромке стоят наши пограничные войска, а на холме — орудие, способное пробить любую тварь, даже самую огромную и страшную. Потому что партия, правительство, советские учёные — всё это единый, слаженный механизм, который не даёт хаосу поглотить наш мир. Гримуары — это не игрушки. Это ключи к тому миру, который мы держим под надёжным замком. И ключи эти должны быть под строжайшим контролем.

Мишка сидел, открыв рот, забыв дышать. Он и не подозревал, что его страна, его родной город, его отец, стоящий сейчас на дежурстве у орудия на холме, участвуют в чём-то настолько грандиозном, сложном и по-настоящему страшном.

— А моя книга? — спросил он, глядя на Лену. — Она тоже опасна? Я могу её случайно использовать неправильно?

— Каждый гримуар по-своему опасен, если не знать правил и не понимать его природу, — ответила Лена. — Но некоторые из них содержат не только боевые заклинания. Там есть бытовые, безобидные схемы. Маленькие, полезные техники. Ремонт плит, водопроводных кранов, даже мытьё посуды. Главное — не читать вслух те страницы, что помечены красным. Запомни это раз и навсегда.

— Покажи мне, — решительно сказал Мишка. — Я должен знать, что можно, а что нельзя.

Лена кивнула, вынула из кармана красный карандаш — самый обычный, с металлическим наконечником, какие продавались в любом канцелярском магазине. Мишка быстро оглянулся по сторонам, убедился, что за ними никто не наблюдает, и достал из портфеля свой гримуар, по-прежнему аккуратно завернутый в старую газету. Он положил книгу на стол и раскрыл её.

Лена быстро, почти не глядя, пролистала страницы, останавливаясь на некоторых из них и ставя красные пометки на полях. Мишка заметил, что она делает это с удивительной лёгкостью и уверенностью, будто знает эту книгу наизусть, будто изучала её много раз.

— Вот, — сказала она, закрывая древний фолиант. — Здесь, в общей сложности, около двадцати страниц, отмеченных красным. Те, что помечены красным — категорически запрещены для чтения вслух, даже в шутку. Остальные схемы и заклинания ты можешь использовать без серьёзного риска. Ремонт бытовой техники, мелкие домашние заклинания, всё, что не касается Кромки. Всё остальное — под строжайшим запретом. Если хочешь узнать больше — приходи ко мне, но только предварительно предупреди. Ты понял меня, Гробовой?

— Понял, — выдохнул Мишка, чувствуя, как тяжесть сваливается с плеч. — Спасибо тебе, Лена. Огромное спасибо.

— Не благодари. Мы пионеры, мы должны помогать друг другу в трудную минуту. Но помни: любое знание — это ответственность. Не подведи меня и не подведи себя.

Она резко встала, взяла свою тетрадь и решительно направилась к выходу, оставив Мишку одного в тусклом, уютном свете газовых ламп. Он долго смотрел на книгу, на свежие красные пометки, и внутри него боролись два сильных чувства: леденящий страх перед неизведанным и восторженное восхищение перед грандиозностью открывшейся картины.

Мишка наконец закрыл гримуар, бережно сунул его обратно в портфель и, глубоко вздохнув, поднялся из-за стола. Энциклопедия так и осталась лежать открытой на статье про «Грипп» — он захлопнул её, поставил на полку и тихо, стараясь не шуметь, вышел из читального зала.

Выйдя из библиотеки на центральную площадь, он жадно вдохнул вечерний воздух — привычную, родную смесь топливных паров, заводского дыма и вечерней сырости. Город жил своей привычной жизнью. Газовые фонари горели ровным, уютным светом, из бесчисленных труб валил густой пар, и где-то вдалеке размеренно ухал механический гудок, возвещая об окончании вечерней смены.

Мишка шёл домой медленно, задумчиво, внимательно разглядывая прохожих, спешащих по своим делам. Вот женщина с коляской — коляска была на колёсах, с маленьким двигателем для подъёма по лестницам. Вот мужчина заправляет свой мотоцикл, заливая топливо из канистры в бак, который мелко парит и шипит. Вот ребятишки играют в подворотне, запуская бумажного змея, который держится в воздухе на тёплой струе воздуха от вентиляционной решётки.

Всё было обычным, привычным, знакомым до мелочей. Но теперь Мишка знал, что за этой кажущейся обычностью скрывается нечто гораздо большее. Кромка, чудовища, сложные ритуалы, орудие на холме. И его книга, его гримуар — маленькая, но очень важная часть этого огромного, страшного и удивительного мира.

Остановившись у своего подъезда, он поднял голову к небу, где сквозь топливную дымку едва пробивались одинокие, тусклые звёзды. Он подумал об отце, который сейчас, возможно, стоит на боевом дежурстве у орудия, охраняя город от того, что рвётся из-за Кромки. О матери, которая вернётся с завода уставшая, но с улыбкой. О Петре и Славе, которые ждут его завтра в школе, чтобы вместе обсуждать свои мальчишеские дела. И о Косточке, который, возможно, где-то там, за Кромкой, слышит его зов.

— Я буду осторожен, — твёрдо пообещал он сам себе. — Я буду использовать эту книгу только в добрых целях. Как советский пионер. Честное пионерское.

Он вошёл в подъезд, поднялся на пятый этаж, отпер дверь пневматическим ключом. В квартире было темно и тихо — мать ещё не вернулась. Мишка зажёг газовый рожок на кухне, поставил старенький чайник на плиту. Затем взял гримуар, раскрыл его на самой первой странице, на которой не было красной пометки. Там оказалась схема простого, но полезного механизма для очистки воды от ржавчины и примесей. Он понял, что сможет сделать такой же из старых труб и деталей, лежащих в кладовке, и довольно улыбнулся.

В открытое окно влетел порыв тёплого ночного ветра, колыхнув пламя газового рожка. Мишка прикрыл книгу рукой, защищая от сквозняка, и прошептал в тишину:

— Спасибо тебе, Лена. И спасибо тебе, книга. Мы обязательно сделаем этот мир чуточку лучше.

За окном протяжно завыл заводской гудок, возвещая начало ночной смены, полной трудов и забот. А в маленькой квартире Гробовых закипал чайник, и в тусклом, уютном свете газового пламени Мишка впервые по-настоящему ощутил себя не просто школьником, а хранителем тайны, которую, пусть и невольно, доверила ему сама его великая страна.

Тем временем на холме, у подножия орудия

Глубокая ночь окутала позицию артиллерийского расчёта. Газовые фонари горели тускло, разгоняя тьму только у самых блиндажей. Николай Гробовой стоял у входа в артиллерийский погреб, вглядываясь в непроглядную темноту, где угадывались очертания орудия. Смена была тяжёлой, и впереди ждала самая ответственная работа.

— Расчёт, построиться! — раздалась команда дежурного офицера.

Бойцы, уставшие, но собранные, быстро выстроились в шеренгу у массивной бетонной стены. Капитан — высокий, сухопарый мужчина с усталым, обветренным лицом, — обвёл всех внимательным взглядом, задержавшись на каждом лице.

— Товарищи резервисты, — начал он, его голос звучал сухо, но весомо. — Получен приказ из штаба. В ближайшие часы ожидается пик энергетической активности в секторе семь-Б. Орудие должно быть полностью готово к немедленному выстрелу. Нам предстоит подготовить специальный снаряд из глубинного погреба. Работа сложная, опасная и ответственная. Каждый знает своё место. Приступить!

Расчёт без лишних слов разошёлся по позициям. Николай вместе с двумя сослуживцами направился к массивной, герметичной двери артиллерийского погреба. Дверь была стальной, с толстыми заклёпками и сложным запорным механизмом, который требовал одновременного поворота двух массивных штурвалов. Они налегли на штурвалы, с напряжением, с хрипом, но дверь поддалась, открывая доступ в холодное, бетонное нутро хранилища.

Внутри погреба, освещённого редкими газовыми лампами, их ждали ОНИ. Монструозные механизмы — подъёмные краны, лебёдки, рольганги, — все они были смазаны, проверены и ждали своего часа. Николай подошёл к пульту управления, покрытому щитками, кнопками и манометрами. Включил подачу топлива, проверил давление в гидравлических системах.

— Готовь подъём! — скомандовал старшина.

Николай нажал несколько кнопок. Механизмы с глухим металлическим стоном ожили. Гидравлика зашипела, поднимая многотонные краны. Послышался лязг цепей и грохот стальных балок. В дальнем конце погреба, за ещё одной герметичной перегородкой, хранились снаряды. Самые разные — лёгкие, тяжёлые, бронебойные, фугасные. Но им нужен был особый — тот, что лежал в самом глубоком, самом защищённом отсеке.

— Открыть глубинное хранилище! — рявкнул офицер.

Николай с напарником подошли к массивному люку в полу. Тяжёлый, чугунный, с пневматическими замками. Они одновременно провернули рычаги, и люк со скрежетом приподнялся, открывая узкий, крутой спуск вниз, в самые недра холма. Оттуда пахнуло сыростью и холодом.

Они спустились по шаткой лестнице метров на десять вниз, в небольшой, но глубокий бетонный колодец. Здесь, в специальных ложементах, обитых войлоком, лежал снаряд. Огромный, почти два метра длиной, стальной, с заострённым носом и оперением в хвосте. Он был покрыт сложными письменами, которые тускло поблёскивали в свете налобных фонарей. Весь корпус был испещрён символами, рунами и какими-то знаками, смысл которых был понятен только посвящённым.

— Тяжелый, — выдохнул один из бойцов, пытаясь поддеть снаряд специальными стропами.

— Не жалуйся, работай, — буркнул старшина, но беззлобно.

Снаряд был невероятно тяжёлым, весил, наверное, тонны две. Механизмы, установленные над колодцем, скрипели и стонали, но медленно, сантиметр за сантиметром, поднимали стальное чудовище на поверхность. Когда снаряд наконец оказался в основном погребе, его приняли на специальные направляющие и повезли к главному рольгангу.

Теперь начиналась самая ответственная часть работы. Снаряд нужно было проверить. Проверить его начинку, взрыватели, контакты, а главное — магические контуры, которые должны были активироваться в полёте. Для этого существовали специальные проверочные устройства — сложные механизмы с подвижными щупами, манометрами и световыми индикаторами.

Николай с напарником осторожно подсоединили щупы проверочного устройства к специальным контактам на корпусе снаряда. Офицер и наблюдатель от спецслужб стояли поодаль, в вычищенных, отутюженных шинелях, с бляхами и наградами, и строго следили за процессом. Их чистые, начищенные сапоги резко контрастировали с промасленной, запылённой униформой резервистов.

Индикаторы на проверочном устройстве сначала тускло мигнули, потом загорелись ровным зелёным светом. Стрелки приборов дрогнули и поползли вверх, к заветным отметкам. Затем загорелся жёлтый индикатор, потом ещё один. Офицер из спецслужб подошёл, прищурился, глядя на показатели.

— Контур стабилен, — сказал он коротко, строго. — Рекомендую к загрузке.

Старшина хмуро кивнул.

— Тащить наверх будем, в казённик. Вдвоём с Гробовым. Остальные страхуют.

Николай и его напарник снова взялись за рычаги механизмов. Снаряд медленно, с чудовищным усилием, пополз по рольгангу к ведущей к орудию. Гидравлика стонала, цепи лязгали, и в бетонном погребе стоял невыносимый грохот. Пот заливал глаза, руки тряслись от напряжения, но никто не жаловался. Это была их работа. Их долг. Каждый знал, что если не они, то кто же?

Когда снаряд был наконец поднят к орудию и зафиксирован в казённике, все выдохнули с облегчением. Старшина вытер пот со лба рукавом промасленной робы.

— Порядок, — сказал он. — Орудие готово к выстрелу.

Офицер из штаба, наблюдавшее за всей операцией, удовлетворённо кивнул, что-то записал в свой блокнот и, затянув потуже портупею, направился к выходу из погреба. Наблюдатель от спецслужб, с каменным лицом, последовал за ним, даже не взглянув на уставших, пропахших порохом и мазутом резервистов.

Николай стоял, тяжело опершись на стену, переводя дыхание. Руки дрожали от нечеловеческой нагрузки, но он знал — работа сделана. Орудие ждёт своего часа, а они — новой команды. И пока он здесь, город может спать спокойно.

Глава 13

Собрание пионерской дружины проходило в актовом зале школы. Это было просторное, высокое помещение с лепниной на потолке и огромными окнами, выходящими во двор. На сцене, на почётной тумбе, стоял бюст Владимира Ильича Ленина — массивный, отлитый из чугуна на местном заводе и покрытый никелированной краской, которая тускло поблёскивала в свете газовых ламп. Под бюстом, на алом полотнище, был выписан крупными красными буквами лозунг: «Пятилетку — в четыре года!». Запах топлива и остывающего пара, доносившийся из котельной, смешивался с запахом свежих пирожков из школьной столовой — кто-то из младших классов явно пронёс их тайком, несмотря на строгий запрет. Мишка сидел на деревянном, видавшем виды стуле, который жалобно скрипел при каждом его движении, и рассеянно слушал пионервожатую Татьяну.

Татьяна стояла на сцене, поправляя на голове пилотку, аккуратно уложенную поверх русых кос. Сегодня она была особенно строга и официальна — белая блузка накрахмалена до хруста, пионерский галстук завязан идеальным, симметричным узлом, тёмно-синяя юбка отутюжена. В руках она держала блокнот и механический карандаш, которым ритмично постукивала по ладони, привлекая внимание и задавая тон.

— Итак, товарищи пионеры! — начала она голосом, не терпящим возражений. — Настало время возделывать школьный огород. Как известно каждому из вас, советский пионер обязан участвовать в общественно полезном труде. Огород — наша общая забота. В этом году нам выделен новый участок за спортивной площадкой. Мы разделимся на пары, каждая пара получит свой надел. Ваша задача — вскопать землю, убрать сорняки, подготовить грядки к посадкам. Работайте дружно, слаженно, как подобает членам пионерской организации. Через неделю приедет агроном из райкома, и мы должны показать образцовый огород. Задание ясно?

В зале пронесся одобрительный шепот. Кто-то вздохнул облегчённо — любят ребята возиться с землёй, чувствовать её живое тепло и запах. Мишка тоже улыбнулся, но сразу же задумался: с кем же ему встать в пару? Взгляд его невольно упал на Лену, которая сидела в первом ряду, склонившись над тетрадью и что-то сосредоточенно рисовала карандашом. Она выглядела заметно уставшей — под глазами залегли тёмные круги, плечи слегка опущены, но во всей её фигуре чувствовалась какая-то внутренняя собранность. Мишка решил, что это идеальный шанс поговорить с ней о гримуаре и заодно поработать вместе.

Когда Татьяна объявила, что пары можно формировать самостоятельно, Мишка быстро подошёл к Лене. Она как раз закрыла тетрадь и собиралась выходить из зала.

— Лена, привет, — начал Мишка, стараясь говорить уверенно и бодро. — Давай в паре работать! Я буду копать, ты будешь… ну, руководить процессом. И заодно мы могли бы поговорить о книге. Ну, о гримуаре.

Лена подняла на него свои усталые, льдисто-голубые глаза и едва заметно качнула головой.

— Извини, Гробовой, — ответила она тихо, но твёрдо. — У меня уже есть пара. Я договорилась со Славой. Он знает, как правильно размечать грядки по агротехническим нормам, и у него есть подробные чертежи дренажной системы. А я… я тоже кое-что в этом понимаю. Нам удобно вдвоём.

— Со Славой? — Мишка растерянно опешил. Он повернулся и увидел Славу, который уже стоял рядом с Леной, поправляя очки и держа под мышкой рулон миллиметровой бумаги, свёрнутый в тугую трубку. — Ну, тогда… ладно. Удачи вам.

Он побрёл дальше, пытаясь найти ещё кого-нибудь свободного. Подошёл к Димке, но тот уже взял в напарники Костю и они о чём-то оживлённо спорили, размахивая руками. Увидел Петра, который стоял в стороне, понуро разглядывая свои стоптанные ботинки.

— Петь, ты чего такой кислый? — спросил Мишка, подходя.

— Да вот, — вздохнул Петр, — никого не могу найти в пару. Все уже разобрались. Я, видно, никому не нужен.

— А я тоже без пары остался, — усмехнулся Мишка. — Давай объединимся. Будем работать сами, своим умом, и руками.

— И лопатами! — добавил Петр, и его глаза снова загорелись энтузиазмом. — Пошли к Татьяне, запишемся!

Они вместе подошли к пионервожатой. Татьяна взглянула на них, коротко кивнула и записала их фамилии в блокнот механическим карандашом, у которого грифель подавался вперёд при нажатии на кнопку.

— Гробовой и Петров — участок номер семь, с краю, у самого забора. Идите за мной, покажу.

Она повела всех пионеров на задний двор школы. Там, за спортивной площадкой, где стояли турники, брусья и старый, ржавый конь для прыжков, начинался огород. Земля была плотной, глинистой, покрытой жёсткой прошлогодней травой и низкорослыми кустами. Вдоль забора стеной стояла высокая, жгучая крапива, а у самой ограды валялись ржавые трубы от старой, давно заброшенной системы полива. Участок номер семь оказался в самом дальнем, неудобном углу — он был густо заросший полынью и колючим чертополохом, а земля там была твёрдой, как старый бетон.

— Ваш надел, — сухо сказала Татьяна и протянула им две лопаты с длинными, выскобленными до белизны деревянными черенками. — До завтрашнего вечера нужно полностью вскопать, очистить от корней и разровнять граблями. Если не справитесь — будете отрабатывать в выходной день на субботнике. Вопросы есть?

— А лопаты можно получить получше? — спросил Петр, попробовав острие пальцем. — Эти тупые, как старые дедушкины калоши!

— Работайте теми, что дают, — отрезала Татьяна. — Лучше покажи, на что ты способен, а не жалуйся на инструмент.

Она отошла к другим парам, оставив Мишку и Петра стоять перед своим заросшим, устрашающим участком. Рядом с ними соседствовал надел Лены и Славы — тот был поменьше, но тоже запущенный, с высокой травой и прошлогодним бурьяном.

— Ну что, — сказал Мишка, тяжело вздыхая. — Приступим к трудовому подвигу.

Они взялись за лопаты. Первый удар Мишка нанёс с силой, но лезвие вошло в землю всего на пару сантиметров, а черенок, соскользнув с влажной ладони, выскочил из рук. Петр, широко замахнувшись, попал ногой по рукоятке своей лопаты и чуть не упал, едва удержав равновесие. Они оба неуклюже втыкали инструменты в твёрдую, каменистую землю, но каждый раз лезвие скользило по корням или с противным звоном упиралось в крупные камни.

— Да что же это за земля такая! — взвыл Петр, вытирая пот с раскрасневшегося лица грязным рукавом. — Тут не огород, а кладбище старых тракторов! Я уже сорок раз воткнул лопату, а выкопал только ямку размером с ноготь!

Мишка попробовал поддеть пласт земли по-новому — вывернулся целый ком, но из-под него полезли длинные, жилистые корни полыни, которые никак не поддавались. Он тянул, тянул и едва не сел на пятую точку, когда корень лопнул, а он вместе с лопатой по инерции полетел назад, едва не опрокинув Петра.

— Давай попробуем по-другому, — предложил Петр, отдышавшись. — Ты держишь лопату вертикально, а я бью ногой по черенку. У нас получится рычаг, как в механике.

— Сейчас мы оба ноги переломаем, — простонал Мишка, но согласился.

Они попробовали — Петр наступил на плечо лопаты всем своим весом, Мишка с силой нажал на черенок. Земля сдалась, но с противным хрустом вывернулся огромный кусок дерна, который шлёпнулся прямо на ботинок Петра. Тот взвыл, но не от боли — от отчаяния и обиды.

— Посмотри на Славу! — показал Петр в сторону соседнего участка.

Слава и Лена работали на удивление слаженно и эффективно. Слава, вооружившись чертежом на прозрачной кальке, аккуратно расчертил грядки по всем правилам агротехники, а Лена ловко, почти без видимого усилия, втыкала лопату под точным углом, выворачивая землю ровными пластами. Рядом с ними работали Димка и Костя — те тоже справлялись бодро, переговариваясь и посмеиваясь.

— У них земля мягче! — обиженно произнёс Мишка. — Или они просто знают, как надо. А мы, как два медведя на катке, только шум и грязь.

— Ну уж нет! — Петр выпрямился, стряхнул землю с рук и упёр руки в боки. — Мы советские пионеры, мы не сдаёмся перед трудностями! Я предлагаю план. Придём сюда ночью, когда никого не будет, и вскопаем всё по-человечески. Без свидетелей, без спешки, без дурацких лопат. А завтра утром все удивятся, какой у нас образцовый участок!

Мишка задумался. Идея была рисковой, но безумно заманчивой. В темноте, при свете фонарей, никто не будет мешать и отвлекать, и они смогут работать спокойно, методично, как настоящие ночные партизаны.

— А если нас застукают? — с сомнением спросил он.

— Не застукают, — уверенно заявил Петр. — Мы будем тихо, как тени. Ты же хочешь доказать, что мы не хуже других? Что мы тоже можем быть образцовыми?

— Хочу, — твёрдо кивнул Мишка. — Ладно, уговорил. Сегодня ночью, после того как все лягут спать, мы здесь встретимся. Я принесу свой фонарь.

Они забросили лопаты на плечи и, пристыженные, но полные решимости, пошли в класс, оставив свой участок в том же плачевном состоянии.

Вечером в квартире Гробовых Мишка торопливо доделывал уроки, краем уха прислушиваясь к звукам за окном. Мать вернулась с завода уставшая, но улыбнулась, когда сын сказал, что пошёл помогать другу с домашним заданием. На самом деле Мишка тайно готовился к ночному десанту.

Он взял с собой старый механический фонарь «Луч-2», который работал на лёгком топливе. Тщательно заправил его, проверил фитиль, щёлкнул кремнем — фонарь дал ровное, яркое жёлтое пламя, защищённое стеклом от ветра. Ещё он прихватил запасную бутылочку с топливом, порошок для защиты от назойливых комаров и кусок хлеба, завернутый в чистую тряпицу, на случай, если они сильно проголодаются.

Он вышел из дома, когда часы на стене пробили десять. На улице было тихо и безлюдно — газовые фонари горели ровным оранжевым светом, из труб валил густой пар, но прохожих почти не было. Мишка быстро пересёк пустынный проспект Сталеваров, прошёл мимо универмага, где в витринах ещё горели тусклые огни, и свернул к школе. Там его уже ждал Петр, тоже с фонарём и с лопатами, которые он предусмотрительно взял из сарая.

— Ты уже взял лопатуы? — удивился Мишка.

— Выбрал самые острые, — хитро подмигнул Петр.

Они пролезли через дыру в старом деревянном заборе (её сделали старшеклассники для сокращения пути) и оказались на огороде. Ночь была безлунной, только тусклые звёзды мерцали сквозь топливную дымку, да где-то далеко за городом мерно гудел завод. Свет их фонарей выхватывал из густой темноты сухие стебли травы, тяжёлые комья земли и ржавый металлолом.

— Где наш участок? — шёпотом спросил Петр, оглядываясь.

— Вон там, у забора, — Мишка показал рукой. — Но в темноте все участки похожи друг на друга. Пошли, я помню, где утром росла крапива.

Они нашли край огорода, где действительно густо росла жгучая крапива, но рядом с ней темнел уже свежевскопанный участок — явно чей-то чужой. Мишка решил, что это их надел, потому что он был рядом с крапивой. Он совершенно забыл, что они с Петром работали днём не у крапивы, а у дальнего забора, где росла высокая, горькая полынь.

— Вот он, — уверенно сказал Мишка, с силой вонзая лопату в твердую землю. — Давай, Петь, покажем всем, на что способны советские пионеры!

Они принялись яростно копать. Ночная земля была влажной от росы, но всё ещё твёрдой и тяжёлой. Однако теперь, без свидетелей и с азартом, дело пошло гораздо быстрее. Они работали молча, сосредоточенно, только слышно было, как лопаты с глухим звуком врезаются в грунт, как тяжело сопят уставшие пионеры и как попискивает фонарь, когда Мишка подносил его поближе к месту работы.

Мишка выворачивал пласт за пластом, стараясь не оставлять крупных комьев. Петр методично разбивал их рукояткой лопаты. Через час они уже вскопали добрую половину участка. Земля выглядела ровной, без сорняков, даже толстые корни удалось выдернуть и отбросить в сторону. Ещё через час они с чувством выполненного долга закончили. Участок был перекопан на полный штык лопаты, тщательно разрыхлён и выровнен. Мишка с наслаждением воткнул лопату в землю и вытер пот со лба.

— Уф, — выдохнул он. — Вот теперь точно образцово-показательный огород. Завтра Татьяна ахнет от восторга!

— Ага, — Петр тоже утёрся рукавом, оставив на лице грязную полосу. — Пошли по домам, пока никто не заметил. Завтра нас будут хвалить.

Они вылезли через ту же дыру в заборе, разошлись по домам. Мишка вернулся в свою квартиру, залил в фонарь остатки топлива, поставил его в кладовку и, даже не поужинав, обессиленно повалился на кровать, мгновенно провалившись в глубокий сон.

На следующее утро, после уроков, Татьяна собрала всех пионеров на огороде для осмотра результатов. Солнце ярко светило, птицы заливисто чирикали, и весь класс, вооружённый лопатами и граблями, с нетерпением ждал оценки своего труда. Мишка и Петр шли с гордым, победным видом, готовые к заслуженной похвале и всеобщему признанию.

Татьяна, сопровождаемая завхозом школы — пожилым, лысоватым мужчиной в промасленной спецовке, который держал в руках выцветший план участков, — неторопливо прошла вдоль грядок. Она останавливалась у каждого надела, одобрительно кивала, что-то записывала в свой блокнот.

— Отличная работа, Славин и Лена, — сказала она, останавливаясь у соседнего аккуратного участка. — Ровные грядки, земля мягкая, как пух, без единого сорняка. Настоящий образец для подражания. Я ставлю вам «отлично».

Слава удивленно поправил очки и несмело улыбнулся, Лена тоже едва заметно кивнула, хотя выглядела ещё более уставшей, чем вчера. Мишка с Петром радостно переглянулись и направились к своему «образцовому» участку. Когда Татьяна подошла к ним, она удивлённо нахмурилась и нахмурилась.

— Гробовой, Петров, что это за безобразие?

— Как что? — удивился Мишка, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. — Мы вскопали свой участок, как вы и велели!

— Вскопали? — Татьяна ткнула пальцем в землю. — Да вы посмотрите внимательно!

Мальчики подошли ближе и с ужасом ахнули. Их участок — тот, что находился у дальнего забора, где росла полынь, — остался почти нетронутым. Только пара жалких комьев была отвалена, а остальное — та же сухая, мёртвая трава, корни и каменистая почва. Зато соседний участок, где красовались ровные, идеальные грядки, был вскопан на славу. Но на том участке, как назло, стояла табличка с именами «Лена и Слава».

— Это... мы, — растерянно пролепетал Петр, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мы старались, мы хотели как лучше...

— Старались! — Татьяна покачала головой с укоризной. — Это недопустимая расхлябанность и невнимательность! Кто же так делает, товарищи?

Вокруг начали раздаваться тихие смешки. Димка и Костя перешёптывались, показывая пальцами на пристыженных «героев». Но Мишка вдруг поднял взгляд и посмотрел на Славу и Лену. Слава стоял с каменным, непроницаемым лицом, а Лена выглядела ещё более измученной, чем обычно. Она едва держалась на ногах — ночные занятия, постоянные тренировки по спецпредмету, бессонница давали о себе знать. Ей явно не хватало сил на огород, и вскопанный надел был для неё неожиданным, но щедрым подарком судьбы.

— Татьяна, — сказал Мишка неожиданно твёрдо, выпрямляясь. — Мы исправимся. Но вчера мы хотели помочь. Мы взяли шефство над слабыми товарищами. Мы думали, что они не справятся.

— Над кем? — удивилась Татьяна, приподняв бровь.

— Над Славой и Леной! — воскликнул Петр, мгновенно подхватив блестящую идею друга. — Слава — он теоретик, он не может столько копать, он весь в чертежах. А Лена — она худая, уставшая, измученная. У неё, наверное, аллергия на землю. Мы, сильные и крепкие пионеры, решили помочь им. А свой участок мы вскопаем сегодня за один час. Честное пионерское!

Татьяна задумалась, прищурившись. Слава хотел было возмущённо возразить, что он и не слабый, и вообще тут все равны, но Лена легко коснулась его локтя и чуть слышно шепнула: «Не надо, Слав. Пусть говорят». Она повернулась к Татьяне и произнесла тонким, усталым голосом:

— Да, Татьяна, они действительно нам помогли. Мы вчера не успели бы справиться сами. Пусть это останется как их товарищеский вклад.

Татьяна вздохнула, посмотрела на Мишку и Петра, на их раскрасневшиеся, лица, на лопаты, которые они судорожно сжимали в руках, и неожиданно смягчилась, даже улыбнулась краешком губ.

— Ладно, — сказала она. — Я учитываю ваше желание помочь. Но свой участок вы всё равно вскопаете. До сегодняшнего вечера. И чтобы земля была мягкая, как пуховая подушка. А если нет — в выходной субботник. Я ясно выражаюсь?

— Ясно! — рявкнули Мишка и Петр в один голос.

Они схватили лопаты и с удвоенной силой бросились к своему несчастному наделу. Копали с отчаянным энтузиазмом, теперь уже без всяких ночных проделок и ошибок. Через два часа беспрерывного труда участок был наконец готов, и даже лучше, чем у Славы с Леной — потому что завхоз сжалился над ними и принёс механический рыхлитель, работающий на авиационном топливе. Рыхлитель представлял собой небольшой, но мощный движок с вращающимися металлическими зубьями, он громко пыхтел, обильно дымил, но легко, как по маслу, разбивал самые твёрдые комья. Петр смотрел на это чудо техники с неподдельным восхищением:

— Мишка, вот это аппарат! С такой машиной мы весь огород за один день вскопаем!

— Он только для разбивания комьев, — улыбнулся Мишка, вытирая пот. — А то при вспашке перегреется и сломается. Техника требует бережного отношения.

Когда Татьяна подошла посмотреть на результат, она одобрительно кивнула, оглядывая идеально ровный, мягкий участок. Мишка и Петр стояли гордые, с перепачканными землёй лицами, но абсолютно счастливые.

— Ну что ж, — сказала Татьяна, — вы доказали, что советские пионеры не сдаются перед трудностями. Ваш участок принимается. А вашу вчерашнюю помощь... оставим это как пример товарищеской взаимопомощи. Тем более что Слава и Лена действительно выглядят сильно утомлёнными. Так что считайте, что вы справились с задачей.

Она ушла, и Мишка повернулся к Петру с широкой улыбкой.

— Вот так, Петя. Мы теперь официальные шефы над Славой и Леной. И заодно над огородом. А Косточка бы гордился нами, если бы был здесь.

— Он бы обязательно пришёл и помог копать своими лапками, — улыбнулся Петр. — Они у него хорошо землю рыхлят.

— И чернила убирают, — добавил Мишка с лёгкой грустью. — Но мы справимся и без него. Ведь мы пионеры!

Они посмотрели на свой участок — ровный, мягкий, готовый к посадкам. На соседнем, перекопанном их ночными руками участке Славы и Лены, тоже сияла чистота. Где-то вдалеке загудел заводской гудок, возвещая наступление вечера. Солнце медленно садилось за топливную дымку, висящую над городом, окрашивая небо в глубокий багрянец.

Мишка взял лопату, воткнул её в мягкую землю и тихо, задумчиво сказал:

— Хороший у нас огород будет. И урожай хороший, для всех. А там, глядишь, и Косточка вернётся. Ему у нас понравится.

Петр одобрительно хлопнул его по плечу, и они пошли в класс, оставив за спиной вскопанную, пахнущую свежей землёй грядку — маленькую победу над ленью, неразберихой и собственными ошибками. Завтра начнутся посадки, и будет новый день, полный трудов и надежд. А пока — тихий вечер, запах земли и твёрдая вера в то, что даже из самой забавной ошибки может вырасти что-то доброе и полезное. Как грядка. Как дружба. Как жизнь в Заводске — дымном, шумном, но таком родном для всех, кто здесь живёт и трудится.

Тем временем в глубоком подземном бункере, скрытом от посторонних глаз глубоко под землей.

В просторном, освещённом тусклым электрическим светом зале, стены которого были обиты звукоизолирующими панелями, царила напряжённая, почти осязаемая тишина. В центре зала стоял огромный стол, на котором была развёрнута подробная оперативная карта местности. Вокруг стола, склонившись над ней, стояли люди в строгих, идеально отутюженных мундирах с блестящими пуговицами и начищенными сапогами — офицеры Генерального штаба. Рядом с ними, чуть поодаль, застыли агенты спецслужб в безупречных тёмных костюмах, с непроницаемыми лицами. И отдельно, почти в тени, стояли трое таинственных фигур в длинных, тёмных балахонах, сплошь исписанных бледными, слабо мерцающими знаками, которые тускло поблёскивали при каждом их движении.

— Итак, товарищи, — тихо, но весомо сказал седовласый генерал, водя сухим пальцем по карте. — Ситуация на Кромке остаётся напряжённой. Разведка фиксирует повышенную активность в секторах семь и девять.

Офицеры молча кивали. Один из агентов, высокий, худощавый, с пронзительным взглядом, взял с края стола небольшую деревянную фигурку, изображающую пехотный полк, и аккуратно передвинул её на карте, поближе к линии фронта.

— Четыре полка уже развёрнуты, — сказал он бесстрастно. — Ещё два в резерве.

Таинственная фигура в балахоне шагнула вперёд. Из-под глубокого капюшона не было видно лица, только бледные, тонкие пальцы, унизанные серебряными кольцами. Она медленно протянула руку и передвинула по карте тяжёлую фигурку, изображающую артиллерийское орудие, ближе к лесному массиву.

— Орудия усиления должны быть здесь, — произнёс голос, похожий на шелест сухой листвы. — Иначе в случае прорыва мы не сдержим первую волну.

Генерал нахмурился, изучая новое расположение фигурок. Потом кивнул:

— Принято. Готовьте расчёты.

Второй из таинственных, чьи знаки на балахоне светились сильнее, молча взял одну из самых крупных фигурок — она изображала хтоническую тварь, с длинными щупальцами и хитиновым панцирем. Фигурка была сделана из чёрного, отполированного металла и весила немало. Таинственный человек медленно, почти торжественно, поставил её на карту, рядом с изображением города. И замер.

В наступившей тишине все взгляды устремились на карту. Город на карте был аккуратно подписан чёткими, каллиграфическими буквами: «Заводск».

— Если тварь прорвётся сюда, — тихо сказал третий, самый высокий из загадочных фигур, — города не будет. Мы должны быть готовы остановить её здесь, — он ткнул пальцем в точку между лесом и городскими окраинами.

Офицеры переглянулись. Генерал медленно сжал кулак.

— Приказываю усилить боевое охранение на всех направлениях. Задействовать резервные расчёты. Городское орудие — в готовность номер три. Мы не имеем права допустить прорыва.

Агенты и офицеры задвигались, берясь за рычаги связи, открывая папки с документами. Таинственные фигуры в балахонах бесшумно отступили в тень, оставив на карте зловещую фигурку монстра рядом с надписью «Заводск». Мерцающие знаки на их одеждах слабо пульсировали, и казалось, в воздухе повисла невидимая угроза, готовая материализоваться в любую секунду.

Наверху, в городе, зажигались газовые фонари, люди спешили по домам, а Мишка с Петром, уставшие и счастливые, стояли у своей вскопанной грядки, не подозревая, что в глубине земли, в секретном штабе, уже решалась судьба их родного Заводска.