Красное солнце Антарктиды

Глава 1

Октябрь в Ленинграде тридцать первого года выдался на редкость водянистым, будто город решили медленно растворить в балтийской мороси. Дождь не падал сверху, а висел в воздухе плотной, студёной пылью, оседал на шерстяных тужурках прохожих, на чугунных перилах мостов и на круглых очках Тимофея Михайловича Радцига.

Тимофей шёл по набережной Васильевского острова, держа под мышкой объёмистую папку из прессованного картона, перетянутую аптечной резинкой. Папка была сухой, потому что он прижимал её к рёбрам под полой старого, ещё петроградских времён реглана, а вот ботинки с квадратными носами безнадёжно промокли на стыке подошвы и ранта. С этим приходилось мириться: приличной гуталиновой смазки в хозяйственном на Среднем проспекте не завозили с прошлой среды.

У массивных дверей Академии наук он остановился, снял очки и вытер стёкла уголком фланелевой тряпицы, которую всегда носил в жилетном кармане. Мир вокруг на мгновение превратился в мягкое серое пятно, где мутная Нева сливалась с мутным небом, а гранитные парапеты казались графитовыми полосами, проведёнными неуверенной рукой чертёжника. Вернув очки на переносицу, Тимофей дёрнул тяжёлую дубовую створку.

В вестибюле пахло сырым сукном, мастикой и вековой академической бумагой — специфическим духом переплётного клея, пыли и мерно угасающего девятнадцатого столетия. Пожилой швейцар в форменной фуражке без кокарды мазнул по нему равнодушным взглядом и привычно кивнул:

— К Николаю Степановичу? У себя. Ждут-с.

Слово «ждут-с» швейцар произносил с едва уловимым дореволюционным придыханием, за которое на фабричных собраниях уже могли бы строго спросить по профсоюзной линии, но здесь, под лепными сводами, эти звуки застревали в углах, как прошлогодняя паутина.

Тимофей поднялся на второй этаж. Ступени из пудожского камня были вытерты посередине тысячами подошв до гладких, полукруглых ложбин. В приёмной секретарь — сухопарая женщина с аккуратно уложенными седыми косами — лишь молча указала кончиком деревянной перьевой ручки на высокую дверь, обитую коричневым дерматином.

Кабинет академика Грязнова напоминал склад геологических редкостей, по недоразумению совмещённый с библиотекой. Вдоль стен высились дубовые шкафы с застеклёнными полками, где штуфы апатитов и кристаллы исландского шпата соседствовали с пухлыми томами трудов Географического общества. За широким столом, заваленным картами и гранками статей, сидел сам Николай Степанович — коренастый старик с густыми, будто из серой пакли свитыми бровями и цепким, молодым взглядом из-под них.

— Садись, Радциг, — не здороваясь, бросил Грязнов и ткнул мундштуком папиросы «Сафо» в сторону кожаного кресла. — Ноги промочил? Конечно, промочил. Осень у нас нынче немарксистская. Сплошная стихия без всякого диалектического плана.

Тимофей сел на краешек глубокого кресла, положив папку на колени.

— Вызывали, Николай Степанович?

— Вызывал. — Старик чиркнул спичкой, окутавшись едким белым дымом. — Скажи мне, Радциг, ты свою монографию по геоморфологии шельфовых ледников закончил?

— Первый том сдан в набор. Второй в черновиках. Таблицы промеров глубин требуют уточнения по норвежским данным, но библиотека Академии не получала свежих отчётов Ларса Кристенсена.

— И не получит, — отрезал академик. — Норвежцы теперь свои данные прячут в сейфы. Англичане тоже. Все вдруг вспомнили, что на глобусе внизу есть белое пятно размером с полтора европейских материка, и решили, что это пятно должно принадлежать им. Ты знаешь, что такое Антарктида, Радциг?

Тимофей чуть наклонил голову. Вопрос показался ему слишком школьным, почти нелепым для этих стен, но он ответил ровно, без тени улыбки:

— Знаю. Лёд. Холод. Тишина.

— Вот именно, — Грязнов выпустил струю дыма прямо в потолок, где над лепной розеткой висела тусклая сорокаваттная лампочка. — Лёд, холод и тишина. Была тишина, Тимофей Михайлович. А теперь там становится шумно. Американцы возят туда самолёты пачками, адмирал Бэрд строит базы на шельфе Росса, немцы снаряжают китобойные флотилии, набитые топографами и гидрографами с военным прошлым. А мы сидим на Васильевском острове и ждём норвежских бюллетеней.

Академик выдвинул ящик стола, достал оттуда плотный пакет из крафт-бумаги, запечатанный тремя сургучными печатями тёмно-вишнёвого цвета, и бросил его поверх карт.

— В общем так. Постановлением Совета Труда и Обороны формируется специальная военно-научная экспедиция в южные полярные широты. Официально — океанографические исследования, изучение гидрологического режима и картографирование неизученных секторов побережья Земли Королевы Мод. Неофициально… — Грязнов постучал сухим пальцем по сургучу. — Ты назначен научным руководителем экспедиции.

Тимофей моргнул за стеклами очков. В висках тихонько стукнуло.

— Я? Но есть профессора с опытом... Самойлович, Визе. Они прошли Арктику от края до края.

— Они нужны на Севере. Север — наш фасад, Северный морской путь строить надо, туда все силы брошены. А здесь нужен человек без лишней академической свиты, крепкий физически, знающий полярную методику и… умеющий молчать. Ты ведь молчать умеешь, Радциг?

Тимофей ничего не ответил. Молчание было его главным навыком последние двенадцать лет, с тех самых пор, как в девятнадцатом году на тифозном эвакуационном пункте под Тулой сгинули его отец и мать, пока он сам, девятнадцатилетний студент, разгружал вагоны с дровами на Казанском вокзале в Москве. Он не успел приехать, не успел привезти пайковый сахар, не успел даже похоронить. С тех пор мир внутри него делился на точные, выверенные факты — плотность фирна, координаты изобат, азимуты ветров — и пустоту, о которой не следовало говорить вслух.

— Знаю, что умеешь, — вздохнул старик, правильно истолковав его паузу. — Корабль готовится. Новейший. Не какая-нибудь старая шхуна, застрявшая в дрейфе, а быстроходный лидер. Пойдёте через Атлантику. Задача науки — дать геофизический профиль района, взять пробы грунтов, донных отложений и провести глубинную разведку одного специфического сектора. Там, говорят, гидрология с чертовщинкой.

— С чертовщинкой? — переспросил Тимофей. Это слово в устах председателя секции физико-математических наук звучало почти дико.

— В пакете всё изложено. Мандат, предписания, явки. Прямо сейчас бери ноги в руки и отправляйся на завод имени Жданова. Северная набережная, причальная стенка. Там найдёшь капитана и заводчан. Вопросы есть?

— Сроки?

— Вчера, — сухо ответил Грязнов. — Как всегда у нас. Иди, Радциг. И пальто застегни на все пуговицы. Ты нам нужен живой и без плеврита.

На улице дождь почти прекратился, сменившись промозглым, плотным сквозняком с залива. Тимофей сунул запечатанный пакет во внутренний карман реглана — бумага легла к сердцу жёстким, твёрдым ребром — и пошёл в сторону моста Лейтенанта Шмидта.

Город жил своим утренним, нервным и торопливым ритмом. По набережной дребезжали телеги с фанерными ящиками, запряжённые битюгами в грязных кожаных хомутах; мимо с гулким ворчанием прополз полуторатонный грузовик завода «АМО», обдав Тимофея сизым бензиновым чадом. На углу восьмой линии торговали мочёными яблоками из деревянной кадки; продавщица в ватной душегрейке ловко поддевала скользкие желтоватые плоды деревянной ложкой, заворачивая их в серые обрывки обёрточной бумаги.

Тимофей подошёл к трамвайной остановке у моста. Народу скопилось порядочно: рабочие Балтийского завода в кепках и брезентовых куртках, женщины в шерстяных платках с авоськами, краснофлотец с вещевым мешком через плечо.

Когда к деревянной платформе с визгом и лязгом подкатил красно-жёлтый вагон серии «МХ», Тимофей втиснулся на заднюю площадку, с трудом держась за липкий поручень. Вагон дёрнулся, стекло над головой мелко задребезжало в такт стуку колёс на стрелках.

— Гражданин, передаём за проезд! — зычно крикнула кондукторша с медной сумкой на кожаном ремне.

Тимофей полез в карман за медяками, рассеянно глядя в запотевшее окно. Мысли его уже неслись впереди трамвая. Шельфовые ледники. Сектор Земли Королевы Мод. Если верить скудным английским картам двадцатых годов, береговая линия там была нанесена пунктиром — чисто теоретическая граница между неподвижным материковым льдом и океанической зыбью. Что там искать Главному морскому штабу? Руды? Уголь? В тридцать первом году страна лихорадочно искала всё: молибден, вольфрам, цветные металлы для первой пятилетки. Но посылать за тридевять земель быстроходный военный корабль ради пары ящиков кернов?..

Вагон резко затормозил, свернул направо, уходя от реки вглубь промышленных кварталов.

Тимофей встрепенулся, вгляделся в мутные очертания домов за окном и внезапно понял, что проехал поворот на Гутуевский остров. Вагон с грохотом катил мимо складов по направлению к Нарвской заставе.

— Чёрт возьми, — негромко пробормотал он себе под нос.

Он перепутал третий номер с двенадцатым. Тимофей Михайлович Радциг, автор трёх десятков научных статей, специалист по ориентации в условиях полярной ночи и снежной слепоты, умудрился заблудиться в четырёх трамвайных маршрутах родного Ленинграда.

— Схожу на следующей, — виновато сказал он стоявшему рядом слесарю с чугунным тройником в руках.

Слесарь сплюнул под ноги и философски заметил:

— Бывает, командир. Главное — в Неву не спрыгнуть, вода нынче студёная.

Выбравшись на мостовую где-то у старых скотобоен, Тимофей поправил шарф и зашагал пешком. Он шёл быстро, длинными шагами худощавого человека, привыкшего мерить километры по тундре. Мимо тянулись бесконечные кирпичные заборы, увитые ржавой проволокой, глухие торцы фабричных корпусов, штабеля неструганых досок.

Ленинград здесь пах иначе, чем на Дворцовой или Университетской. Здесь не было запаха гранита и музейной вечности. Здесь пахло сырым каменным углём, горячей окалиной, карбидом и пережжённым подсолнечным маслом из заводских столовых. Это был огромный, тяжело дышащий механизм, строящий сам себя заново, и Тимофей внезапно почувствовал странный укол вины: тысячи этих людей в промасленной спецодежде изо дня в день стояли у токарных станков «Дип-200», плавили чугун и клепали котлы, а он собирался уплыть от этой серой осени на самый край планеты, в царство чистого белого льда.

И всё же внутри, под спудом академической сдержанности, уже начинала раскручиваться тугая, звонкая пружина мальчишеского азарта.

Завод имени Жданова начинался за высоким забором из шлакоблоков, увенчанным витками колючей ленты. На проходной дежурил караул военизированной охраны в длинных сине-серых шинелях с брезентовыми подсумками на ремнях.

Тимофей предъявил пропуск Академии и запечатанное отношение за подписью Грязнова. Пожилой красноармеец с глубокими морщинами вокруг рта долго вертел бумагу, сличал фотографию в удостоверении с небритым лицом Тимофея, переводил взгляд с печатей на его круглые очки и, наконец, приложил к бланку штамп с датой: «1 октября 1931 г. ВХОД РАЗРЕШЁН».

— Пройдёте прямо по главной колее до котельной, потом налево к Большому ковшу, к Северной набережной, — глуховато объяснил дежурный. — Осторожнее под кранами, там балки катают.

Едва Тимофей пересёк линию ворот, как город окончательно исчез.

Здесь не было мостовых. Не было асфальта — его не успели положить или содрали гусеницами тяжёлых тягачей. Под ногами чавкала чёрная, жирная земля, густо перемешанная с каменноугольной пылью, мазутной жижей и блестящей стальной стружкой, которая противно хрустела под подошвами, как битое стекло.

Территория завода походила на гигантский муравейник, развороченный неведомой силой. Слева грохотал кузнечный цех: через открытые проёмы ворот вырывались ослепительные багровые всполохи, и земля вздрагивала от ритмичных, утробных ударов пятитонного парового молота: бум-м… бум-м… бум-м… Справа высились горы проката — толстые листы корабельной стали, двутавры, гигантские трубы паропроводов, покрытые рыжим налётом свежей ржавчины.

В воздухе висела сизая мгла, прорезанная шипящими голубыми огнями электросварки. Запах стоял такой плотный, что его можно было резать ножом: жжёное трансформаторное масло, едкий дым коксовых печей, сырость речного ила и резкий, щиплющий ноздри дух нашатыря.

Мимо Тимофея четверо рабочих в брезентовых рукавицах катили на чугунных роликах массивную броневую плиту. Лица их были закопчены до черноты, виднелись только белки глаз да белые зубы.

— Поберегись, гражданин в шляпе! — весело крикнул один из них, с натугой упираясь плечом в стальной торец. — Ноги оторвёт, в Академии новые не пришьют!

Тимофей посторонился, перешагнув через толстый резиновый шланг пневмомагистрали, который дергался и шипел в луже мазута, как живая змея. Он чувствовал себя здесь нелепым, книжным пришельцем со своей картонной папкой и мокрыми ботинками. Но вместе с тем в этой первобытной, яростной энергии созидания было нечто захватывающее. Люди строили флот. Не на параде, не на плакатах — в грязи, в копоти, на холодном балтийском ветру.

Он вышел к Северной набережной. Здесь открывался вид на просторный заводской ковш — часть Большого бассейна. Вода в заливе была серой, тяжёлой, покрытой радужными разводами отработанного топлива. Вдоль деревянной причальной стенки выстроились портальные краны, их решётчатые стрелы медленно поворачивались в низком небе, перенося над водой тяжеленные узлы механизмов.

На углу набережной стояло трёхэтажное здание заводоуправления из дореволюционного красного кирпича. На крыше его полоскался на ветру кумачовый транспарант: «Дадим стране мощные морские крепости к концу ударного года!»

Тимофей поднялся по деревянным сходням к дверям управления, отряхнул грязь с подошв о железный скребок и толкнул дверь.

Кабинет главного инженера на втором этаже завода мало походил на академические апартаменты Грязнова. Здесь не было ни древностей, ни тишины. Стены были выкрашены казённой масляной краской грязно-зелёного цвета, на одной из них висела огромная схема стапельных мест завода, на другой — подробный чертёж судового корпуса с сотнями сечений и выносных линий. На массивном дубовом столе царил организованный хаос: рулоны кальки, логарифмические линейки, стаканы в мельхиоровых подстаканниках с остывшим чаем и тяжеленная пепельница из обрезанного артиллерийского донца, доверху забитая окурками «Беломора».

В кабинете находились трое.

Первым Тимофей заметил капитана. Тот стоял у окна спиной к двери, заложив руки за спину. Даже со спины в нём чувствовалась железная выправка кадрового моряка: тёмно-синий китель сидел идеально, без единой морщинки, воротник плотно охватывал шею. Когда дверь скрипнула, капитан повернулся. Лицо его, обветренное до кирпичной красноты, пересекал тонкий белёсый шрам — от левого виска через бровь к самой переносице. Взгляд серых, глубоко посаженных глаз был холодным и оценивающим.

— Радциг? — негромко спросил капитан. Голос у него был хриплый, простуженный на ветрах.

— Тимофей Михайлович, — кивнул Тимофей. — Научный руководитель от Академии.

— Командир корабля, капитан первого ранга Черкасов, — сухо представился военный, коротко пожав ему руку. Ладонь у капитана была сухой и жёсткой, как просмоленный канат. — Это мой старший помощник, старший лейтенант Суворов.

Второй офицер — коренастый, плечистый, с открытым скуластым лицом и копной непокорных русых волос — широко улыбнулся и кивнул из угла, где крутил в руках медный корпус навигационного секстана:

— Здравия желаем, товарищ учёный. Надеюсь, к морской болезни иммунитет имеете? Балтика сейчас весёлая.

— Проверим, — сдержанно отозвался Тимофей.

— А это наш главный возмутитель спокойствия, — Черкасов указал на третьего человека, сидевшего за столом. — Инженер Кольцов. Заводской конструктор и автор тех чудес, ради которых нас гонят на край света.

Алексею Кольцову было на вид не больше тридцати. Худой, с взъерошенными тёмными волосами, в мятом парусиновом пиджаке, на рукавах которого чернели пятна туши, он походил на студента-переростка, забывшего поесть и поспать. Глаза его за круглыми стеклами роговой оправы горели лихорадочным, почти детским блеском.

— Очень приятно! Ужасно рад! — затараторил Кольцов, вскакивая и протягивая Тимофею испачканную графитом руку. — Наконец-то представитель точной науки! А то военные всё мыслят категориями калибров и толщины броневого листа. Вы видели техзадание, Тимофей Михайлович? Вы понимаете, какой это прорыв?

— Я видел только запечатанный пакет, — честно признался Тимофей, кладя папку на угол стола. — Мне сказали, что все подробности я узнаю здесь.

— Подробности простые, — вмешался Черкасов, подходя к столу и опираясь на него кулаками. — Мы идём на головном эсминце нового типа. Официально в серию он пойдёт как проект номер один, лидер «Ленинград». Но наш корпус — опытный, заводской номер С-449. Имя приказом Реввоенсовета присвоено вне табеля — «Красный Октябрь».

— Почему вне табеля? — спросил Тимофей.

— Потому что на нём установлено то, чего на серийных кораблях не будет ещё лет десять, — отрезал капитан. — Или не будет никогда, если мы не вернёмся. Алексей Григорьевич, доложите профессору суть его плавучей лаборатории.

Кольцов схватил со стола длинный лист кальки, придавил его с одного края пустой гильзой, а с другого — стаканом с недопитым чаем.

— Смотрите! Водоизмещение две с половиной тысячи тонн. Три паровые турбины общей мощностью шестьдесят шесть тысяч лошадиных сил. Мы выжмем сорок три узла, Радциг! Сорок три! Ни один британский крейсер нас не догонит в открытом море. Но главное не турбины. Главное — носовой спецотсек и трюм номер три.

Инженер ткнул пальцем в сложный чертёж, изобиловавший разрезами оптических линз и контурами высоковольтных кабелей.

— В носу, перед первой башней главного калибра, смонтирована тепловая установка. Мы называем её условно тепловой пушкой. Принцип — фокусированное излучение высокой плотности с питанием от отдельного турбогенератора через каскад кварцевых накопителей. Она способна плавить стальной лист толщиной в дюйм на дистанции до восьмисот метров за четыре секунды. Представляете, что она сделает с паковым льдом? Мы режем торосы, как горячий нож масло!

Тимофей нахмурился, вглядываясь в схему. В чертежах угадывалась строгая логика электромагнитных полей, но масштаб установки казался фантастическим.

— А охлаждение? — быстро спросил он. — При такой плотности потока кварцевая оптика должна испытывать колоссальные термические деформации.

Кольцов просиял, будто Тимофей сделал ему лучший комплимент в жизни:

— Забортная вода! Замкнутый контур с принудительной циркуляцией через медные теплообменники. В антарктических широтах забортная вода имеет температуру около нуля градусов — идеальный естественный радиатор! Но и это не всё. В трюме номер три у нас размещена машина ближней разведки — шаровой танк моей конструкции.

— Шаровой? — переспросил Тимофей, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение лица.

— Монококовый сферический корпус из броневой стали, перемещение за счёт вращения внешнего сегментированного бандажа при стабильном гироскопическом положении внутренней кабины! — выпалил Кольцов, размахивая руками. — Он не боится трещин во льду, он перекатывается через расселины, плавает в шуге и оснащён спаренным пулемётом ДТ!

В порыве вдохновения инженер задел локтем стакан. Мутная коричневая жижа с чаинками хлынула на чертёж носовой оконечности корабля.

— Ой, чёрт… — спохватился Кольцов, судорожно пытаясь собрать чай рукавом пиджака, отчего пятно лишь расползлось во все стороны, превращая тонкую графику в грязное месиво.

Тимофей смотрел на расплывающееся пятно и думал: «Он либо абсолютный гений, либо безумец. Впрочем, гении имеют полное право заливать свои чертежи остывшим чаем».

Черкасов даже бровью не повёл. Он лишь спокойно убрал со стола зажигалку и негромко произнёс:

— Теплопушка — это прекрасно, Алексей Григорьевич. Если она сработает. А если у вас замкнёт генератор посреди ледового поля в пяти тысячах миль от ближайшего советского порта, мы останемся без хода и без носовой группы турбин. И мы там сдохнем, Радциг. Все двести пятьдесят человек экипажа и ваша академическая группа в придачу. Надеюсь, вы понимаете, во что ввязываетесь?

— Понимаю, — спокойно ответил Тимофей, глядя в серые глаза капитана. — Но наука всегда связана с риском для аппаратуры и персонала. Без риска мы бы до сих пор сидели у костра и грели воду в берестяных туесах.

Черкасов внимательно посмотрел на него, и в глубине его зрачков на мгновение промелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Хорошо. Инструктаж окончен. Пойдёмте, профессор. Пора познакомиться с вашим новым домом на ближайшие полгода.

Они вышли из заводоуправления через боковую дверь, ведшую прямо к причальной стенке Северной набережной.

Ветер с Финского залива здесь разгулялся вовсю. Он рвал полы реглана, свистел в тросах кранов и приносил с собой горьковатый, ледяной запах открытой балтийской воды. Над головой низко неслись рваные серые тучи, почти цепляя верхушки портальных сооружений.

Они обогнули высокий кирпичный брандмауэр механического цеха, и перед Тимофеем открылась панорама Большого ковша.

Корабль стоял у самой стенки, ошвартованный толстыми стальными тросами к чугунным тумбам-кнехтам.

Тимофей замер.

Эсминец был огромен и вместе с тем поразительно, пугающе строен. В его облике не было тяжеловесной монументальности старых линкоров царской постройки, которые Тимофей мальчишкой видел на Кронштадтском рейде. Корпус «Красного Октября» напоминал клинок хирургического скальпеля, положенный на воду — узкий, хищный, с острым, сильно наклоненным вперёд форштевнем, рассчитанным на разрезание океанской волны на предельной скорости.

Длина его казалась чрезмерной для такой ширины — больше ста двадцати метров полированной, гладкой стали, ещё не тронутой серой шаровой краской, а покрытой матовым суриком цвета запекшейся крови. Вокруг корпуса громоздились деревянные леса; по ним, как муравьи, сновали рабочие с пневматическими клепальными молотками, выбивая дробный, оглушительный ритм.

На полубаке грозно возвышалась башня главного калибра со стволом длинной 130-миллиметровой пушки, зачехлённым просмоленным брезентом. Перед ней, прямо у среза носа, виднелся странный полусферический выступ из броневых плит с узкой горизонтальной амбразурой из массивного оптического стекла — отсек кольцовской тепловой установки. Позади двух наклонных дымовых труб, на месте кормовой надстройки, темнел продолговатый металлический ангар обтекаемой формы с закрытыми створками — убежище для дирижабля и гидросамолёта.

Корабль ещё дышал заводской суетой, из его чрева доносилось гулкое эхо ударов, шипение пара и крики такелажников, но в нём уже жила скрытая, хищная сила. Он был готов оторваться от этой грязной набережной, от мазутной земли и ржавых обрезков и уйти туда, где нет ничего, кроме воды и горизонта.

— Ну как вам наш «Октябрь»? — негромко спросил подошедший сзади старпом Суворов, поднимая воротник бушлата. — Красавец?

— Он… очень быстрый, — только и смог выговорить Тимофей.

— Сорок три узла на мерной миле, — с гордостью повторил старпом. — Англичане лопнут от злости, когда узнают. Если узнают, конечно.

Черкасов стоял рядом, заложив руки за спину, и молча смотрел на корабль. Шрам на его лице на холодном ветру потемнел, став лиловым.

— Завтра утром погрузка научного имущества и снаряжения, — не оборачиваясь, произнёс капитан. — Во вторник ходовые испытания турбин на внешнем рейде. В четверг — отход. Привыкайте к качке на берегу, Радциг. В море времени на раскачку не будет.

Тимофей ничего не ответил.

Он стоял у самого края причальной стенки, глядя вниз, туда, где тёмная, мазутная вода залива с глухим плеском билась о стальной борт эсминца. Ветер трепал его волосы, холодил лоб, срывал мелкие брызги с гребней волн и бросал их в лицо. Где-то за спиной лязгал металл, гудели топки, шумел великий и голодный город, вступавший в новую эпоху.

А впереди, за тысячи миль от этих гранитных набережных, лежал безмолвный ледяной континент, затянутый полугодовой тьмой, и над ним мерцало невидимое пока, чужое и грозное солнце.

Тимофей поправил очки, крепче прижал к боку мокрую картонную папку и подумал:

«Я поплыву на нём. Я поплыву в неизвестность».

И эта мысль больше не казалась ему чужой. Она звала.

Глава 2

Деревянный трап, переброшенный с причальной стенки на фальшборт эсминца, пружинил под ногами и мелко подрагивал от непрерывной заводской вибрации. Перила из грубой пеньковой верёвки были мокрыми и холодными; ладонь Тимофея сразу ощутила колючую, пропитанную дёгтем шершавость волокон.

Ступив на палубу «Красного Октября», он невольно задержал дыхание.

Здесь всё пахло иначе, чем на земле. Исчез дух навозной жижи и мокрой листвы Васильевского острова. Воздух над палубой состоял из летучей смеси свежего свинцового сурика, горячей олифы, едкого каменноугольного дыма и тонкой, металлической взвеси — следа десятков работавших наждаков и сварочных дуг. Под ногами лежали массивные стальные листы, рифлёные ромбовидным узором, чтобы подошвы матросских прогаров не скользили во время шторма. Сталь была ещё тёплой от недавней заклёпки.

По палубе, перешагивая через переплетения толстых кабелей и бронированных шлангов, сновали люди в синих замасленных робах и флотских бескозырках без лент. Где-то под фальшбортом с пронзительным шипением резали автогеном железный швеллер, и сноп ослепительно-белых искр веером осыпался в мутную воду между бортом и причалом.

Капитан Черкасов уже ждал у трапа. Он сменил парадную фуражку на рабочую капитанку с кожаным ремешком, пальто его было расстёгнуто, открывая суконный китель с орденской планкой. Рядом с командиром стоял старпом Суворов с планшетом из полированной фанеры под мышкой.

— Добро пожаловать на борт, Тимофей Михайлович, — негромко сказал Черкасов, не делая лишних жестов. — С этого момента вы приписаны к судовому довольствию и флотскому распорядку. Завод заканчивает сдачу отсеков военной приёмке. До вечера вам надлежит ознакомиться с расположением помещений, чтобы во время шторма не блуждать по переборкам, как институтка в казарме.

— Постараюсь выучить топографию объекта в кратчайшие сроки, — отозвался Тимофей, перехватывая свой тощий портфель.

— Топография здесь морская, — усмехнулся Суворов, подмигнув. — Стены у нас — переборки, потолок — подволок, пол — палуба, а кухня — камбуз. Если назовёте гальюн уборной, боцман Балашов вас три дня будет кормить исключительно сушёной воблой без чая. Пройдёмте, профессор, покажем вам ваше временное жилище и нервные узлы нашей посудины.

Мимо них двое матросов с натугой протащили длинный брезентовый рукав. Один из них, совсем молодой парень с круглым конопатым лицом и чубом, выбивавшимся из-под бескозырки, на мгновение скосил глаза на долговязую фигуру Тимофея в штатском реглане и круглых очках. Во взгляде матроса не было враждебности — только чистое, детское любопытство к человеку, добровольно променявшему сухопутную жизнь на железную коробку.

Они спустились через узкий сходной тамбур в офицерский коридор средней надстройки. После открытого ветра здесь показалось душно и тихо. Воздух был неподвижным, густо замешанным на запахе свежей белой эмали и флотского сукна.

Суворов распахнул тяжёлую дверь на задрайках:

— Кают-компания. Место коллективных размышлений, приёма пищи и культурного отдыха командного состава.

Помещение оказалось просторным, вытянутым вдоль правого борта. Посередине стоял массивный дубовый стол, наглухо привинченный к палубе чугунными лапами. Столешница была обтянута казённым зелёным бильярдным сукном. Вдоль переборок тянулись узкие диваны из коричневого дерматина с глубокой пуговичной простёжкой; над ними в латунных рамках висели генеральная карта Мирового океана Меркаторской проекции, портрет товарища Сталина в маршальской шинели и напечатанная типографским способом таблица сигналов флажного семафора.

Над столом мерно покачивались на карданных подвесах два плафона матового стекла в сетчатых защитных колпаках.

— Скромно, но со вкусом, — заметил Тимофей, потрогав упругий дерматин дивана. — Ничего лишнего.

— Лишнее в сорокаградусный крен летает от борта к борту и ломает людям рёбра, — бросил Черкасов, стоя в дверях. — Конструктивизм на флоте придумали задолго до московских архитекторов, Тимофей Михайлович. Здесь красота измеряется миллиметрами зазоров и центнерами полезного веса. Поднимитесь на мостик, Суворов покажет рулевую рубку. Я буду у главного строителя.

Они поднялись по двум крутым трапам в ходовую рубку.

Это было царство латуни, толстого граненого стекла и выверенной геометрии. Полукруглые бронированные иллюминаторы смотрели вперёд, на длинный, клиновидный полубак эсминца. В центре высилась массивная тумба гирокомпаса системы Сперри, её отполированный медный обод тускло поблёскивал в рассеянном свете пасмурного дня. Рядом замер дубовый штурвал с рукоятками из светлого ясеня, соединённый толстыми штуртросами с гидравлическим приводом румпельного отделения.

Вдоль переборок тянулись ряды медных переговорных труб с коническими раструбами и винтовыми пробками. Каждая труба несла на себе табличку из гравированного эбонита: «Носовая машина», «Кормовая машина», «БАК», «РУМПЕЛЬ», «СПЕЦОТСЕК».

Тимофей подошёл к лобовому стеклу. Отсюда завод казался плоским макетом, расчерченным черными линиями железнодорожных путей. Далеко впереди серая дымка вела к золотым воротам порта и далее к Финскому заливу, где горизонт тонул в мутной полосе дождя.

— Отсюда кораблём дышат, — тихо сказал подошедший Суворов. Он положил широкую ладонь на рукоять машинного телеграфа. — Дёрнешь ручку на «Самый полный» — и внизу, в шестнадцати котлах, ад начинается. Турбины подхватывают пар, винты вгрызаются в воду, и вся эта громада весом в две с половиной тысячи тонн встаёт на дыбы и летит вперёд со скоростью курьерского поезда. Ощущение, скажу я вам, профессор, почище любого цирка.

— А если впереди айсберг? — спросил Тимофей, поправляя очки.

Старпом помрачнел, уголки его губ опустились:

— Для айсбергов у нас есть глаза рулевых, прожекторы и... кольцовская игрушка. Если, конечно, она способна жечь лёд так же лихо, как заводской спирт в кабинете главного инженера. Пойдёмте вниз, Алексей Григорьевич уже, небось, все манометры слюной закапал.

Спуск в машинное отделение напоминал погружение в кратер рукотворного вулкана.

Тимофей осторожно переставлял ноги по скользким железным ступенькам вертикальных трапов. Один ярус, второй, третий... С каждым пролётом температура воздуха поднималась на пять градусов, а дневной свет окончательно уступал место резким лучам электрических лампочек в бронированных плафонах.

На четвёртом ярусе его накрыл гул. Это не был грохот заводского молота — это была сплошная, давящая на барабанные перепонки низкочастотная вибрация, от которой начинали мелко дрожать зубы и внутренности. Здесь, в чреве «Красного Октября», уже держали пары вспомогательные котлы, готовясь к вечерней продувке магистралей.

В воздухе висела плотная, горячая взвесь из распылённого минерального масла, перегретого пара и озона. Тимофей почувствовал, как шерстяной реглан мгновенно стал тяжёлым и влажным, а по спине под сорочкой поползли горячие струйки пота.

На нижнем настиле, прямо у циклопических стальных цилиндров главных паровых турбин, их встретил старший механик Пётр Иосифович Вишняк. Это был кряжистый мужчина лет пятидесяти с совершенно седыми висками и лицом цвета дублёной юфти. На нём были надеты застиранные парусиновые штаны, подпоясанные куском пенькового линя, и серая фланелевая майка, открывавшая жилистые плечи, густо покрытые синими татуировками старого флота — якорями, цепями и девизом «Боже, Царя храни», поверх которого грубой чёрной тушью было набито косое слово «АННУЛИРОВАНО».

В руке стармех держал огромный разводной ключ весом пуда в полтора.

— Здорово, штабные! — перекрывая гул механизмов, гаркнул Вишняк. Голос у него был металлический, тренированный годами службы возле судовых топок. — Чего привели? Посторонним здесь не место, тут вам не лекторий общества «Знание»! Тут давление тридцать атмосфер в главном коллекторе!

— Остынь, Иосифович, — улыбнулся Суворов. — Это наш главный учёный, Тимофей Михайлович Радциг. Будет измерять глубины под твоим килем, чтобы ты ненароком винтами дно не пощупал.

Вишняк смерил Тимофея тяжелым, подозрительным взглядом из-под кустистых бровей, вытер ладонь о штанину и протянул руку. Рукопожатие походило на попадание в слесарные тиски.

— Механик Вишняк. Будем знакомы. Профессор, значит? Книжки пишете? А у меня тут вся наука в трёх словах: пар, мазут и зазоры. Видите эти три туши?

Он ткнул ключом в сторону стальных кожухов турбин низкого и высокого давления, от которых во все стороны расходились толстые трубы паропроводов, обмотанные белым асбестовым шнуром.

— Три агрегата системы Парсонса отечественной сборки. Шестьдесят шесть тысяч лошадей на максимальном форсаже. Три гребных вала толщиной с вековую сосну. На мерной миле заводские испытатели выжали сорок три с половиной узла. Корпус дрожит, заклёпки стонут, но машина держит! Англичане на своих «трайблах» тридцать шесть считают за счастье. Лопнут от злости ихние лорды из Адмиралтейства, когда наши дымы над морем увидят!

Из-за корпуса редуктора вынырнул Кольцов. Инженер был без пиджака, в расстёгнутой на груди косоворотке, нос его украшало свежее пятно графитовой смазки.

— Пётр Иосифович, не пугайте мировую науку мощностями! — весело выкрикнул он. — Главная мощь пойдёт не только на гребные винты. Тимофей Михайлович, посмотрите сюда!

Кольцов подвёл их к массивному агрегату, смонтированному на отдельном виброизолирующем фундаменте по левому борту. Это был цилиндрический генератор постоянного тока необычной формы, оплетённый медными шинами толщиной в ладонь.

— Вот оно, сердце нашего носового луча! — с благоговением произнёс конструктор, погладив кожух генератора. — Питание напрямую от турбодинамо вспомогательного контура. Двенадцать тысяч киловатт в импульсе! Без этих турбин моя пушка — просто кусок полированного кварца и бронзовые трубы. Корабль и оружие — единый термодинамический организм, Радциг! Понимаете?

Тимофей смотрел на толстые медные шины, уходившие сквозь герметичную переборку в сторону носа. Масштаб затраченной энергии подавлял. Чтобы выбросить в пространство узкий пучок тепловой смерти, корабль должен был сжигать тонны мазута, кипятить кубометры дистиллированной воды и напрягать тысячи конских сил.

— А если в момент выстрела потребуется дать полный задний ход? — спросил Тимофей, взглянув на механика. — Котлы выдержат двойную нагрузку?

Вишняк посмотрел на него с неожиданным уважением, почесал лоб непривычным движением пальцев снизу вверх и буркнул:

— С головой профессор. Не зря паёк получает. Выдержат, если кочегары не уснут и форсунки не закоксуются. Но мазута эта адская машина жрёт — как три эскадры на переходе. Пойдёмте отсюда, Алексей Григорьевич, ведите гостя в свой секретный склеп, а мне ещё третий подшипник протягивать надо.

Носовой спецотсек располагался ниже ватерлинии, непосредственно под первой орудийной башней главного калибра.

Здесь царила совершенно иная атмосфера. Никакого пара, никакой грязи. Матрос с винтовкой системы Мосина у броневой двери проверил пропуска у всех троих с въедливой дотошностью, сличая каждую букву в красных книжках.

Помещение спецотсека напоминало лабораторию алхимика, помноженную на завод точной механики. Стены были обшиты рифлёными алюминиевыми листами для снижения веса надстройки. В центре помещения, на массивной карданной тумбе, уходившей основанием в самый киль эсминца, покоилась качающаяся часть тепловой установки.

Она не походила на привычную пушку. Здесь не было длинного ствола. Перед Тимофеем возвышался массивный литой цилиндр из орудийной бронзы, увенчанный сложной системой коаксиальных медных колец. В переднем торце цилиндра, за массивной стальной диафрагмой, поблёскивала гигантская выпуклая линза из оптического кварца толщиной добрых десять сантиметров. Внутри стекла играли холодные зеленоватые блики дежурного освещения.

К телу установки подходили десятки гибких медных трубок и тяжелые, залитые гудроном кабели.

— Красавица, правда? — Кольцов подошёл к установке и с нежностью положил ладонь на бронзовый кожух. — Экспериментальный тепловой излучатель системы Кольцова-Берзина. Сердцевина — каскад искусственных монокристаллов с принудительной накачкой от дуговых разрядников высокого давления. Кварцевая оптика шлифовалась на Государственном оптико-механическом заводе вручную, три месяца работы лучших мастеров!

Тимофей подошёл ближе. Он осторожно коснулся пальцами полированного среза линзы. Кварц был ледяным, безупречно гладким и казался абсолютно прозрачным, словно застывшая глыба полярного глетчерного льда.

— Вы говорите, фокусированное излучение? — тихо спросил он. — Какова расходимость луча на дистанции в кабельтов?

— Менее полутора градусов! — с гордостью выпалил Кольцов. — На дистанции в пятьсот метров мы получаем световое пятно диаметром около сорока сантиметров. Плотность тепловой энергии такова, что котельное железо закипает за секунды. Но главное — термический удар по льду. При мгновенном нагреве поверхностного слоя вода в порах кристаллической решётки превращается в перегретый пар. Происходит микровзрыв! Торос просто рассыпается в мелкую ледяную крупу.

— А охлаждение? — Тимофей указал на медные патрубки.

— Двухконтурное. Внутренний контур — спиртоглицериновая смесь, внешний — забортная вода. Насосы прокачивают до сорока вёдер в секунду. В условиях Антарктики теплообмен будет идеальным.

Тимофей молчал, глядя сквозь кварцевое стекло внутрь сложного механизма, где тускло темнели электроды и призмы накопителей. Он думал о том, что эта сверкающая полированной медью машина создавалась человеческим разумом как триумф физики и математики. Но если повернуть штурвалы наведения и нажать педаль замыкателя, этот концентрированный свет сожжёт живую плоть точно так же, как стальной лист или полярный глетчер.

— Оружие не бывает добрым, Тимофей Михайлович, — словно угадав его мысли, негромко произнёс Кольцов. Голос инженера на мгновение потерял свою юношескую восторженность, став серьёзным и глухим. — Но без этого луча наш поход был бы чистым самоубийством. Там, куда мы идём, лёд смыкается за кормой за считанные часы. Это не просто пушка. Это наш ключ от ледяных ворот.

— Главное, чтобы ключ не сломался в замке, — ответил Тимофей, отнимая руку от холодного кварца. — Пойдёмте наверх, Алексей Григорьевич. Кажется, на палубе начинается движение.

Когда они поднялись на ют, осенний день уже клонился к ранним сумеркам. Небо над заливом окончательно потемнело, налившись тяжелой свинцовой синевой. Ветер усилился, срывая с гребней мутных волн белые хлопья пены и с силой швыряя их в борт эсминца.

На кормовой палубе, возле открытых створок массивного ангара обтекаемой формы, царило напряжённое оживление.

Здесь готовились к контрольному подъёму и проверке такелажа малого экспедиционного дирижабля. Корпус воздушного корабля — тридцатиметровая веретенообразная сигара, обтянутая серебристой перкалью, покрытой специальным аэролаком — уже наполовину выдвинулась из ангара на специальных направляющих рельсах. Внутри полужёсткого дюралюминиевого каркаса тихо шуршали газовые баллонеты, заполненные негорючим водородо-гелиевым составом.

Под брюхом дирижабля покачивалась узкая гондола из гофрированного кольчугалюминия, оснащённая двумя маленькими звездообразными моторами воздушного охлаждения и тянущими деревянными пропеллерами.

Вокруг аппарата суетилась команда такелажников под началом боцмана Балашова — широкоплечего усатого гиганта в клеёнчатом плаще-дождевике. Десятки матросов удерживали дирижабль за пеньковые гайдропы — длинные посадочные канаты, свисавшие с каркаса.

— Держи носовой! — зычно командовал боцман, потрясая медным мегафоном. — Стравливай помалу левый шкаточный! Не пускай его к трубе, черти полосатые!

Кольцов подбежал к группе заводских инженеров-воздухоплавателей, стоявших у лебёдки:

— Как давление в газовых мешках? Каркас держит форму?

— Каркас в норме, Алексей Григорьевич! — отозвался ведущий инженер в кожаном шлеме. — Но ветер с залива крутит! Вдоль борта надстройки образуется вихревой жгут. Надо бы переждать!

— Некогда ждать, — подошёл Черкасов. Лицо капитана было жёстким. — Завтра мы должны выйти на Большой рейд. Я должен знать, как ведёт себя аппарат при ветре в десять метров в секунду на швартовах. Начинайте контрольный подъём на десять метров.

— Выбирай гайдропы! Лебёдка, пошла! — скомандовал боцман.

Электрическая лебёдка на корме завыла, стальной трос натянулся, звеня от напряжения, как гитарная струна. Серебристая туша дирижабля медленно, покачиваясь, стала отрываться от направляющих тележек и подниматься над палубой.

Тимофей стоял у фальшборта, внимательно наблюдая за воздушным потоком. Он видел, как низкие серые облака стремительно несутся над мачтами эсминца. Но главное было не в облаках.

Он заметил, как потоки воздуха, срываясь с плоской крыши кормового ангара, закручивались в мощную спираль между второй дымовой трубой и спаренной зенитной установкой. Образовывалась зона глубокого разрежения — аэродинамическая труба, созданная самой геометрией корабельной надстройки.

Внезапно шквал с залива ударил в левый борт эсминца с удвоенной силой.

— Порыв! Держи гайдроп! — отчаянно крикнул кто-то из матросов.

Корму дирижабля резко подбросило вверх. Носовой трос провис, и огромный серебристый корпус, потеряв опору, затянуло в ту самую зону разрежения между трубами. Дирижабль клюнул носом и с пугающей скоростью пошёл боком прямо на острую кромку кожуха кормовой дымовой трубы!

— Снесёт обшивку! — завопил Кольцов, бросаясь вперёд.

Ещё секунда — и тонкий перкаль распороло бы о горячий металл надстройки, разрушив дюралевый силовой набор.

— Правый гайдроп — на шпиль! Застопорить лебёдку! — прогремел голос Черкасова. Капитан не кричал — его голос перекрыл свист ветра, как пушечный выстрел.

Боцман Балашов среагировал мгновенно. Словно цирковой силач, он перехватил толстый свистящий трос, обернул его вокруг чугунного кнехта и навалился всем телом. Трое матросов рухнули на трос рядом с ним, сдирая ладони в кровь через брезентовые рукавицы.

Стальной трос лебёдки взвизгнул, задымился от трения на тормозном барабане, но удержал.

Носовая часть гондолы замерла буквально в полуметре от заклёпок дымовой трубы. Дирижабль задрожал всем своим тридцатиметровым телом, парусно зашуршал обшивкой, но остался цел.

— Выравнивай! Майнай помалу! — хрипел боцман, упираясь сапогами в рифлёную сталь палубы. — Заводи в эллинг, шевели поршнями!

Матросы, тяжело дыша, навалились на канаты. Медленно, сантиметр за сантиметром, серебристую сигару подтянули обратно к направляющим рельсам и втянули внутрь спасительного чрева ангара. Массивные бронированные створки с лязгом захлопнулись.

Тимофей перевёл дух. Сердце колотилось где-то в горле.

Он подошёл к тяжело дышавшему Кольцову, который вытирал со лба холодный пот рукавом:

— Алексей Григорьевич.

— А? Что? — инженер растерянно посмотрел на него.

— Запомните этот нюанс, — тихо, но твёрдо произнёс Тимофей. — Дело не в силе ветра. При открытых воротах ангара и работающих котлах между трубой и комингсом возникает мощная аэродинамическая тяга. Ангар работает как поддувало гигантской печи, засасывая воздух снизу вверх. При подъёме в полярных широтах, где плотность холодного воздуха выше, этот эффект усилится в полтора раза. Выходить из ангара можно только при задраенных кормовых вентиляционных шахтах и курсовом угле ветра не менее тридцати градусов к левому борту.

Кольцов замер, моргнул, сдвинул очки на лоб и посмотрел на надстройку эсминца совершенно новыми глазами.

— Чёрт меня дери… — прошептал конструктор. — Тяга эжектора. Мы же сами создали конфузор надстройкой... Радциг, вы чертовски правы! Вы гений!

— Я просто географ, — сухо ответил Тимофей. — Я привык наблюдать за движением воздушных масс.

К шести часам вечера заводские рабочие стали покидать корабль.

Длинная вереница людей в серых телогрейках и пальто тянулась по сходням на набережную. Завод постепенно погружался во тьму; только на мачтах кранов горели редкие желтые огни, да в котельной глухо гудели топки, выбрасывая в низкое небо снопы тёмно-красного дыма.

На «Красном Октябре» наступила непривычная, строгая тишина. Никаких молотков, никакой ругани такелажников. Лишь мерно, с сухим щелканьем переговаривались клапаны вспомогательных механизмов, да из вентиляционных грибков машинного отделения вырывался ровный, горячий вздох турбинного отсека.

Тимофей стоял на баке, у самого фальшборта, вцепившись пальцами в холодную сталь планширя.

Дождь кончился. Ветер с залива стал чистым, резким и по-зимнему колючим. На горизонте, сквозь разрывы свинцовых туч, пробилась узкая полоса багрового закатного света — холодного, предзимнего, не дающего тепла.

Позади него возвышалась башня главного калибра — строгая, геометрически совершенная, с зачехлённым стволом орудия, нацеленным в сторону балтийских просторов. Чуть ниже, под брезентовым укрытием, спала кольцовская тепловая пушка со своей гигантской кварцевой линзой, готовая превращать ледники в пар.

Тимофей снял очки, протёр их полой влажного реглана и снова надел.

Корабль больше не казался ему чужой грудой железа. Он ощутил его как единый, сложнейший организм, в котором переплелись огонь топок, холод кварца, точность латунных приборов и человеческая воля. Этот организм дышал, копил силы и ждал команды, чтобы сорваться со стальных швартовов.

Впереди был океан. Впереди были тысячи миль штормовой Атлантики, ревущие сороковые широты, ледяные поля и тишина шестого континента, хранившего под многокилометровым панцирем свои древние, пугающие тайны.

Тимофей плотнее запахнул воротник реглана, подставив лицо студёному ветру, и подумал:

«Я должен знать каждую заклёпку на этом борту. Каждую трубу, каждый клапан, каждую слабость этой машины. Потому что там, во льдах, ошибки не прощаются. Там будем только мы — и этот корабль».

Он повернулся и уверенным шагом пошёл по палубе к трапу, ведущему во внутренние отсеки эсминца. Экспедиция начиналась.

Глава 3

В нижних отсеках эсминца стоял полумрак, разбавленный желтоватым светом редких переносок. Сюда, в ремонтную мастерскую и отсек вспомогательных механизмов, расположенный в глубине трюма за вторым котельным отделением, звуки завода почти не проникали. Лишь глухо, через двойное дно, отдавался размеренный плеск морской воды о внешний борт.

Тимофей осторожно спустился по скользким железным ступеням. Помещение мастерской было тесным, зажатым между двумя водонепроницаемыми переборками. Вдоль левого борта тянулся длинный верстак из толстых дубовых досок, окованных листовым железом; на нём в идеальном порядке лежали разводные ключи, метчики, плашки и тяжелые чугунные тиски с намертво зажатой латунной муфтой.

В центре отсека на мощном коробчатом фундаменте покоился шестицилиндровый вспомогательный дизель-генератор завода «Русский дизель» — угловатая, покрытая чёрным матовым лаком громада, пахнущая тяжёлым топливом и нагретым металлом.

Возле распахнутого люка картера на корточках сидел старший механик Вишняк. В зубах у него дымила неизменная папироса, пепел с которой он аккуратно стряхивал в пустую консервную банку из-под дальневосточной горбуши.

— Пришли посмотреть на резервное дыхание? — не оборачиваясь, спросил механик. Его наметанный слух безошибочно отличил осторожные, неуверенные шаги Тимофея от четкой поступи строевых матросов.

— Решил изучить энергетику судна во всех деталях, — ответил Тимофей, останавливаясь у верстака и пряча руки в карманы реглана. — Если котлы погаснут, этот дизель — наш единственный источник тока?

Вишняк вынул папиросу, сплюнул темную табачную крошку и ласково похлопил чугунную головку блока ладонью, на которой въевшийся мазут образовал несмываемый рисунок в мелких трещинах кожи.

— Единственный, профессор. Шестьсот сил чистого чугунного упрямства. Он без всякой электроники запустится — баллоном со сжатым воздухом крутанул, и пошёл поршнями месить. Ты, профессор, запомни: дизель — как верная баба. Мазут жрёт, масло любит, а если застудишь — обидится. А нам обижаться некогда. В антарктических широтах, если пар упустим, он один будет греть нам каюты и крутить вентиляцию спецотсека. Без него мы через четыре часа превратимся в мороженую треску.

— А топливная магистраль не перемёрзнет? — поинтересовался Тимофей, вглядываясь в медные трубки форсунок. — При минус сорока солярка густеет до состояния солидола.

Вишняк усмехнулся в седые усы и с явным удовлетворением посмотрел на учёного:

— Голова варит, хвалю. Мы вдоль всего топливопровода проложили змеевик с глухим паром от вспомогательного котла. Пока пар есть — солярка как чай течёт. А на случай полной аварии у нас в баках залита специальная бакинская смесь с керосиновой фракцией. Заводские химики месяц над ней колдовали. Вон, гляди, вентиль продувки. Попробуй крутануть.

Тимофей взялся за холодный латунный маховичок. Металл подался мягко, с упругим, маслянистым сопротивлением. Механизм был собран на совесть, без зазоров и люфтов.

— Надёжная штука, — констатировал Тимофей.

— На том стоим, — кивнул стармех, снова берясь за накидной ключ. — Ладно, иди, Радциг, не мешай клапана притирать. Тебе ещё по трапам скакать, пока ноги целы. Каску только не вздумай снимать, голова у академика — инструмент государственный, а железо у нас тут глупое, оно званий не разбирает.

Предостережение механика оказалось пророческим буквально через пять минут.

Выбравшись из машинного коридора во внутренний переход полубака, Тимофей попытался быстро преодолеть комингс водонепроницаемой двери. В этот момент корабль слегка качнуло на прибойной волне от прошедшего по акватории завода портового буксира. Тимофей качнулся, машинально сделал шаг вперёд, не рассчитал высоты проёма и со всего маху врезался теменем в массивный стальной бимс подволока.

БАМ-М!

Звук получился такой, словно по пустому артиллерийскому снаряду ударили кувалдой.

Тимофей присел от неожиданности, очки съехали на кончик носа. Голову спасла выданная на вахте фибровая шахтёрская каска — окрашенная в защитный цвет, толстая и нелепая. Удар пришёлся прямо в ребро жёсткости. Каска жалобно хрустнула, но выдержала; искры из глаз Тимофея посыпались вполне натуральные, однако череп остался цел.

— Аккуратнее, товарищ начальник! — весело бросил пробегавший мимо матрос с мотком асбестового шнура на плече. Он проскочил низкий люк с грацией циркового гимнаста, согнувшись точно в поясе и даже не коснувшись косяка. — Тут у нас норма три удара в сутки на человека, вы свою норму уже выполнили!

Тимофей выпрямился, поправил очки и осторожно пощупал каску. На куполе осталась глубокая белёсая царапина от неокрашенного железного угла.

«В кабинете географии на Васильевском потолки были четыре с половиной метра, — с лёгкой самоиронией подумал он, осторожно шагая по узкому настилу. — Там главной опасностью было уронить на ногу фолиант Элизе Реклю. Здесь же геометрия пространства рассчитана на людей ростом метр шестьдесят, способных складываться пополам в трёх плоскостях».

Корабль изнутри представлял собой настоящий лабиринт, где каждый кубический дециметр объема был отвоёван у пустоты. Вдоль переборок змеились толстые жгуты кабелей в свинцовой оплётке, перехваченные через каждые двадцать сантиметров медными скобами; над головой гудели вентиляционные трубы квадратного сечения; под съёмными железными плитами палубы что-то безостановочно булькало, свистело и переливалось под давлением в десятки атмосфер.

Тимофей шёл вперёд, придерживаясь за холодные поручни, стараясь запомнить расположение водонепроницаемых переборок и эвакуационных люков, выкрашенных сигнальной белой краской.

Отсек научной группы располагался в носовой надстройке, по правому борту, сразу за штурманской рубкой. Это было относительно тихое место, куда почти не долетал жар котельных.

Толкнув незапертую дверь с медной табличкой «ГИДРОГРАФИЧЕСКИЙ ПОСТ №2», Тимофей замер на пороге.

В нос ударил резкий, знакомый с университетских времён запах: кислый дух уксусной кислоты, едкая щелочная нота гидрохинона и сладковатый аромат закрепителя — тиосульфата натрия. Научная лаборатория была разделена надвое тяжёлой портьерой из непроницаемого чёрного сукна. Из-за портьеры пробивался тревожный, густой рубиновый свет.

Тимофей отодвинул край занавеси.

В крошечном закутке, едва вмещавшем узкий столик и три эмалированные кюветы, хозяйничала Вера Соболева. Её пальто висело на крючке у входа, а сама она была в простом синем рабочем халате с засученными по локоть рукавами. На носу девушки темнело пятнышко графита, каштановые волосы были небрежно заколоты на затылке деревянной шпилькой.

В красном полумраке её лицо казалось выточенным из тёмного коралла. Она осторожно, кончиками бамбуковых щипцов, покачивала в ванночке стеклянную фотобумагу размером девять на пятнадцать сантиметров. На белой эмульсии медленно, словно из тумана, проступали резкие контуры эсминца у заводской стенки, силуэты портальных кранов и крошечная фигурка человека в длинном реглане на баке.

— Не засветите, Тимофей Михайлович, — не оборачиваясь, спокойно произнесла Вера. — Закройте плотнее штору. Свет от трапа режет эмульсию.

Тимофей шагнул внутрь и аккуратно задёрнул сукно:

— Как вы узнали, что это я?

— У вас ботинки скрипят. На левом подмётка отходит на полмиллиметра, получается такой характерный звук: шлеп-скрип. На заводе так никто не ходит, у них подковки стальные.

Она поднесла пленку к красному фонарю, вглядываясь в детали негатива.

— Хорошая резкость. Оптика у «ФЭДа» великолепная, харьковская сборка. А вот мой основной инструмент — «Фотокор № 1», — Вера похлопала по массивному кожаному футляру. — Первая советская массовая модель, ленинградская сборка, 1930 года. Складной, с двойным растяжением меха. Лучший друг репортёра. Правда, пока капризничает: на морозе меха дубеют. Придётся смазку менять на часовую, костяную. Зато плёнка Ilford HP 400 iso доставлена по спецзаказу — на ней можно снимать даже в сумерках.

— Вы здесь надолго обосновались? — спросил Тимофей, оглядывая тесный угол. На полках аккуратно стояли склянки из тёмного стекла с притёртыми пробками: проявитель, стоп-ванна, фиксаж, дистиллированная вода.

— На весь поход, — Вера опустила пластинку в кювету с фиксажем и повернулась к нему, вытирая мокрые пальцы вафельным полотенцем. — Газетам нужны не только ваши отчеты о широтах и глубинах, Тимофей Михайлович. Страна должна видеть лица людей, которые идут в ледовый ад. Если мы замёрзнем там, на шестидесятой параллели, после нас должны остаться не просто цифры в журналах, а живые глаза. Чтобы те, кто придёт следом, знали, как всё начиналось.

В её голосе не было пафоса — только спокойная, почти упрямая уверенность человека, привыкшего смотреть на мир через узкую рамку видоискателя.

— Цифры надежнее, Вера Григорьевна, — тихо заметил Тимофей. — Ледники не знают человеческих лиц. Они просто движутся со скоростью два сантиметра в сутки, перемалывая гранит в пыль.

— Зато люди знают, зачем они идут к этим ледникам, — парировала она, глядя ему прямо в глаза. В темноте её зрачки казались огромными. — Вот вы, например. Зачем вы здесь? Ради прибавки к академическому пайку?

— Ради того, чтобы на карте не осталось белых пятен, — отрезал Тимофей, чувствуя, как внутри шевельнулось привычное глухое раздражение против журналистского любопытства. — Белое пятно на карте — это оскорбление для разума.

Вера чуть заметно улыбнулась уголком рта:

— Хороший ответ. Сухой, но честный. Помогите-ка лучше приладить вот эту полку под кассеты, а то у меня гвоздь в переборку не лезет. Тут сталь, кажется, крупповская, не меньше трёх миллиметров.

Выйдя из лаборатории, Тимофей направился в сторону носового артиллерийского погреба. Чем дальше он удалялся от офицерских кают, тем отчетливее бросалась в глаза незавершённость корабля.

Парадный облик эсминца, так впечатлявший с набережной, здесь распадался на сотни мелких, кричащих недоделок. В проходах валялись обрезки асбестовой изоляции, неокрашенные швы сварки ощетинились острым металлическим гратом, а временное освещение то и дело мигало, реагируя на перегрузку в заводской сети. Корабль напоминал живой организм, которому прямо на ходу, без наркоза, пришивали новые органы.

У развилки второго котельного коридора стояла группа рабочих в синих комбинезонах и двое заводских инженеров с синьками чертежей в руках. Между ними шёл яростный, приглушённый спор.

— Да как же её не туда приварили?! — хрипел пожилой мастер с седой щетиной на впалых щеках, тыча пальцем в массивную стальную трубу водяного охлаждения, изогнутую под неестественным углом. — По проекту она на пятнадцать сантиметров левее должна идти, по шпангоуту номер сорок два! Вы куда смотрели, черти полосатые? Теперь придётся резать автогеном, выгибать по новой, переваривать стыки! А давление тут шесть атмосфер перегретого пара! Если шов лопнет в шторм — кочегаров живьём сварит!

— Да ладно тебе, Михалыч, шуметь, — лениво отмахнулся молодой сварщик в брезентовой куртке, опираясь на горелку. — Ну ошиблись в ночную смену, темно же было как в бочке. Переварим за два часа. Металл свежий, пластичный, шов положим с двойным проваром — сам чёрт не разорвёт.

Рядом, у поперечной переборки, двое плотников подгоняли деревянную обшивку подсобного помещения.

— Мы эту переборку вообще на глазок выставляли, — негромко рассказывал один другому, сбивая стамеской лишний угол бруса. — С чертежом не сходилось на полметра. Ну, сдвинули в сторону носа. Теперь там кладовая будет для сухих пайков — как раз трубы охлаждения рядом проходят, стенка всегда ледяная, какая-никакая экономия на холодильнике получится. Главное — комиссару не болтать, а то заставит переделывать по ГОСТу, до весны у стенки простоим.

Тимофей стоял в тени вентиляционного раструба и слушал эти разговоры с нарастающим изумлением.

В академических институтах чертёж был законом. Погрешность в миллиметр при построении триангуляционной сети считалась браком и каралась переделкой всего полевого сезона. Здесь же люди с легкостью двигали стальные переборки на полметра, переваривали магистрали высокого давления за перекур и превращали конструкторские ошибки в полезные кладовые. Это было дико, неправильно с точки зрения чистой теории — и в то же время поразительно жизнеспособно. Железо подчинялось не идеальным линиям туши, а грубой, неотложной силе человеческих рук.

Чуть дальше по коридору, у броневой выгородки носового погреба главного калибра, Кольцов спорил с главным технологом корпусного цеха. Инженер выглядел осунувшимся, глаза его за стеклами очков лихорадочно блестели.

— Алексей Григорьевич, вы поймите, — убеждал технолог, постукивая карандашом по стальному листу палубы. — Одно дело — стрельба из стотридцатки. Там отдача идёт по оси ствола, гасится гидравлическим компрессором и распределяется на кольцевой броневой барбет. Корпус рассчитан на такой импульс. Но ваша тепловая установка — это принципиально иной тип нагрузки!

— Я рассчитал динамику! — горячился Кольцов, размахивая блокнотом. — Там нет механической отдачи как таковой!

— Механической нет, зато есть термический удар колоссальной мощности! В момент разряда излучателя температура в зоне диафрагмы подскакивает до полутора тысяч градусов за сотые доли секунды. Возникает локальное расширение броневых плит подволока. А если в этот момент корпус будет испытывать скручивающий момент на океанской волне? Заклёпки по третьему стрингеру просто срежет! Их срежет, как стеклянные палочки!

Тимофей подошёл ближе. Разговор затрагивал саму суть безопасности корабля.

— Испытания на полигоне проводились на неподвижном стенде? — тихо спросил он, вклиниваясь в беседу.

Оба инженера замолчали и повернулись к нему. Кольцов нервно дернул щекой:

— На стенде. Тридцать четыре выстрела по броневым плитам и ледяным монолитам. Никаких деформаций фундамента не зафиксировано.

— Стенд был забетонирован в скальный грунт острова Мощный, — мрачно добавил технолог. — А здесь у нас тонкая стальная скорлупа толщиной в двенадцать миллиметров, несущаяся по волнам со скоростью сорок узлов. Корабль — это упругая балка, Радциг. Он дышит на волне, прогибается до десяти сантиметров по длине корпуса. Как поведут себя кварцевые линзы при такой вибрации — одному богу известно.

— Бога нет, а физика есть, — отрезал Кольцов, но в голосе его прозвучала едва заметная неуверенность. — Мы усилили продольные связи дубовыми подушками. Выдержит. Должна выдержать.

Тимофей ничего не сказал. Он лишь посмотрел на клепаный шов над головой. Мир за пределами заводского бассейна обещал быть куда более суровым судьёй, чем заводская приёмная комиссия.

К восьми часам вечера поднялся в ходовую рубку.

Здесь царил строгий, почти стерильный порядок, резко контрастировавший с хаосом нижних палуб. Вахтенные матросы начищали мелом латунные оправы иллюминаторов, штурман расправлял на широком столе генеральные карты Балтийского моря.

Черкасов стоял у правого пеленгатора, вглядываясь в серую гладь залива.

— Товарищ капитан, — обратился Тимофей, подходя к столу. — Я осмотрел гидрографический пост. Приборы навигационной части установлены грамотно, но для комплексных геофизических наблюдений нам не хватает аппаратуры.

Капитан повернул голову, шрам над его бровью чуть дернулся:

— Чего именно нет, профессор? Времени на дозаказ у нас — до завтрашнего вечера.

— Данные с глубоководных эхолотов и термографов должны поступать непосредственно на самописец рядом с моим рабочим столом, — Тимофей развернул свой черновик. — Мы идём в зону аномальных гидрологических явлений. Если рулевой будет записывать температуру забортной воды вручную раз в полчаса, мы пропустим границу тёплых подлёдных течений. Мне нужны два автоматических моста сопротивления с непрерывной ленточной записью и спаренный магнитометр на кормовом флагштоке, чтобы исключить наводки от корабельного железа.

Черкасов взял листок, пробежал глазами убористый почерк Радцига и коротко кивнул штурману:

— Свяжитесь с гидрографическим управлением флота в Кронштадте. Пусть снимут с учебного судна «Океан» два регистратора системы Ришара и доставят на борт до двадцати ноль-ноль завтра.

Затем капитан снова посмотрел на Тимофея:

— Приборы мы вам дадим, Радциг. Но помните: главный самописец на этом корабле — ваша собственная голова. Если навигационные системы откажут во льдах, вести эсминец придётся по вашим расчётам и береговым ориентирам. Спускайтесь в первый кубрик, через десять минут общее собрание офицеров и научной группы. Будем сводить концы с концами.

Первый кубрик носовой команды встретил Тимофея запахом свежего ржаного хлеба, ядрёного махорочного дыма и чистой парусины.

Помещение было рассчитано на сорок человек. Трёхъярусные трубчатые койки с парусиновыми днищами были аккуратно заправлены суконными синими одеялами с вытканными белыми якорями. Вдоль прохода стояли деревянные рундуки для личных вещей, начищенные гуталином до тусклого блеска.

Но главной достопримечательностью кубрика была его кормовая переборка.

В отличие от остальных стальных стен, она была наглухо зашита тщательно оструганными досками из сосны и карельской берёзы. Это был прощальный подарок балтийских судостроителей экипажу. На светлом дереве перочинными ножами, штихелями и выжигателями были нанесены десятки надписей, дат и рисунков.

Тимофей подошёл ближе, разглядывая эту своеобразную летопись заводского труда:

«Семь футов под килем нашему первенцу! Бригада клепальщиков цеха № 3. 12 мая 1931 г.» «Даёшь полярный рекорд! Не посрамите Балтику, братишки!» «Бей торосы, круши ледники! Токарный участок комсомольца Григорьева». «В.М. + К.С. = Любовь. Жду из похода. Ленинград».

Возле стены стоял боцман Балашов, бережно проводя широкой, как лопата, ладонью по гладкому дереву.

— Хорошая работа, — негромко сказал боцман, заметив Тимофея. — Дерево — оно живое, профессор. Железо в море стынет, звенит от тоски, а к сосне прислонишься ухом во время шторма — и будто в родном сосновом бору под Лугой стоишь. Домой тянет. А моряку без памяти о доме в полярных морях крышка. Свихнуться можно от белизны.

Матросы, сидевшие на рундуках, уважительно закивали. Тимофей посмотрел на корявые буквы, вырезанные чьей-то уверенной рабочей рукой, и внезапно почувствовал, как невидимая нить связала этот серый, промозглый ленинградский завод с далёкими, ещё не пройденными штормовыми широтами. Корабль строили не безликие механизмы. Его создавали люди, вложившие в эту сталь свои надежды, свой пот и свою простую веру в то, что их труд не пропадёт даром.

В кают-компании собрались все: офицеры во главе с Черкасовым, Кольцов, стармех Вишняк, судовой врач Фокин, геолог Соколов, картограф Ольшевский и метеоролог Шишкин.

Черкасов развернул на столе большую циркумполярную карту Антарктики. Белое пятно материка занимало почти всё пространство листа, окружённое синими глубинами трёх океанов.

— Товарищи, — голос капитана звучал глухо, но отчётливо. — Наш переход разбит на три этапа. Первый — Балтика, проливы Зунд и Скагеррак, выход в Северное море. Второй — Атлантический транзит с бункеровкой углём и мазутом в нейтральных портах либо с судна снабжения в районе островов Тристан-да-Кунья. Третий — форсирование зоны айсбергов и выход к ледовому барьеру в секторе Земли Королевы Мод. Вопросы по маршруту?

— Что со снаряжением для береговой партии? — подал голос геолог Соколов, поправляя роговые очки. — Сколько комплектов тёплой одежды заложено в табель?

— Шестьдесят комплектов арктического образца, — ответил Суворов. — Овчинные полушубки, собачьи дохи, валенки с кожаной обшивкой, ветрозащитные брезентовые костюмы, меховые рукавицы и темные защитные очки с сетчатыми шторками.

— А ездовые собаки? — спросил картограф Ольшевский. — На случай пешей разведки вглубь шельфа нам необходимы две упряжки. В Архангельске можно запросить два десятка печорских лаек.

— Никаких собак, — покачал головой Черкасов. — На переходе через тропики животные передохнут от жары на раскалённой стальной палубе. К тому же у нас нет запаса пресной воды для псарни.

— И это абсолютно правильное решение, — вмешался Тимофей. Все взгляды обратились к нему. — В двадцать восьмом году на полярной станции «Звезда-7» мы держали упряжку. Я слишком увлекся промерами подвижки фирна на выносном леднике. Буран налетел за двадцать минут — видимость ноль, температура упала до минус тридцати восьми при штормовом ветре. Я замерз уже через десять минут, руки не слушались, компас выронил в снег.

Тимофей помолчал, вспоминая тот ледяной ужас, выжимавший слезы из глаз.

— Собаки сами нашли дорогу к зимовке. Они шли по чутью, буквально пробивая телами снежную стену, и приволокли меня к порогу станции в полубессознательном состоянии. Это благородные животные, но на боевом быстроходном корабле в условиях автономного плавания они станут обузой. Наша разведка должна опираться на технику: гидросамолёт для дальних радиусов, дирижабль для тактической съёмки и шаровой танк для форсирования торосов. Машина не просит пресной воды и не болеет чумкой.

Офицеры согласно закивали. Черкасов одобрительно посмотрел на Радцига.

В этот момент дверь кают-компании с грохотом распахнулась, ударившись о резиновый буфер переборки.

На пороге стояла Вера Соболева. На груди её на кожаном ремешке висел тяжелый металлический корпус «ФЭДа», а в руках она держала деревянную кассету с магниевой вспышкой.

— Внимание, товарищи офицеры и учёные! — звонко объявила она, мгновенно вскидывая объектив к глазам. — Исторический момент: штаб антарктического похода утверждает генеральный план прорыва! Не двигаться!

ЩЁЛК!

Затвор фотоаппарата сухо щелкнул, отсекая долю секунды времени.

Черкасов побагровел, шрам на его лице налился угрожающей синевой. Капитан медленно поднялся из-за стола, упираясь в него кулаками:

— Гражданка Соболева! Вы находитесь на военном корабле, на закрытом оперативном совещании командного состава! Здесь действуют законы флотской дисциплины, а не правила редакции иллюстрированного журнала! Немедленно уберите аппаратуру и покиньте кают-компанию!

Вера даже не опустила камеру. Её серые глаза смотрели на разъярённого командира с поразительным, почти вызывающим спокойствием:

— Товарищ капитан первого ранга, я выполняю прямое распоряжение Наркомата просвещения и Главсевморпути. Моя задача — зафиксировать каждый этап экспедиции, начиная с рабочих совещаний. Если вы прикажете выбросить меня за борт — пожалуйста. Но тогда отчет о вашем походе в «Правде» выйдет без единой иллюстрации, с пустыми серыми полосами. Страна должна знать своих героев в лицо, даже если эти герои недовольны фотокорреспондентом.

В кают-компании повисла мёртвая тишина. Суворов спрятал улыбку в ладонь, Кольцов с восторгом воззрился на бесстрашную журналистку, а стармех Вишняк тихо хмыкнул себе в усы.

Черкасов шумно выдохнул через ноздри, готовый отдать приказ вахтенному.

Тимофей мягко поднял руку, нарушая напряжение:

— Леонид Ильич, позвольте слово. Вера Григорьевна абсолютно права с точки зрения научной и исторической методологии. Все материалы фотофиксации поступают в спецхран Академии наук и Главного штаба. Мы не имеем права пренебрегать визуальной документацией. Карты, лица, обстановка на борту — всё это через пятьдесят лет станет бесценным архивным фондом. Пусть снимает. Только без магния, чтобы не слепить штурманов.

Черкасов перевел тяжелый взгляд с Тимофея на Веру, помолчал несколько секунд, желваки на его скулах медленно разгладились.

— Чёрт с вами, — буркнул капитан, опускаясь на свое место. — Снимайте со штатива и без вспышек. Но если хоть один снимок попадет в гражданскую печать до нашего возвращения — пойдете под трибунал вместе со своими фотопластинками. Садитесь в угол, Соболева, и не отсвечивайте. Продолжаем, товарищи.

Вера тихо скользнула к свободному стулу у переборки. Проходя мимо Тимофея, она на долю секунды задержала на нём взгляд и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась ему:

— Спасибо, защитник академических свобод.

Тимофей лишь сдержанно кивнул в ответ, чувствуя странное, тёплое покалывание где-то под сердцем.

Совещание закончилось, когда за круглыми иллюминаторами кают-компании окончательно сгустились синие балтийские сумерки.

Тимофей поднялся по узкому трапу на верхнюю палубу.

Холодный, напоенный солью и свежестью ветер с Финского залива мгновенно ударил в лицо, выдувая из легких тяжелый запах каютного табака, машинного масла и реактивов.

Тимофей снял свою помятую каску, провел ладонью по волосам и жадно, полной грудью вдохнул студёный осенний воздух.

Завод позади эсминца медленно затихал. Огни на портальных кранах казались далекими, размытыми каплями желтого воска на мокром стекле. Где-то в глубине механических цехов еще глухо ухал пресс, выбивая снопы багровых искр, но ритм работы уже замедлялся, уступая место ночной тишине.

Впереди, за низким силуэтом форштевня, лежала серая, бескрайняя вода залива, плавно переходящая в свинцовое вечернее небо.

Корабль тихо подрагивал всем своим длинным стальным телом. Где-то глубоко внизу, под бронированной палубой, мерно дышали вспомогательные котлы, грелся кольцовский дизель, текли по трубам токи и пар, соединяя сотни механизмов, людей и замыслов в единую грозную силу.

Тимофей опёрся руками о холодный планширь фальшборта. Он знал: старая, привычная жизнь с пыльными библиотечными полками, чернильными гранками и тихими лекциями на Васильевском острове осталась там, за заводским забором. Обратного пути не было.

Он поправил очки, вгляделся в надвигающуюся тьму залива и тихо, самому себе, сказал:

— Хорошо. Мы готовы.

На мачте эсминца с сухим щелчком зажёгся одинокий топовый огонь, осветив трепещущий на ветру красный флаг.

Глава 4

— К чему?

Голос прозвучал негромко, но так близко, что Тимофей вздрогнул. Он резко обернулся, едва не задев плечом выступающий фланец вентиляционной трубы.

У среза надстройки, прислонившись спиной к стальной переборке, стояла Вера Соболева. В полутьме палубы её силуэт казался тонким и ломким. Фотоаппарат она уже убрала в кожаный кофр, висевший через плечо, а руки прятала в глубокие карманы просторного демисезонного пальто с широким хлястиком. Ветер трепал выбившиеся из-под вязаного берета тёмные пряди.

Тимофей почувствовал, как к щекам прилила неловкая, глупая теплота. Говорить вслух самому себе на пустынном баке боевого корабля — привычка кабинетная, дурная и совершенно непростительная для руководителя научной экспедиции.

Он торопливо поправил очки на переносице, кашлянул в кулак и попытался придать голосу максимально нейтральную, деловую интонацию:

— Я… собственно, имел в виду готовность судна. К переходу. Турбины прогреты, приборы на постах смонтированы, документация выверена. Словом, к отплытию.

Вера чуть наклонила голову набок. На её губах мелькнула едва заметная, ироничная улыбка, но в глазах не было насмешки — скорее спокойное, пытливое любопытство хроникера, поймавшего человека в минуту редкой искренности.

— А вы сами, Тимофей Михайлович? К отплытию вы тоже готовы?

— Я географ, Вера Григорьевна. Моя готовность измеряется наличием сухих планшетов, исправных хронометров и запасом фильтровальной бумаги для проб. Всё остальное — производные от графика движения.

— Как у вас всё гладко укладывается в формуляры, — негромко отозвалась она, отлипая от переборки и подходя к фальшборту рядом с ним. — А мне вот кажется, что к тому, куда мы идём, нельзя подготовиться по циркулярам Главсевморпути. Там же пустота. Ни ориентиров, ни газет, ни телефонных проводов. Только компас и ледяная стена.

— Именно за этим туда и ездят, — сухо ответил Тимофей, глядя на тёмную воду залива. — Чтобы на месте пустоты появились координаты. Пойдёмте к трапу. Заводские уже расходятся, вахтенные скоро перекроют верхний сходной тамбур.

У причальной стенки, прямо под тусклым фонарём портального крана, стояла новенькая легковая машина заводского управления — угловатый фаэтон с брезентовым верхом, блестевший накрапывающим дождём.

Возле распахнутой дверцы переминался с ноги на ногу инженер Кольцов. Он уже успел сменить рабочую парусиновую куртку на щегольское кожаное регланное пальто шофёрского кроя и тёмно-зелёную кепку с широким козырьком. Увидев спускающихся по деревянным сходням Тимофея и Веру, он замахал руками с мальчишеской экспрессией:

— Вера Григорьевна! Тимофей Михайлович! Какая удача! Директор выделил машину до площади Труда. Прыгайте, я вас с ветерком домчу! Заодно по дороге расскажу, как мы модифицировали кривошипный механизм на шаровом танке — там такая кинематика получилась, пальчики оближешь!

Кольцов распахнул дверцу перед Верой с преувеличенной галантностью, сияя глазами сквозь круглые очки. В его движениях сквозило то чистое, простодушное желание покрасоваться перед симпатичной женщиной, которое бывает только у людей, сутками не вылезающих из чертёжных бюро.

Вера вопросительно посмотрела на Тимофея:

— Вы с нами?

Тимофей вежливо тронул козырёк своей каски, которую всё ещё держал под мышкой:

— Благодарю, Алексей Григорьевич. Но мне нужно на Васильевский, а от площади Труда трамваи идут вкруговую. Я лучше дойду до кольца пешком. В трамвае, знаете ли, мысли лучше укладываются по полочкам — ритм движения способствует систематизации данных.

Кольцов слегка нахмурился, в его взгляде на мгновение промелькнула лёгкая досада конструктора, чьё блестящее предложение отвергли ради устаревшего вида транспорта:

— Ну, как знаете, профессор. Трамвай — это девятнадцатый век, тихоходность и теснота. А за автомобилем — темп пятилетки!

— Темп пятилетки прекрасен, когда не нужно пересчитывать таблицы батиметрии в уме, — невозмутимо парировал Тимофей.

Вера тихо усмехнулась, подобрала полы своего пальто и легко скользнула на заднее сиденье фаэтона.

— До завтра, Тимофей Михайлович. Не забудьте купить запасных перьев для самописца.

— Обязательно, — кивнул он.

Машина с натужным ворчанием стартера завелась, выбросила из выхлопной трубы клуб сизого бензинового дыма и, взрывая колёсами чёрную заводскую грязь, покатила к главным воротам. Тимофей постоял несколько секунд, глядя вслед удаляющимся красным габаритным огням, поправил шарф и зашагал в сторону проходной.

Вечерний Ленинград встречал его сырым ветром и перезвоном трамваев на проспекте Юного Пролетария.

Тимофей сел на деревянную лавку в полупустом вагоне маршрута номер двенадцать. Стекло было покрыто сеткой мелких дождевых капель, сквозь которые огни уличных фонарей расплывались длинными жёлтыми полосами. Вагон мерно покачивался на стрелках, стучали колёсные пары, пахло мокрым сукном, карболкой и остывающим железом.

Тимофей прислонился виском к холодному оконному переплёту. Мысли его текли медленно, тяжело, цепляясь одна за другую.

Экспедиция. Шесть месяцев автономного плавания. Он перебирал в памяти перечень научного имущества: термоглубокомеры системы Негретти и Замбра — четыре штуки, батометры Нансена с опрокидывающимися термометрами — шесть штук, реактивы для гидрохимического анализа растворенного кислорода по Винклеру… Всё ли упаковано в деревянные ящики с сухими опилками? Не забудет ли лаборант из Академии передать запасные ртутные резервуары?

В полярную ночь, при температуре за минус тридцать, любая мелочь, оставленная на невском берегу, могла обернуться сорванным исследовательским сезоном. А ещё ему нужны были надёжные часы. В высоких широтах, где магнитные бури сбивали показания стрелочных компасов, точное время оставалось единственной нитью, связывающей штурмана с астрономическими координатами. Корабельный хронометр в штурманской — это основа, но у научного руководителя должен быть собственный, неубиваемый наручный прибор.

Тимофей вышел на остановке у Гостиного двора.

Магазин Государственного треста точной механики встретил его сухим, мерным стрёкотом сотен тикающих механизмов. В витринах под толстым полированным стеклом ровными рядами лежали массивные карманные часы на цепочках, настенные регуляторы в дубовых корпусах и строгие наручные хронометры Первого государственного часового завода.

Пожилая продавщица в строгом чёрном фартуке поверх шерстяной кофты поверхностным взглядом оценила промокший реглан Тимофея и его старомодные очки.

— Гражданин интересуется будильниками? Есть тульские, громкого боя.

— Мне нужны наручные часы повышенной прочности, — Тимофей подошёл к прилавку. — Пылезащищённые, с надёжным анкерным спуском и люминесцентным циферблатом. Для работы в условиях низких температур.

Женщина с лёгким удивлением приподняла брови, выдвинула из-под прилавка бархатный планшет и достала массивный круглый хронометр в никелированном корпусе с толстым выпуклым стеклом.

— Вот, из новой партии. «Точмех» по спецзаказу для Наркомвода. Механизм на пятнадцати рубиновых камнях, баланс с компенсационными винтами. Циферблат матово-чёрный, стрелки и часовые деления покрыты постоянным светящимся составом на основе солей радия. В темноте горят как маяки.

Тимофей взял часы в руку. Они были тяжёлыми, плотными, с тугим рифлёным заводным колёсиком. Он поднёс корпус к уху: внутри быстро, сухо и уверенно билось маленькое металлическое сердце — тик-так-тик-так.

— Беру, — сказал Тимофей, доставая из жилетного кармана смятые червонцы.

Продавщица аккуратно завернула картонную коробочку с часами в плотную серую бумагу и перевязала бечевой.

«В Антарктиде полгода не будет солнца, — подумал Тимофей, пряча покупку во внутренний карман. — Только эти зелёные светящиеся чёрточки на чёрном круге будут напоминать, что где-то существует полдень и полночь».

Его комната в коммунальной квартире на Пятой линии Васильевского острова пахла книжной пылью, сушёной мятой и керосином.

Здесь всё оставалось нетронутым с тех пор, как двенадцать лет назад не стало родителей: высокий дубовый секретер с резьбой в виде виноградных листьев, узкая железная кровать с никелированными шариками на спинке, этажерка, забитая отчётами Императорского Русского географического общества, и старый зелёный абажур над круглым столом.

Тимофей зажёг настольную лампу, сбросил мокрый реглан и открыл платяной шкаф.

На нижней полке лежали вещи, присланные ещё прошлой зимой троюродной тёткой из-под Вологды. Это были три тяжёлых, пахнущих овчиной и печным дымом свитера из грубой нечёсаной шерсти — колючие, толстые, связанные на пяти деревянных спицах. Они не отличались изяществом, но Тимофей знал: на ветру при минус двадцати пяти деревенская грубая шерсть греет лучше любого фабричного трикотажа.

Перебирая свёртки, на самом дне сундука он наткнулся на нечто совершенно неожиданное.

Это был свитер из чистой белой ангорки — удивительно мягкий, невесомый, пушистый, как весеннее облако. Его подарила ему два года назад одна студентка с гидрологического факультета после успешной защиты дипломной работы по карстовым озёрам. Тимофей тогда страшно смутился, поблагодарил сухим профессорским тоном и наглухо спрятал подарок в шкаф, ни разу не надев: вещь казалась слишком буржуазной, нелепой и совершенно не подходящей для сурового советского учёного.

Тимофей провёл ладонью по нежному пуху. Свитер хранил слабый запах лаванды, которой пересыпали вещи от моли.

Он постоял минуту в нерешительности, поправил очки, а затем аккуратно свернул белый свитер и уложил его на самое дно брезентового вещевого мешка, поверх запасных тёплых портянок.

«Мало ли, — подумал он с лёгким оправданием перед собственной совестью. — Под овчинный полушубок на вахте… Всё-таки натуральный кроличий волос держит тепло лучше шерсти мериноса».

Собрав вещи, Тимофей решил съездить на Сенную площадь: там, в книжной лавке писательской артели, ему обещали отложить свежий немецкий атлас Южного океана под редакцией доктора Неймайера.

Он снова вышел на промозглую улицу и сел в трамвай, шедший через мост Лейтенанта Шмидта.

Напротив него у окна сидел мужчина средних лет в тёмно-сером суконном пальто и фетровой кепке, надвинутой на самые брови. Человек держал в руках портфель из плотного дерматина и безучастно смотрел в запотевшее стекло.

Внимание Тимофея привлекла ткань его пальто.

На первый взгляд это было самое обычное советское пальто швейной фабрики имени Володарского. Но Тимофей, обладавший профессиональной цепкостью взгляда картографа, сразу заметил странность. Переплетение нитей в сукне образовывало едва различимый, сложный диагональный рубчик с характерным шелковистым отливом — так называемый саксонский твил, который производили исключительно на фабриках в окрестностях Лейпцига. Кроме того, пуговицы на пальто были пришиты не крест-накрест, как это делали в ленинградских артелях, а параллельными стежками через две дырочки — чисто немецкий манер глухой посадки.

«Надо же, какой франт, — машинально подумал Тимофей, разглядывая соседа из-под очков. — Видимо, из специалистов торгпредства или старый запас с петроградских времён сберёг».

Рабочий (или человек, одетый рабочим) словно почувствовал чужой взгляд. Он медленно повернул голову. Глаза у него были водянисто-серые, цепкие, совершенно лишённые выражения. Он мазнул взглядом по круглой оправе Тимофея, по его картонной папке под мышкой, затем спокойно отвернулся и стал смотреть на Неву.

На следующей остановке у Театральной площади мужчина поднялся и сошёл в сырую мглу, растворившись среди прохожих. Тимофей тут же выкинул его из головы: мысли снова вернулись к атласу Неймайера и поправкам на дрейф ледовых полей.

Сенная площадь бурлила вечерней, полузаконной жизнью.

Несмотря на холодную морось, здесь вовсю торговали с рук: из деревянных лотков продавали горячие пирожки с ливером, пахнущие пережаренным нутряным салом, какие-то кустари предлагали самодельные зажигалки из винтовочных гильз, цыганка в мокрой шали выкрикивала предсказания судьбы.

Едва Тимофей ступил на булыжную мостовую у входа в переулок Гривцова, как сзади на его плечо опустилась тяжелая ладонь, и чей-то хриплый, радостный голос гаркнул прямо в ухо:

— Радциг! Ей-богу, Радциг! Живая академическая мумия на Сенном торжище!

Тимофей обернулся и невольно улыбнулся.

Перед ним стоял Владимир Делякин — его старый университетский товарищ, а ныне поэт так называемой «левой пролетарской группы», человек феноменальной безалаберности и неиссякаемого энтузиазма. Делякин был без шапки, его рыжеватые вихры торчали во все стороны, длинный драповый шарф волочился концом по грязному булыжнику, а из кармана расстёгнутого демисезонного пальто угрожающе торчала пухлая тетрадь в клеёнчатом переплёте.

— Здравствуй, Вовка, — Тимофей пожал его холодную, перепачканную чернилами руку. — Ты чего без шапки в такую сырость? Менингит заработаешь.

— К чёрту менингит! — взревел Делякин, хватая Тимофея за рукав реглана. — У нас вечер поэтической декларации в подвале на Садовой! Читаем стихи о мировой революции и синтезе индустриального металла с человеческой плотью! Поэты Урала против петроградских эпигонов! Ты идёшь со мной, Радциг, возражения не принимаются комиссией по разоружению!

— Вовка, побойся бога, — попытался отбиться Тимофей. — У меня атлас в лавке, сборы, мне через сорок восемь часов в море выходить!

— В море? Какое море? Балтика никуда не уплывёт, а поэзия рождается здесь и сейчас! Идём, я прочту свою новую поэму «Броненосный прибой», ты как географ обязан оценить ритмику океанического вала!

Не слушая слабых протестов Тимофея, Делякин поволок его сквозь толпу в полутёмный арочный проезд одного из доходных домов.

Поэтический вечер проходил в сыром полуподвале бывшей красильной мастерской.

Воздух здесь был сизым от папиросного дыма «Бокса» и «Примы», на дощатом помосте стоял колченогий стол с жестяным чайником, а вокруг на деревянных ящиках и венских стульях сидело десятка три молодых людей в косоворотках, кожанках и поношенных пиджаках. На стене висел нарисованный углем плакат: «Стихом по нэпманской коросте!»

Когда они вошли, на помосте как раз надрывался худощавый юноша в очках без оправы, яростно рубивший воздух кулаком:

— Мы вырвем солнце из небесных пазух! Загоним в топки фабрик и турбин! И пролетарский кованый указ Раздавит мерзость барственных глубин!

Делякин протиснулся к помосту, скинул на пол шарф и, не дожидаясь, пока юноша закончит, громовым голосом объявил:

— Товарищи! У нас в гостях представитель морской стихии и ледовой науки! Но прежде чем он скажет слово о геодинамике, я прочту манифест балтийских кочегаров!

Тимофей скромно присел на перевёрнутый ящик из-под гвоздей у самой двери, надеясь переждать бурю и тихо выскользнуть на улицу.

Делякин начал читать. Он не просто читал — он ревел, топал коваными ботинками по доскам, взмахивал руками, словно разбрасывал невидимый уголь в паровозные топки. Стихи были громкими, ритмически неровными, но полными искренней, первобытной силы.

Однако в задних рядах сидела группа парней в кепках-восьмиклинках, явно принадлежавших к конкурирующей фракции конструктивистов.

— Долой имажинистский дурман! — выкрикнул один из них, вскакивая со стула. — Это мелкобуржуазный романтизм, прикрытый кочегарной лопатой! Где диалектический анализ классовой борьбы в строфе номер четыре?!

— Сам ты мелкобуржуазный! — не прерывая декламации, рявкнул Делякин. — Ты в котельной хоть раз давление пара видел, критик кабинетный?!

— Заткнись, рифмоплёт!

Кто-то швырнул в помост жестяную кружку с недопитым чаем. Делякин спрыгнул вниз, сгреб критика за грудки, и через секунду в подвале завязалась классическая петроградская литературная баталия. Затрещали раздираемые пиджаки, покатились по полу стулья, в воздухе замелькали кулаки и обрывки рукописей.

Тимофей вскочил, инстинктивно прижимая к боку картонную папку. Он попытался протиснуться между дерущимися, чтобы вытащить Делякина из кучи-малы:

— Граждане литераторы, соблюдайте регламент! Товарищи, прекратите рукоприкладство, это антинаучно!

В этот момент чья-то широкая спина в промасленном ватнике с размаху налетела на Тимофея. Очки слетели с его носа, папка выскользнула из рук и шлёпнулась на грязный дощатый пол.

Тимофей присел на корточки, лихорадочно шаря руками по полу в поисках очков и рассыпавшихся бумаг. Кто-то наступил ему сапогом на полу реглана, чья-то рука швырнула поверх папки пустую консервную банку. Наконец он нащупал целую роговую оправу, водрузил её на нос, сгреб в охапку листы, сунул их обратно в картонную обложку и, ухватив за шиворот отбивающегося Делякина, потащил поэта к выходу.

Через минуту они оба, тяжело дыша, вывалились через низкую дверь в холодную темноту осенней подворотни. Дверь за ними с грохотом захлопнулась, и глухой голос изнутри прокричал:

— И не возвращайтесь, формалисты проклятые!

Делякин сидел на ступеньках, утирая разбитую губу рукавом, и хрипло, счастливо хохотал:

— Видал, Радциг?! Какая страсть! Какой напор! Вот это я понимаю — критика снизу! Душевно посидели!

Тимофей отряхнул грязь с колен, поправил съехавший набок галстук и с укоризной посмотрел на друга:

— Ты неисправим, Вовка. Настоящие ледники спокойнее твоих поэтов в десять раз. Пойдем, я провожу тебя до трамвая, а то тебя в таком виде первый же патруль заберёт.

Домой Тимофей вернулся около полуночи.

В коммунальной квартире было темно и тихо; лишь на кухне монотонно капала вода из неисправного медного крана.

Он прошёл в свою комнату, зажёг лампу под зелёным абажуром и положил на стол помятую картонную папку. Нужно было окончательно разобрать научные формуляры перед завтрашней погрузкой на «Красный Октябрь».

Тимофей снял резинку, раскрыл картонные створки и принялся методично перекладывать листы: гидрологические таблицы, инструкции по консервации глубоководных проб, схемы размещения самописцев Ришара…

Внезапно пальцы его замерли.

Он нахмурился, пересчитал страницы ещё раз, затем перевернул всю пачку.

Не хватало трёх листов плотной чертёжной бумаги.

Это были подробные рукописные выписки из заводской спецификации вспомогательного дизель-генератора и принципиальная схема коммутации высоковольтных кабелей между кольцовской тепловой пушкой и носовым турбогенератором — те самые заметки с расчётами термических нагрузок, которые он делал сегодня днём в машинном отделении и лаборатории.

Тимофей встал, обшарил карманы реглана, проверил портфель, заглянул под стол. Пусто.

Он потёр уставшие, воспалённые от табачного дыма глаза.

«Чёрт возьми… — подумал он с досадой. — В подвале у Делякина выпали, когда на меня налетел этот верзила в ватнике. Или на Сенной, пока тащил Вовку к остановке».

Он постоял посреди тихой комнаты, слушая мерный стук дождя по жестяному отливу окна. Внутри шевельнулся слабый, неприятный холодок — терять технические заметки по секретному объекту было скверно. Но, с другой стороны, это были всего лишь его собственные черновые расчёты, без официальных грифов и заводских штампов. Никаких государственных тайн там не содержалось — только формулы теплоёмкости кварца и закон Джоуля-Ленца в применении к корабельной сети.

«Ничего, — успокоил себя Тимофей, садясь за стол и придвигая чистый лист бумаги. — Завтра на переходе до Кронштадта всё восстановлю по памяти за два часа. Формулы из головы не выпадают».

Он открыл коробочку с новыми часами «Точмех», достал хронометр и застегнул толстый кожаный ремешок на левом запястье.

В полумраке комнаты, когда он погасил настольную лампу, стрелки и деления на чёрном циферблате вспыхнули ровным, холодным изумрудным светом. Они горели спокойно, неумолимо и точно, отсчитывая последние мирные часы.

Тимофей подошёл к окну.

За чёрными силуэтами петербургских крыш, далеко на юго-западе, стоял у причальной стенки большой стальной корабль. Он ждал рассвета. Он ждал людей. Он ждал штормов.

Тимофей посмотрел на зелёную точку секундной стрелки, совершавшей свой вечный, не знающий сомнений круг, и тихо закрыл форточку.

Глава 5

Утро началось с грохота в дверь. Стучали не просто громко, а с тем особым казённым остервенением, от которого жильцы ленинградских коммуналок мгновенно просыпались и начинали лихорадочно вспоминать, нет ли за ними просроченных налогов за нэпманские годы или несданных домовых анкет.

Тимофей рывком сел на железной кровати. В комнате стоял серый предутренний полумрак. На часах «Точмех» зеленоватые стрелки показывали четверть шестого.

— Радциг! Тимофей Михайлович! — надрывался за фанерной переборкой дребезжащий голос управдома Евдокимова. — К телефону спуститесь! Срочный из Смольнинского узла! Вторую категорию вызова дали, линия гудит!

Тимофей наспех натянул брюки, сунул босые ноги в стоптанные парусиновые туфли и, путаясь в рукавах домашней кофты, выскочил в холодный коридор.

В полуподвальной конторе домоуправления пахло мышиным пометом, карболкой и застарелым табаком «Дюбек». На колченогом конторском столе стоял тяжелый эбонитовый аппарат с блестящим никелированным рычагом. Черная трубка лежала прямо на раскрытой домовой книге.

Тимофей прижал холодную мембрану к уху:

— Радциг у аппарата.

Из трубки сквозь треск и шорох междугородных реле ударил захлёбывающийся, полубезумный от восторга голос инженера Кольцова:

— Тимофей Михайлович! Живы?! Бросайте всё к чертям собачьим! Главвоенмор дал добро на стрельбы в полигоне номер два! Пары развели, котлы на клапанах! Выход через час ровно! Если опоздаете — Черкасов снимется без науки, он шутить не любит! Бегите на Северную!

— Понял. Выезжаю, — коротко бросил Тимофей и повесил трубку, не слушая дальнейших восторгов конструктора.

Через двенадцать минут, на ходу застёгивая пуговицы реглана и затягивая ремень брезентового планшета с чистыми бланками наблюдений, он уже выбегал из подворотни на мокрый асфальт Пятой линии.

К семи часам утра «Красный Октябрь» уже отдавал швартовы.

Над Большим бассейном завода имени Жданова стоял плотный, студёный туман, перемешанный с жирным угольным дымом. Три гигантских паровых свистка эсминца выдали короткий, низкий аккорд, от которого задрожали стекла в окнах корпусного цеха и с карканьем поднялась стая вспугнутых чаек.

Тимофей стоял на ходовом мостике, вцепившись побелевшими пальцами в латунный поручень ветроотбойника. Холодный воздух бил в лицо, заставляя щуриться.

Слева и справа от хищного серого корпуса «Октября», разрезая мутную балтийскую зыбь, шли два сторожевых корабля типа «Ураган» — небольшие, узкие, ощетинившиеся стомиллиметровыми орудиями и глубинными бомбами на кормовых скатах. Они шли в кильватерном охранении, обеспечивая секретность выхода новейшего лидера из заводской акватории.

— Машинам — средний вперёд, — негромко скомандовал Черкасов, не отрывая бинокля от глаз. Шрам на его лице в утреннем свете казался белым штрихом, нанесённым мелом. — Рулевой, курс норд-вест, держать створ кронштадтских маяков.

— Есть норд-вест, держать створ! — глухо отозвался рулевой Ковалёв, плавно перекладывая спицы дубового штурвала.

Корабль вздрогнул. Под ногами Тимофея ожили тысячи тонн стали. Нос эсминца легко, без видимого усилия рассёк первую крупную волну Кронштадтского рейда, подняв веер белой, пенной крошки, долетевшей до самых стекол штурманской рубки.

Кольцов, стоявший рядом в толстом свитере под распахнутым кожаным пальто, нервно потирал озябшие руки:

— Ну, сейчас… Сейчас начнётся настоящая музыка, Тимофей Михайлович. Никаких стендов. Чистая морская гидродинамика!

— Главным турбинам — сорок узлов! Форсировать наддув топок! — бросил Черкасов в медный раструб переговорной трубы машинного отделения.

Ответ Вишняка донёсся с металлическим эхом, сквозь яростный рев пара:

— Есть сорок! Держитесь за переборки, командир, сейчас мы им покажем кузькину мать!

Тимофей почувствовал, как невидимая исполинская рука плавно вдавила его в стальную стенку надстройки.

Звук турбин изменился. Исчезло дробное постукивание вспомогательных насосов — его сменил сплошной, утробный, вибрирующий гул чудовищной мощи. Три гребных винта диаметром в два с половиной метра буквально вгрызлись в балтийскую воду, вспенивая за кормой циклопический бурун высотой в два человеческих роста.

Эсминец присел на корму, задрал острый форштевень и полетел над свинцовой гладью залива, словно гигантский бронированный снаряд.

Тимофей взглянул на хронометр «Точмех»: стрелка отсчитывала секунды мерной мили. На спидометре гидродинамического лага латунная стрелка уверенно переползла деление сорок два и замерла на отметке сорок три с половиной узла.

Кольцов схватил Тимофея за плечо и потащил вниз, в центральный пост:

— Смотрите на вибрографы! Смотрите, Радциг!

На приборной доске контрольного поста механической лаборатории три тонких стальных пера вычерчивали на закопчённой бумажной ленте идеальные, едва заметные волнистые линии. Никакой паразитной тряски. Никакого разрушительного резонанса, которого так боялись заводские проектировщики на стапелях.

— Корпус держит! — кричал Кольцов, перекрывая вой турбин. — Продольные связи с дубовыми подушками полностью поглощают кручение! Мы можем стрелять на сорока узлах! Слышите, Радциг?! Мы можем жечь их на полном ходу!

Тимофей молча кивнул, глядя на ровную линию виброграммы. В этой расчётливой точности металла, подчинившегося формулам советских инженеров, была своя суровая, почти пугающая красота.

К одиннадцати часам утра эсминец вышел в полигон закрытого архипелага у островов Койвисто и Тиуринсаари.

Здесь, в узких гранитных проливах между заросшими низкорослым лесом островами, балтийская волна утихала. В полутора милях от борта эсминца на якорях стояла специальная мишень — списанная старая баржа с установленными на ней броневыми плитами и нагромождением массивных ледяных глыб, доставленных накануне из кронштадтских ледников.

На мостике воцарилась напряжённая, звенящая тишина.

— Расчётам главного калибра — отбой, — ровным голосом произнёс Черкасов. — Испытания специзделия «Луч». Товарищ Кольцов, занять место у пульта наведения.

— Есть специзделие! — голос конструктора сорвался на фальцет.

Тимофей вместе с капитаном поднялся на открытую платформу носового дальномерного поста, подняв к глазам тяжелый призматический бинокль с двенадцатикратным увеличением.

Внизу, на самом острие форштевня, с глухим гидравлическим шипением открылись бронированные створки носового купола. На свет показалась кварцевая линза кольцовского излучателя. В пасмурном осеннем свете толстое стекло казалось темным, почти черным оком спящего чудовища.

Где-то в глубине корпуса взвыл высокочастотный генератор накачки. Звук нарастал, переходя от низкого гудения к тонкому, сверлящему уши ультразвуковому свисту. Тимофей почувствовал, как волоски на предплечьях встали дыбом: воздух вокруг надстройки наполнился едким запахом озона и статического электричества.

— Накопители — сто процентов! — донеслось из переговорной трубы. — Цель захвачена! Дистанция — семь кабельтовых!

— Огонь! — скомандовал Черкасов.

Тимофей ожидал громового удара, вспышки, сотрясения палубы — всего того, чем сопровождается выстрел морского орудия.

Но выстрела не было.

Раздался лишь короткий, сухой щелчок, похожий на звук лопнувшей гитарной струны чудовищной толщины, и воздух между эсминцем и мишенью на долю секунды дрогнул, подернувшись прозрачной, искривляющей пространство тепловой рябью, какая бывает над раскалённой чугунной плитой.

В тот же миг стальной борт баржи-мишени вспыхнул ослепительным, химически-белым пламенем.

Тимофей прижал бинокль к глазам. Двухдюймовая корабельная броня не просто пробивалась — она вскипала. Металл тёк ослепительными струями, расплескиваясь в воду снопами шипящих брызг. Ледяные монолиты позади броневого листа с сухим треском взорвались изнутри: перегретый пар разорвал пятитонные глыбы в мельчайшую ледяную пыль, образовав вокруг баржи гигантское кипящее облако белого тумана.

Через три секунды всё было кончено. На месте броневого щита зияла оплавленная дыра с висящими каплями застывающего шлака размером с колесо грузовика.

Отдача эсминца оказалась смехотворно малой — корпус лишь слегка вздрогнул, просев на пару сантиметров. Но Тимофей заметил другое: от бронированного основания носового купола повалил густой серый пар. Медные радиаторы охлаждения, прокачивавшие забортную воду, шипели, как раскаленный утюг.

Кольцов высунулся из люка спецотсека — лицо его было мокрым от пота, глаза сияли безумным торжеством:

— Видели?! Видели, Радциг?! Пять тысяч градусов в пятне контакта! Чистая термодинамика!

Черкасов медленно опустил бинокль, вытер ладонью лоб и посмотрел на дымящиеся скалы недалекого острова Тиуринсаари, где от жара вспыхнула полоса сухого берегового камыша.

— Да уж, — капитан усмехнулся в прокуренные усы, и шрам на его брови дрогнул. — Посносили все подберёзовики на островах! Там же берёз много… Теперь ихние подберёзовики в огне. Зато финские пограничники на том берегу, небось, все бинокли перекрестили от нашей советской магии.

— Основание греется, Алексей Григорьевич, — негромко заметил Тимофей, подходя к комингсу люка. — Теплоотвод через стрингеры недостаточен. В теплых широтах забортная вода не успеет снять температуру с накопителей.

— Знаю! — махнул рукой конструктор, вылезая на палубу. — В трюме добавим углекислотные теплообменники. Главное — луч стабилен! Фокус держит!

На обратном переходе к Ленинграду эсминец сбавил ход до экономичных пятнадцати узлов.

Тимофей поднялся на гидрографический пост штурманской рубки, чтобы провести калибровку глубоководного эхолота и автоматических сейсмографов Ришара.

В узкой лаборатории царила деловая тишина. Матовые ленты самописцев медленно ползли под иглами, оставляя четкие чернильные графики глубин Кронштадтского фарватера.

Тимофей постучал пальцем по стеклу дифференциального магнитометра: стрелка замерла точно на магнитном меридиане, не испытывая возмущений от корабельного железа. Компенсационные катушки, установленные по его требованию на кормовом флагштоке, полностью гасили наводки судовых генераторов.

— Работает, — удовлетворенно пробормотал он, занося данные в вахтенный журнал гидрографической группы.

Дверь поста скрипнула, и в помещение вошел Кольцов. Вид у инженера был уже не столь торжествующий: он держал в руках раскрытую брезентовую папку с заводскими кальками тепловой установки и нервно покусывал ноготь большого пальца.

— Тимофей Михайлович… вы чертежи узла вторичной коммутации не брали утром со стола в кают-компании?

Тимофей обернулся:

— Нет. Я работал только с навигационными формулярами. А в чем дело?

— Ерунда какая-то, — пробормотал Кольцов, перебирая листы. — Кальки переложены не по порядку. Схема дугового разрядника почему-то оказалась в папке шарового танка, а спецификация кварцевых накопителей вообще перевернута вверх ногами. Я сам лично складывал их вчера вечером по номерам штампов. У меня в чертежах идеальный порядок, как в аптеке!

В этот момент в проёме переборки показался молодой конопатый матрос Савельев — тот самый, что дежурил утром по носовому кубрику.

— Товарищ воентехник, разрешите обратиться? — матрос неловко переступил с ноги на ногу.

— Что у вас, Савельев? — нахмурился Кольцов.

— Да я насчет чертежей этих… Вы когда перед отходом на мостик бегали, к вам в выгородку рабочий один заходил. В сером пальто таком, чистеньком, и кепке суконной. Я думал — из заводской приемной комиссии, он с фотокамерой маленькой был. Сказал, мол, для многотиражки «Балтийский гигант» памятную стенку в кубрике снимает и общий вид переборки. Пощелкал затвором около вашего стола и ушел на набережную, аккурат перед самым подъемом сходней.

Кольцов медленно побледнел. Папка в его руках мелко задрожала.

— Какой… рабочий? Какая многотиражка? Всем корреспондентам запрещен вход на борт без личного разрешения Черкасова!

Тимофей замер.

Перед его глазами мгновенно всплыли детали вчерашней поездки в трамвае: серое суконное пальто, саксонский твил, пуговицы с параллельной глухой посадкой, холодные водянистые глаза… И пропавшие вчера ночью листы с его собственными расчетами термических нагрузок.

— Пальто, — тихо, но раздельно произнес Тимофей. — Ткань с диагональным рубчиком. Мелкий шелковистый рисунок. Так, Савельев?

Матрос удивленно захлопал ресницами:

— Точно так, товарищ начальник! Еще пуговицы у него чудные такие, плоские, черные…

— Черт! — Кольцов выронил папку, листы кальки веером брызнули по настилу палубы. — Чертежи накопителя пересняты!

«Красный Октябрь» входил в Большой бассейн завода имени Жданова, когда на набережной уже зажигались первые тусклые дуговые фонари.

Корабль еще только гасил инерцию задним ходом, пеня воду у деревянной причальной стенки, а матросы на баке только готовились завести швартовые концы на чугунные кнехты. Трап еще не был подан.

— Некогда ждать сходней! — прохрипел Кольцов, перемахивая через фальшборт полубака.

Инженер ухватился за толстый пеньковый швартов, намертво заложенный за носовой клюз, и, обдирая ладони, заскользил вниз, на мокрые брёвна причала.

— Алексей Григорьевич, стойте! — крикнул Тимофей, но было поздно.

Чертыхаясь про себя и поминая недобрым словом академическую сдержанность, Тимофей перевалился через стальной борт, нащупал ногами скользкий, пропитанный дегтем канат и полез следом. Плечо прострелило резкой болью, когда он неудачно спружинил на деревянный настил набережной, но каска осталась на голове, а очки уцелели.

Они побежали по черной заводской земле, утопая в жирной мазутной грязи вперемешку со стальной стружкой.

У ворот достроечного эллинга, прямо под моросящим дождем, стояла Вера Соболева. В руках она держала свой «ФЭД», прикрывая объектив полой демисезонного пальто от сырости — она снимала швартовку корабля с верхней площадки кранового пути.

Увидев бегущих Тимофея и Кольцова, она бросилась им навстречу:

— Что случилось?! Стрельбы отменили?!

— Вера! — задыхаясь, крикнул Кольцов, хватая ее за плечо. — Человек в сером пальто! Вы видели, куда он пошел?!

Вера мгновенно подобралась, ее глаза сузились:

— Пять минут назад. Он спустился по кормовому канату такелажников, пока вы крутили циркуляцию на рейде, и почти бегом рванул в сторону корпусосборочного цеха! У него в руках был саквояж из черной кожи!

— За ним! — бросил Тимофей.

Корпусосборочный цех завода имени Жданова подавлял своими циклопическими размерами.

Это был гигантский собор из клепаной стали и армированного стекла длиной почти в четверть километра. Под высоченными сводами, терявшимися в сизом полумраке, замерли фермы мостовых кранов грузоподъемностью в пятьдесят тонн. На бетонном полу громоздились разрезанные гильотинными ножницами листы броневой стали, криволинейные шпангоуты будущих крейсеров и циклопические секции двойного дна, стянутые временными монтажными болтами.

Сейчас, в межсменный перерыв, цех казался вымершим.

Лишь в дальнем углу у переносного горна дежурный сварщик зачищал пневматическим зубилом шов на броневой плите, выбивая снопы трескучих багровых искр: тр-р-р-р-р… Звук гулко отражался от пустых металлических плоскостей, создавая ощущение множественного, сбивающего с толку эха.

Тимофей, Кольцов и Вера влетели через боковые распашные ворота.

— Разделимся, — тяжело дыша, прошептал Кольцов, нашаривая в кармане кожаного пальто тяжелый вороненый «наган», выданный ему заводской комендатурой. — Он не мог выйти через центральные ворота — там вахта со стрелками ВОХР. Он пойдет к западному железнодорожному тупику.

Они двинулись вдоль ряда стапельных лесов.

Тимофей шел тихо, ступая по деревянным подкладкам. Запах окалины и машинного масла здесь был настолько густым, что першило в горле. Внезапно впереди, за темной тушей недостроенного судового редуктора, мелькнула тень.

Послышался сухой щелчок осыпавшейся стальной стружки.

— Стой! Стрелять буду! — сорвавшимся голосом заорал Кольцов, вскидывая револьвер и бросаясь за угол стапеля.

Тимофей рванул следом.

За редуктором никого не было. Лишь на земле валялась брошенная ветошь, да из приоткрытой боковой двери пожарного выхода тянуло сырым холодом ленинградской ночи.

Шпион ушел на внешнюю территорию.

Они выскочили к проходной номер три, выходившей на глухую заводскую ветку в сторону товарной станции.

Старый вахтер в овчинном тулупе с винтовкой-трехлинейкой испуганно вжался в будку, когда троица с оружием вывалилась из темноты.

— Кто прошел?! Быстро! — рявкнул Кольцов, тыча в лицо старику красной книжкой наркоматовского спецпропуска.

— Т-техник из чертежного бюро… — заикаясь, выдавил вахтер. — Пропуск постоянный, со штампом Особого отдела… В сером пальто гражданин. Сказал, на скорую почту торопится…

— Какое пальто?! — шагнул вперед Тимофей. — Ткань в косой рубчик? Пуговицы черные, плоские?!

— Т-точно так, товарищ начальник… Еще кепка у него иностранного фасону, с пуговкой на макушке… Минуты три как вышел, к шоссе побежал!

Тимофей повернулся к Кольцову:

— Это тот самый, Алексей Григорьевич. Я видел его в трамвае три дня назад. Ткань у него была странная — не как у наших. Он ведет нас от самого чертежного бюро!

Кольцов побелел так, что в свете фонаря стали видны темные жилы на висках:

— Машина! Фаэтон у заводоуправления! Он не должен уйти с пленками!

Заводской фаэтон ГАЗ-А рванул с места с визгом покрышек по мокрой брусчатке, вздымая веера грязной воды из придорожных канав.

Кольцов сидел за рулем, вцепившись в баранку побелевшими пальцами, вдавив педаль газа в самый полик. Двигатель ревел на пределе оборотов. Рядом на переднем сиденье Тимофей вглядывался сквозь забрызганное дождем лобовое стекло в темноту петляющей дороги. На заднем сиденье Вера лихорадочно перезаряжала кассету в своем «ФЭДе», доставая новую фотопленку из жестяной коробки.

От резкого толчка на трамвайных путях машина подпрыгнула. Жестяная баночка выскользнула из пальцев Веры, и маленькая цилиндрическая кассета с отснятой вечерней пленкой — заход «Красного Октября» в Большой бассейн — со звоном упала на резиновый коврик под переднее сиденье, закатившись в темный угол за тягой ручного тормоза.

— Черт! — вскрикнула Вера, но поднимать кассету с пленкой было некогда: машина уже влетала на освещенный перекресток у Нарвских ворот.

— Вон он! — крикнул Тимофей, указывая рукой на темный силуэт у второй проходной завода «Красный путиловец».

Человек в сером пальто как раз запрыгивал на подножку попутной полуторки с высокими деревянными бортами, груженной пустыми ящиками из-под снарядных гильз.

— Держись! — взревел Кольцов.

Фаэтон, не сбавляя хода, снес хлипкий деревянный шлагбаум ведомственного переезда. Деревянные щепки брызнули во все стороны, барабаня по капоту.

Началась бешеная, отчаянная гонка по ночному Ленинграду.

Грузовик несся по улице Стачек, срезая углы по трамвайным путям. Кольцов висел на хвосте полуторки в трех метрах, ослепляя шофера дальним светом фар. На повороте на набережную Обводного канала задний мост фаэтона занесло на скользких чугунных плитах мостовой; машина чудом не врезалась в гранитный парапет, обдав набережную снопом искр от чиркнувшего по камню крыла.

— Стой, гад! — орал Кольцов, сигналя клаксоном-«утиным носом»: кря-а-а-у! кря-а-а-у!

Из переулка на улицу Розы Люксембург вылетела патрульная пролетка милиции, привлеченная шумом и визгом шин. Из нее выскочили двое милиционеров в серых гимнастерках, один из них вскинул свисток.

Но Кольцов даже не затормозил. Фаэтон проскочил перекресток на красный свет, обдав милиционеров фонтаном грязной воды. Сзади, набирая скорость, уже ревел мотоцикл с коляской — милиция пустилась в погоню.

Впереди показался темный массив Балтийского вокзала.

Полуторка резко затормозила у привокзальной площади, развернувшись поперек дороги. Человек в сером пальто спрыгнул с подножки прямо на ходу, перекатился по мокрому асфальту, вскочил на ноги и с саквояжем в руках ринулся в центральный вход вокзального вестибюля, растворяясь в густой толпе пассажиров вечерних пригородных поездов.

Кольцов ударил по тормозам. Фаэтон юзом прочертил по мостовой и замер у самых ступеней.

Сзади, с воем сирены и треском мотора, подкатил мотоцикл. Двое милиционеров спрыгнули с него, один — с наганом в руке:

— Граждане! Нарушение правил уличного движения! Предъявите документы!

— Документы потом! — рявкнул Кольцов, показывая красную книжку. — Шпион! Диверсант! Он скрылся в здании вокзала! Перекрывайте выходы!

Милиционер мгновенно подобрался, кивнул напарнику, и тот побежал к дежурному по станции.

В здании Балтийского вокзала стоял привычный привокзальный гул: свистели маневровые паровозы за стеклянными витражами перрона, пахло махоркой, мокрой шерстью, горячими пирожками и немытыми телами. Толпы рабочих, крестьян с мешками и командиров в шинелях штурмовали билетные кассы.

— Перекрыть выходы на перроны! — кричал Кольцов, врываясь в кассовый зал с револьвером в руке, пугая женщин с узлами. — Товарищи из Бригадмила! Задержите человека в сером пальто! Государственная безопасность!

Пятеро дружинников с красными нарукавными повязками «Бригадмил» и двое милиционеров из патрульного мотоцикла мгновенно бросились к дверям, отсекая толпу от поездов.

Бригадмиловцы действовали слаженно — видно было, что не в первый раз. Двое встали у центрального входа, перекрывая поток входящих, трое рассредоточились по залу, вглядываясь в лица. Один из них, пожилой рабочий в кожаной тужурке, скомандовал:

— Граждане! Без паники! По предъявлении документов проход свободен! Проверяем только лиц мужского пола в верхней одежде!

Тимофей и Вера бежали вдоль рядов деревянных скамей зала ожидания.

Тимофей сканировал лица пассажиров с автоматизмом картографа, ищущего опорный ориентир. Кепки, платки, военные фуражки, ушанки…

— Там! — Вера указала рукой в темный угол за багажными весами.

Возле чугунной колонны, прямо на полу среди брошенных газет и окурков, темнела бесформенная серая куча.

Тимофей подбежал и рывком поднял вещь.

Это было то самое пальто.

Тяжелое, из необычной ткани с мелким диагональным рубчиком, с черными плоскими пуговицами. Карманы были вывернуты наружу — шпион сбросил приметную одежду за считанные секунды и ушел в толпу в одном рабочем ватнике или пиджаке, которых вокруг были тысячи. Саквояж и переснятые пленки исчезли вместе с ним.

Через десять минут площадь перед вокзалом была оцеплена взводом оперативного полка ОГПУ.

Подъехали две черные машины. Из одной вышли трое сотрудников Особого отдела в кожаных куртках. Из второй, спустя полчаса после того, как Кольцова, Тимофея и Веру уже отвели в кабинет дежурного по станции, прибыл коренастый моряк с тремя золотыми шевронами на рукаве кителя — вице-адмирал Балтийского флота. Ему доложили о случившемся по телефону, и он выехал лично.

Вице-адмирал быстро выслушал сбивчивый, яростный доклад Кольцова, посмотрел на изъятое пальто и тяжело вздохнул:

— Значит, чертежи теплового накопителя ушли. Спецификация дизеля тоже.

— Не все ушли, товарищ адмирал! — с вызовом ответила Вера, сжимая кулаки. — Формулы охлаждения и поправки на ледовый дрейф остались в голове у профессора Радцига! Без них эти чертежи — просто куски фотобумаги!

Вице-адмирал перевел внимательный, тяжелый взгляд на Тимофея:

— Это правда, Радциг?

— Правда, — спокойно ответил Тимофей, поправляя очки. — Они получили геометрию пушки. Но они не знают динамики термического расширения линзы при минусовых температурах. Без этих данных их установка взорвется при первом же боевом импульсе.

Адмирал коротко кивнул. Затем повернулся к чекистам:

— Допросы закончены. По машинам. Все свободны. Завтра в шесть ноль-ноль «Красный Октябрь» снимается с якоря и уходит в океан. Больше мы не имеем права терять ни часа.

Когда милицейские протоколы были подписаны, а взволнованные свидетели отпущены, в кабинете остались только Тимофей, Кольцов и невысокий, лысеющий сотрудник Особого отдела ОГПУ в кожаной куртке без знаков различия.

Чекист медленно подошел к столу, на котором лежало брошенное пальто.

Он достал из кармана складную лупу с цейсовской оптикой, включил настольную лампу под зеленым жестяным колпаком и принялся методично, сантиметр за сантиметром, исследовать швы, петли и подкладку сукна.

Его пальцы двигались уверенно, профессионально, с тонкой чувствительностью хирурга.

Наконец он выпрямился, убрал лупу в карман и поднял на Тимофея свои выцветшие, абсолютно спокойные глаза:

— Судя по всему, немцы делали. Слишком уж педантично сделан рисунок. Саксонская гребенная шерсть, крутка нити в двенадцать сложений. Советские станки так рисунок не держат, сбиваются на третьем метре основы. Да и подкладочный шелк из Крефельда.

Чекист бросил пальто обратно на стол и закурил папиросу «Красная звезда»:

— Значит, товарищи, у нас на заводе работал кадровый агент абвера. Работал чисто, по поддельным документам погибшего инженера из Ижорского завода. И он ушел. Часть чертежей по тепловой установке и схеме дирижабля ушла вместе с ним.

В кабинете повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь далеким свистом маневрового паровоза за окном.

— Что теперь будет? — тихо спросил Кольцов, глядя в пол.

— То, что приказано, — чекист выпустил струю сизого дыма в потолок. — Вы идете в Антарктиду. Но теперь вы должны знать: они знают, куда вы идете. И они сделают всё, чтобы оказаться там раньше вас. Или встретить вас у ледового барьера. Будьте готовы стрелять не по мишеням, товарищ Кольцов.

Они вышли на мокрую, продуваемую ветром площадь перед вокзалом.

Дождь превратился в колючую ледяную крупу — первое дыхание близкой балтийской зимы.

Тимофей стоял на мокром асфальте, подняв воротник реглана. Кольцов рядом тяжело дышал, глядя на темные силуэты привокзальных крыш. Вера молча держала фотоаппарат на груди, спрятав руки в карманы; лицо ее было бледным, но в серых глазах застыла холодная, упрямая решимость.

— Мы найдем его, — негромко произнес Тимофей, глядя туда, где за чертой города темнели мачты эсминца. — Там, во льдах, спрятаться негде. Там нет чужих трамваев и толпы.

Кольцов молча кивнул и открыл дверцу фаэтона.

Машина тронулась, увозя их обратно на Северную набережную, к готовому к броску кораблю.

На полу машины, в глубокой тени под сиденьем, среди брошенных гаечных ключей и комьев засохшей заводской грязи, лежала маленькая металлическая кассета с фотопленкой, выпавшая из рук Веры во время бешеной гонки. Она не заметила потери.

На пленке был зафиксирован заход «Красного Октября» в Большой бассейн — вечерний кадр, снятый с верхней площадки кранового пути. На нем темнел силуэт корабля, гасящего инерцию у причальной стенки, и несколько фигур на палубе.

Никто не знал, что эта кассета лежит на полу фаэтона. Машина неслась сквозь тьму навстречу океану.

Глава 6

Утро пятнадцатого октября тысяча девятьсот тридцать первого года на Северной набережной завода имени Жданова началось с сырого, пронзительного звона медных труб.

Музыканты флотского оркестра в синих суконных шинелях стояли на дощатом настиле у самого среза воды и старательно грели мундштуки дыханием. Пар от их губ взлетал к серым стропилам достроечного эллинга, где уже копошились заводские такелажники. Вдоль причальной стенки, прямо по мерзлой черной грязи, перемешанной с мазутом и опилками, была раскатана узкая кумачовая дорожка.

Тимофей стоял у трапа, придерживая рукой воротник реглана. На ногах у него были старые яловые ботинки с потертыми носами; после вчерашней беготни по Балтийскому вокзалу левая подметка снова предательски чавкала на стыке.

Рядом, переминаясь с ноги на ногу, высился инженер Кольцов. На Алексее Григорьевиче красовались новейшие хромовые сапоги на толстой резиновой подошве, начищенные гуталином «Экстра» до зеркального блеска, и флотское драповое полупальто с золочеными пуговицами военного инженера третьего ранга.

— Вы бы хоть гуталином прошлись, Тимофей Михайлович, — негромко шепнул Кольцов, косясь на ботинки ученого. — Все-таки флаг поднимаем. Командующий округом едет, пресса, наркоматовские…

— Гуталин химическому составу кожи водонепроницаемости не добавляет, — сухо отозвался Тимофей, поправляя очки. — А сапоги ваши, Алексей Григорьевич, через два часа на балтийском ветру задубеют так, что пальцев не разогнете. Хром мороза не держит.

Кольцов хотел что-то возразить, но осекся.

Со стороны проходной, легко перешагивая через бронированные кабели и лужи машинного масла, к причалу шла Вера Соболева.

На ней было темно-синее шерстяное пальто свободного кроя и строгое платье из плотного крепа — знаменитая модель мастерских Веры Мухиной с диагональным запáхом и крупными деревянными пуговицами. Настоящий авангардный конструктивизм, рассчитанный на новую советскую женщину: четкие линии, широкие плечи, полное отсутствие буржуазных рюшей. Правда, изящные лаковые туфли Веры на среднем каблуке уже успели по самый рант зачерпнуть жирной заводской жижи.

Вера подошла к трапу, на ходу отщелкнула замок кожаного кофра и рассмеялась:

— Не уберегла! Зато фасон — чистая геометрия революции. Здравствуйте, покорители широт.

Кольцов мгновенно подобрался, выпятил грудь и щелкнул хромовыми каблуками:

— Вера Григорьевна! Вы сегодня затмеваете всю балтийскую эскадру. Позвольте ваш саквояж, трап скользкий…

— Сама донесу, Алексей Григорьевич, у меня там реактивы и запасные кассеты, — отмахнулась она, ловко перекинув ремень через плечо. Она взглянула на Тимофея, окинула быстрым взглядом его помятый реглан и подмигнула: — Готовы к историческому моменту, профессор?

— Главное, чтобы оркестр в ноты попадал, — ответил Тимофей. — Ветер встречный, медь глохнет.

Ровно в шесть ноль-ноль у ворот завода затормозил длинный черный «бьюик» с флажком морских сил на правом крыле.

Из машины вышел вице-адмирал в сопровождении двух адъютантов и представителя Наркомата тяжелой промышленности в кожаной куртке-реглане. Рота почетного караула краснофлотцев мгновенно взяла карабины на плечо. Звякнули штыки, по набережной прокатилась глухая, четкая дробь сапог.

Оркестр грянул «Интернационал».

Черкасов, стоявший на правом фланге выстроенного на полубаке экипажа, четким строевым шагом направился навстречу адмиралу. Кортик на его поясе мерно покачивался в такт шагам.

— оварищ командующий! Лидер эскадренных миноносцев «Красный Октябрь» к подъему Государственного флага Союза ССР и выходу на государственные испытания в дальнюю океанскую зону готов! Командир корабля — капитан первого ранга Черкасов!

Адмирал козырнул, принял рапорт и медленно прошел вдоль строя матросов. Лица у всех были напряженными, строгими, выдубленными балтийской солью и заводской бессонницей.

— Здравствуйте, товарищи краснофлотцы!

— Здра-а-а-вья же-ла-ем, то-ва-рищ ко-ман-ду-ю-щий! — слитно, с яростным ревом отозвались двести пятьдесят глоток, перекрывая плеск волн в бассейне.

Вера, припав на одно колено прямо на мокрые доски, вскинула «ФЭД». Затвор щелкал без перерыва: адмирал у трапа, Черкасов со шрамом через бровь, конопатый зенитчик Савельев с широко раскрытыми глазами, гигантский боцман Балашов, замерший у фалового кнехта кормового флагштока.

— Флаг поднять! — скомандовал Черкасов.

Боцман Балашов рванул пеньковый шнур.

Огромное алое полотнище с золотым серпом, молотом и пятиконечной звездой плавно взмыло вверх по мачте, затрепетало на сыром ленинградском ветру, расправилось во всю ширь и хлопнуло над головами, словно выстрел.

Вице-адмирал поднялся на мостик и повернулся к экипажу:

«Товарищи моряки, ученые, инженеры! — Адмирал повернулся к берегу, туда, где за туманом угадывались очертания заводских цехов. — Спасибо ленинградским рабочим, которые построили этот корабль в невиданные сроки! Низкий поклон заводчанам имени Жданова!»

Он перевел взгляд на выстроившийся на палубе экипаж:

«А вам, товарищи, страна доверяет сложнейший корабль и секретнейшую государственную миссию. Путь предстоит долгий. Империалистические державы смотрят на наши верфи с завистью и злобой. Докажите миру, на что способен советский флот и советская наука! Не посрамите Балтику!»

— Ура-а-а! — трижды раскатилось над заливом.

Вера сделала последний кадр, поймав в видоискатель флаг на фоне тяжелых заводских кранов, и быстро перевела рычаг взвода.

— По местам стоять, со швартовов сниматься! — прозвучала по трансляции команда старпома Суворова.

Парадный блеск мгновенно слетел с палубы, уступив место тяжелой флотской работе. Оркестр на набережной свернул инструменты, адмиральский автомобиль укатил в сторону города. На пирсе остались только рабочие швартовой команды в брезентовых робах.

— Отдать носовой продольный! — зычно скомандовал Балашов с бака.

Матросы сбросили тяжелые пеньковые петли с чугунных кнехтов. Тросы с глухим плеском рухнули в мутную воду. На баке завыл шпиль, выбирая мокрые, пахнущие илом концы через клюзы.

Два портовых буксира, натужно дымя трубами, уперлись мягкими кранцами в стальной борт эсминца и медленно потащили его от причальной стенки на середину Большого бассейна.

В этот момент со стороны Финского залива пополз плотный, молочно-белый осенний туман. Он накатывал широкими волнами, быстро стирая очертания заводских корпусов, кранов и набережной. Через пять минут Ленинград исчез, словно его срезало гигантским ножом: осталась только серая вода под килем да клочья белой мглы вокруг бортов.

— В спецотсеке — задраить броневые щиты! — скомандовал с мостика Суворов.

Кольцов вместе с двумя матросами скатился по трапу на бак.

Они подтянули тяжелые дюралевые створки фальш-надстройки, наглухо закрыв амбразуру кварцевого излучателя тепловой пушки. Матрос свинцовой пломбировочной машинкой обжал проволоку на контрольных задрайках, оставив четкие оттиски заводского герба. Снаружи носовая часть эсминца теперь выглядела абсолютно стандартно: обычный волнорез, якорные клюзы и прикрытая брезентом тумба резервного шпиля. Никаких следов экспериментального оружия.

«Красный Октябрь» дал короткий, глухой гудок и растворился в балтийском тумане, взяв курс на выход из Маркизовой лужи.

К полудню, когда эсминец миновал кронштадтские форты и вышел на глубокую воду створа Гогланда, капитан Черкасов собрал офицеров и научную группу в первом кубрике.

Здесь, под сосновой деревянной переборкой с заводскими автографами, установили длинный раскладной стол, на котором старпом расстелил генеральную карту перехода.

Черкасов стоял во главе стола, держа в руке тонкую эбонитовую указку.

— Слушайте боевой порядок, товарищи, — начал капитан без предисловий. — Официальная легенда для иностранных портов и береговых постов наблюдения: гидрографическое судно «Октябрь» следует в район Южной Атлантики для проведения плановых океанографических замеров по программе Международного полярного года. Скорость на переходе — четырнадцать-пятнадцать узлов.

Кольцов вскинул голову:

— Леонид Ильич, но турбины дают сорок три! Мы можем проскочить Северное море за сутки!

— Не можем, — отрезал Черкасов, постучав указкой по столу. — Если мы пойдем на сорока узлах, за нами от самого Скагеррака увяжутся все британские крейсерские эскадры. Быстроходный лидер — это военная тайна номер один. Никакого дыма из труб, никакой демонстрации скорости. Идем тихо, экономическим ходом, как обычный торговый угольщик.

Капитан провел указкой по синей дуге маршрута:

— Проливы Зунд и Скагеррак, Северное море, Ла-Манш. Далее — Бискайский залив, Гибралтарский пролив и вход в Средиземное море. Затем — Суэцкий канал, Красное море и Индийский океан. Первая точка бункеровки — Неаполь.

— Почему Неаполь, товарищ капитан? — подал голос геолог Соколов. — Фашистская Италия, режим Муссолини… Не логичнее ли зайти во французский Марсель?

— В Марселе сидит половина белогвардейской эмиграции и французская разведка «Второй бюро», — усмехнулся старпом Суворов. — Они нам в мазутные цистерны песка насыплют раньше, чем мы трап подадим. А с итальянцами у Наркомвнешторга подписан твердый торговый договор: мы им нефть и лес, они нам — стоянку в Неаполе и беспошлинную заправку пресной водой. Муссолини наши полярные дела не интересуют, ему советский чугун нужен.

— Из Неаполя идем на Порт-Саид, форсируем Суэцкий канал и выходим в Красное море, — продолжил Черкасов. — Британцы в Суэце будут проверять судовую роль и манифест груза до последней запятой. Все научные приборы, тепловую установку и шаровой танк в трюмах замаскировать под геологическое буровое оборудование треста «Азнефть». Вопросы есть?

— А как же Атлантика? — вопросительно посмотрел Кольцов, мечтавший о прогулке по Кейптауну. — По первоначальному плану мы должны были идти вокруг Африки, с бункеровкой у Тристан-да-Кунья.

— План изменился, — ровно ответил Черкасов. — Мы подозревали шпионаж, как вы вчера убедились, — капитан выдержал паузу, давая словам осесть. — В Главном штабе были основания полагать, что немцы знают о цели нашего похода. Идти вокруг Африки — значит дать им две лишние недели на подготовку.

— Один вопрос, — поднял руку Тимофей. — Где начнем регулярные гидрологические станции?

— С момента выхода в Атлантику, — кивнул капитан. — А как только пройдем Гибралтар, объявляю круглосуточную научную вахту. Приказ Главкомата. Так что распределите свои ресурсы. Свободны, товарищи.

Потянулись однообразные, наполненные мерным гулом машин дни перехода.

Балтика осталась за кормой. Пролив Каттегат встретил эсминец крутой встречной волной и серым дождем, сменившимся в Северном море плотной, тяжелой зыбью.

Жизнь на корабле быстро вошла в жесткую колею судового расписания.

Тимофей почти не выходил из гидрографического поста. Помещение лаборатории пропахло морской солью, чернилами и озоном. На наклонном столе самописцы Ришара непрерывно чертили синие кривые: эхолот отслеживал рельеф дна Доггер-банки, термографы фиксировали градиенты температур поверхностных слоев, а картограф Ольшевский с циркулем в пальцах каждые четыре часа наносил на планшет изобаты и поправки на ветровой дрейф.

— Соленость падает, Тимофей Михайлович, — говорил Ольшевский, сверяясь с ареометром. — Тридцать две промилле. Влияние стока Рейна и Эльбы.

— Отметьте в журнале, Вацлав Брониславович, — отзывался Тимофей, не отрывая взгляда от окуляра микроскопа, где в капле забортной воды копошились крошечные рачки полярного планктона. — К Ла-Маншу плотность воды должна вырасти.

В машинном отделении жизнь кипела совершенно иначе.

Там царил сухой, удушливый жар в сорок пять градусов. Кольцов дневал и ночевал у распределительных щитов вспомогательного контура, доводя до ума систему циркуляции забортной воды для тепловой пушки. Инженер ходил в застиранной майке, лицо его было густо покрыто пятнами графитовой смазки, а под глазами залегли темные круги от бессонницы.

— Петр Иосифович! — кричал Кольцов, перекрывая гул турбин. — Вторичный насос дает кавитацию на трех тысячах оборотов! Надо перебрать крыльчатку!

Стармех Вишняк, не вынимая изо рта мокрой папиросы, неторопливо вытирал руки ветошью. Он покосился на осунувшееся лицо инженера и хмыкнул в усы:

— Не ори, конструктор. Сказано тебе — на экономическом ходу давления пара хватает с запасом. Вот выйдем в океан, дадим сорок узлов — тогда твоя помпа сама запоет, как соловей. На вот, держи ключ на двадцать два, подтяни сальник, а то мазут капает на изоляцию.

Кольцов схватил ключ, нырнул под трубы и принялся крутить гайку, бормоча что-то о тепловых деформациях.

— Совсем одичал конструктор в трюме, — буркнул Вишняк, поворачиваясь к своему помощнику. — Месяц в море — и человек превращается в кочегара. Хорошо хоть с профессором его не заперли, а то бы они тут вдвоём такой перегретый пар запустили — мы бы все к чертям вылетели через вентиляционные грибки.

А на корме, прямо у брезентового чехла запасного гидросамолета, устроилась Вера.

Она поставила деревянный ящик из-под снарядов, водрузила на него портативную пишущую машинку «Ундервуд» и с пулеметной скоростью стучала по круглым клавишам: тук-тук-тук-тук… дзинь! Рядом лежала коробка с плёнкой Ilford HP 400 iso, бережно переложенная ватой.

Вокруг корабля с пронзительными криками кружили жирные северные олуши, ветер трепал полы ее шерстяной кофты, а морские брызги то и дело оседали на металлических рычагах каретки.

Тимофей, выбравшись на палубу проветрить голову после шестичасовой вахты, подошел к ней:

— Не боитесь залить механизм солью? Морская вода разъедает сталь за двое суток.

Вера вскинула голову, сдунула со лба выбившуюся прядь и улыбнулась:

— Я ее керосином протираю каждое утро. Это боевое оружие журналиста, Тимофей Михайлович. Без машинки я безоружна.

— И о чем же вы строчите с таким азартом?

— Пишу роман. О нас. О том, как двести пятьдесят человек на стальной скорлупе добровольно плывут в никуда.

Тимофей опёрся о фальшборт, глядя на свинцовые гребни волн:

— Антарктида — это вполне конкретный географический объект. Шестой континент. Площадь четырнадцать миллионов квадратных километров.

— География — это скучно, Радциг, — Вера заложила в каретку новый лист папиросной бумаги через фиолетовую копирку. — Антарктида — это не просто километры. Это абсолютное Ничто. Белый лист, на котором человечество еще ничего не успело натворить. Там нет границ, нет фабрик, нет войн. Только мы и лед.

— И холод, — добавил Тимофей. — Минус шестьдесят в глубине купола. При такой температуре углеродистая сталь ломается от удара кулаком.

— Тем интереснее будет посмотреть, сломаемся ли мы, — весело парировала она и снова застучала по клавишам.

В субботу вечером, когда эсминец проходил Доверский пролив, в первом кубрике устроили импровизированный концерт.

Матросы свободной от вахты смены набились в помещение так плотно, что яблоку негде было упасть. Сидели на рундуках, свешивали босые ноги с верхних коек, пристраивались прямо на деревянных ящиках для боезапаса у переборки. Пахло крепким флотским чаем, сухарями и махоркой «Красная звезда».

Молодой зенитчик Савельев, расстегнув ворот тельняшки, растянул меха тульского трехрядного баяна. Пальцы его бойко забегали по перламутровым пуговицам, выбивая задорную, залихватскую «Яблочко».

Матросы дружно захлопали в ладоши, притопывая подошвами прогаров по рифленому настилу.

— А теперь нашу, балтийскую! — крикнул рулевой Ковалев.

Савельев сменил ритм. Меха баяна вздохнули глубоко, протяжно, разливая по кубрику щемящую, широкую мелодию «Раскинулось море широко».

Вера, сидевшая на рундуке рядом с боцманом Балашовым, неожиданно поднялась. Ее синее мухинское платье в тусклом свете плафонов казалось почти черным. Она запела — негромко, но удивительно чистым, глубоким грудным голосом:

— Раскинулось море широко, И волны бушуют вдали… Товарищ, мы едем далёко, Подальше от грешной земли…

Кубрик замер. Матросы перестали смолить папиросы, затаив дыхание.

На втором куплете Тимофей, стоявший у входа в тамбур, неожиданно для самого себя подхватил мелодию. Его плотный, спокойный академический баритон лег точно в тон верхов Веры:

— Не слышно на палубе песен, И глухо стучат топоры… Один лишь кочегар в подземелье Смыкает усталые взоры…

Вера повернулась к нему, глаза ее блеснули живым, теплым восторгом. Они пели в два голоса, сливаясь в единой протяжной ноте, и старый железный кубрик, казалось, перестал быть тесной коробкой боевого корабля, превратившись в бескрайний русский простор.

В дальнем углу за столом сидел Кольцов.

Конструктор нервно сжимал в руке эмалированную кружку с остывшим чаем. Он переводил взгляд с Веры на Тимофея, желваки на его скулах напряженно двигались, а пальцы судорожно теребили оторванную пуговицу пиджака. Он схватил огрызок карандаша и принялся с яростным нажимом чертить на обрывке газеты какую-то безумную схему теплообменника, ломая грифель.

Старпом Суворов, стоявший рядом с Тимофеем, слегка толкнул ученого локтем в бок и тихо шепнул с усмешкой:

— Смотри, Радциг, Алексей Григорьевич тебя сейчас своим лучом прямо сквозь переборку испарит. Глаза у него горят ярче дугового разрядника.

Тимофей лишь смущенно кашлянул, прерывая песню, когда матросы взорвались громовыми аплодисментами.

Утром следующего дня «Красный Октябрь» вошел в самую узкую часть Ла-Манша.

Штилевое море было затянуто серой водянистой дымкой. Сквозь разрывы тумана на траверзе правого борта смутно белели меловые обрывы мыса Гри-Не.

Тимофей поднялся на ходовой мостик с журналом гидрологических наблюдений как раз в тот момент, когда сигнальщик на правом крыле вскинул бинокль:

— Справа сорок пять, пеленг тридцать! Два вымпела на сходящихся курсах!

Черкасов мгновенно прижал к глазам капитанский цейс:

— Британцы. Эсминцы типа «Амазон». Идут полным ходом, режут нам курс.

Из тумана, вздымая острыми форштевнями пенные усы, стремительно вынырнули два узких серых силуэта под белыми кормовыми флагами британского Королевского флота. Они шли строем уступа, хищно накренившись на циркуляции, и через пять минут легли на параллельный курс в трех кабельтовых от советского корабля.

На головном британском эсминце заморгал частый, белый огонь сигнального прожектора:

«К-ТО В-Ы... К-У-Д-А С-Л-Е-Д-У-Е-Т-Е... П-Р-И-Г-О-Т-О-В-И-Т-Ь-С-Я К О-С-М-О-Т-Р-У...»

— Застопорить ход! — ровным, ледяным голосом скомандовал Черкасов. — Сигналить ответ: исследовательское судно «Октябрь», переход Ленинград — Неаполь. Документы готовы к предъявлению.

На мостик, задыхаясь и спотыкаясь о комингсы, влетел Кольцов:

— Леонид Ильич! Они же увидят носовой контур! Если они поднимутся на бак, они заметят кабели высокого напряжения!

— Спокойно, инженер, — Черкасов даже не повернул головы. — Суворов, взять боцманскую команду. Накрыть носовую тумбу и купол тремя слоями брезента. Сверху завалить швартовыми концами и повесить табличку: «Внимание, емкость для забора глубоководного грунта». Живо!

Кольцов кубарем скатился по трапам.

Тимофей выбежал вслед за ним на палубу. На баке уже царила бешеная, отчаянная суета. Матросы под командой Балашова лихорадочно раскатывали тяжелые, пахнущие дегтем полотнища брезента. Кольцов, путаясь в полах своего полупальто, пытался затянуть найтовы на медном кожухе теплообменника, поскользнулся на пятне мазута, рухнул на четвереньки, остервенело выругался и снова вскочил, натягивая канат.

Тимофей подхватил тяжелый пеньковый конец и навалился всем весом, помогая завязать морской узел на рыме:

— Держите правый угол, Алексей Григорьевич! Подворачивайте под фальшборт!

Через две минуты секретный носовой отсек превратился в бесформенную, заваленную тросами и якорными цепями гору корабельного хлама.

К левому борту эсминца с глухим урчанием мотора подошел британский вельбот.

По спущенному штормтрапу на палубу «Красного Октября» поднялись двое: пожилой лейтенант-коммандер Королевского флота в синем бушлате с золотыми шевронами и молодой мичман с планшетом в руках. Лица англичан выражали смесь надменной вежливости и профессиональной въедливости.

Черкасов встретил их у фальшборта, сухо приложив руку к козырьку фуражки.

— Good morning, gentlemen.

— Good morning, captain, — лейтенант-коммандер скользнул цепким, оценивающим взглядом по строю матросов, по башням главного калибра и замер, глядя на заваленный брезентом бак. — Unusual superstructure on your forecastle. What is this equipment?

Тимофей, стоявший за спиной капитана, шагнул вперед и ответил на безукоризненном оксфордском английском:

— This is a deep-sea benthic dredger of the Nansen-Pettersson system, officer. Designed for geological sampling at depths exceeding four thousand meters. We are conducting research for the Academy of Sciences.

Англичанин с легким удивлением посмотрел на высокого человека в круглых очках и помятом реглане, затем перевел взгляд на предъявленные штурманом судовые роли, заверенные штампами ленинградского торгового порта.

Британец раскрыл манифест, пробежал глазами графы «Экспедиционное имущество», задержался на строчке «Гидрографические зонды и буровые насадки» и захлопнул папку.

— Your papers are in order, captain, — произнес офицер, возвращая документы Черкасову. — However, you have an exceptionally powerful machinery plant for a simple research vessel. Three shafts, if I am not mistaken?

— The Baltic Sea is stormy in autumn, sir, — не моргнув глазом, ответил Черкасов. — We need power to fight the ice.

— Indeed, — лейтенант-коммандер коротко козырнул. — Proceed on your course. Have a safe journey to Naples.

— Thank you, sir.

Британские офицеры спустились обратно в вельбот. Через пять минут катер взревел мотором и ушел к своим кораблям. Британские эсминцы описали широкую дугу, легли на обратный курс и вскоре растворились в ла-маншском тумане.

Кольцов медленно опустился прямо на чугунный кнехт, снял кепку и вытер рукавом мокрый от пота лоб:

— Черт меня дери… Пронесло. Радциг, ваш английский спас нас от международного скандала.

— Английский язык — это тоже инструмент точной науки, — спокойно ответил Тимофей, поправляя очки. — Наравне с эхолотом.

К вечеру эсминец миновал пролив и вышел на необозримый простор Бискайского залива.

Туман рассеялся. Океан встретил корабль длинной, пологой атлантической волной глубокого ультрамаринового цвета. Воздух заметно потеплел, в нем исчезла колючая балтийская сырость, сменившись мягким, пряным дыханием южных широт.

Тимофей стоял на юте у самого флагштока.

Винты эсминца мерно вспенивали воду, оставляя за кормой широкую, фосфоресцирующую в сумерках полосу кильватерного следа. Где-то далеко на востоке таяли последние синие огни европейского берега.

Дверь кормовой надстройки тихо скрипнула, и на палубу вышла Вера. На ней больше не было тяжелого пальто — только легкий вязаный джемпер, открывавший шею.

Она подошла к фальшборту и встала рядом, подставив лицо теплому океанскому ветру.

— Ну как, профессор, — спросила она, глядя на темнеющий горизонт. — Всё ещё считаете, что мы не в никуда?

Тимофей посмотрел на стрелки своих часов «Точмех». Люминесцентные деления горели ровным, спокойным изумрудным светом.

— Мы в пути, Вера Григорьевна, — ответил он. — Это не никуда. Это — куда-то. К совершенно определенным координатам на шестидесятой параллели.

Она тихо, счастливо засмеялась:

— Вы неисправимый материалист, Радциг. Но это даже хорошо. Во льдах кто-то должен уметь считать градусы и минуты, пока остальные сходят с ума от романтики. Идемте в кубрик. Там Савельев опять баян растянул, а стармех принес банку трофейного варенья.

Тимофей улыбнулся и пошел за ней следом по теплой, плавно покачивающейся палубе корабля, несшегося на юг, навстречу чужим звездам и ледяным тайнам далекого материка.

Глава 7

Неаполитанский залив встретил «Красный Октябрь» ослепительным, почти наглым ультрамарином, в который врезался сизый конус Везувия. Над вершиной вулкана лениво курилась тонкая, прозрачная струйка пара, похожая на забытую папиросу великана.

После балтийской серости и штормовой Бискайи Неаполь оглушал. Он пах жареным чесноком, перезрелыми лимонами, горячей асфальтовой пылью, гниющими водорослями и крепким мазутом портовых бункеровщиков. Воздух здесь был густым, тёплым и вибрировал от криков чаек и далёких клаксонов.

Эсминец медленно подходил к молу Сан-Винченцо.

На причальной стенке их уже ждали. Несколько десятков человек в чёрных рубашках, серых галифе и фетровых фесках с кисточками — добровольная милиция национальной безопасности MVSN, знаменитые чернорубашечники Муссолини. Они стояли, скрестив руки на кожаных портупеях, и не спускали глаз со стремительного серого корпуса советского лидера. Рядом переминались с ноги на ногу карабинеры в треуголках и портовые чиновники в белых парусиновых кителях.

Тимофей стоял на правом крыле мостика рядом с Черкасовым.

— Смотрят, — негромко заметил Тимофей, поправляя съехавшие от влажной жары очки.

— Работа у них такая — смотреть, — сухо отозвался капитан, не отрывая взгляда от буксиров. — Для дуче мы — источник валюты и заказчики судового оборудования, а для тайной полиции OVRA — бацилла мировой революции на быстроходных турбинах. Никаких увольнений экипажа на берег. Только бункеровка мазутом, пресной водой и провизией.

Внизу, на баке, раздался сухой щелчок затвора.

Это Вера, высунувшись из-за орудийной башни, с упоением фотографировала строй чернорубашечников. Один из итальянских офицеров заметил наведённый объектив, нахмурился и демонстративно положил ладонь на кобуру тяжелого «Беретты».

— Гражданка Соболева! — рявкнул в мегафон старпом Суворов. — Прекратите съёмку режимного пирса, не нервируйте союзников по торговому договору!

Вера опустила камеру, но успела сделать ещё один кадр — косой, динамичный, в лучших традициях журнала «СССР на стройке».

В кают-компании иллюминаторы были зашторены плотными парусиновыми занавесками, но духота всё равно просачивалась внутрь сквозь нагретую броню борта.

Черкасов запер дверь на задвижку, бросил на стол незажжённую папиросу и подозвал Тимофея, Кольцова и Веру.

— Слушайте внимательно. Официально наш заход — чисто коммерческий. По контракту с фирмой «Ансальдо» мы принимаем шестьсот тонн мазута и комплекты нагнетателей. Но главная цель в Неаполе — не нефть.

Капитан достал из сейфа тонкий лист папиросной бумаги, испещрённый цифрами шифрограммы:

— В декабре двадцать девятого года американский адмирал Ричард Бэрд совершил первый полет к Южному полюсу со своей базы в Китовой бухте. Американцы вели сплошную аэрофотосъемку и промеры глубин моря Росса и пролива Мак-Мердо. У них есть навигационные карты ледовых барьеров, которых нет ни в одном географическом атласе мира. Наш человек в Италии сумел выкупить копии этих гидрографических планшетов у секретаря американской антарктической комиссии.

Тимофей подался вперёд, глаза его за стеклами очков блеснули:

— Карты моря Росса? С промерами придонных отмелей?

— Именно. Без этих отмелей мы во льдах распорем днище о первый же подводный шельф, — кивнул Черкасов. — Связной должен был передать пакет в порту, но его пасут ищейки из OVRA. Прямой контакт сорван. Передача состоится сегодня вечером в ратуше — Палаццо Сан-Джакомо. Там мэр Неаполя даёт официальный приём в честь торговой делегации «Амторга».

За дверью кают-компании послышались быстрые, уверенные шаги, затем три отрывистых стука в стальную переборку — условный сигнал. Черкасов подошёл к двери, отодвинул задвижку и впустил вошедшего. Это был невысокий, безупречно выбритый мужчина лет тридцати семи в элегантном льняном костюме кофейного цвета и шелковом галстуке-бабочке.

— Яков Наумович Зеленков, — представился вошедший на чистейшем русском языке, коротко кивнув присутствующим. — Атташе советского полпредства в Риме, а по совместительству — ваш сегодняшний ангел-хранитель.

Зеленков положил на сукно стола три пригласительных билета из плотной тиснёной бумаги с золотыми фашистскими ликторскими пучками:

— Легенда простая, как кусок антрацита. Вы — специальная комиссия Государственного треста по добыче и сбыту углей Уральского бассейна «Уралугольтрест». Прибыли для предварительных переговоров о поставках кокса для металлургических заводов Неаполя и Таранто. Тимофей Михайлович — заместитель управляющего трестом товарищ Радциг. Солидный, немногословный хозяйственник.

— А костюм? — Тимофей оглядел свой помятый реглан.

— Костюм вам доставили с консульской дачи, отличный английский шевиот, — улыбнулся Зеленков. — Далее. Алексей Григорьевич — главный инженер-консультант по коксохимическому производству. Лицо должно быть вдохновенным и слегка утомлённым сложными расчётами.

— А я? — спросила Вера, прищурившись.

— А вы, Вера Григорьевна, — легкомысленная супруга товарища Радцига, — не моргнув глазом выдал дипломат. — Интересуетесь исключительно неаполитанской оперой, дорогими тканями и ювелирными лавками на виа Толедо. С мужем держитесь капризно, с инженером — слегка кокетливо. Это снимет любые подозрения. Итальянцы не верят в советских женщин-комиссаров, но прекрасно понимают мужей, которые возят красивых жён на буржуазные приёмы, чтобы те не устраивали скандалов в Москве.

Кольцов прыснул в кулак.

Тимофей почувствовал, как воротник рубашки внезапно стал тесен:

— Яков Наумович, помилуйте. Какая супруга? Я всю жизнь занимался геоморфологией ледников! Я понятия не имею, как ведут себя заместители управляющих трестами с капризными женами!

— Импровизируйте, профессор, — Зеленков взглянул на карманные золотые часы. — До приёма два часа. Повторяем базовые термины: зольность кузнецкого угля, фракция «орех», коксуемость по Рога и выход летучих веществ. Если спросят про антрацит — хвалите пласты Кизеловского бассейна. Выезжаем в девятнадцать ноль-ноль.

Чёрный служебный фаэтон посольства марки «Лянча Диламбда» плавно лавировал по узким, кричащим улочкам старого Неаполя.

Город жил своей лихорадочной, нищей и театральной жизнью. Между облупленными фасадами охристого и терракотового цвета, на высоте третьего этажа, сушились гирлянды разнокалиберного белья — от вылинявших матросских тельняшек до кружевных сорочек. На мостовой орали разносчики жареных каштанов и варёных осьминогов, лавировали шумные мотороллеры с деревянными колясками, а в полутёмных арках на соломенных стульях сидели старухи в чёрных платках, методично перебиравшие четки.

Вера, одетая в тёмно-изумрудное шелковое платье с открытыми плечами, позаимствованное из гардероба супруги консула, с жадностью смотрела в открытое окно машины. В руках она сжимала маленькую вечернюю сумочку, расшитую стеклярусом, куда умудрилась спрятать свой компактный «ФЭД».

— Какая нищета… — тихо произнесла она, глядя на босоногих мальчишек, делящих корку кукурузного хлеба у фонтана. — И это великая Римская империя Муссолини?

— Великая депрессия, Вера Григорьевна, — отозвался с переднего сиденья Зеленков, не оборачиваясь. — В порту сорок тысяч безработных. Забастовки запрещены законом, за слово «профсоюз» отправляют на каторжные острова Липари. Но подпольная компартия работает. Именно докеры-коммунисты предупредили нас о засаде в порту. Они же обеспечили контакт в ратуше.

Тимофей, затянутый в непривычно тесный шерстяной костюм, нервно одёргивал рукава:

— Как мы узнаем связного?

— Он найдет вас сам, — ответил дипломат. — Пароль простой. Он спросит: «Интересует ли синьора антрацит с острова Шпицберген?» Ответ: «Только если пласты залегают глубже ста саженей». Пакет с картами — в плотной обертке из вощеного пергамента, перевязан синей тесьмой. Кольцов забирает пакет, прячет во внутренний карман и сразу возвращается в зал.

— А если полиция? — подал голос Кольцов. На инженере был парадный двубортный пиджак, в котором он выглядел скорее как студент перед защитой диплома, чем маститый коксохимик.

— А для полиции у нас есть вы, Вера Григорьевна, — Зеленков обернулся и тепло улыбнулся. — Женский каприз в Италии способен остановить даже роту карабинеров. Подъезжаем. Держите марку, господа уральские горняки.

Палаццо Сан-Джакомо сияло сотнями электрических огней.

Перед входом в ратушу стояли два броневика «Фиат» с пулемётами на поворотных турелях. Парадную мраморную лестницу охраняли рослые чернорубашечники в черных касках с серебряными орлами, державшие карабины с примкнутыми кинжальными штыками «на караул».

Внутри царила атмосфера тяжеловесной имперской роскоши: хрустальные люстры в три человеческих роста, золоченая лепнина с фашистской символикой, огромные портреты Муссолини в каске со стальным взглядом и официанты в белоснежных фраках, скользившие между гостями с серебряными подносами, уставленными бокалами с кьянти и асти спуманте.

На приеме смешалась вся местная знать: генералы в расшитых золотом мундирах, фашистские префекты с трехцветными лентами через плечо, дамы в мехах, несмотря на душный вечер, и тучные промышленники.

Зеленков уверенно повел советскую группу через анфиладу залов прямо к хозяину вечера.

Мэр Неаполя, граф Джузеппе Кастальди — одутловатый мужчина с холёными седыми усами и моноклем в правом глазу — встретил гостей с вежливой, но холодной настороженностью.

— Синьор мэр, — на безупречном итальянском произнес Зеленков, слегка склонив голову. — Имею честь представить руководство нашего ведущего горнорудного объединения «Уралугольтрест». Заместитель председателя правления синьор Радциг с супругой и главный инженер синьор Кольцов.

Мэр окинул Тимофея цепким взглядом и протянул пухлую руку, унизанную перстнями:

— Рад приветствовать представителей советской индустрии. Италия нуждается в качественном коксе. Надеюсь, ваши уральские угли соответствуют европейским стандартам?

Выслушав перевод, Тимофей пожал протянутую руку, вспоминая все лекции по геохимии горючих ископаемых, и заговорил по-английски. Яков тут же подхватил, на итальянском:

— Наш антрацит Кузнецкого и Кизеловского бассейнов обладает зольностью менее шести процентов и уникальной теплотворной способностью — до восьми тысяч килокалорий на килограмм. При правильном шихтовании с печорскими марками он дает идеальный металлургический кокс для доменных печей системы инженера Шухова.

Мэр выслушал перевод, удивленно вскинул брови, монокль в его глазнице чуть качнулся, и он ответил на итальянском. Яков снова перевел:

— О, синьор разбирается в металлургии глубже, чем наши торговые агенты! А ваша очаровательная супруга… Она разделяет ваш восторг перед каменным углем?

Вера ослепительно улыбнулась, обняла Тимофея за локоть и томно прижалась щекой к его шевиотовому плечу:

— Ах, синьор мэр! Мой муж готов спать на куске угля! В Милане мы не зашли ни в один модный салон, он три часа осматривал паровую турбину на выставке! Я требую компенсации в виде посещения театра Сан-Карло!

Итальянские офицеры, стоявшие рядом, дружно и одобрительно заулыбались.

В этот момент Зеленков, сделав вид, что поправляет манжету, тихо шепнул Тимофею на ухо:

— Внимание. У третьей колонны справа. Мужчина в сером шелковом костюме с гвоздикой в петлице. Инспектор Бартоли, оперативный отдел OVRA. Он за нами приглядывает с самого начала.

— Алексей Григорьевич, ваш выход, — едва слышно бросил Зеленков.

Кольцов нервно сглотнул, поставил пустой бокал на проносимый официантом поднос и, стараясь держаться естественно, боком стал протискиваться вдоль стены в сторону служебной лестницы.

Инспектор OVRA мгновенно повернул голову, провожая фигуру инженера тяжелым взглядом, и сделал шаг, намереваясь двинуться следом.

— Синьор офицер! — раздался звонкий, певучий голос.

Вера, грациозно покачивая бокалом с красным вином, материализовалась прямо перед носом сыщика. Глаза ее сияли наивным, восторженным блеском:

Вера заговорила по-русски — громко, звонко, с той особенной московской певучестью, которая в Италии звучала как музыка:

— Ах, синьор офицер! Ну скажите мне, ради бога, это правда, что итальянские кавалеристы до сих пор вызывают друг друга на дуэли? Из-за прекрасных дам? В Москве все мужчины такие скучные — чугун, пятилетка, чугун… Это же скука смертная!

Она кокетливо поправила выбившуюся прядь и обворожительно улыбнулась агенту OVRA.

Яков, стоявший рядом, с непроницаемым лицом перевёл её слова на итальянский, стараясь сохранить её тон — лёгкий, капризный, щебечущий.

Инспектор Бартоли замер. Его профессиональная подозрительность наткнулась на непреодолимую стену чисто женского очарования, помноженного на статус иностранной гостьи мэра. Он растерянно закрутил ус:

— Э-э… синьора… Я служу в специальном департаменте… — агент растерянно закрутил ус, пытаясь заглянуть за плечо Веры, но она ловко шагнула влево, полностью перекрывая ему обзор лестницы.

— Специальный департамент? Ах, это так загадочно! Вы, наверное, спасаете дуче от заговоров? Расскажите мне всё! Мой муж абсолютно глух к романтике, он думает только о фракции угля «орех»!

В это время Кольцов взлетел по крутым ступеням на второй этаж.

Галерея муниципального архива была погружена в полумрак. Вдоль стен высились дубовые шкафы с пыльными папками документов времен королей Обеих Сицилий. В дальнем конце коридора, у распахнутого венецианского окна, выходившего в темный внутренний дворик ратуши, Кольцов заметил одинокую фигуру в рабочем комбинезоне.

Инженер подошел ближе, сердце колотилось в горле, как судовая помпа на форсаже. Человек обернулся. Это был пожилой итальянец с глубокими морщинами на небритом лице и цепкими, умными глазами докера.

— Синьора интересует антрацит со Шпицбергена? — хриплым шепотом спросил он с таким дичайшим неаполитанским акцентом, что Кольцов с трудом разобрал слова.

— Только если пласты залегают глубже ста саженей, — выдохнул Кольцов пароль.

Итальянец, услышав правильный ответ, облегченно кивнул. Он быстро заговорил по-итальянски, жестами указывая в сторону окна и на улицу, явно объясняя путь отхода и место встречи.

— Но… я не понимаю! — прошептал Кольцов в панике. — Non capisco!

Связной досадливо поморщился.

— Uscire dall'edificio! — прошипел он, указывая на окно. — L'archivio storico in Via San Sebastiano!

Кольцов ничего не понял. Он перевалил ногу через каменный отлив и начал спускаться по стене, цепляясь за плющ и неровности старой кладки.

Он пару раз соскользнул, ободрал ладони, но через минуту оказался на мостовой темного переулка за ратушей.

Оглянувшись и убедившись, что за ним никто не следит, Кольцов побежал вдоль глухих стен. Он свернул на узкую улочку, потом еще раз, и, через пару минут, запыхавшись, выскочил на небольшую площадь, в центре которой возвышалось старинное здание с вывеской «Archivio Storico Comunale».

Это был муниципальный архив. Кольцов подошел к массивной дубовой двери, толкнул ее и очутился в темном, пропахшем пылью вестибюле. Внутри было тихо. Он прошел через анфиладу комнат с высокими стеллажами, заваленными манускриптами, пока в самой дальней из них не увидел старика в кресле, который пыхтел трубкой.

— Синьора интересует антрацит со Шпицбергена?– медленно и протяжно заговорил старик, и продолжил после полузадыхающегося ответа инженера, – фейерверкер Клим Антонович Севцов. Хоть я и не люблю советскую власть, но Россия – моя Родина. Бегите, мой друг, бегите.

Он жестом указал на стол, на котором лежала стопка документов.

Кольцов понял, что надо уходить. Он выскочил из архива и снова побежал по узким неаполитанским улочкам в сторону ратуши, прижимая к груди драгоценный пакет с документами.

— Проклятые лакированные подметки! — выругался он про себя, чувствуя, как хромовые сапоги скользят по базальтовой брусчатке.

Он снова подбежал к стене, с которой начал свой путь, ухватился за плющ и попытался вскарабкаться обратно, к тому же окну, через которое выбрался наружу.

Сначала ему удалось подняться на метр. Потом — еще на полметра. Но в этот момент рука соскользнула с мокрого от вечерней росы плюща. Кольцов замахал руками, потерял равновесие и, больно ударившись о камни мостовой, рухнул вниз. А следом за ним, задетый его плечом и падением, с глухим и тяжелым грохотом рухнула на каменные плиты массивная терракотовая ваза, стоявшая у входа в сад.

БУМ! КРАХ-Х-Х! ДЗИНЬ-ТАР-РА-РАХ!

Ваза разлетелась на сотни осколков.

— Maledizione! — раздался крик из темноты. — Chi è là?!

Эхо удара и звон битого терракотового горшка прокатились по замкнутому дворику и ворвались через открытые окна прямо в банкетный зал ратуши.

Кольцов, мгновенно вскочив на ноги, прижимая к груди измятый пакет с документами, рванул к двери ратуши, чтобы как можно быстрее вернуться в зал и смешаться с толпой гостей.

В зале на мгновение смолкла скрипичная музыка. Разговоры оборвались. Мэр настороженно повернулся к окнам, офицеры MVSN схватились за кобуры, а инспектор Бартоли резко отстранил Веру и бросился к выходу во внутренний двор.

Тимофей понял: провал. Через десять секунд Кольцова с американскими картами скрутят чернорубашечники.

Он взглянул на Веру. Она встретила его взгляд — в ее глазах не было паники, только бешеная, азартная искра.

— Скандал, — одними губами шепнула она. — Срочно.

Тимофей глубоко вздохнул, шагнул к ней, выхватил у опешившего официанта бокал с густым темно-рубиновым кьянти и с размаху плеснул вином прямо на роскошный шелковый лиф изумрудного платья Веры!

Красная струя веером залила ткань, стекая по открытым плечам.

— Ты невыносима! — рявкнул Тимофей на чистейшем русском языке, да так громко, что хрустальные подвески на люстрах тихо звякнули. — Ты позоришь меня перед всем советским торговым представительством! Сколько можно флиртовать с первыми встречными жандармами?!

Вера замерла на секунду, а затем выдала спектакль, достойный сцены МХАТа.

Она картинно всплеснула руками, слезы брызнули из ее глаз, и она с яростным визгом залепила Тимофею звонкую, сочную пощечину, от которой у него с носа слетели очки:

— Ты деспот! Ты не мужчина, ты бездушная уральская чурка! Я ухожу от тебя к первому же итальянскому графу! Ты меня никогда не любил!

Гости замерли с открытыми ртами. Мэр Кастальди выронил монокль в бокал с шампанским. Итальянские генералы застыли с бокалами в руках, с восторгом наблюдая за бурной славянской драмой. Вера бросилась прямо к Мэру и стала хватать его за руки.

Тимофей, нашарив рукой упавшие очки и водрузив их обратно на нос, схватил Веру за обнаженные плечи, притянул к себе и с отчаянной, свирепой решимостью впился в ее губы долгим, яростным поцелуем.

Вера сначала забилась в его руках, колотя маленькими кулачками по шевиотовой спине, но через секунду обмякла, обвила руками его шею и ответила на поцелуй с такой страстью, что стоявший рядом фашистский префект тихо присвистнул и начал аплодировать:

— Браво! Беллиссимо! Вот это темперамент!

Зал взорвался хохотом и аплодисментами.

В этот самый момент боковые двери распахнулись, и в зал буквально ввалился инженер Кольцов.

Вид у создателя тепловой пушки был неописуемый: парадный пиджак разорван на плече, щека густо перепачкана белой известью, под левым глазом наливался роскошный фиолетовый синяк, а в руке он победоносно сжимал… пустую бутылку из-под дешевого вермута.

— А вот и я-а-а! — заплетающимся языком заорал Кольцов, качаясь из стороны в сторону и дико вращая глазами. — Уралугольтрест не сдается! Где тут наливают за победу пролетарского кокса над фашистской металлургией?!

Двое карабинеров у дверей попытались перехватить его, но Кольцов, войдя в образ в стельку пьяного русского медведя, с глухим рыком навалился на них всей тушей, сбив обоих с ног и рухнув прямо на сервировочный столик с пирамидой бокалов.

Звон битого стекла заглушил оркестр.

Вера мгновенно оторвалась от губ Тимофея, с криком «Тимоша, боже мой, он опять напился денатурата!» кинулась к барахтающемуся в стекле инженеру, упала перед ним на колени, якобы пытаясь поднять, и ловким, неуловимым движением фокусника выдернула из его распахнутого пиджака вощеный пакет с картами, мгновенно засунув его глубоко под широкий подол своего испорченного платья.

— Прошу прощения… Тысяча извинений, синьор мэр! — Тимофей с пылающим лицом пятился к выходу, прижимая руку к сердцу и кланяясь ошеломленному графу Кастальди. — Национальный обычай… У нас на Урале после каждой удачной плавки инженеры пьют спирт с перцем… Нервный срыв на почве перегрузок пятилетки! Мы немедленно покидаем ваш гостеприимный дворец!

Извиняющийся на ходу Зеленков уже подоспел с двумя матросами посольской охраны, переодетыми в шоферские куртки. Они подхватили мычащего и отбивающегося Кольцова под мышки и поволокли его к парадной лестнице.

На крыльце ратуши Тимофей, продолжая играть роль разъяренного начальника и ревнивого мужа, с размаху отвесил Кольцову тяжелый подзатыльник:

— В Сибирь пойдешь, скотина! На рудники!

Вера, выскочив следом, влепила Тимофею вторую пощечину — еще звонче первой:

— Не трогай его, тиран! Он единственный понимает мою тонкую душу!

Чернорубашечники у броневиков покатывались со смеху, тыча пальцами в русских дикарей.

Вся компания кубарем ввалилась в распахнутые двери посольской «Лянчи». Мотор взревел, машина сорвалась с места, взвизгнув покрышками по базальтовой брусчатке, и растворилась в темном лабиринте неаполитанских переулков.

В салоне автомобиля наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием героев.

Кольцов мгновенно сел прямо, вытер рукавом известь со щеки и полез щупать синяк:

— Ну как я сыграл, а? Каков типаж!

— Ты дурак, Кольцов, — тяжело дыша, произнес Тимофей, потирая горящую от пощечин щеку. — Тебе надо было не теплопушку строить, а в цирке на канате выступать. Ты же чуть всю экспедицию под откос не пустил своими акробатическими этюдами!

— Зато карты у нас! — торжествующе заявила Вера, доставая из-под подола помятый, но цельный вощеный сверток.

— Рано радуетесь, — холодно бросил с переднего сиденья Зеленков, глядя в зеркало заднего вида. — Сзади хвост. Черный «Альфа-Ромео» инспектора Бартоли. Они поняли, что их разыграли. До порта они нас не выпустят — перекроют набережную у замка Кастель-дель-Ово.

Машина неслась по набережной виа Партенопе.

Впереди, на углу темной площади, мелькнула неоновая вывеска: «FOTOGRAFIA ESPOSITO — SVILUPPO RAPIDO».

— Стой! — крикнула Вера, дергая шофера за плечо. — Тормози у ателье!

— Вы с ума сошли?! — крикнул Тимофей.

— Молчите, Радциг, и делайте, что я говорю! — Вера выхватила пакет с картами, сдернула шелковый платок с шеи и выскочила из затормозившей машины прямо в открытые двери фотолавки.

Пожилой фотограф за прилавком вздрогнул, когда перед ним возникла взлохмаченная русская красавица в залитом вином платье. Вера заговорила быстро, перемежая английские слова с итальянскими, которые выучила по пути, и активно жестикулируя:

— Fotografia! Svelto! Film! Pelle! — она стучала пальцами по прилавку, показывая на полки с товаром. — Tre dozzine! Roll! E un pacco grande — big packet! Non aprire! Capisci?

Она вытащила из сумочки сто лир и шлёпнула их на стекло.

Ошарашенный старик, наконец поняв, что от него требуют, метнулся к полкам.

Через витринное стекло Вера видела, как к посольской машине с визгом тормозов подлетела черная «Альфа-Ромео». Из нее выскочили инспектор Бартоли и четверо карабинеров с карабинами наперевес.

Вера мгновенно разорвала восковую бумагу, вытащила сложенные американские чертежи, сунула их в плотный светонепроницаемый черный конверт с фабричной наклейкой:

«NON APRIRE! MATERIALE FOTOSENSIBILE! ATTENZIONE ALLA LUCE!»

(НЕ ВСКРЫВАТЬ! СВЕТОЧУВСТВИТЕЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ! ОПАСНОСТЬ ЗАСВЕТКИ!)

Сверху она шлепнула сургучную печать фотоателье и выскочила на тротуар.

— Стоять! Именем закона! — крикнул Бартоли, преграждая ей путь к машине. За спиной сыщика карабинеры уже вытащили из салона Тимофея и Зеленкова. — Досмотр на предмет шпионажа! Предъявите груз!

Ситуация была понятна и без перевода.

Вера взорвалась, она пихнула в руки итальянца пакет из фотосалона. Рывком раскрыв свою сумочку мнимая жена угольщика стала швыряться содержимым в грудь Бартоли, размахивала руками и что-то вопила про произвол, смешивая русские,итальянские и немецкие слова.

— Prego, синьор, гешафтунг. Смотрите, смотрите, – она стала крутить головой и кричать в опустевшую улицу.

В итальянца летели сломаный карандаш, платок, пудреница, кошелек, шпилька, какие-то мятые листы, конфета, еще платок. Казалось заботливо собранная посольством сумочка имеет неиссякаемый боезапас.

— Может быть, вы хотите проверить, что у меня в чулках? Или под юбкой? — продолжила Вера, отчаяно жестикулируя. — Я сейчас сниму всё, что сочтёте нужным. А завтра я пошлю телеграмму в Москву. Лично товарищу Сталину. Я напишу: «В Неаполе итальянская полиция заставила советскую женщину раздеться догола на улице! Это позор!». Вы знаете, что такое советский Реввоенсовет? Вы знаете, что после такого скандала дуче вас лично застрелит, чтобы спасти лицо? Или отправит на каторжные острова Липари?

Бартоли, как и Тимофей с Яковом, стоял пораженный этим внезапным концертом.

Совершенно сбитый с толку напором итальянец, пробормотал:

— Mi scusi… signora…

Он протянул ей пакет обратно, отступил на шаг и нервно обернулся к Зеленкову:

— Проезжайте. Но чтобы через час вашего корыта не было в территориальных водах Италии!

Вера не спеша убрала разбросанные вещи обратно в сумочку, взяла пакет, улыбнулась чистой, чарующей улыбкой и легко скользнула на заднее сиденье машины.

— Grazie, синьор, — пропела она на прощание и захлопнула дверцу. Кольцов старательно храпел на сиденье.

«Красный Октябрь» уходил в ночь без огней.

Швартовы отдали так спешно, что портовые рабочие едва успели отсоединить мазутные шланги. Три паровые турбины взвыли на полную мощь, и эсминец, вспенивая винтами черную, маслянистую воду Неаполитанского порта, на тридцати узлах вылетел в открытое Тирренское море.

Позади, в синей ночной мгле, медленно таяли огни набережной Санта-Лючия и зловещий красный уголек на вершине Везувия.

В штурманской рубке горел только тусклый зеленый плафон над навигационным столом.

Черкасов, Тимофей, Вера и Кольцов склонились над разложенными листами американских карт.

— Невероятно… — шептал Тимофей, водя пальцем по тонким батиметрическим изолиниям. — Вот он, проход через барьер Росса. Американцы нашли глубоководный желоб в районе мыса Мёрдо. Глубины до трехсот саженей. Мы пройдем! Мы пройдем прямо к шельфу, минуя внешние ледяные поля!

Черкасов поднял глаза на уставших, перепачканных вином и известью спутников. Шрам на его лице в зеленом свете казался почти серебряным.

— Отличная работа, товарищи уральские шахтеры. Без этих бумаг наш поход закончился бы в первом же ледяном торосе.

В этот момент в рубку заглянул старпом Суворов, держа в руках судовую ведомость снабжения:

— Товарищ командир, докладываю по бункеровке. Мазут приняли полностью, пресную воду тоже. А вот с провизией накладка вышла из-за спешного отхода. Свежие фрукты и мясо итальянцы подвезти не успели.

— А что успели погрузить? — нахмурился капитан.

Суворов кашлянул в кулак:

— Двадцать мешков репчатого лука и сорок ящиков отборного неаполитанского чеснока, — кашлянул Суворов. — И двадцать ящиков лимонов, которые грузчики сгрузили по ошибке — думали, это рукава для мазутных шлангов. Всего вышло около полутора тонн. До нормы дотянуть не вышло, но хоть цинга не грозит.

Кольцов, прижимавший к подбитому глазу холодный медный циркуль, нервно хихикнул:

— Ну и отлично. По крайней мере, теперь нам в Антарктиде никакие вампиры не страшны.

Вера устало прислонилась к плечу Тимофея и тихо, с облегчением засмеялась:

— Лук и чеснок… Настоящий советский рацион первооткрывателей. Главное, что мы живы.

Тимофей осторожно, боясь спугнуть этот момент, приобнял ее за плечи, поправил очки и посмотрел вперед, в черную океанскую тьму, где за горизонтом ждал Суэцкий канал, Красное море и великое ледяное безмолвие шестого континента.

— Да, — тихо сказал он. — И мы идем на юг.

Глава 8

Средиземное море в конце октября тридцать первого года казалось ненастоящим, словно сошедшим с рекламного плаката пароходного общества «Кунард Лайн».

Вода за бортом «Красного Октября» приобрела плотный, густой сапфировый цвет, по которому лениво скользили редкие белые барашки. Никакой балтийской хмури, никакого промозглого ветра: солнце припекало почти по-летнему, нагревая бронированную палубу и орудийные башни до приятного, сухого тепла. Воздух пах солью, прокалённым известняком далеких греческих островов и чуть сладковатым дымком из камбуза, где кок готовил макароны по-флотски.

На юте, в густой тени зачехлённого кормового ангара дирижабля, собралась свободная от вахты смена. Матросы в расстёгнутых тельняшках сидели на брезентовых рундуках; молодой зенитчик Савельев тихонько перебирал лады баяна, наигрывая что-то задумчивое и южное.

Старпом Суворов, развалившись на складном парусиновом стуле, с наслаждением щурился на солнце:

— Благодать. Ни тебе штормов, ни фашистских карабинеров. Хоть рапорт пиши о переводе эсминца в состав Черноморского флота. Слышь, профессор, а ведь мы аккурат мимо тех мест идем, где ваши античные боги друг другу чубы драли. Вон там, по левому борту, где-то Крит должен быть.

Тимофей сидел на деревянном снарядном ящике, положив на колени блокнот с гидрологическими расчётами.

— Крит севернее на восемьдесят миль, Михаил Кузьмич. Но в целом вы правы: акватория историческая. Колыбель европейской навигации.

— А давайте турнир устроим! — оживился Суворов, хлопнув себя по колену. — На эрудицию! Кто больше вспомнит греческих и римских мифов. Проигравший ставит победителям банку сгущенки из офицерского пайка.

— Принимается! — тут же отозвался подошедший Кольцов.

Конструктор выглядел непривычно бодрым. Синяк под глазом, заработанный при падении со строительных лесов в Неаполе, почти сошёл, сменившись желтоватым пятном, а на носу красовались темные круглые очки от солнца, придававшие ему сходство с иностранным профессором.

— Чур, я первый, — Кольцов загнул палец. — Зевс, Посейдон, Аид. Это триумвират стихий. А вы знаете, что у Зевса, кроме Геры, было еще шесть законных жен? Метида, Фемида, Эвринома, Деметра, Мнемозина и Лето! И что Аполлон убил змея Пифона не просто так, а из мести за преследование матери?

Матросы уважительно зацокали языками.

— Банальная генеалогия, Алексей Григорьевич, — усмехнулся Тимофей, поправляя очки. — Я беру классический эпос. Поход аргонавтов за золотым руном через Понт Эвксинский: Ясон, Геракл, Орфей, Полидевк и Кастор. И, разумеется, возвращение Одиссея на Итаку мимо Сциллы и Харибды в Мессинском проливе. Мы их, между прочим, позавчера на двадцати узлах проскочили.

— А я про женщин добавлю, — раздался задорный голос Веры.

Она сидела чуть поодаль на кнехте, накручивая на палец кончик шелкового платка.

— Афродита, рожденная из морской пены у берегов Кипра. Артемида, богиня охоты. Афина Паллада, вышедшая из головы отца в полном боевом облачении. И Елена Прекрасная, из-за которой сожгли Трою. Между прочим, спартанский флот насчитывал тысячу кораблей — почти как наша Балтика!

— Геракл! — выкрикнул Кольцов, входя в разарт. — Двенадцать канонических подвигов! Немейский лев, Лернейская гидра, Керинейская лань, Эриманфский вепрь, Авгиевы конюшни, Стимфалийские птицы, Критский бык, Кони Диомеда, Пояс Ипполиты, Коровы Гериона, Яблоки Гесперид и укрощение Цербера! Но в ранних милетских табличках подвигов было четырнадцать! Он еще задушил Антея и освободил Прометея на Кавказе!

Кольцов победоносно обвел всех взглядом, уверенный в безоговорочной победе.

— Забыли Дедала, — раздался негромкий, хриплый голос из тени штурманского трапа.

Все повернули головы.

У фальшборта стоял капитан Черкасов. Он держал в руке кружку с остывшим чаем и с едва заметной иронией в серых глазах смотрел на спорщиков. Шрам над его бровью на солнце казался совсем бледным.

— Дедал, построивший лабиринт на Крите для Минотавра, — спокойно, без запинки произнес командир. — Сын его Икар, погибший из-за несоблюдения температурного режима восковых креплений крыльев. Тесей, вышедший из лабиринта по нити Ариадны. Орфей, спустившийся в Аид за Эвридикой и нарушивший главное навигационное правило: не оглядываться на пройденный створ. И царь Мидас, чье прикосновение превращало все в золото — отличный пример нерационального расходования стратегических ресурсов.

На палубе повисла немая тишина. Даже Савельев перестал перебирать меха баяна.

Суворов медленно поднялся со стула, вытаращив глаза:

— Товарищ капитан… Вы откуда это все знаете?

Черкасов сделал глоток чая и пожал плечами:

— В царском морском кадетском корпусе латынь и древнегреческий вбивали линьками, старпом. А во время империалистической войны, когда стояли на рейде в Моонзунде по три месяца в ожидании германского флота, единственным развлечением была библиотека офицерского собрания. Мифы — это превосходная гимнастика для ума. Учат понимать, что человеческая глупость и героизм не меняются последние три тысячи лет. Савельев, играй марш. Хватит античности, через сорок миль открывается Порт-Саид.

Победу единогласно присудили Черкасову и Кольцову. Капитан от своей банки сгущенки отказался в пользу машинной команды, а Кольцов торжественно спрятал трофей в карман пиджака.

Порт-Саид возник на горизонте внезапно — сначала как лес тонких мачт и серых кранов, выросших прямо из песчаной желтизны египетского берега, а затем открылась гигантская бронзовая статуя Фердинанда де Лессепса, строителя канала, указывавшего рукой на восток.

«Красный Октябрь» сбавил ход до шести узлов и бросил якорь на внешнем рейде в ожидании инспекции компании Суэцкого канала.

Но ожидание затягивалось.

Прошел час, второй, третий. Солнце клонилось к закату, раскаляя воздух над водой до состояния бани. Мимо советского эсминца лениво проплывали британские грузовые пароходы, французские почтовые пакетботы и арабские фелюги с треугольными парусами, пахнущие сушеной рыбой и верблюжьим пометом. Но катер портовой администрации к борту «Октября» не спешил.

Наконец около четырех часов пополудни к правому борту пришвартовался белоснежный катер под флагом британского Министерства торговли.

По трапу неторопливо поднялись трое: британский контролер в крахмальном белом кителе и пробковом колониальном шлеме, египетский санитарный инспектор в красной феске и пожилой клерк с толстенным гроссбухом под мышкой.

Черкасов встретил их на полубаке, скрестив руки за спиной.

Переговоры начались в ходовой рубке и сразу зашли в глухой тупик.

Британец, цедя слова сквозь зубы с безупречным оксфордским акцентом, методично придирался к каждой строчке судовых документов.

— Ваша санитарная декларация из Неаполя заверена печатью карантинной службы порта, однако отсутствует личная подпись главного врача провинции Кампания, — сухо вещал чиновник, постучивая золотым карандашом по столу. — Кроме того, тоннаж вашего судна, заявленный в Регистре Ллойда, не соответствует проектному водоизмещению эсминцев типа «Новик», к коим вы себя причисляете. Мы должны запросить подтверждение из Александрии.

— Наше судно — экспериментальное гидрографическое, — холодно парировал Черкасов. — Все сборы оплачены через Лондонское торговое представительство золотыми фунтами стерлингов еще две недели назад. Каждая минута простоя наносит убыток Академии наук СССР.

— Правила навигации в канале едины для всех, капитан, — невозмутимо отозвался британец. — Ожидайте распоряжения коменданта. Возможно, завтра к полудню…

Кольцов, стоявший у переговорной трубы и слышавший весь разговор, побелел от ярости. Он выскочил на мостик, сжимая кулаки:

— Да что они издеваются?! Сутки на рейде стоим! Леонид Ильич, ну дайте я им в створ таможни один импульс врежу! Из спецотсека, на минимальной мощности! Чтобы у них там весь сургуч на папках потек и шлемы расплавились! Чисто для острастки мирового империализма!

Черкасов медленно повернул голову и окинул конструктора таким ледяным взглядом, что Кольцов невольно сделал шаг назад.

— Отставить истерику, инженер. У нас мирная экспедиция, а не крейсерский набег на Суэц. Ступайте вниз и проверьте давление в контуре охлаждения. Суворов, свяжитесь с нашим консульством в Каире по радио. Пусть надавят на директорат концессии.

Пока шли дипломатические препирательства, старпом Суворов с боцманом Балашовым и двумя матросами на портовом баркасе смотались на местный базар — пополнить запасы свежих продуктов, которых так не хватало после чесночного Неаполя.

Вернулись они через два часа, сияющие и нагруженные плетеными корзинами.

В научную лабораторию, где Тимофей сверял показания барометров, ввалился Суворов с огромным свертком из пальмовых листьев:

— Профессор! Принимай восточный экспорт! За такие вещи в Ленинграде полжизни отдашь!

Вслед за старпомом в лабораторию вошла Вера. Глаза ее блестели от восторга, а в руках она держала открытую картонную коробку, густо посыпанную сахарной пудрой.

— Тимофей Михайлович, бросайте свои изобары! — звонко крикнула она. — Попробуйте немедленно!

Она зацепила деревянной палочкой кубик янтарно-прозрачного рахат-лукума с вкраплениями фисташек и протянула прямо к губам Тимофея.

В нос ударил густой, дурманящий аромат розовой воды, жареных орехов и меда.

Тимофей инстинктивно отодвинулся, поправляя очки:

— Вера Григорьевна, в лаборатории запрещено принимать пищу. Реактивы, соли ртути… И вообще, повышенное содержание сахарозы в рационе ведет к нарушению кислотно-щелочного баланса организма. Сладкое — это иррационально.

— Вы совершенно невыносимый сухарь, Радциг! — рассмеялась Вера и, не слушая его протестов, ловко сунула кусочек лукума ему прямо в рот.

Тимофей замер. Сладость была тонкой, непривычной, тающей на языке с легкой кислинкой и привкусом миндаля. Он машинально прожевал, чувствуя, как щеки предательски теплеют.

— Ну как? — с торжеством спросила Вера, заглядывая ему в лицо. — Тоже антинаучно?

— Вкусно, — с неохотой признал Тимофей, сглатывая слюну. — Химический состав, по всей видимости, базируется на натуральном виноградном соке и агар-агаре.

— Вот и вся ваша романтика, — фыркнула она, усаживаясь на край стола и доставая из коробки финик. — Кругом пальмы, минареты, Красное море впереди, а вы все на молекулы раскладываете.

— Кто-то должен раскладывать на молекулы, чтобы наш корабль не взлетел на воздух, — улыбнулся Тимофей, глядя, как она с аппетитом слизывает пудру с пальцев.

К полуночи британская администрация наконец сдалась: телеграмма из советского полпредства в Лондоне через Форин-офис сделала свое дело. Разрешение на проход канала было получено.

Однако британцы выставили жесткое условие: проводку эсминца от Порт-Саида до выхода в Красное море должен осуществлять штатный лоцман компании Суэцкого канала.

В шесть утра лоцман поднялся на борт.

Это был высокий, сухопарый англичанин лет пятидесяти пяти по фамилии Хиггинс. На нем был легкий твидовый пиджак поверх тропической сорочки, капитанская фуражка с золотым крабом и пышные, чисто выбритые по-викториански бакенбарды. Держался мистер Хиггинс с безукоризненной, замораживающей вежливостью, но его водянисто-серые глаза сканировали палубу эсминца с профессиональной въедливостью кадрового офицера военно-морской разведки.

Черкасов, коротко поздоровавшись, передал управление штурману, а сам вызвал Тимофея и Суворова в штурманскую рубку.

— Этот джентльмен прибыл сюда не фарватер мерить, — негромко произнес капитан, глядя сквозь стекло на прямую, как стрела, спину англичанина у штурвала. — Канал шириной сто метров, сесть на мель здесь может только пьяный матрос на шлюпке. Его задача — зафиксировать наше оборудование, радиопеленгаторы и носовой купол.

— Установим круглосуточную вахту, — предложил Тимофей. — Будем пасти его посменно. Никаких перемещений по кораблю без сопровождения.

График составили мгновенно. Первым на мостик заступил сам Тимофей с вахтенным журналом гидрографа, затем его должен был сменить Кольцов, после — старпом и радист Сомов.

Мистер Хиггинс вел корабль уверенно, отдавая короткие команды рулевому Ковалеву на ломаном французском. Но стоило Тимофею отвернуться к карте, как взгляд лоцмана мгновенно перемещался на зачехленный брезентом бак, где угадывались очертания тепловой пушки, или на антенные растяжки радиорубки.

— Прекрасный ход для гидрографического судна, месье, — не оборачиваясь, заметил Хиггинс на чистом французском. — Три паровых турбины дают избыточную мощность для мирных промеров глубин. Британское Адмиралтейство весьма впечатлено обводами вашего корпуса.

— Наука требует пунктуальности, мистер Хиггинс, — холодно ответил Тимофей на безупречном английском. — Ледовые поля Антарктики не ждут опаздывающих исследователей.

Лоцман чуть заметно дернул щекой, поняв, что языковая ловушка не сработала, и снова уставился на песчаный берег.

Канал представлял собой узкую водную траншею, прорубленную сквозь желтое безмолвие Синайской пустыни.

По обе стороны тянулись бесконечные песчаные дюны, дрожавшие в раскаленном мареве полуденного зноя. «Красный Октябрь» шел в составе каравана на малом ходу — около семи узлов. Впереди, в двух кабельтовых, тяжело пыхтел британский портовый буксир «Голиаф», тянувший за собой порожнюю шаланду. Следом за советским эсминцем двигался тяжелый океанский грузовой пароход «Селтик Краун», зафрахтованный знаменитой компанией «Уайт Стар Лайн».

Около двух часов дня, на выходе из Большого Горького озера в районе отметки сто тридцать второй километр, воздух внезапно потемнел от налетевшего из пустыни хамсина — сухого, обжигающего шквала, несущего тучи мелкого кварцевого песка.

Видимость упала до пятидесяти метров.

— Держать дистанцию! — крикнул Черкасов, выходя на крыло мостика. — Сигналить туманным горном каждые две минуты!

В этот момент впереди раздался истошный, захлебывающийся вой сирены парохода «Селтик Краун», который хамсин прижал к бровке фарватера.

Тимофей вскинул бинокль.

Сквозь песчаную муть он увидел невероятное и страшное зрелище.

У многотонного британского стивидора лопнул стопор правого станового якоря. Тяжелая пятитонная лапа якоря с грохотом рухнула на дно канала, многометровая якорная цепь со свистом и снопами искр вылетела из клюза и намертво зацепилась за скальный выступ придонной бровки.

Огромный пароход водоизмещением в десять тысяч тонн мгновенно развернуло поперек узкого канала, словно бревно на перекате. Корма судна с глухим скрежетом врезалась в песчаный откос противоположного берега, а нос встал намертво, перегородив фарватер. От чудовищного рывка корабль накренился на правый борт на добрых тридцать градусов, обнажив мокрое, обросшее ракушками днище.

«Красный Октябрь» несся прямо на накренившуюся стальную громаду.

— Лево на борт! — заорал лоцман Хиггинс, теряя весь свой лоск. — Полный назад! Мы разобьемся!

— Руль прямо! — перекрыл его голос Черкасов. — Не слушать лоцмана! Носовую не бросать — перережет днище!

Кольцов, дежуривший у дублирующего поста машинного телеграфа, среагировал мгновенно, с дикой яростью загнанного зверя. Он рванул рукояти всех трех турбин на упор «Самый полный назад» и ударил кулаком по кнопке экстренного форсажа вспомогательного контура.

— Держись за железо! — взревел конструктор.

Турбины Парсонса взвыли на пределе металла. Корпус эсминца содрогнулся в чудовищной судороге. Гребные винты вспенили воду канала в кипящий водоворот из песка, ила и пены. Корма корабля осела, форштевень задрался вверх, рассекая раскаленный воздух.

Тимофея со всей силы швырнуло на навигационный стол, очки слетели, но он успел ухватиться за латунный поручень.

Эсминец погасил инерцию и замер… буквально в пятнадцати метрах от нависшего над водой борта стивидора!

Но шедший впереди британский буксир «Голиаф» спастись не успел.

Тяжелая шаланда, которую он тащил, по инерции налетела на накренившийся пароход, отскочила и со всего маху врезалась в деревянный борт буксира. Раздался оглушительный треск ломающихся шпангоутов. Буксир накренился, из его разорванного машинного отделения повалил пар, и он стал быстро погружаться кормой в мутную воду канала.

— Шлюпки на воду! — скомандовал Черкасов, не дожидаясь сигналов бедствия. — Аварийно-спасательной партии — приготовиться к спуску! Боцман, бери баркас!

На палубе «Красного Октября» началась четкая, отработанная работа.

Шлюпбалки со свистом развернулись, и шестивесельный вельбот с матросами под командованием Балашова рухнул на воду. Следом за ним спустили моторный катер.

Ситуация на канале была критической. Накренившийся «Селтик Краун» продолжал сползать по песчаному откосу: натянутая как струна якорная цепь звенела с такой силой, что от нее во все стороны летели куски ржавчины. Если бы цепь лопнула неконтролируемо, десятитонный корпус парохода мог перевернуться вверх килем, накрыв собой тонущий буксир и людей в воде.

— Надо рубить цепь! — кричал с шлюпки Балашов, отплевываясь от песка. — Скобу заклинило! Кувалдой не выбить!

— Отойди, боцман! — раздался яростный вопль с борта эсминца.

Это был Кольцов.

Конструктор уже натянул брезентовую робу, нацепил на лоб защитные очки газосварщика и держал в руках тяжелый наконечник ацетиленового резака-автогена, соединенного длинными бронированными шлангами с судовыми баллонами.

— Спускай меня к якорю! — орал Кольцов матросам у талей. — Я звено пережгу за двадцать секунд!

Вместе с двумя матросами Кольцов прыгнул во вторую шлюпку, подошедшую вплотную к натянутой якорной цепи британца. Шипящее голубое пламя автогена с ревом впилось в раскаленный металл якорного смыка. Снопы ослепительных искр брызнули в воду.

Но металл не выдержал чудовищного механического напряжения.

Звено цепи, подрезанное пламенем всего на треть, не выдержало натяжения и лопнуло с оглушительным, пушечным треском!

БА-А-АМ!

Многотонный стальной канат спружинил, с чудовищной силой хлестнул по воде, взметнув фонтан брызг, и задел край советской шлюпки.

Лодку мгновенно перевернуло.

Матросы и Кольцов полетели в воду. Молодого зенитчика Савельева задело обрывком швартового троса — парень вскрикнул, схватившись за окровавленное плечо.

— Человек за бортом! — закричал Тимофей с мостика, срывая спасательный круг.

Балашов на первом вельботе среагировал мгновенно: мощными гребками матросы подошли к месту падения, выдергивая из воды отплевывающегося Кольцова, потерявшего свои очки, и раненого Савельева.

В то же время краснофлотцы с катера успели снять с тонущего буксира «Голиаф» шестерых перепуганных британских кочегаров и капитана, едва успевших выскочить из затопленного кубрика.

Через двадцать минут все спасенные были подняты на борт «Красного Октября». Судовой врач Фокин уже накладывал жгут на рассеченное плечо Савельева в лазарете, а спасенные англичане в матросском кубрике жадно пили горячий чай с сахаром, кутаясь в советские казенные одеяла.

В общей суматохе, криках, грохоте паровых лебедок и вое сирен никто не обратил внимания на одну маленькую деталь.

Британский лоцман мистер Хиггинс исчез.

Когда аварийные буксиры египетской администрации наконец растащили поврежденные суда и освободили фарватер, на эсминце сыграли сбор.

— Где лоцман? — нахмурился Черкасов, оглядывая мостик.

Лоцмана не было.

Обыск корабля занял десять минут. Хиггинса не нашли ни в ходовой рубке, ни на баке, ни среди спасенных британских моряков. По всей видимости, во время спасательной операции, когда к борту эсминца подходили санитарные катера порта, он ловко перебрался на один из них и растворился в суматохе.

Тимофей спустился в свою каюту, чтобы сменить промокшую от брызг рубашку.

Едва он подошел к двери, как сердце его сжалось.

Английский висячий замок на металлической дужке был аккуратно перекушен слесарными кусачками. Дверь стояла приоткрытой.

Тимофей влетел внутрь.

На рабочем столе царил идеальный, профессиональный порядок — вещи даже не были раскиданы. Но ящик секретера стоял открытым.

Тимофей лихорадочно перебрал папки.

Пропала толстая тетрадь в коленкоровом переплете — подробные гидрологические формуляры и графики эхолотирования дна Финского залива и Балтийских проливов, которые он вел во время ходовых испытаний, а также черновые выписки температурных градиентов Бискайского залива.

Американские карты моря Росса, спрятанные в двойном дне научного сейфа за слоем свинцовой изоляции, остались нетронутыми — шпион просто не успел добраться до кодового замка.

Тимофей поднялся на мостик и молча положил перекушенную дужку замка перед капитаном:

— Он взял мои гидрологические журналы по Балтике.

Черкасов повертел железку в пальцах, шрам на его лице потемнел.

— Балтика… Хотят понять акустические профили наших турбин и предельные глубины обнаружения. Думали найти шифры и чертежи пушки, а получили промеры балтийского ила. Пусть подавятся нашими изобатами. Радист, дать радиограмму коменданту Суэца: «В связи с самовольным оставлением судна лоцманом Хиггинсом требуем официального расследования инцидента».

— Думаете, ответят? — спросил Суворов.

— Не ответят, — усмехнулся капитан. — Скажут, что лоцман утонул во время спасения буксира. Зато теперь у нас развязаны руки. Самый полный вперед. Выходим в Красное море.

Шестого ноября тысяча девятьсот тридцать первого года «Красный Октябрь» рассекал тяжелые, маслянистые воды южной части Красного моря.

Жара стояла нечеловеческая. Стальной корпус эсминца раскалился так, что к переборкам нельзя было прикоснуться голой рукой. Воздух казался плотным, неподвижным и пах раскаленным железом и солью.

В кают-компании под медленно вращающимся потолочным вентилятором собрались Тимофей, Вера, Кольцов и старпом Суворов.

На столе лежал перекидной советский календарь с цветными полосами «Непрерывки» — введенной два года назад непрерывной пятидневной рабочей недели.

Кольцов, обмахиваясь газетой «Правда», ткнул пальцем в фиолетовую полоску:

— Завтра седьмое ноября. Четырнадцатая годовщина Великого Октября! В Москве сейчас парад на Красной площади, снежок, мороз градусов пять… А мы тут варимся, как пельмени в кастрюле. По нашей заводской непрерывке у меня сегодня как раз законный фиолетовый выходной!

— У революции выходных не бывает, инженер, — добродушно усмехнулся Суворов. — Но праздник отметить обязаны. В Адене, между прочим, британский губернатор по случаю нашего праздника салютовать не станет, но стоянку на рейде для погрузки угля и воды выделил.

Старпом повернулся к вошедшему в кают-компанию Черкасову:

— Леонид Ильич. Люди две недели не сходили на берег. Неаполь, Порт-Саид, авария, хамсин… Матросы в кочегарках падают в обморок от тепловых ударов. Сегодня праздник. Разрешите дать команде сход на берег в Суэце? Хоть на три часа, на твердую землю ступить, фруктов купить, в море искупаться.

Черкасов подошел к столу, посмотрел на карту, на уставшие, осунувшиеся лица своих офицеров и ученых.

— Суэц — британская военная база, старпом. Там гарнизон и эскадра канонерок. Любая драка в портовом кабаке — и нас арестуют до выяснения.

— Не будет драки, командир! — горячо пообещал Суворов. — Боцмана Балашова во главе патруля поставлю, он любого буяна одним взглядом к стенке припечатает.

Черкасов помолчал, постукивая пальцами по столу, затем уголком рта едва заметно улыбнулся:

— Хорошо. Увольнение на берег первой и третьей сменам — по три часа на группу. Без оружия, по гражданской форме. Концерт самодеятельности в городском сквере разрешаю. Савельеву выдать чистую тельняшку. И купите наконец нормального мяса, а то от чеснока уже турбины чихают.

— Ура! — не сдержавшись, воскликнула Вера, хлопнув в ладоши.

Вечером эсминец лег в дрейф у входа в, ожидая утренней лоцманской проводки.

Жара спала, сменившись мягким, пряным океанским теплом. Небо над головой распахнулось в невероятную, бездонную черноту, усыпанную незнакомыми, крупными южными звездами. Впервые за весь поход прямо по курсу корабля низко над горизонтом засияло созвездие Южного Креста.

Тимофей стоял на баке, облокотившись на фальшборт.

Вода за бортом светилась фосфоресцирующим неоновым огнем: миллионы светящихся микроорганизмов вспыхивали изумрудными искрами каждый раз, когда пологая океанская волна ударялась о стальной форштевень.

Тихие шаги за спиной заставили его обернуться.

Вера подошла и встала рядом, положив тонкие руки на планширь. Ветер шевелил ее волосы, от нее пахло лавандой и тем самым неаполитанским мылом.

— Красиво, правда? — тихо спросила она, глядя на светящуюся воду.

— Биолюминесценция ночесветок, — машинально начал Тимофей, но вовремя осекся. Он посмотрел на Веру, улыбнулся и покачал головой: — Да. Очень красиво.

Она засмеялась — тихо, тепло, без тени насмешки:

— Прогресс, Тимофей Михайлович. Вы начинаете видеть мир без формул. Готовы к завтрашнему празднику?

— Готов, — ответил он, чувствуя, как ее плечо легко касается его руки. — Только боюсь, что Кольцов опять попытается купить местный минарет для нужд социалистической реконструкции.

— Пусть пробует, — Вера повернулась к нему, глаза ее в свете южных звезд казались огромными и глубокими. — Мы его спасем. Как всегда. Пойдемте в кубрик, Радциг. Там Савельев с перевязанным плечом новую песню разучивает. Без вашего баритона хор не звучит.

Они пошли по теплой палубе к освещенному люку, откуда доносились звуки баяна, звон чайных кружек и дружный матросский смех.

Впереди лежал Индийский океан — бескрайний, свободный, ведущий прямо в ледяное сердце Антарктиды. И этот путь больше не казался пугающим.

Глава 9

Утро седьмого ноября в Суэце пахло не мокрым снегом и кумачом московских парадов, а пережаренным кунжутным маслом, гниющими водорослями, крепким черным табаком и пряной пылью аравийской пустыни.

Солнце поднялось над песчаной косой мгновенно, без северных рассветных полутонов, и сразу залило акваторию порта слепящим, ядовито-желтым светом. Вокруг неподвижно застывшего у причальной стенки «Красного Октября» уже кипела шумная, пестрая восточная жизнь: сновали просмоленные фелюги, горланили разносчики жареного миндаля и фиников, звенели медные тарелки водоносов, а с набережной доносился непрерывный хрип клаксонов старых фиатов и дребезжание портовых телег, запряженных тощими мулами.

В восемь ноль-ноль на полубаке эсминца сыграли большой сбор.

Команда стояла в парадном строю — в отглаженных белых форменках, начищенных ботинках и бескозырках с золотым тиснением лент.

Капитан Черкасов поднялся на мостик. Форменный китель сидел на нем безукоризненно, шрам над бровью был чисто выбрит, а в руке командир держал тяжелые карманные часы на серебряной цепочке.

— Товарищи краснофлотцы, командиры и научные работники! — голос Черкасова, усиленный рупором, четко разнесся над сонной гладью бассейна. — Сегодня — четырнадцатая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Страна празднует, и мы празднуем вместе с ней. На корабле объявляется праздничный распорядок. До двадцати ноль-ноль личному составу, свободному от несения дежурно-вахтенной службы, разрешаю сход на берег.

Строй матросов облегченно выдохнул, по рядам прокатился сдержанный гул.

— Предупреждаю, — капитан повысил голос, и в нем зазвучали привычные командирские нотки. — Город колониальный, обстановка в стране напряженная. Никаких одиночных блужданий по переулкам. Передвигаться строго группами не менее трех человек. В политические споры с местным населением и британской полицией не вступать. Валюту беречь, восточную экзотику оценивать с позиций классовой сознательности. В двадцать ноль-ноль всем быть на борту. Опоздавших лично запру в шкиперской до самого Мадагаскара. Старпом, распустить строй.

Через полчаса экспедиция разделилась на три группы.

Тимофей, надевший свой легкий полотняный пиджак и панаму, повел ученых — геолога Соколова и метеоролога Шишкина — в музей изучать древности и гидрографические архивы.

Вера, вооружившись «ФЭДом» и запасными кассетами, утащила за собой тихого радиста Сомова и молодого зенитчика Савельева, чье раненое при спасательной операции плечо уже почти зажило под плотной марлевой повязкой.

А инженер Кольцов, стармех Вишняк и боцман Балашов, одетые в одинаковые парусиновые куртки, отправились в промышленную зону порта — на крупнейший завод глубокого замораживания морепродуктов компании «Бритиш-Эджипшн Колд Сторадж», чтобы собственными глазами увидеть новейшие английские аммиачные холодильные машины.

Внутри небольшого особняка, принадлежавшего египетскому археологу Ахмеду Фахри, пахло старой известняковой пылью, сандаловым деревом, иссохшим тростником и вековой тишиной. Сквозь высокие арочные окна, занавешенные зелеными жалюзи, пробивались косые столбы золотистого света, в которых медленно кружились редкие пылинки.

Тимофей надолго замер перед застекленным шкафом, где на выцветшем бархате были разложены находки из раскопок в Айн-Сохна — древнем портовом поселении на побережье Суэцкого залива.

— Взгляните, Евгений Петрович, — Тимофей подозвал Соколова, указывая на разбитый глиняный кувшин с характерным красноватым ангобом. — Это керамика эпохи Среднего царства. Посмотрите на рисунок — лодка с высоким носом и кормой. Такие же суда мы видели на фресках в храме Хатшепсут. Они ходили в Пунт через Красное море. У них не было карт, только опыт и звёзды. А они уже тогда знали направление муссонов и умели читать ветер.

Геолог Соколов наклонился к витрине, разглядывая обломки каменных топоров и грубо обработанные кварцитовые скребки из Селлума — древней стоянки на границе с Ливией.

— А это, Тимофей Михайлович, старше всех ваших кувшинов, — усмехнулся Соколов, поправляя очки. — Эти орудия — ещё эпоха палеолита. Люди здесь жили за двадцать тысяч лет до фараонов. Они не знали ни письменности, ни мореходства. Они просто выживали. А мы сейчас идём в место, где даже они не могли выжить.

— Пустота, — тихо сказал подошедший метеоролог Шишкин, разглядывая небольшую табличку с клинописными знаками из раскопок в Айн-Сохна. — Ни ветров, ни температур, ни давления. Сплошной ледовый туман.

— Не просто пустота, Фёдор Платонович, — возразил Тимофей, отходя от витрины с кувшинами и подходя к старой карте Нила на стене. — Это граница человеческого знания. Португальцы уже в шестнадцатом веке знали экваториальные противотечения. Античные мореходы ходили в Индию на муссонах. Арабы составляли карты звёздного неба. А здесь — Айн-Сохна, Селлум. Места, где люди жили тысячелетиями. Где-то там, южнее, лежит Антарктида. Чтобы нанести на карту хотя бы одну верную изобару, Кук потерял три года и половину команды от цинги, а Беллинсгаузен и Лазарев на двух деревянных шлюпах шли вслепую среди айсбергов. Наука не признает пустых мест. Если на карте есть белое пятно — мы обязаны заполнить его координатами, глубинами и пробами грунта. Иначе зачем вообще выходить из гавани?

Соколов тем временем перешёл к соседнему шкафу, где были выставлены окаменевшие раковины и фрагменты кораллов, найденные в пустынных районах близ Селлума:

— Вы правы, Тимофей Михайлович. Но камни древнее карт. Эти раковины — свидетельство того, что на месте Сахары плескался океан Тетис. Антарктида когда-то тоже была зелёной, покрытой лесами. Мы найдём там под ледяным панцирем и окаменелые папоротники, и угольные пласты. Вопрос только в том, хватит ли у нас мощности растопить эту броню.

Они ходили по небольшому музею больше двух часов, переходя от витрины с древнеегипетскими амулетами к стенду с римскими монетами и арабскими медными кувшинами, найденными в Айн-Сохна. Тимофей чувствовал себя в своей стихии: здесь, среди пыльных древностей и гранитных обломков, мир был ясным, логичным и подчинялся незыблемым законам физики, геологии и истории.

Они еще не знали, что за массивными дубовыми дверями особняка размеренный порядок колониального города уже разлетался на куски.

Вера Соболева шла по узкой торговой улочке арабского квартала Эль-Балад эль-Кадима, не переставая взводить затвор своего «ФЭДа».

Город перед ее объективом пульсировал, кричал и переливался красками. Вот старый водонос в полосатом галабее с медным блестящим кувшином за спиной разливает воду в глиняные чашки; вот торговец коврами с седой бородой до пояса невозмутимо курит наргиле среди пирамид синей и алой шерсти; вот трое чумазых мальчишек тащат за уши упирающегося осла, нагруженного корзинами с зелеными померанцами.

Зенитчик Савельев, сияя начищенными пуговицами форменки, с мальчишеским азартом вертел головой:

— Вера Григорьевна, гляньте-ка! Кинжалы кривые продают! Рукояти из слоновой кости, лезвия с насечкой! Вот бы мне такой в кубрик на переборку повесить!

— Карманных денег не хватит, Савельев, — улыбнулась Вера, делая снимок лавки оружейника. — Твой аванс в фунтах стерлингов ровно на две коробки халвы рассчитан. Держись лучше ближе, не отставай.

Радист Сомов шел чуть сзади. Он был молчалив, собран и постоянно прислушивался к звукам города с профессиональной чуткостью человека, привыкшего вылавливать слабые радиосигналы из сплошного треска эфирных помех.

— Вера Григорьевна, — негромко тронул он ее за локоть. — Надо уходить к порту.

— Почему? — Вера обернулась, перезаряжая кассету на свету под прикрытием широкого рукава блузки. — Мы еще мечеть не сняли и колониальные казармы.

— Слушайте, — Сомов указал подбородком в сторону широкой площади Эль-Арбаин.

Гул восточного базара внезапно переменился. Исчезли переливчатые выкрики торговцев, захлопнулись тяжелые деревянные ставни лавок. Улица стремительно пустела: торговцы лихорадочно затаскивали тюки с тканями внутрь домов, женщины в черных покрывалах торопливо уводили детей в темные подворотни.

А со стороны площади нарастал совершенно иной звук — низкий, вибрирующий, утробный рев многотысячной толпы, сквозь который пробивались ритмичные удары барабанов и хоровое скандирование:

— Аль-Истикляль! Аль-Истикляль! Яхья аль-Вафд! Тахья Миср! Британнийя — барра! («Независимость! Независимость! Да здравствует Вафд! Да здравствует Египет! Вон Британию!»)

Из переулка на улицу выплеснулась колонна демонстрантов. Впереди бежали молодые парни в белых фесках, размахивая зелеными флагами с полумесяцем и тремя звездами и тяжелыми дубинками из пальмового дерева. Следом двигалась плотная стена портовых рабочих в синих брезентовых робах. В воздухе замелькали листовки, послышался звон первого разбитого витринного стекла и сухой, далекий треск револьверных выстрелов.

— Забастовка докеров, — хладнокровно констатировал Сомов, закрывая Веру плечом. — Актив партии «Вафд» поднял порт. Идут громить английские конторы.

Вера, вместо того чтобы бежать, вскинула аппарат к глазам и сделала три быстрых снимка разъяренной толпы.

— Вера Григорьевна, вы с ума сошли! — крикнул Савельев, хватая ее за руку. — У них же ломы и булыжники! Они всех белых подряд месят! Вон, смотрите — полиция побежала!

Поперек улицы промчался взвод конных египетских полицейских в красных тарбушах: лошади скользили подковами по мостовой, толпа закидала всадников градом камней и бутылок с керосином. Один из факелов ударил в витрину британской аптеки, и сухое дерево мгновенно занялось ярким, чадящим пламенем.

— В порт! — скомандовала Вера, пряча камеру в кожаный кофр. — К эсминцу!

В это же самое время на противоположном конце города, в промышленном тупике Западного мола, инженер Кольцов переживал приступ чистого технического экстаза.

Главный компрессорный цех рыбоморозильного завода «Бритиш-Эджипшн Колд Сторадж» представлял собой грандиозное царство искусственного холода. Помещение длиной в добрую сотню метров было заполнено тяжелыми чугунными станинами двухступенчатых аммиачных компрессоров системы «Питер Бразерхуд». Циклопические маховики диаметром в три метра мерно рассекали воздух со свистящим гулом: вжух-вжух-вжух… От стальных цилиндров, покрытых толстым, искрящимся слоем белого инея, во все стороны расходились толстые магистрали, обмотанные просмоленной пробкой.

В воздухе стоял резкий, дерущий горло дух аммиака и свежезамороженной рыбы, а температура в цехе держалась около пяти градусов ниже нуля.

Кольцов в расстегнутой куртке бегал вокруг компрессора номер два, лихорадочно строча карандашом в карманном блокноте:

— Петр Иосифович, вы посмотрите на схему промежуточного охлаждения газа! Они впрыскивают жидкий аммиак прямо в ресивер среднего давления! Это же снижает температуру нагнетания на сорок градусов! Если мы поставим такой каскад в носовой спецотсек эсминца, моя тепловая пушка сможет давать непрерывный луч не четыре секунды, а полторы минуты! Полторы минуты, Вишняк! Мы сможем резать не просто айсберги — мы сможем вскрывать шельфовый барьер, как консервную банку!

Стармех Вишняк, засунув руки в карманы парусиновых штанов, скептически осмотрел массивную чугунную отливку головки блока, постучал по ней сухим узловатым пальцем и сплюнул:

— Громоздко, Алексей Григорьевич. Тут одна станина тянет на восемь тонн чугуна. На первой же океанской зыби этот агрегат сорвет с фундаментных болтов и прокатит через оба котельных отделения до самого румпеля. Нам нужен легкий сварной теплообменник из нержавеющей стали, а не этот британский паровоз.

— Так мы заменим чугун на авиаль! Сделаем трубчатый кожух из кольчугалюминия!

— Заводской чертеж сначала покажи, фантазер, — хмыкнул стармех. — А пока у тебя…

Договорить Вишняк не успел.

С улицы, перекрывая монотонный рокот компрессоров, донесся оглушительный треск выбиваемых ворот, за которым последовал дружный, яростный рев сотен глоток.

В цех, задыхаясь и роняя бумаги, вбежал главный управляющий завода — мистер Хендерсон, тучный англичанин в помятом белом полотняном костюме. Лицо его было цвета перезрелого баклажана, тонкие рыжие усы тряслись:

— Джентльмены! Ради всего святого! Забастовщики прорвали внешнее ограждение! Рабочие фабрики открыли ворота толпе с улицы! Они вооружены железными прутьями и требуют выдать администрацию! Они убьют нас всех!

Следом за управляющим в цех вбежали трое британских инженеров и двое перепуганных египетских конторщиков с пачками бухгалтерских книг.

С улицы в высокие стеклянные фрамуги цеха ударил град булыжников. Толстое армированное стекло с дребезгом лопнуло, осыпавшись на чугунные плиты пола сверкающим дождем осколков. В проем влетела бутылка с горящей смолой, ударилась о кожух маховика и разлилась лужей чадящего огня.

— Заводоуправление! — крикнул Хендерсон, указывая на массивную дубовую дверь служебного флигеля. — Там бронированные ставни и телефонная линия до комендатуры!

Вся группа бросилась во флигель.

Едва они захлопнули тяжелую дубовую дверь, окованную железными полосами, как в компрессорный цех с диким улюлюканьем ворвалась толпа. Около трех сотен докеров и городских феллахов, вооруженных крючьями для тюков, ломами и обрезками цепей, заполнили помещение. Послышались глухие удары железа по металлу — забастовщики принялись крушить контрольные манометры и вентили холодильных установок.

— Телефон перерезан! — в ужасе простонал Хендерсон, бросая бесполезную эбонитовую трубку на полированный стол кабинета. — Линия мертва! Британский гарнизон стоит в трех милях отсюда, в палатках в Шаллуфе и Файиде! Нас разорвут раньше, чем подойдут шотландские стрелки!

В дубовую дверь флигеля с чудовищной силой ударили снаружи тяжелым ломом. Дерево жалобно затрещало, по полу поползли щепки.

БУМ! БУМ! БУМ!

— Ифтах аль-баб, йа киляб аль-инглиз! — орали за дверью. («Открывайте дверь, английские собаки!»)

Англичане вжались в угол кабинета, закрывая головы руками.

Стармех Вишняк сплюнул на дорогой персидский ковер, неторопливо расстегнул парусиновую куртку и повернулся к боцману Балашову:

— Ну что, Илья Петрович. Похоже, английская технология откладывается. Будем вспоминать кронштадтские навыки обороны плавбаз.

Балашов — гигант двухметрового роста с плечами шириной в корабельный люк — молча оглядел кабинет. Его спокойное, обветренное лицо оставалось абсолютно невозмутимым.

— Баррикаду, — коротко бросил боцман.

За тридцать секунд трое советских моряков превратили кабинет управляющего в неприступный дот.

Балашов в одиночку играючи поднял полуторный дубовый стол красного дерева и намертво впечатал его ножками вперед в дверной проем. Вишняк и Кольцов завалили щели тяжелыми несгораемыми шкафами с бухгалтерскими гроссбухами, железными сейфами и массивными бронзовыми напольными часами.

Когда петли двери под ударами кувалд наконец лопнули, толпа наткнулась на сплошную стену из полированного дуба, железа и свинцовых папок.

— Алексей, держи левый угол! — командовал Вишняк, вооружаясь тяжелой чугунной ножкой от сломанного стула. — Не пускай железо в щели! Илья, прикрой окно!

Балашов подошел к зарешеченному окну, выходившему в узкий глухой переулок за заводом. Решетка была старой, из кованого железа, заделанной концами в песчаниковую кладку.

Боцман ухватился за два средних прута толщиной в палец, уперся сапогами в каменный подоконник, надул шею так, что ворот тельняшки затрещал, и с глухим звериным рыком рванул металл на себя.

Раздался сухой хруст крошащегося известняка. Железные прутья согнулись, образовав узкий лаз наружу.

— Вылезай, Илья, — бросил Вишняк, не оборачиваясь от баррикады, в которую снаружи уже яростно тыкали железными пиками. — Ты здоровый, сквозь толпу проломишься. Дуй в порт. Скажи Черкасову: держимся до последнего, но если через час подмоги не будет — спишут нас в расход вместе со всей рыбой.

Балашов молча кивнул, протиснулся сквозь согнутую решетку и спрыгнул в пыльную темноту переулка.

Боцман Балашов бежал по улицам Суэца, словно взбесившийся носорог.

Он не выбирал дорог. Огромный русский моряк несся по узким переулкам, снося плечами деревянные лотки с фруктами, перемахивая через мусорные кучи и раскидывая попадавшихся навстречу демонстрантов, как кегли.

Когда на углу улицы Султана Хусейна трое арабов с тесаками попытались преградить ему путь, Балашов даже не сбавил ход: он сгреб двоих за воротники галабей, сшиб их лбами с сухим костяным стуком и, не оглядываясь, помчался дальше к набережной.

У въезда в таможенную зону порта, возле чугунных ворот склада «Союзплодимпорта», он буквально налетел на группу Веры.

— Стоять! — прохрипел боцман, хватаясь за фонарный столб и тяжело переводя дух. Грудь его вздымалась, как кузнечный мех.

— Илья Петрович?! — Вера подбежала к нему. — Что случилось?! Где Кольцов и стармех?!

— На морозильном… — хрипел Балашов, вытирая пот со лба окровавленным рукавом. — Забастовщики завод окружили… Заводоуправление штурмуют… Вишняк с Алексеем забаррикадировались, но там толпа — человек триста… Ломами двери бьют! Надо помощь вести!

В этот момент из бокового переулка вышли Тимофей, Соколов и Шишкин, возвращавшиеся из музея. Увидев взмыленного, окровавленного боцмана, Тимофей мгновенно подбежал к группе:

— Что здесь происходит?

— Кольцов и Вишняк в осаде на хладокомбинате, — быстро бросила Вера, глаза ее сузились, превратившись в две серые стальные щели. — До эсминца полторы мили через охваченный мятежом город. Мы не успеем вызвать взвод вооруженных матросов — их перебьют раньше.

Она повернулась к массивной двухэтажной конторе советского торгового представительства «Союзплодимпорт», стоявшей за высоким забором:

— Туда. У них есть ведомственные машины и местная охрана.

Здание советского торгпредства напоминало осажденную крепость.

Все окна первого этажа были наглухо закрыты тяжелыми деревянными ставнями, на массивных дубовых воротах висел амбарный замок.

Балашов со всей силы заколотил кулаком в створку:

БУМ! БУМ! БУМ!

— Открывайте! Свои! С советского эсминца!

За дверью послышались торопливые, испуганные шаги. В узком смотровом окошке показались круглые глаза в роговой оправе:

— Кто такие?! Мы никого не впускаем! В городе мятеж, партия «Вафд» громит иностранные концессии! У нас прямое указание Наркомвнешторга — забаррикадироваться и не вмешиваться во внутренние конфликты Египта!

— Ах ты, крыса канцелярская! — в ярости крикнула Вера, придвигая лицо к самому окошку. — Открывай немедленно, или я лично по возвращении в Москву доложу в ЦК, что аппарат «Союзплодимпорта» бросил на растерзание толпе ведущих конструкторов военного флота! Открывай, кому говорю, именем Реввоенсовета!

Голос Веры звучал с такой непоколебимой, яростной командирской силой, что засов внутри мгновенно лязгнул, и тяжелая дверь приоткрылась.

Вся группа ввалилась в прохладный вестибюль.

Внутри царила паника. Трое советских чиновников в белых парусиновых костюмах лихорадочно сжигали в цинковом ведре секретные торговые кодировочные таблицы. В углу сидели испуганные машинистки.

— Нам нужен грузовик или легковая машина, — Тимофей шагнул к старшему чиновнику — тучному лысеющему человеку с трясущимися руками. — И человек, знающий внутренние проезды к холодильному комбинату. Немедленно.

— Но, товарищи… Машины — это государственная собственность… Если толпа сожжет «форд»…

— Я тебе сам сейчас башку сожгу, бухгалтер, — тихо, свинцовым голосом произнес боцман Балашов, делая шаг вперед и хрустя пальцами-лопатами.

Из бокового коридора гаража вышел невысокий, смуглый мужчина лет сорока в простом европейском пиджаке поверх темно-синей туники. На шее у него на тонком кожаном шнурке висел маленький деревянный коптский крест. Лицо его было худым, аскетичным, с глубокими умными глазами.

— Я отвезу вас, — произнес он на правильном, хотя и медленном русском языке с мягким восточным акцентом. — Меня зовут Бишай. Я копт, работаю здесь механиком гаража, а до этого пять лет служил старшим машинистом на том самом хладокомбинате. Я знаю все подземные коммуникации и служебные въезды. У нас во дворе стоит служебный закрытый фургон «Форд». Пойдемте.

Старенький темно-зеленый фургон «Форд-АА» с надписью «SOJUZPLODIMPORT» несся по узким, заваленным мусором переулкам арабского квартала.

Бишай вел машину виртуозно. Сжимая тонкие спицы баранки смуглыми цепкими пальцами, он бесстрашно бросал фургон в узкие щели между домами, срезал углы через тупики и дворы мечетей, объезжая охваченные огнем волнений центральные проспекты.

Сзади, в темном кузове, пахнущем сушеным урюком и бензином, тряслись Тимофей, Вера, Балашов, Сомов и Савельев.

— Держитесь, — не оборачиваясь, бросил Бишай сквозь перегородку. — Через главные ворота не проехать — там толпа жжет английские грузовики. Мы зайдем с тыла, через береговой рыбоприемный пирс и морозильный туннель номер четыре. Там никого нет — рабочие боятся аммиака.

Машина свернула в узкий технологический тупик у самой кромки морского канала и резко затормозила у низких железных ворот с черепом и костями: «DANGER — AMMONIA GAS».

Бишай достал из кармана связку тяжелых латунных ключей, со щелчком провернул замок и распахнул тяжелую изолированную дверь.

В нос ударил ледяной, обжигающий легкие воздух с резким химическим привкусом.

Они вошли в морозильный туннель.

Здесь царила полная, мертвая тишина, резко контрастировавшая с воем мятежного города снаружи. Стены туннеля были покрыты толстой коркой снежного налета; на подвесных монорельсах висели туши гигантских тунцов и меч-рыбы, застывшие до каменной твердости. Под ногами хрустел сухой морозный наст.

Тимофей, несмотря на смертельную опасность момента, на секунду остановился возле массивного испарительного коллектора. Его научный взгляд мгновенно выхватил сложную систему медных оребренных трубок и автоматических расширительных вентилей.

— Поразительно… — пробормотал он, трогая пальцем ледяную медь. — Каскадная схема прямого расширения. Они используют разность парциальных давлений для самоциркуляции без вспомогательных помп! Евгений Петрович, посмотрите на этот узел…

— Тимофей Михайлович! — в бешенстве прошипела Вера, хватая его за рукав реглана и увлекая вперед. — Вы в своем уме?! Там Кольцова сейчас на куски разорвут, а вы на трубы любуетесь!

— Я просто фиксирую технические решения, Вера Григорьевна, — смущенно кашлянул Тимофей, ускоряя шаг. — Они могут спасти нам жизнь во льдах.

— Сначала здесь выживите! — отрезала она.

Бишай провел их через лабиринт холодильных камер и вывел к узкой винтовой лестнице, ведшей прямо в служебный коридор заводоуправления.

В коридоре второго этажа стоял удушливый сизый дым от горящих покрышек, которые забастовщики забросили в окна первого этажа.

Сквозь треск пламени и рев толпы доносились глухие, размеренные удары: дубовая баррикада кабинета управляющего доживала последние секунды. В щели между шкафами уже просовывались железные ломы, выворачивая петли с корнем.

— Сдавайтесь, англичане! — орали на жутком английском снизу. — Всех на дно канала пустим!

Вишняк, весь черный от копоти, с разбитой бровью, хрипел из последних сил, навалившись плечом на дрожащий сейф:

— Держи, Алексей! Не пускай басурман!

Кольцов, задыхаясь от едкого дыма, упирался обеими руками в массивную ножку стола, зубы его были оскалены:

— Не пройдут, гады! Я им сейчас аммиачный баллон под ноги вскрою!

В этот момент задняя дверь кабинета, выходившая на лестницу морозильника, распахнулась настежь.

— Назад! В туннель! — крикнул ворвавшийся Балашов.

Его могучий голос перекрыл грохот штурма.

Управляющий Хендерсон и английские инженеры, уже прощавшиеся с жизнью, с дикими глазами бросились в открывшийся спасительный проем.

Кольцов оглянулся, увидел среди дыма Веру с фотоаппаратом на груди и Тимофея в полотняной панаме, и лицо его перекосило от смеси восторга и полного неверия:

— Вера?! Радциг?! Вы откуда?!

— Меньше вопросов, конструктор! — рявкнул Вишняк, последним отскакивая от баррикады. — Ноги уносим!

В эту секунду дубовый стол с оглушительным треском рухнул внутрь кабинета. Десятки разъяренных арабов с тесаками и дубинками хлынули через завал, круша все на своем пути.

Бишай, стоявший у дверей коридора, хладнокровно дождался, пока последний из англичан проскочит на лестницу, затем выдернул чеку из заранее подготовленного аварийного вентиля продувки аммиачной магистрали и с размаху захлопнул тяжелую бронированную дверь туннеля, задвинув стальной ригель.

Из сорванного патрубка в коридор под давлением в двенадцать атмосфер вырвалось белое, удушливое облако чистого аммиачного газа.

Сквозь сталь двери донеслись дикие, захлебывающиеся крики и кашель нападавших, в панике бросившихся обратно на улицу.

«Форд» вылетел на причальную площадь международного порта под прикрытие британских колониальных войск.

Здесь уже царил строгий военный порядок. Рота шотландских стрелков полка «Черная стража» в хаки и традиционных клетчатых килтах перекрыла въезд в гавань колючей проволокой. На мешках с песком были установлены два станковых пулемета «Виккерс», державшие под прицелом набережную. На рейде медленно разворачивалась орудиями главного калибра британская канонерка.

Машина затормозила у шлагбаума.

Молодой шотландский лейтенант с револьвером наголо шагнул к кабине:

— Halt! Who goes there?!

Из кузова выбрался взъерошенный, перепачканный копотью мистер Хендерсон, поддерживаемый Вишняком:

— Лейтенант! Это свои! Русские моряки и администрация хладокомбината! Пропустите нас в порт! — прокричал он, сражаясь с непрекращающейся мелкой дрожью.

Офицер окинул взглядом советских матросов в тельняшках, окровавленного боцмана и Веру, спокойно перезаряжавшую камеру, и коротко козырнул:

— Pass! Go straight to the Soviet destroyer!

Через пять минут вся группа поднялась по трапу на борт «Красного Октября».

Капитан Черкасов стоял у трапа. Он не проронил ни слова, лишь медленно опустил свои карманные часы обратно в жилетный карман и перевел тяжелый, внимательный взгляд с исцарапанного Кольцова на спокойного Тимофея.

— Все живы? — спросил капитан.

— Все, Леонид Ильич, — ответил Тимофей, снимая запыленную панаму. — И даже англичан прихватили.

— В лазарет их, к Фокину, — распорядился Черкасов. — Старпом, сыграть боевую тревогу. Снять чехлы с орудий главного калибра. Держать пары в готовности к экстренной съемке со швартовов. Больше на берег никого не пускать.

Вечер опустился на Суэц внезапно.

Небо над городом налилось тяжелым, тревожным багрово-алым цветом, в котором черными силуэтами застыли мачты судов и минареты старого города. Где-то в глубине арабских кварталов все еще слышались редкие выстрелы и тревожный вой сирен, но порт был надежно оцеплен войсками.

Тимофей, Вера и Кольцов стояли на юте эсминца у самого флагштока.

Ветер с моря принес долгожданную прохладу, обдувая их уставшие, перепачканные гарью лица. На палубе под ровный шелест турбин мерно вздымался и опускался на вечернем бризе алый советский флаг.

Вера облокотилась о фальшборт, глядя на догорающие в сумерках пожары египетского города. Лицо ее было бледным, строгим и взрослым.

— Знаете, о чем я сейчас думаю? — тихо произнесла она, не поворачивая головы.

— О статье для «Правды»? — спросил Кольцов, бережно прижимая к разбитой скуле компресс со спиртом.

— Нет, — Вера покачала головой. — Я думаю о том, что сегодня мы… оказались «белыми».

Тимофей вопросительно посмотрел на нее сквозь стекла очков.

— Мы — советские люди, — с горечью продолжила она. — Мы с пеленок верим в мировую революцию, в восстание угнетенных народов Востока против империализма. А сегодня… сегодня эти самые угнетенные докеры шли с ломами убивать нас. А спаслись мы за пулеметами британских империалистов. И спасали мы английских управляющих, которые платят этим докерам по три пенса в день.

На палубе повисла долгая, тяжелая тишина. Слышно было только, как плещется за бортом темная вода Красного моря.

Тимофей медленно снял очки, протер их уголком полотняного пиджака и посмотрел на багровый горизонт:

— Политический строй важен, Вера Григорьевна. Но живые люди — сложнее любых теоретических схем. Если революция превращается в слепой бунт, который крушит аммиачные вентили и убивает тех, кто просто строит машины — она перестает быть будущим. Она становится прошлым. Если мы не научимся понимать эту сложность — никакие наши карты и формулы ничего не спасут.

Кольцов тяжело вздохнул, глядя на свои ободранные пальцы:

— Революция должна быть в первую очередь в умах. В умении рассчитывать теплообменники, строить турбины и не бояться мыслить свободно. А когда она выплескивается на улицу булыжником — это всегда страшно. Независимо от цвета флага.

Вера долго молчала, вглядываясь в далекие огни Суэца, где среди темноты горели окна британских казарм и арабских лачуг.

Затем она решительно вскинула голову, поправила ремень своего верного «ФЭДа» и негромко, но твердо сказала:

— Пойду готовить статью. Телеграфируем в Москву. Страна должна знать правду. Всю правду, до последнего штриха.

Она повернулась и легким, уверенным шагом пошла по палубе к сходному люку своей каюты.

Тимофей и Кольцов остались стоять у фальшборта.

Глава 10

Аден вырастал из полуденного марева не как город, а как гигантский шлаковый нарост, выброшенный со дна доисторического вулкана. Здесь не было ни средиземноморской лазури, ни суетливой зелени нильской дельты. Выжженные солнцем базальтовые кручи цвета запекшейся крови обрывались прямо в свинцово-серую воду залива. На скалистых уступах, словно белые кости, белели кубические постройки британской колониальной администрации, казармы сипаев и плоские крыши угольных складов. На господствующих высотах мыса Джебель-Шамсан хищно поблескивали длинные стволы береговых батарей Его Величества, нацеленные в горло пролива. Если в Порт-Саиде и Суэце бурлила площадно-яростная, непокорная восточная жизнь, то здесь, в главном форпосте Британской империи на пути в Индию, царил тяжелый, давящий порядок осадного лагеря.

Тимофей стоял на правом крыле ходового мостика «Красного Октября», опершись ладонями о горячий планширь. В лицо бил плотный, сухой воздух Аравии, пахнущий жженой серой, горячим камнем и соляркой.

— Встать на якорь на внешнем рейде, — негромко приказал капитан Черкасов, не отрывая бинокля от береговой черты. — В гавань хода нет.

В этот момент в радиорубке за переборкой сухо стрекотнул зуммер, и через минуту старший лейтенант Сомов вынес на мостик влажный бланк радиограммы. Черкасов пробежал глазами ровные строчки латинского шрифта, и желваки на его скулах напряглись:

— «Командиру советского военного судна. Вход во внутреннюю гавань и швартовка к угольным пирсам запрещены распоряжением резидента. Заправка топливом и водой не разрешена. Ожидайте портовый катер для передачи британских подданных. Стоянка на рейде — не более двадцати четырех часов».

— Вот вам и благодарность за спасение фабрики, — скрипнул зубами старпом Суворов, сжимая в руке бинокль. — Мы их шкуры из огня вытащили, а они нам даже бочки пресной воды не нальют.

— Британская империя не знает понятия благодарности, старпом, — ровным, ледяным тоном отозвался Черкасов. — Она знает только морской устав и инструкцию колониального ведомства. Для них мы — не спасатели, а вооруженный боевой корабль большевиков без дипломатической визы. Приготовить шлюпочный трап по правому борту. Передать спасенным, чтобы собрали вещи.

Спуск англичан проходил в гнетущей, звенящей тишине. К борту эсминца подошел серый адмиралтейский баркас под флагом с гербом британской фактории. На корме катера замерли четверо колониальных полицейских в хаки и колониальных шлемах, с винтовками «Ли-Энфилд» за плечами. Среди спасенных на хладокомбинате инженеров был молодой механик Артур Вуд — племянник управляющего Хендерсона, успевший за двое суток перехода привязаться к немногословному русскому географу. Перед тем как шагнуть на качающийся штормтрап, Вуд задержался у фальшборта, неловко переминаясь с ноги на ногу. Его парусиновый пиджак, отстиранный нашими матросами от копоти, сидел мешковато.

— Мистер Радциг, — тихо произнес англичанин, протягивая Тимофею руку. — Мне стыдно за наш гарнизон. Дядя пытался связаться с губернатором по радио, но в секретариате сидят деревянные чиновники. Им приказано блокировать любые советские суда из-за событий в Суэце. У них связаны руки инструкциями из Лондона.

— Инструкции пишут люди, мистер Вуд, — спокойно ответил Тимофей, крепко пожав его сухую ладонь. — Но выполняют их тоже люди. Главное, что вы добрались живыми.

Тимофей на секунду полез в карман полотняного пиджака и достал простую ленинградскую зажигалку, выточенную из стреляной латунной гильзы рабочими завода имени Жданова:

— Возьмите. На память о балтийской механике. В пустыне спички быстро сыреют от пота.

Вуд растроганно моргнул, бережно спрятал самоделку в жилетный карман и в ответ протянул Тимофею тяжелую, гладкую серебряную монету в одну крону с профилем Георга V:

— Это талисман моего отца. Он прошел с ней Галлиполи. Пусть она принесет удачу вашему странному, железному кораблю. Берегите себя, Тимофей. В этих широтах море не прощает ошибок.

Баркас отвалил от борта, взбив винтом грязную желтоватую пену. Тимофей стоял у лееров, сжимая в пальцах прохладное серебро. Рядом щелкнул затвор фотоаппарата. Вера, опустив свой верный «ФЭД», раскрыла потрепанный блокнот в коленкоровом переплете и химическим карандашом с нажимом вывела на чистой странице: «Аден. Выжженные скалы, чужие пушки. Мы их спасли — они нас здесь не ждали. Но металл помнит не приказы, а руки».

В шестнадцать ноль-ноль «Красный Октябрь» выбрал якорь. Эсминец развернулся на внешнем рейде и, не прибавляя ходу, чтобы не дразнить береговые дальномеры фортов, двинулся на юго-восток, огибая скалистый мыс Рас-Маршаг. Багровое вечернее солнце медленно падало в дымящуюся пелену Индийского океана, окрашивая воду в цвет расплавленной меди.

— Скорость десять узлов, — распорядился Черкасов, стоя у штурманского стола. — Держать курс на мыс Гвардафуй. Расход мазута предельно экономный. До Коломбо три тысячи миль, а у нас в цистернах осталось едва на треть перехода. Если не найдем бункеровку в море — придется глушить две турбины и ползти под парусами из брезентовых чехлов.

— Товарищ командир! — донесся с левого крыла мостика звонкий голос сигнальщика Савельева. — С кормы быстроходная цель! Идет на пересечение курса со стороны бухты Бандар-Тавахи!

Черкасов мгновенно вскинул бинокль к глазам. Сквозь вечерние сумерки, взрезая волну высоким пенным усом, несся длинный морской катер мореходного типа с мощным дизелем. На мачте катера трепетал флажный сигнал свода: «П-Р-О-Ш-У З-А-С-Т-О-П-О-Р-И-Т-Ь М-А-Ш-И-Н-У Д-Л-Я П-Е-Р-Е-Г-О-В-О-Р-О-В».

— Орудиям главного калибра — расчеты по местам, чехлы не снимать, — негромко, но властно бросил капитан. — Зенитному автомату правого борта — держать катер в прицеле. Машинам — самый малый. Принять швартовы.

Катер с глухим урчанием притерся к резиновым кранцам правого борта эсминца. На верхнюю палубу, цепляясь за штормтрап, проворно вскарабкался человек в широком арабском бурнусе поверх европейского костюма. Он сбросил капюшон — и Тимофей удивленно присвистнул: перед ними снова стоял Артур Вуд. Но теперь лицо молодого англичанина было предельно деловым и собранным.

— Капитан Черкасов, — быстро произнес Вуд, поднимаясь на мостик в сопровождении двух вооруженных матросов. — У нас мало времени. Береговой патруль выйдет на обход через сорок минут.

Тимофей быстро переводил рубленые фразы англичанина:

— Моя семья тридцать лет ведет дела с султанатом Лахедж и торговцами клана Аль-Амри, — говорил Вуд, глядя прямо в глаза Черкасову. — Мой дядя Хендерсон не забыл, кто вытащил его из горящего цеха. Британская корона не продаст вам ни фунта угля, но частные бункеровочные баржи шейха Саида стоят за мысом Бир-Фукум. Они не подчиняются колониальной таможне. Я договорился. Они отдадут вам сто двадцать тонн котельного мазута, сорок бочек пресной воды и провиант.

Черкасов прищурился, шрам на его брови дрогнул:

— Условия?

— Чистое золото или английские соверены наличными, — ответил Вуд. — И полная тишина в эфире. Никаких чеков и расписок.

— Согласен, — коротко отрезал капитан. — Суворов, готовьте судовую кассу. Стармеху Вишняку — принять шланги.

Операция в неосвещенной бухте за мысом походила на слаженный полуночный налет. Две тяжелые деревянные шаланды подошли к бортам «Красного Октября» в полной темноте. Без единого огонька, под приглушенные команды боцмана Балашова матросы перебросили толстые прорезиненные рукава. Судовые помпы мерно застучали, перекачивая густое, пахнущее битумом топливо в междудонные отсеки лидера. Одновременно на руках по цепочке передавали тяжелые дубовые бочонки с колодезной водой, ящики с цейлонским чаем, сушеными финиками, солониной и мешками твердых флотских галет.

Вера стояла у надстройки, наблюдая за тем, как краснофлотцы и смуглые арабские матросы в тюрбанах плечом к плечу перекатывают бочки. На ее губах играла легкая улыбка.

— Смотри, Радциг, — тихо шепнула она подошедшему Тимофею. — Даже буржуазный коммерсант способен на благородный жест, когда дело касается совести.

В этот момент из темного чрева котельного отделения поднялся стармех Вишняк. Он вытирал руки ветошью, пропитанной соляром, лицо его в свете карманного фонаря казалось высеченным из гранита. Стармех подошел к капитану, расписался в накладной и негромко, с ядовитой ухмылкой произнес:

— Приняли под завязку, командир. Только вот благодетель ваш содрал с нас по четыре фунта за тонну. Ровно в два конца против официальной сингапурской биржи.

Черкасов спрятал пачку купюр в планшет, усмехнулся в прокуренные усы и тихо бросил:

— Зато с гарантией, Вишняк. Благодарность на Востоке всегда идет рука об руку с хорошим барышом. Зато теперь у нас есть ход до самого Зондского пролива.

Тимофей проводил Вуда до трапа. Англичанин пожал ему руку:

— Дальше на восток будет спокойнее, Тимофей. Но обходите Сокотру с юга. Там сезонные муссоны сбивают суда с курса, а на побережье хозяйничают сомалийские и аравийские контрабандисты. Они не знают законов войны.

— Мы тоже их забываем, когда на нас нападают, — ответил Тимофей. — Счастливого пути, Артур.

Катер растворился в темноте, а «Красный Октябрь», набрав пятнадцать узлов, разрезал носом первые пологие валы Аравийского моря.

За двое суток перехода Вера успела проявить плёнки из Суэца. Тимофей несколько раз спускался в лабораторию, чтобы взглянуть на её снимки — и каждый раз находил её сосредоточенной и молчаливой. Океан за бортом медленно менял цвет: Красное море осталось позади, теперь под килем расстилалась глубокая, тёмно-синяя вода Индийского океана.

Эсминец малым ходом шел вдоль побережья Аравийского полуострова, держась подальше от прибрежных мелей. За кормой остались Баб-эль-Мандебский пролив и южная оконечность Красного моря. Вахтенные менялись каждые четыре часа, машины работали ровно, и только компасная стрелка упрямо указывала курс на юго-восток — к острову Сокотра. Остров показался на траверзе левого борта к исходу следующего дня — угрюмый, отрезанный от всего живого осколок древнего материка. Даже ночью его зубчатые известняковые плато внушали тревогу. Лунный свет выхватывал из полумрака фантастические, похожие на гигантские вывернутые зонтики силуэты драконовых деревьев, цеплявшихся за голые скалы. Море вокруг острова дышало обманчивым, тягучим штилем, нарушаемым лишь глухим гулом прибоя, разбивающегося о коралловые рифы.

Тимофей стоял на баке, выверяя по хронометру показания эхолота. Внезапно тишину тропической ночи разорвал истошный крик сигнальщика из вороньего гнезда:

— Прямо по курсу, под скалами острова Самха — вспышки! Вижу сигнальные ракеты красного огня!

Черкасов взлетел на мостик одним движением:

— Боевая тревога! Команде занять места по расписанию! Орудийным расчетам — снаряды в лотки!

Корабль мгновенно ожил. Зазвенели колокола громкого боя, глухо захлопали броневые двери водонепроницаемых переборок, матросы в одних тельняшках и касках бегом занимали посты у орудийных кранцев. В полутора милях впереди, прижатый к острым прибрежным рифам, догорал небольшой двухмачтовый каботажный куттер под французским торговым флагом. Его паруса висели лохмотьями, с палубы доносилась беспорядочная ружейная стрельба. А вокруг судна, словно стая хищных акул, кружили три длинные парусно-моторные доу — плоскодонные пиратские лодки с высокими носами, доверху набитые вооруженными людьми в бурнусах.

Завидев стремительно вырастающий из темноты хищный силуэт трехтрубного эсминца, пираты не бросились врассыпную. Рассчитывая на легкую добычу и темноту, две головные доу с визгом моторов резко довернули в атаку, заходя наперерез «Красному Октябрю». С их планширей затрещали старые английские карабины и застучал крупнокалиберный пулемет «Гочкис», осыпая стальной борт эсминца снопами рикошетирующих искр.

— Командир, разрешите врезать из главного калибра! — запросил по переговорной трубе командир носовой башни Б-13. — Одним фугасом их в щепки разнесем!

— Отставить главный калибр! — отрезал Черкасов. — Не шуметь на весь океан! Разбудим британские крейсеры в Бомбее! Отражать атаку малой артиллерией и пулеметами! Зенитки — беглым огонь!

На правом крыле мостика застучали спаренные 45-миллиметровые полуавтоматы 21-К. Трассирующие снаряды вычертили в ночной тьме ровные зеленые пунктиры. Первый же залп снес мачту головной доу; второй разорвал деревянный борт у самой ватерлинии. Лодка накренилась, взорвался бензиновый бак, и судно превратилось в пылающий факел, осветивший черную воду и перекошенные от ужаса лица нападавших.

С фальшбортов эсминца ударили пулеметы «Максим». Матросы строчили длинными расчетливыми очередями, отсекая вторую лодку от кормовых винтов. Пулеметные ленты, накаленные от стрельбы, дымились в железных коробках, выбрасывая в темноту дождливые трассы. Комендор Савельев, забыв про перевязанное плечо, ловко подносил патронные ящики, весело крича сквозь грохот:

— Получай, басмачи сокотринские! Не на тех напоролись, черти полосатые!

В самый разгар боя на освещенную огнем палубу выскочила Вера. В глазах ее горел репортерский азарт, она припала на колено у кожуха торпедного аппарата, лихорадочно наводя объектив на пылающую шхуну. В левой руке она держала магниевую рамку для ночной съемки. Тимофей, увидевший это с переходного мостика, похолодел.

— Вера, назад! — заорал он, перемахивая через трап и буквально сбивая ее с ног за стальной комингс надстройки за секунду до того, как над их головами со звоном пропела пулеметная очередь, срезав латунный барашек вентилятора.

— Ты с ума сошла?! — задыхаясь от ярости, крикнул Тимофей, прижимая ее к палубе своим телом. — Вспышка на черной воде — прямая мишень для стрелков! Они тебе голову снесут!

— Пусти, Радциг! Это же уникальный кадр! — яростно отбивалась Вера, пытаясь высвободить руку с камерой. — Это история! Живой бой у Сокотры!

— Я тебе дам историю! Сиди здесь и не высовывайся!

Вера, поняв, что вырваться не удастся, скорчила сердитую гримасу, но тут же, ловко извернувшись под его рукой, без всякой вспышки, прижав фотоаппарат к стальному кожуху для устойчивости, щелкнула затвором в сторону горящей воды.

— Готово, зануда, — фыркнула она, сдувая со лба прядку волос. — Можешь отпускать, защитник.

Тимофей только безнадежно покачал головой.

Бой длился не больше семи минут. Вторая доу, получив прямое попадание сорокапятки в моторный отсек, затонула за считанные секунды; третья, выбросив черный дым, на остатках хода скрылась в лабиринте скал острова Самха. Французский куттер был спасен. С его мостика заморгал сигнальный фонарь: «М-Е-Р-С-И... Б-Л-А-Г-О-Д-А-Р-И-М... С-П-А-С-И-Б-О Р-У-С-С-К-И-Е...» Капитан Черкасов приказал ответить коротким «П-Р-И-Н-Я-Т-О», и французское судно, слегка накренившись, но сохранив ход, начало медленно отходить от рифов. Эсминец, не снижая скорости, уже уходил в открытое море.

— Полный вперед, ложиться на генеральный курс, — скомандовал Черкасов, спускаясь с мостика в лазарет.

Потери эсминца были ничтожны: двое матросов получили легкие осколочные ранения от рикошетов. Корабельный врач Фокин уже накладывал бинты в лазарете, а Вера молча, с неожиданной для репортера нежностью помогала ему промывать раны йодом.

— Эх, доктор, — хрипло пошутил раненый кочегар Пашка Лагутин, щурясь от йода. — Главное, что не в задницу, а то сесть бы не мог до самого Шанхая.

— Заткнись, Лагутин, — беззлобно огрызнулся его сосед по койке, молодой матрос Хохлов, которому зашивали рассеченную осколком бровь. — Тебе бы только языком трепать. Воевать надо, а не паясничать.

— Я и воюю, — ухмыльнулся кочегар. — Вон, ведущий повар с нашего камбуза третью доу лично из винтаря снял, пока вы двое патроны тратили. Слышали уже, поди?

Вера улыбнулась, отворачиваясь к столу со стерильными бинтами. Черкасов постоял в дверях лазарета, окинул взглядом перевязанных, но улыбающихся матросов и тихо произнес:

— Молодцы, орлы. Настоящие балтийцы. Отдыхайте.

И, уже выходя, бросил врачу:

— Фокин, вечером ко мне с докладом по раненым. Через семьдесят восемь часов нас ждет Цейлон.

К четырем часам утра Сокотра растаяла за кормой, превратившись в едва различимую сизую тень на границе океана. «Красный Октябрь» шел двадцатиузловым ходом, разрезая тяжелые, фосфоресцирующие волны Индийского океана. Жаркое аравийское дыхание сменилось ровным, чистым океанским муссоном.

— Товарищ командир, — доложил вахтенный офицер. — На пеленге сто восемьдесят — ходовые огни. Британский шлюп сопровождения. Идет параллельным курсом, вызывает нас прожектором.

На мостике замигал частый белый огонь направленного луча: «К-Т-О В-Ы... Ч-Т-О З-А К-А-Н-О-Н-А-Д-А У С-О-К-О-Т-Р-Ы...» Черкасов усмехнулся, достал папиросу, не спеша прикурил и продиктовал сигнальщику ответ:

— Ответить открытым текстом: «Советский гидрографический исследовательский корабль „Октябрь“. Следуем из Адена в Коломбо. Отразили нападение морских разбойников на торговое судно под флагом Франции. Бандиты рассеяны, пострадавшим оказана помощь. Имеем легкие повреждения рангоута. В помощи королевского флота не нуждаемся. Имеем честь кланяться».

Британский шлюп долго молчал, переваривая дерзкий ответ. Затем сигнальный прожектор коротко мигнул: «П-О-Н-Я-Т-О... С-Ч-А-С-Т-Л-И-В-О-Г-О П-У-Т-И...» — после чего шлюп резко заложил циркуляцию влево и ушел обратно к берегам Аравии.

На палубе воцарилась глубокая, предрассветная тишина. Тимофей стоял у самого форштевня. Под килем корабля с мягким шипением расходились тонны воды, рассыпаясь изумрудными искрами планктона. Далеко впереди, над чистым горизонтом, сияли незнакомые, яркие созвездия южного полушария. Он посмотрел на циферблат своего «Точмеха». Стрелки ровно отсчитывали секунды — такие же надежные и спокойные, как сам этот корабль. Четыре часа двадцать минут утра. Время новой жизни.

Корабль больше не казался сложной машиной из чертежей завода имени Жданова. Он стал живым существом — телом, собранным из стали, огня топок, упрямства матросов и бессонных ночей его командиров. Этот организм пробился сквозь чиновничий лед британцев, выдержал первый бой у диких скал и теперь уверенно шел туда, где его ждал главный экзамен.

Рядом тихо стукнули каблуки. Вера встала рядом, глядя на рождающийся на востоке розовый рассвет. В руках она держала раскрытый блокнот.

— Что записала? — тихо спросил Тимофей.

Она показала страницу, на которой быстрым, летящим почерком было выведено:

«Сокотра. Пираты. Спасение. Аден позади. Мы живы. Мы идем».

Тимофей снова посмотрел на циферблат. Люминесцентные стрелки «Точмеха» уверенно отсчитывали секунды нового дня.

Глава 11

Цейлон открылся с моря не как земля, а как стена первобытной, ослепительной зелени, поднявшаяся прямо из синей океанской толщи.

После раскаленных базальтов Адена и соленых ветров Аравийского моря остров оглушал запахами. Воздух над рейдом Коломбо был густым, влажным и тяжелым от ароматов корицы, сушеной кокосовой копры, цветущего жасмина и прелой тропической листвы. Порт жил своей шумной жизнью: у длинного гранитного мола стояли океанские лайнеры британской компании «Пенинсуляр энд Ориентал», юркие угольные баржи и сотни туземных лодок-катамаранов с узкими выносными балансирами, на которых рыбаки-сингалы бесстрашно выгребали навстречу океанской зыби.

«Красный Октябрь» медленно вошел во внутреннюю гавань, сопровождаемый двумя портовыми буксирами. На мостике капитан Черкасов отдал команду застопорить турбины. На набережной европейского квартала Форт, среди колониальных особняков с высокими аркадами и раскидистых пальм, застыли любопытные: клерки в белых пробковых шлемах, чиновники в льняных пиджаках и портовая полиция.

Едва эсминец ошвартовался у причала номер четыре, по трапу легко поднялся человек в ослепительно белом костюме европейского покроя. Это был высокий, стройный цейлонец лет тридцати пяти с выразительным смуглым лицом, тонкими чертами и внимательными, живыми глазами. Черкасов вышел навстречу гостю.

— Капитан Черкасов? — на чистейшем, почти без акцента русском языке произнес вошедший и с теплой улыбкой протянул руку. — Я — Сугисвара Абейвардена Викрамасингхе. Москва передала мне шифрограмму через наше студенческое бюро. Рад приветствовать советских моряков на цейлонской земле.

Черкасов крепко пожал протянутую ладонь:

— Добро пожаловать на борт, господин Викрамасингхе. Не ожидал услышать на Цейлоне такую безукоризненную московскую речь.

— Московский университет и Коминтерн учат языкам основательно, товарищ капитан, — улыбнулся Викрамасингхе. — Как член Государственного совета я пользуюсь определенной свободой передвижения, хотя колониальная полиция не спускает с меня глаз. У вас есть несколько свободных часов до окончания бункеровки. Я приглашаю вашу научную группу на небольшую прогулку. Покажу вам настоящий Цейлон, а не только английские таможенные склады.

Сзади щелкнул затвор фотоаппарата. Вера Соболева, уже стоявшая у трапа в простом полотняном платье с неизменным «ФЭДом» на плече, быстро перемотала пленку:

— Историческая встреча на восьмом градусе северной широты зафиксирована!

Рядом крутился Кольцов, с любопытством разглядывавший набережную сквозь темные очки, и Тимофей, бережно уложивший полевую записную книжку в карман парусинового пиджака.

Они покинули чопорный британский Форт и через пять минут оказались в Петтахе — старом туземном квартале Коломбо. Здесь улицы сузились, превратившись в сплошной кипящий людской поток. В воздухе стоял оглушительный гомон: кричали разносчики лепешек роти, скрипели деревянные арбы, запряженные горбатыми карликовыми быками-зебу, звенели колокольчики рикш. В открытых лавках лежали пирамиды кокосов, связки карликовых бананов, корзины с колючими плодами джекфрута и горы цейлонских самоцветов — мутных сапфиров, лунных камней и рубинов, насыпанных прямо в жестяные миски.

Чуть поодаль, возле плетёного навеса с циновками из кокосового волокна, разворачивалась немая сцена столкновения двух миров.

Трое кочегаров с «Красного Октября» во главе с машинистом первой статьи Пашкой Лагутиным стояли посреди орущей восточной толпы, напоминая гранитные монументы, случайно заблудившиеся на тропическом карнавале. На матросах были отглаженные форменные брюки-клёш из тяжелого флотского сукна, в которых на тридцатиградусной жаре ноги прели, как в бане, и распахнутые на волосатых грудях форменки, из-под которых синели якоря и ленты.

В руке у Лагутина красовалась связка зеленоватых, толстых, как сардельки, карликовых бананов.

— Я тебе говорю, Мишка, его целиком жрать надо, — авторитетно басил Лагутин, утирая замасленной пилоткой багровый взмокший лоб. — Это у них фрукт вроде нашего огурца, только сладкий, со шпикачками выращенный. Капиталисты в газетах пишут, будто он нутро чистит от угольного шлака.

Молодой кочегар Гришка Хохлов с сомнением покрутил плод перед носом, понюхал волокнистую зелёную кожуру, пахнущую прелой травой и смолой, зажмурился и с хрустом вонзил зубы прямо в неочищенный банан.

Раздался сухой треск. Лицо Хохлова мгновенно перекосило, челюсти свело судорогой, а глаза полезли на лоб от вяжущей, горькой, как хина, терпкости.

— Тьфу ты, пропасть! — Гришка с остервенением выплюнул зелёную кашу под ноги тощему священному зебу, дремавшему у столба. — Да он же рот вяжет хуже неразведённого купороса! Чистая отрава для рабочего класса! Зубы склеило, ровно смолой корабельной! Обманул сингал, шкура колониальная!

Местный торговец в клетчатом саронге, испуганно округлив белки глаз, залопотал что-то на смеси тамильского и ломаного английского, пятясь за корзины с кардамоном.

В этот момент толпу плавно, как ледокол шугу, раздвинул боцман Балашов. Гигантский старшина навис над торговым лотком, отчего тень его широких плеч накрыла добрую половину лавки вместе с ананасами. Балашов неторопливо извлёк из кармана бушлата пачку махорки «Красная звезда» фабрики имени Клары Цеткин — серый картонный кубик, от которого даже на океанском ветру за пять шагов разило ядрёным моршанским самосадом, конским потом и гарью.

Боцман опустил пудовый кулак на прилавок, припечатав пачку рядом с жестяной банкой мутных ланкийских лунных камней, и ткнул пальцем-колбасой в большой холщовый куль с чёрным байховым чаем категории «Оранж Пеко»:— Слушай сюда, товарищ туземец. Брось свои стекляшки буржуазные, ими в Кронштадте только гальюн мостить. Давай натуральный эквивалент по первому сорту. Мы тебе — стратегический балтийский табак, высшая смола, пять затяжек — и империализм из башки как ветром выдует. А ты нам — чайку крепкого, листового, без веток. Пролетариат всех стран, понимаешь? Классовая смычка города и цейлонской деревни!

Сингал с опаской понюхал махорочную пачку, чихнул три раза подряд так, что феска съехала на затылок, в благоговении вытаращился на широкую татуированную грудь боцмана и молча, торопливо принялся набивать матросский сидор отборным чайным листом, причитая:— Йес, сахиб… Гуд табак, вери стронг, комиссар-сахиб!

— То-то же, — самодовольно крякнул Балашов, пряча сидор под мышку. — Учись, Хохлов, пока я жив. Дипломатия — это умение правильно подать советский товар без уступок мировому капиталу. А кожуру с банана сдирать надо, чучело трюмное. Кто ж огурцы в кожухе трескает?

— Пахнет не химией, а живой землей, — заметил Тимофей, с интересом разглядывая вывески на сингальском языке, похожие на цепочки круглых бусин.

— Это корица, Тимофей Михайлович, — пояснил Викрамасингхе, уверенно лавируя в толпе. — Пятьсот лет назад португальцы приплыли сюда только ради этой коры. Потом голландцы вырубили коричные рощи и посадили кофе, а когда кофейные деревья погибли от грибка, англичане заставили всю страну выращивать чай. Колониальная ботаника — наука жестокая.

Кольцов тем временем остановился у лавки с королевскими оранжевыми кокосами — «тамбили». Смуглый торговец в клетчатом саронге ловким ударом кривого ножа срубил верхушку ореха и протянул инженеру:

— Фреш, сахиб! Гуд!

Кольцов с жадностью припал к отверстию, но не рассчитал наклона, и сладковатый сок щедро плеснул ему на грудь, оставив темное пятно на парусине.

— Черт… Кинематика потока не учтена, — пробормотал конструктор, вытирая подбородок рукавом под звонкий смех Веры.

— Зато вкусно, Алексей Григорьевич, — Вера сделала снимок растерянного инженера с кокосом в руках. — Для заводской стенгазеты пойдет под заголовком «Конструктор покоряет тропики».

Через четверть часа Викрамасингхе привел их к древнему буддийскому храму на берегу озера Бейра.

Шум восточного базара мгновенно стих за каменной оградой, увитой цветущими лианами бугенвиллеи. Внутри царил мягкий полумрак, пахло сандалом, ладаном и свежими белыми цветами плюмерии. Под высокими сводами покоилась циклопическая статуя лежащего Будды из монолитного гранита, покрытая тончайшим слоем золотой охры. Лицо исполина выражало абсолютный, непостижимый покой. У подножия алтаря на циновках бесшумно сидели монахи в шафраново-оранжевых одеяниях.

Тимофей остановился, задрав голову:

— Сколько веков этой кладке?

— Храм перестраивался, но основание помнит правителей Канди шестнадцатого века, — негромко ответил Викрамасингхе. — Буддизм учит, что все в мире временно и изменчиво. Для европейцев это звучит как фатализм, но для нашего народа это знание дает силу пережить любое владычество. Короли уходят, империи распадаются, а учение и земля остаются.

Тимофей молча поправил очки. Он смотрел на гранитный лик Будды и думал о том, что древние восточные мыслители пришли к диалектике вечного движения материи за две тысячи лет до европейских университетских кафедр. В этом безмолвном камне была своя строгая, несокрушимая геометрия.

На выезде из города старенький открытый «Остин», нанятый Викрамасингхе, свернул на узкую грунтовую дорогу, уходившую в предгорья. Пейзаж изменился. Городские трущобы уступили место бесконечным чайным плантациям. Склоны холмов были сплошь покрыты аккуратно подстриженными изумрудными кустами чая, спускавшимися террасами к глубоким оврагам. Среди зелени пестрели яркие сари женщин-сборщиц из народа тамилов. С тяжелыми плетеными корзинами за спинами, перехваченными ремнями через лоб, они с невероятной быстротой срывали двумя пальцами только верхние, самые нежные флеши — два листочка и почку.

Викрамасингхе попросил шофера притормозить у края плантации:

— Посмотрите на этих женщин. Чайная компания «Томас Липтон» продает этот лист на лондонском аукционе по пять шиллингов за фунт. Сборщица за двенадцать часов работы под тропическим солнцем получает четыре пенса. Мы создаем подпольные союзы, пытаемся организовывать кооперативы, но забастовки здесь подавляются колониальной полицией без лишних сантиментов.

Вера подошла к невысокому бамбуковому плетню и навела видоискатель на пожилую тамилку с тонкими, покрытыми мозолями пальцами. Женщина подняла глаза — глубокие, черные, полные немого достоинства — и едва заметно кивнула русской девушке. Затвор щелкнул.

— Я напишу об этом, — тихо сказала Вера, возвращаясь к машине. — Обязательно напишу.

А еще через две мили, у берега реки Келани, они увидели слонов.

Шесть гигантских серых великанов стояли по колено в мутной воде, медленно раскачивая хоботами и с наслаждением поливая себя фонтанами брызг. На берегу сидели погонщики-махауты с короткими бамбуковыми стрекалами. Один из махаутов, заметив иностранцев, белозубо улыбнулся и подозвал самого крупного слона с массивными обломанными бивнями. Великан покорно опустился на колени у каменного парапета, подставив широкую, покрытую жесткой щетиной спину с деревянным седлом-хаудой.

— Кто рискнет оседлать цейлонскую тяжелую артиллерию? — с улыбкой спросил Викрамасингхе.

— Наука должна осваивать все виды тяги! — с готовностью воскликнул Кольцов и первым полез на покатый бок животного.

Конструктор судорожно вцепился в веревочные поручни хауды. Когда трехтонная громада с глухим сопением стала подниматься на задние, а затем на передние ноги, Кольцова качнуло с такой амплитудой, что кепка слетела с его головы прямо в траву.

— Мама дорогая! — завопил он, отчаянно балансируя на высоте второго этажа. — У него же шасси без рессор! Амплитуда колебаний — метр в секунду!

Вера, хохоча до слез, щелкала аппаратом с берега:

— Держитесь за рычаги, Алексей Григорьевич! Вы на командирской башне!

Тимофей поднялся следом и сел позади инженера. Слон тронулся размеренным, упругим шагом по тропе вдоль берега. Под мерное покачивание хауды Тимофей смотрел вниз, на широкую спину исполина, и думал о том, насколько совершенны природные механизмы. Никакой трактор не прошел бы по этим вязким прибрежным топям так бесшумно и плавно, как это древнее живое существо.

На обратном пути, когда они остановились у перекрестка возле фруктового рынка в пригороде Дехивала, Викрамасингхе не поворачивая головы тихо произнес:

— Друзья, обратите внимание на серый открытый «Моррис» у лавки с папайей.

Тимофей скосил глаза. В полусотне метров позади стоял автомобиль с опущенным верхом. В нем сидели двое европейцев в безупречных бежевых костюмах и белых пробковых шлемах. Один из них делал вид, что читает местную газету «Цейлон Дейли Ньюс», но поверх газетного листа внимательно следил за советской группой.

— Колониальная полиция, отдел уголовного розыска и политического сыска, — пояснил Викрамасингхе с легкой усмешкой. — Они ведут нас от самого порта.

— Мы нарушили правила пребывания? — спросил Тимофей.

— Вы дышите цейлонским воздухом без разрешения вице-губернатора, — отозвался сингальский политик. — Для британской администрации этого вполне достаточно. Они панически боятся, что советский военный корабль привез на остров оружие для забастовщиков.

Вера хмыкнула, перекинула ремень камеры через плечо, демонстративно повернулась всем корпусом назад, уперлась локтями в спинку сиденья и навела объектив прямо на лобовое стекло шпионского «Морриса».

ЩЕЛК!

Один из филеров от неожиданности выронил газету, второй торопливо надвинул шлем на глаза и отвернулся к витрине с ананасами.

— Пусть снимок ляжет в наш отчет, — спокойно сказала Вера, перематывая кадр. — Международный контроль за работой британских спецслужб.

Викрамасингхе негромко рассмеялся:

— Вы отчаянная женщина, Вера. С таким характером вам надо было родиться на Цейлоне во время восстания против англичан. Поехали в порт, капитан Черкасов, верно, уже ждет нас.

Вечер на «Красном Октябре» выдался душным. После ухода Викрамасингхе, снабдившего экспедицию связками свежих фруктов, мешками отборного высокогорного чая и ценнейшими лоциями Мальдивских проливов, Черкасов собрал командный и инженерный состав в кают-компании. Над дубовым столом с разложенными чертежами мерно гудел вентилятор.

Командир постучал карандашом по карте Индийского океана:

— Товарищи. Цейлон — наша предпоследняя точка заправки перед броском на юг. Впереди нас ждут четыре тысячи миль открытого океана до ледового барьера Земли Королевы Мод. Никаких портов, никаких баз. Только штормовые «ревущие сороковые» и «неистовые пятидесятые» широты. Нам потребуется предельная маневренность и избыток мощности, чтобы не оказаться затертыми в паковых льдах. Алексей Григорьевич, докладывайте.

Кольцов вскочил, забыв про жару и пятно от кокоса на пиджаке. Глаза его лихорадочно горели за круглыми стеклами очков:

— Товарищ командир! За время перехода через Красное море мы с механиками смонтировали в кормовом машинном отделении экспериментальный форсированный турбонагнетатель с рекуперацией тепла! Мы берем отработанный пар высокого давления из третьей турбины, перегреваем его за счет уходящих газов носовых котлов и подаем на вторичный нагнетательный ротор. Это дает прирост мощности на главных валах в восемь тысяч лошадиных сил без дополнительного расхода мазута! Мы выжмем сорок пять узлов при волнении моря до пяти баллов!

Стармех Вишняк, сидевший напротив, выпустил струю махорочного дыма в потолок и тяжело вздохнул:

— Чертежи у тебя гладкие, Алексей. А на деле — добавочные четыре тонны веса на кормовой шпангоут, температурное расширение паропроводов и риск сорвать лопатки на форсаже. Если на полном ходу заклинит рекуперационный клапан — турбину разнесет вдребезги.

— Не заклинит! — горячился Кольцов. — Мы поставили дублирующий пружинный сброс и бронзовые втулки с графитовой смазкой! Тимофей Михайлович, подтвердите термодинамический расчет!

Тимофей пододвинул к себе блокнот с формулами:

— С точки зрения физики система замкнута и безупречна. Энтальпия пара используется на девяносто два процента против обычных шестидесяти пяти. В условиях низких температур Антарктики, где забортный конденсатор будет работать с максимальным градиентом, эта машина сэкономит нам до ста тонн топлива на ледовом маневрировании. Но установку необходимо проверить на мерной миле сейчас, в спокойной воде.

Черкасов внимательно посмотрел на ученых, перевел взгляд на стармеха:

— Петр Иосифович, машины готовы к пуску?

— Пары держим, командир, — буркнул Вишняк. — Проверим, чего стоит кольцовская механическая магия.

— В пять ноль-ноль снимаемся с якоря и выходим на внешний рейд, — подвел итог Черкасов. — Испытания провести до выхода в нейтральные воды.

Рассвет над Индийским океаном занимался чистый, ровный, без единого облачка. «Красный Октябрь» миновал узкие ворота мола Коломбо и вышел на глубокую воду Лаккадивского моря. Город с его пальмами, минаретами и колониальными дворцами медленно таял за кормой, превращаясь в узкую сизую полоску на горизонте.

Тимофей стоял в машинном отделении на нижнем решетчатом настиле рядом с Кольцовым. Здесь царил привычный ад: рев топок, влажный жар, запах горячего масла и глухой, нарастающий гул трех главных турбин.

— Ручной перепуск — на четверть оборота! — орал Кольцов в раструб переговорной трубы, перекрывая грохот железа. — Включаю рекуператор!

Инженер с натугой повернул массивный латунный маховик байпасного клапана. Стальной кожух дополнительного нагнетателя мелко задрожал. Раздался тонкий, свистящий звук, похожий на вой авиационного пропеллера, переходящий в ультразвук. Стрелка манометра на вторичном коллекторе рывком подскочила с двадцати до тридцати пяти атмосфер. Корабль вздрогнул всем своим длинным корпусом. Под ногами Тимофея ожила чудовищная, сконцентрированная мощь. Нос эсминца высоко задрался, рассекая океанскую зыбь, и за кормой взметнулся пенный водяной вал высотой в три человеческих роста.

На мостике Черкасов вцепился в поручни ветроотбойника. Спидометр гидродинамического лага в штурманской рубке уверенно преодолел отметку сорок два узла, затем сорок четыре и замер на невероятной цифре: сорок пять с половиной узлов.

Вишняк, стоявший у главного мазутного распределителя, вытер лицо ветошью, подошел к Кольцову и с размаху хлопнул мокрой ладонью конструктора по плечу:

— Держит, чертяка! Температура подшипников в норме! Слышишь, Алексей? Машина поет!

Кольцов снял очки, вытер пот со лба перепачканным графитом рукавом и посмотрел на Тимофея счастливыми, сияющими глазами:

— Работает, Радциг! Мы сделали это!

Тимофей взглянул на хронометр «Точмех» на своем запястье: стрелка отсчитала десятую минуту предельного форсажа. Корпус эсминца летел над океаном легко, устойчиво, подчиняясь воле людей и точным законам советской механики.

Сверху, из ходовой рубки, донеслась команда капитана:

— Испытания завершены успешно. Машинам — экономический ход двадцать узлов. Лечь на курс сто восемьдесят градусов.

Корабль плавно сбавил обороты и лег на генеральный курс, рассекая бирюзовые тропические волны. Впереди лежал Великий Южный океан. Где-то там, за экватором, за ревущими сороковыми широтами, ждал скованный вечным льдом шестой континент. «Красный Октябрь» был готов к встрече с ним.

К концу четвёртой недели плавания в умах экипажа окончательно рассыпался привычный человеческий календарь.

На «Красном Октябре», как и на всех передовых предприятиях Союза, действовала «непрерывка» — введённая постановлением СНК пятидневная рабочая неделя без общих выходных. Вся команда эсминца была разбита на пять цветных сменных бригад: «жёлтые», «розовые», «красные», «фиолетовые» и «зелёные». На переборках кубриков висели типографские табели, расчерченные цветными кружками, но здесь, посреди раскалённой докрасна водяной пустыни Индийского океана, цвета стёрлись.

Под броневой палубой, раскалявшейся на экваториальном солнце до шестидесяти градусов, дни недели перестали существовать. Остался лишь бесконечный, давящий конвейер четырёхчасовых вахт: четыре часа у адского зева форсунок, где кочегары в брезентовых фартуках на голое тело теряли по три литра солёного пота за смену; четыре часа тяжёлого, липкого полусна в душном кубрике под вой вентиляторов, гнавших по трубам раскалённый воздух; четыре часа драйки палубы и полировки орудийных замков.

— Слышь, Хохлов, у тебя сегодня какой цвет по графику? — хрипел Пашка Лагутин, сидя на брезентовом рундуке и разминая заскорузлые от мазута пальцы. — «Фиолетовый» аль «жёлтый»?

— А бес его знает, — вяло отмахивался Гришка, выжимая мокрую тельняшку прямо в шпигат. — Вчера вроде «красный» был, а сегодня турбина гудит точно так же, и пар в манометре на тридцати атмосферах стоит. Какая разница, какого цвета железо, коли оно круглосуточно жрать уголь просит?

Время потеряло берега. Оно вытянулось в единую стальную нить, где смена суток определялась лишь показаниями судового хронометра да записями Радцига в вахтенном гидрографическом журнале.

Глава 12

Фримантл, последняя обжитая точка перехода, встретил «Красный Октябрь» тяжелым, густым зноем австралийского декабря. В южном полушарии стоял разгар лета, и после прохладных океанских валов Индийского океана порт показался раскаленной сковородой.

Воздух дрожал над гранитными молами и длинными деревянными пирсами, пахнущий едкой солью, разогретой сосновой смолой, перезрелой шерстью с портовых пакгаузов и терпким, незнакомым духом эвкалиптовых рощ, тянувшихся вдоль берегов реки Суон. На термометре у ходовой рубки ртутный столбик застыл на отметке тридцать четыре градуса в тени. Металл палубы прогрелся так, что подошвы матросских ботинок оставляли на свежеокрашенном сурике матовые следы.

У причальной стенки Виктория-Ки кипела лихорадочная, потная работа.

Это была последняя база, последний порт цивилизованного мира перед броском в антарктическое ледяное безмолвие. Дальше на четыре тысячи миль к югу не было ни доков, ни складов, ни телеграфных проводов — только штормовой океан, плавучие ледяные горы и скованный миллионолетним панцирем шестой континент.

Боцман Балашов, сбросив форменку и оставшись в одной взмокшей на спине тельняшке, царил на причале, словно разъяренный языческий бог снабжения. Его медный, тренированный штормами голос перекрывал грохот паровых лебедок и скрип портовых кранов:

— Майнай помалу! Куда строп завел, черт полосатый?! На ребро ящик ставь, на ребро! Савельев, принимай консервы в первый кубрик! Ящики — под койки, в рундуки, в проходы к переборкам вязать найтовами! Чтобы ни единого кубического дюйма пустоты на корабле не оставалось! Мы не на прогулку в Петергоф собрались, мы во льдах зимовать будем!

По деревянным сходням непрерывной цепочкой двигались краснофлотцы и портовые грузчики-австралийцы в широкополых соломенных шляпах.

На борт эсминца бесконечным потоком текли мешки с мукой высшего сорта, ящики с твердокаменными армейскими галетами, бочонки соленой квинслендской говядины, ящики с консервированным сливочным маслом в запаянной жести, мешки с сушеным картофелем, луком и прессованными брикетами суповых концентратов. Из портовых цистерн по толстым брезентовым рукавам глухо урчала пресная вода, заливаемая во все резервуары двойного дна, включая резервные отсеки дифферентной системы.

Тимофей стоял у фальшборта средней надстройки, вытирая платком взмокшую шею.

Он наблюдал, как черные цифры осадки на форштевне эсминца медленно, дюйм за дюймом, уходят под мутную зеленую воду гавани. Корабль тяжелел. Он оседал в воду, теряя свою хищную, легкую стремительность балтийского корсара, превращаясь в перегруженный плавучий склад, до краев набитый углем, мазутом, взрывчаткой, научной аппаратурой и человеческой надеждой на выживание.

— Осадка по мидель-шпангоуту — четыре и две десятых метра, — подошел старпом Суворов с планшетом в руках. — Еще сто тонн мазута в кормовые цистерны — и мы сядем точно по зимнюю марку Ллойда. В штормовых широтах нас будет заливать по самые орудийные башни.

— Главное, чтобы хватило тепла и калорий, — тихо отозвался Тимофей, поправляя очки. — В Антарктиде главный враг — не волна. Главный враг — мороз и время.

К полудню, когда основная часть погрузки была завершена, Вера Соболева нагнала Тимофея у трапа.

Она была в легком светлом платье свободного покроя, с неизменным кожаным кофром через плечо. Однако вместо привычного компактного «ФЭДа» в руках она бережно держала массивную складную камеру с мехами «Фотокор-1» с черными кожаными мехами и латунным ободком объектива «Ортагоз».

— Тимофей Михайлович, бросайте ваши батиметрические формуляры, — решительно заявила она, поправляя широкополую панаму. — Мне нужен переводчик. Мы едем на окраину Перта.

— Зачем? — удивился Тимофей. — До отхода меньше восьми часов. Черкасов приказал не покидать портовую зону без крайней надобности.

— Крайняя надобность — это мой долг журналиста, — отрезала Вера, сверкнув серыми глазами. — В порту я наслушалась разговоров грузчиков. В Западной Австралии каждый третий рабочий выброшен на улицу. Великая депрессия раздавила этот благополучный континент. Вдоль реки Суон выросли целые палаточные поселки для бездомных — так называемые «городки Стэси» и лагеря на Блэкбой-Хилл. Страна должна знать, как гниет капиталистический рай, пока буржуазные газеты пишут о рождественских скидках. Вы идете со мной, Радциг. Без вашего английского я не смогу поговорить с этими людьми.

Они сели на пригородный поезд и через двадцать минут вышли на пыльной полустанционной платформе к востоку от города.

Контраст с викторианской респектабельностью портовой набережной был сокрушительным.

Среди редких, чахлых эвкалиптов, сбрасывавших кору длинными грязно-серыми лохмотьями, на выжженной добела песчаной земле раскинулся гигантский трущобный лагерь. Здесь не было домов. Вдоль мутной илистой протоки реки Суон стояли сотни убогих лачуг, слепленных из ржавых листов кровельного железа, сплющенных керосиновых бидонов, мешковины из-под пшеницы и упаковочных картонных коробок с трафаретами автомобильной компании «Форд».

Жара здесь стояла удушающая. Над лагерем гудели тучи навозных мух, пахло дымом сырого валежника, прокисшей кашей и человеческой бедой.

Тимофей и Вера шли по узкому песчаному проходу между палатками. Босые дети в застиранных, рваных рубашонках с немым любопытством провожали взглядами странную пару.

Возле одной из лачуг, сооруженной из брезентового навеса и веток чахлого кустарника, на перевернутом деревянном ящике сидел пожилой мужчина. На нем были выцветшие рабочие штаны на одной помочи и стоптанные армейские ботинки без шнурков. Он методично, с бесконечным терпением затачивал обломок косы о гладкий речной голыш.

— Добрый день, сэр, — вежливо обратился Тимофей, снимая шляпу.

Мужчина поднял выцветшие, водянисто-голубые глаза, изборожденные глубокими морщинами:

— Добрый, коль не шутите, мистер. Если вы из благотворительного комитета методистов — суп уже кончился, а талоны на муку нам не выдают со среды.

Тимофей быстро перевел слова старика Вере.

— Спросите его, кто он, — тихо сказала Вера, опускаясь на корточки в пыль и раскрывая меха «Фотокора». — Как он здесь оказался?

— Меня зовут Джордж Эванс, — ответил старик, не выпуская точильного камня. — Двадцать два года я проработал путевым обходчиком на Трансавстралийской железной дороге. Водил поезда через Налларбор, строил мосты. А в двадцать девятом правительство свернуло государственные субсидии. Дорогу законсервировали. Мне выдали двадцать фунтов выходного пособия и сказали: «Свободен, Джордж». Через полгода деньги кончились. Теперь вот сижу здесь. Живем на государственное пособие — пять шиллингов в неделю на семью. Это называется «суссо» — пособие по поддержанию жизни, чтоб не подохли прямо на улице.

Чуть дальше, у жестяного корыта, молодая женщина с запавшими щеками и темными кругами под глазами стирала детские пеленки в мутной речной воде. На руках у нее плакал худой, обсыпанный укусами мошек младенец.

— Мой муж ушел пешком на восток, в Калгурли, — глухим, безжизненным голосом рассказывала она, пока Тимофей переводил каждое слово. — Говорят, там нашли новую жилу на старых приисках. Люди идут туда через пустыню тысячами. Бросают семьи, идут пешком по шпалам, потому что на билет нет денег. Если найдет золото — пришлет пять фунтов. Если замерзнет в пустыне ночью или сгорит от жажды — я узнаю об этом через полгода.

Вера работала молча, сосредоточенно, словно хирург на полостной операции.

Она не искала красивых ракурсов. Черно-белая бромосеребряная эмульсия «Фотокора» бесстрастно фиксировала страшную правду: глубокие тени в глазницах голодных стариков, потрескавшиеся от цинги губы детей, худые руки матерей, бережно прижимающих к груди последние куски кукурузного хлеба.

Вокруг них постепенно собралась стайка местных мальчишек-сорванцов — чумазых, загорелых до черноты, в рваных штанах, державшихся на кусках бечевки. Они с восхищением глазели на диковинный деревянный аппарат с блестящими латунными винтами.

Самый бойкий из них — конопатый паренек лет двенадцати с выгоревшими до белизны волосами — подошел ближе:

— Эй, мисс! Это штука стреляет или кино показывает?

Вера улыбнулась первой за весь день теплой, искренней улыбкой, повернула аппарат на штативе и подозвала пацана:

— Иди сюда, смельчак. Смотри в матовое стекло.

Мальчишка приник к окуляру под черным покрывалом и восторженно взвизгнул:

— Джимми! Билл! Гляньте! Река вверх ногами течет, а Томми стоит на голове!

Мальчишки взорвались звонким, чистым хохотом, на мгновение разогнавшим давящую духоту нищего лагеря. Вера сделала несколько быстрых кадров детских улыбающихся лиц, а Тимофей достал из кармана остатки цейлонских леденцов и пачку галет, раздав их детворе.

«Мы строим новые корабли и спорим об уравнениях турбин, — думал Тимофей, глядя на песчаные холмы трущоб. — А этот огромный, богатый мир задыхается в собственной слепоте. Города из золота и картонные коробки для тех, кто это золото добыл».

Из трущобного пригорода они вернулись в центр Перта на двухэтажном зеленом трамвае.

Переход из мира нищеты в мир колониального благополучия занял меньше четверти часа, но казался путешествием на другую планету.

Сент-Джорджес-Террас и Хэй-стрит сияли безупречной чистотой. Вдоль широких проспектов высились монументальные здания из светлого песчаника в строгом викторианском стиле, перемежавшиеся модными фасадами эпохи арт-деко с геометрическими карнизами и сверкающими витринами из полированного зеркального стекла. У монументального кинотеатра «Риджент», открытого пару лет назад, крутились нарядные афиши с голливудскими комедиями.

Улицы были залиты солнцем. Джентльмены в безупречных белых льняных костюмах, шелковых галстуках и колониальных пробковых шлемах неторопливо шествовали мимо банковских контор; дамы в легких муслиновых платьях с кружевными зонтиками от солнца выбирали рождественские подарки.

Магазины уже вовсю готовились к наступающему Рождеству. В витринах среди тропической тридцатиградусной жары красовались искусственные елки, посыпанные ватой и блестками, имитирующими снег, механические Санта-Клаусы в меховых полушубках под раскидистыми пальмами и пирамиды засахаренных фруктов.

Вера шла по мостовой, не выпуская аппарата из рук.

— Смотри, Тимофей, — тихо сказала она, кивая на угол улицы у парадного входа в Банк Нового Южного Уэльса.

Там, прямо под сверкающей бронзовой вывеской, стоял высокий седой человек в поношенном шерстяном пиджаке ветерана Великой войны с медальной планкой на лацкане. Он молча держал в руках плетеную корзинку со шнурками и спичками, не смея поднять глаз на проходящих мимо сытых клерков.

— Фасад, — произнес Тимофей, поправляя очки. — Снаружи — викторианский имперский блеск, мраморные колонны и рождественская мишура. А внутри — сотни тысяч сломанных судеб и страх перед завтрашним днем. Они прячут свою нищету за парадными дверями, но она все равно просачивается на улицы.

— Этот снимок пойдет на разворот «Огонька», — Вера навела объектив на ветерана, поймав в один кадр его орденскую ленточку и золоченую карету банкира у парадного подъезда. — «Рождество на руинах империи».

В это же самое время на улице Веллингтон, в торговом квартале близ железнодорожного вокзала, инженер Кольцов в сопровождении геолога Соколова и метеоролога Шишкина штурмовал скобяные и технические лавки города.

Кольцов был бледен от ярости. На лбу его блестели капли пота, галстук съехал набок, а в руках он сжимал потрепанный блокнот со спецификациями вторичного контура охлаждения тепловой пушки.

Они вошли в седьмой по счету магазин промышленного снабжения «Мюррей энд Санз».

Помещение встретило их запахом пыли, машинного масла и полнейшим, звенящим запустением. Длинные дубовые стеллажи, где должны были лежать медные фитинги, манометры, бронзовые вентили и бухты бесшовных труб, зевали пугающей пустотой.

Пожилой продавец с пышными бакенбардами, в парусиновом нарукавнике, меланхолично обмахивался сложенной газетой «Западный австралиец»:

— Ничем не могу помочь, джентльмены. Медного проката нет. Бесшовных латунных патрубков высокого давления нет. Клапанов сброса на двадцать атмосфер нет и не предвидится до мартовского парохода из Ливерпуля.

— Послушайте, любезный! — Кольцов со стуком опустил кулак на полированный прилавок и рявкнул на русском, но потом сообразив перешел на свой инженерный англиский. — Нам нужны всего три пятиметровые секции тянутой меди диаметром три четверти дюйма! Неужели во всем Перте нет куска приличной трубы для компрессорной магистрали?!

Продавец смерил инженера утомленным взглядом:

— Сэр, вы с луны свалились? Или не читаете газет? В Калгурли открыли жилу «Золотая миля номер два». Половина безработных штата бросила свои фермы и рванула на прииски. Люди скупают все: керосиновые помпы, медные змеевики для промывки шлама, редукторы, трубы, лопаты, тачки! Вчера приисковая артель из Кулгарди выгребла со склада последние запасы цветного проката по тройной цене.

Кольцов в отчаянии схватился за голову:

— Евгений Петрович, вы понимаете, что это значит?! Мы не сможем замкнуть резервный теплообменник спецотсека! В антарктических широтах забортная вода будет забивать первичные фильтры ледяной кашей, и без замкнутого глицеринового контура моя пушка сгорит через сорок секунд непрерывного импульса! Или придется довольствоваться теми десяти секундами, что мы смогли добиться раньше.

Продавец посмотрел на перекошенное лицо Кольцова, послушал его сбивчивую иностранную и непонятную речь, вздохнул, поправил нарукавник и негромко произнес:

— Если вам нужны прецизионные медные трубки авиационного стандарта, способные держать высокое давление… здесь вам не поможет ни один торговец. Есть только один человек в Западной Австралии, у которого есть такой запас.

— Кто?! — в один голос выдохнули Кольцов и Соколов.

— Норман Брирли. Владелец компании «Вест Острелиан Эйрвейз». Его ангары находятся на аэродроме Мейлендс. У него есть ремонтные мастерские для почтовых бипланов. Если старый Норман не продаст вам трубки из своего аварийного запаса — вам останется только молиться.

Аэродром Мейлендс, расположенный в излучине реки Суон, встретил их сухим ревом авиационных моторов и запахом авиационного бензина, касторового масла и аэролака.

На летном поле под палящим солнцем застыли три больших трехмоторных пассажирских биплана «Де Хэвилленд» DH.66 «Геркулес» с серебристыми крыльями и темно-зелеными фюзеляжами. Эти мощные машины совершали регулярные рейсы через безжизненную пустыню Налларбор, связывая изолированный Перт с Аделаидой и Мельбурном.

Кольцов буквально влетел в главный ремонтный ангар.

Под сводами ангара, заваленного авиационными моторами «Бристоль Юпитер», крыльевыми нервюрами и рулонами перкаля, на деревянной стремянке стоял сам Норман Брирли — легендарный австралийский ас Первой мировой войны, пионер коммерческой авиации континента.

Это был сухощавый, жилистый мужчина лет сорока с обветренным до черноты лицом, цепкими серыми глазами и тонкими шрамами у виска. На нем был легкий полотняный комбинезон, заляпанный смазкой, и сдвинутые на лоб летные очки.

— Мистер Брирли? — задыхаясь, крикнул снизу Кольцов на ломаном английском.

Авиатор спустился со стремянки, вытирая руки куском ветоши, и цепко оглядел странную троицу:

— Слушаю вас, джентльмены. Если вы насчет билетов на завтрашний почтовый рейс в Калгурли — свободных мест нет, все выкуплено золотоискателями на неделю вперед.

— Нам не нужны билеты, капитан, — Соколов выступил вперед, переводя пламенную речь Кольцова. — Нам нужны медные бесшовные трубки высокого давления авиационного стандарта. Для ремонта вспомогательной силовой установки исследовательского судна.

Брирли прищурился:

— Вы с того самого русского военного корабля, что стоит во Фримантле? Весь город только о вас и говорит. Таможня утверждает, что вы везете геодезические зонды, а полиция шепчется об оружии для забастовщиков.

Кольцов не выдержал, выхватил из кармана свой чертеж и расстелил его прямо на крыле разобранного мотора:

— К черту политику, сэр! Взгляните на эту схему! Это замкнутый контур прямого испарительного охлаждения с турбонаддувом! Мне нужны трубки с толщиной стенки два миллиметра, способные работать при температуре минус сорок и давлении тридцать атмосфер! Без кавитации! Вы же авиатор, вы понимаете, что такое отказ теплообменника на высоте или во льдах?!

Брирли медленно подошел к чертежу.

Его профессиональный взгляд мгновенно пробежал по формулам, сечениям и термодинамическим графикам, начерченным четкой кольцовской тушью. Лицо австралийца дрогнуло, брови поползли вверх:

— Черт меня дери… Двухступенчатая рекуперация с фазовым переходом? Вы хотите снимать тепло с оптического фокуса прямо на проточную рубашку?

— Именно! — просиял Кольцов. — Вы понимаете!

— Я три года летал над пустыней Виктория на старых «Бристолях», где моторы закипали через двадцать минут после взлета, парень, — Брирли скупо улыбнулся и хлопнул Кольцова по плечу. — Я знаю цену хорошему теплообменнику. У меня есть британская тянутая медь из запасов Королевского воздушного корпуса. Три бухты по шесть метров. Я держал их для гидравлики «Геркулесов».

Авиатор повернулся к стеллажу с инструментами, достал тяжелые бухты сверкающего розового металла и положил их перед инженером:

— Забирайте по государственной закупочной цене. Двенадцать фунтов за все.

Кольцов бережно, словно святыню, прижал тяжелую медь к груди:

— Мистер Брирли… Вы спасли советскую полярную экспедицию!

— Я помог толковому инженеру, — усмехнулся ас. — А теперь проваливайте, пока мои механики не увидели, что я распродаю стратегический резерв компании. И удачи вам там, на юге. В Антарктиде моторы умирают так же быстро, как в пустыне.

Тем временем Тимофей и Вера возвращались к железнодорожному вокзалу Перта по оживленной Уильям-стрит.

Жара достигла своего апогея. Воздух казался жидким стеклом. Вдоль тротуаров двигалась плотная толпа: респектабельные горожане, безработные в поношенной одежде, портовые матросы в увольнении.

Вера остановилась у витрины часового магазина, намереваясь сделать снимок рождественской инсталляции, где механический эльф отсчитывал секунды до праздника. Она расставила ножки штатива, наклонилась к видоискателю «Фотокора-1»…

Внезапно из толпы вынырнула худая, гибкая тень.

Какой-то оборванный парень в надвинутой на глаза кепке с яростным остервенением рванул аппарат прямо со штатива. Кожаный ремень с треском лопнул.

— Стой! Держи! — вскрикнула Вера, едва не упав на раскаленные плиты тротуара.

Вор, прижав тяжелую камеру к груди, мгновенно метнулся в узкий, темный проход между обувным магазином и пивной лавкой.

— Стоять! — рявкнул Тимофей.

Забыв про свой академический статус, профессор геоморфологии рванул следом за грабителем.

Он влетел в узкий лабиринт служебных дворов, заваленных пустыми деревянными ящиками из-под фруктов и бочками из-под пива. Впереди мелькала серая жилетка вора. Парень петлял как заяц, перемахнул через низкий кирпичный забор и растворился в темных подворотнях туземного тупика.

Тимофей, тяжело дыша и держась за бок, выскочил обратно на освещенную улицу. Очки его запотели от пота.

На углу проспекта, у чугунного фонарного столба, невозмутимо стоял констебль городской колониальной полиции — дородный мужчина в темно-синем мундире с начищенными пуговицами и белом пробковом шлеме. Он лениво жевал зубочистку, наблюдая за движением трамваев.

— Офицер! — задыхаясь, подбежал Тимофей. — Ограбление! Только что у иностранной журналистки сорвали профессиональную фотокамеру! Вор побежал через дворы к переулку Святого Георгия!

Полисмен медленно, с оскорбительной неторопливостью повернул голову. Он окинул взглядом помятый полотняный пиджак Тимофея, его иностранный акцент и равнодушно сплюнул на мостовую:

— Вы сами виноваты, сахиб. Нечего размахивать дорогими штуками посреди бела дня, когда в городе тридцать тысяч голодных бродяг. Иностранные газетчики вечно лезут куда не просят, а потом требуют от короны персональной охраны. Напишите заявление в третьем участке. Через две недели рассмотрим. Если найдем в ломбарде — дадим знать.

Полисмен отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Тимофей сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев, но спорить с колониальным служакой было бессмысленно.

Они сидели на деревянной скамье в городском саду Стирлинг-Гарденс под широкими, раскидистыми ветвями гигантского фикуса.

Вера сидела, опустив голову, сцепив пальцы на коленях. На ее глазах блестели редкие, злые слезы досады:

— Там были все сегодняшние съемки… Все лица из лагеря… Старик Эванс, дети у корыта… Вся правда об их хваленой свободе. Пропало. Все насмарку.

Тимофей молча положил руку на ее плечо, не зная, какие слова утешения найти.

Внезапно кусты живой изгороди затрещали.

На гравийную дорожку парка, задыхаясь и поднимая тучи пыли, выскочили трое мальчишек. Впереди бежал тот самый конопатый Джимми из трущобного городка у реки Суон. Лицо пацана было расцарапано, под глазом наливался свежий синяк, коленка была разбита в кровь, но в руках он торжествующе сжимал… деревянный корпус «Фотокора-1»!

— Мисс! Эй, русская мисс! — закричал мальчишка, подбегая к скамейке и протягивая камеру. — Мы догнали его! Это Рыжий Сэм из доков спер! Мы его у складов перехватили, камнями закидали, а Билл ему палкой по хребту врезал! Вот, забирайте!

Вера вскрикнула, вскочила со скамьи и опустилась прямо на колени перед запыхавшимся пареньком, прижав тяжелый деревянный аппарат к груди:

— Живой… Целый…

Корпус камеры был исцарапан, латунная стойка чуть погнута, но стеклянная оптика и затвор остались невредимы.

Однако, когда Вера откинула заднюю фиксирующую рамку, пальцы ее замерли.

Гнездо кассеты было пустым.

— Где кассеты? — тихо спросила она. — Джимми, где металлическая кассета, которая была внутри?

Мальчишка растерянно шмыгнул носом и развел грязными руками:

— Не знаем, мисс… Когда Сэм удирал через железнодорожную насыпь, он выдернул задвижку и бросил кассету в дренажную канаву с мазутом. Мы искали, честное слово, искали! Но там грязи по колено, все смыло в коллектор…

Вера медленно закрыла крышку аппарата.

Она посидела несколько секунд в полной тишине, глядя на поцарапанное дерево, а затем тихо вздохнула:

— Ничего, ничего. Мы еще вернемся. Еще сможем заставить весь мир увидеть правду о буржуазных припадках и угнетении людей.

Она подняла глаза на ободранных, испуганных мальчишек, стоявших перед ней, и лицо ее озарилось удивительным светом.

Вера обняла маленького Джимми за худые плечи:

— Спасибо вам, ребята. Вы совершили настоящий, благородный поступок.

Тимофей полез в карманы реглана, достал все оставшиеся у него серебряные шиллинги и соверены — солидную сумму в два с половиной фунта — и вложил их в ладонь паренька:

— Держи, Джимми. Купите муки, молока и мяса для матерей в лагере. И скажи старику Эвансу, что русские моряки помнят его поезда.

Мальчишки вытаращили глаза на блестящее королевское серебро, зажали монеты в кулаках и, крича от восторга, бросились обратно к реке.

Солнце опускалось в океан, когда Тимофей и Вера поднялись по сходням на борт «Красного Октября».

В гавани Фримантла зажигались первые портовые огни. На баке эсминца стоял густой, сладковатый запах свежего хлеба из судовой пекарни и тяжелый дух нагретого мазута.

У трапа их встретил капитан Черкасов. На командире был свежий китель, фуражка с золотым шитьем была сдвинута на затылок, а в руках он держал вахтенный журнал.

— Все на борту? — коротко спросил капитан.

— Все, Леонид Ильич, — ответил Тимофей. — Кольцов вернулся?

— Кольцов уже два часа сидит в машинном отделении, — усмехнулся Черкасов. — Приволок какие-то медные трубы с авиационного завода, заперся со стармехом и варит новый контур автогеном. Сказал, что пока не закончит — из трюма не выйдет.

Капитан взглянул на карманные часы, захлопнул крышку и повернулся к старпому:

— Старпом! По местам стоять, со швартовов сниматься! Сыграть походную тревогу!

Эсминец вздрогнул.

Завыли шпили, выбирая тяжелые пеньковые швартовы. Гребные винты вспенили воду у причальной стенки Виктория-Ки, и «Красный Октябрь», дав длинный, прощальный гудок, медленно отошел от австралийского берега.

Тимофей и Вера стояли на юте у самого кормового флагштока.

Огни Фримантла и Перта медленно таяли за кормой, растворяясь в бархатной темноте южной ночи. Миновали плоский силуэт острова Роттнест с его одиноким белым маяком. Впереди распахнулась необозримая, черная, дышащая холодом громада Южного океана.

Вера держала в руках поцарапанный «Фотокор-1».

Она провела пальцами по латунному объективу, посмотрела на темную воду и тихо произнесла:

— Жаль, что на обложку «Огонька» не вышло.

Тимофей посмотрел на стрелки своих часов «Точмех». Люминесцентные деления горели ровным, спокойным зеленым светом.

Ветер с юга внезапно переменился.

В нем больше не было сухого жара пустыни и пряного запаха эвкалиптов. Воздух стал резким, чистым, упругим и ледяным — он принес с собой первое, далекое дыхание полярных глетчеров и антарктического пака.

— Это уже не имеет значения, Вера, — тихо сказал Тимофей, глядя туда, где над горизонтом поднимался Южный Крест. — Прошлое осталось позади. Вся наша история теперь начнется там. Во льдах.

«Красный Октябрь», набирая ход, врезался форштевнем в первую штормовую волну сороковых широт, унося двести пятьдесят человек навстречу великой ледяной неизвестности.

Глава 13

Жара ушла не постепенно — её сорвало, как ветхий тент, на сороковом градусе южной широты.

Ещё утром шестого декабря стальная палуба «Красного Октября» источала густой, маслянистый зной австралийского лета, а матросы смывали с переборок пыль Фримантла в одних полотняных штанах. Но к полудню океан изменил цвет. Из тёплой лазури Индийского океана вода стала свинцово-серой, тяжёлой, матовой. Подул ровный, колючий ветер с юга, принёсший с собой запах сырого камня и древней, незнакомой соли.

Ртутный столбик наружного термометра у ходовой рубки падал со скоростью курьерского поезда: двадцать пять тепла, восемнадцать, десять, шесть.

Капитан Черкасов поднялся на мостик ровно в четырнадцать ноль-ноль. На командире уже был надет тяжёлый овчинный полушубок флотского пошива и шапка-ушанка из чёрного мерлушкового меха с завязанными на макушке тесёмками. Шрам через бровь на ветру побелел, став похожим на полоску сухого мела.

Черкасов снял с переборки трубку судовой трансляции, щёлкнул тумблером и поднёс тяжёлый латунный мундштук к губам. По всем отсекам, кубрикам и выгородкам эсминца прокатился сухой металлический щелчок:

— Внимание, экипаж! Температура за бортом опустилась до пяти градусов тепла. Начинаем переход на зимнюю форму одежды. Полушубки, дохи, валенки, рукавицы. Научной группе — выдать тёмные очки от снежной слепоты. Конец связи.

В жилых отсеках полубака загремели засовы рундуков.

Матросы вскрывали длинные сосновые ящики, пересыпанные нафталином и махорочной крошкой. По кубрикам поплыл ядрёный дух дублёной овчины, нечёсаной собачьей шерсти и просмоленного брезента. Шестьдесят комплектов арктического снаряжения, полученные ещё на заводе имени Жданова, обретали своих хозяев.

Тимофей стоял в узком проходе кают-компании, пытаясь совладать с собачьей дохой.

Шуба была монументальной — сшитая из шкур сибирских лаек мехом внутрь и наружу, она весила не меньше пуда, пахла костром и упорно отказывалась гнуться в плечах. Когда Тимофей наконец просунул руки в рукава и застегнул кожаные пуговицы-кляпы, он почувствовал себя средневековым рыцарем, замурованным в латы. Очки на переносице мгновенно запотели от его собственного дыхания.

— Ну и сугроб, — раздался сзади звонкий голос.

Вера Соболева стояла в дверях, подбоченившись. На ней был ладный, приталенный полушубок из романовской овчины, подпоясанный широким командирским ремнём с латунной бляхой, серые фетровые валенки с кожаной обшивкой по ранту и вязаный шерстяной платок, из-под которого выбивались тёмные прядки. В руках она держала кофр «ФЭДа», уже укутанный в войлочный чехол.

— Практично, Вера Григорьевна, — пропыхтел Тимофей, тщетно пытаясь повернуть шею внутри гигантского воротника. — В таком одеянии теплопотери снижаются до нуля целых восьми десятых процента.

— Вы в этом скафандре похожи на мамонта, Тимофей Михайлович, — рассмеялась она. — Только бивней не хватает.

Из машинного трапа выскочил инженер Кольцов.

Алексей Григорьевич был верен себе. На нём красовалась всё та же тонкая заводская парусиновая куртка, накинутая поверх застиранной косоворотки, с засученными по локоть рукавами. На носу блестели круглые очки, а пальцы сжимали штангенциркуль.

— Алексей Григорьевич, — строго окликнул его Тимофей. — Капитан объявил зимнюю форму. Оденьтесь. За бортом Антарктика, а не Финский залив в августе.

Кольцов небрежно махнул штангенциркулем:

— Ерунда, Тимофей Михайлович! Человеческий организм — это термодинамическая машина. Если непрерывно двигаться и поддерживать горение в топке, никакой мороз не страшен. Я и так не замёрзну!

Позади него по трапу неторопливо поднялся стармех Вишняк. Старый механик был застёгнут на все крючки своей безразмерной волчьей дохи, из-под которой виднелись только седые усы и тлеющая папироса.

— Замёрзнешь, — буркнул Вишняк, даже не глядя на конструктора. — Через час будешь звенеть, как порожний котел на ветру.

— Спорим на банку сгущёнки, Пётр Иосифович!

Кольцов гордо вскинул подбородок и прошагал мимо них по направлению к выходу на бак.

Спустя ровно сорок пять минут Тимофей поднялся на верхнюю палубу сверить показания судового термографа.

Ветер на открытом воздухе уже свистел в антенных растяжках, срывая с гребней волн ледяную взвесь. Возле орудийной башни главного калибра, прижавшись спиной к тёплому кожуху вентилятора котельного отделения, стоял Кольцов. Руки он спрятал под мышки, плечи его мелко и непрерывно подрагивали, губы приобрели благородный фиолетовый оттенок, а на трёхдневной тёмной щетине и кончике носа намёрз густой, белёсый иней.

Тимофей подошёл ближе, шаркая обшитыми кожей валенками:

— Ну как термодинамика, Алексей Григорьевич? Давление в топке держится?

Кольцов попытался изобразить беззаботную улыбку, но челюсти его свело судорогой, и вместо слов раздался сухой пулемётный стук зубов:

— Т-т-термо… д-динамика в н-норме, Радциг. П-просто сквозняк… неудачный.

— Сдавайтесь, конструктор. Сгущёнку Вишняку отдадите в кают-компании.

Кольцов шумно втянул носом ледяной воздух, с тоской посмотрел на серые волны, плюнул под ноги замерзающей слюной и сдался:

— Чёрт с вами… Пойду надену этот проклятый собачий тулуп.

На сорок пятом градусе южной широты «ревущие сороковые» ударили в правый борт эсминца всей тяжестью не знающего преград океана.

Это не было похоже на штормы Балтики или Бискайского залива. Здесь волны разгонялись вокруг всего земного шара, не встречая на пути ни единого клочка суши. Огромные свинцово-серые водяные холмы высотой с трёхэтажный дом катились с запада с бесконечной, чудовищной мерностью. Гребни их срывало ураганным ветром, превращая пространство между небом и водой в сплошной ревущий хаос из солёной пены, мокрого снега и ледяных брызг.

«Красный Октябрь» резал эти горы на шестнадцати узлах.

Когда острый форштевень корабля врезался в очередную волну, тонны воды с пушечным грохотом обрушивались на полубак. Вся стодвадцатисемиметровая стальная балка эсминца выгибалась, дрожала мелкой лихорадочной дрожью, а заклёпки по третьему и четвёртому стрингерам стонали на пределе прочности металла.

Крен достигал тридцати двух градусов.

В ходовой рубке было темно от летящей в иллюминаторы пены. Капитан Черкасов стоял, намертво вцепившись в стальной штурвальный поручень, широко расставив ноги в тяжёлых валенках.

— Рулевой, держать курс! — перекрывая рёв стихии, хрипел командир. — Не дать волне лечь на борт! Встречать скулой!

— Есть встречать скулой! — отзывался рулевой Ковалёв, наваливаясь всем телом на спицы дубового штурвала. Кожаные рукавицы рулевого промокли насквозь от пота.

На верхней палубе шла борьба за живучесть.

Холод усиливался: вода, заливавшая бак и надстройки, не успевала стекать через шпигаты — она мгновенно замерзала на леерах, антеннах, стволах орудий и кожухах дымовых труб. Нарастала смертельная опасность полярного плавания — обледенение верхов. Сотни пудов льда на мачтах и надстройках грозили сместить центр тяжести и перевернуть узкий лидер вверх килем.

— Пошёл, братишки! Скалывай гадину! — гремел над палубой голос боцмана Балашова.

Балашов, обвязанный вокруг пояса толстым пеньковым страховочным концом, закреплённым за рым надстройки, шёл первым. В руках гиганта мелькал тяжёлый медный скребок. Матросы Савельев, Лагутин и Хохлов, точно так же принайтовленные к стальным тросам, яростно врубались деревянными киянками и ломами в ледяную броню. Осколки замёрзшей соли летели во все стороны, смешиваясь со снегом.

Очередной десятиметровый вал перекатился через фальшборт.

Белая пенная лавина накрыла группу с головой. Молодого матроса Хохлова сорвало с ног и потащило по палубе к открытому штормовому клюзу.

— Держи! — заорал Балашов, падая на колени.

Его огромная ручища в мокрой рукавице перехватила страховочный канат Хохлова в полуметре от борта. Сухожилия на шее боцмана натянулись, как стальные струны. Подоспевший Савельев вцепился в воротник товарища, и вдвоём они втащили захлёбывающегося Хохлова обратно под прикрытие башни.

Внизу, в носовом гидрографическом посту, пол уходил из-под ног с амплитудой маятника.

Веру Соболеву мучила жестокая морская болезнь. Лицо её было бледно-зелёным, губы искусаны, но она сидела на палубе, намертво заклинившись между переборкой и массивной ножкой навигационного стола. На шее девушки висел «ФЭД». Каждый раз, когда эсминец взлетал на гребень волны и за бронированным стеклом открывалась ревущая бездна, она вскидывала аппарат и щёлкала затвором.

Тимофей стоял рядом, упёршись плечом в стальной бимс подволока, удерживая Веру за пояс дохи и одновременно прижимая к груди коробку с эбонитовыми пластинами батометров.

— Вера Григорьевна, бросьте съёмку, — кричал он сквозь грохот волн. — Лягте на койку, закройте глаза! При таком крене вестибулярный аппарат перегружен!

— Отстаньте, Радциг! — с яростным упрямством выдохнула она, вытирая испарину со лба. — В каюте темно… а здесь волна в десять саженей… Страна должна видеть этот ад!

В этот момент дверь тамбура с грохотом распахнулась.

В проёме показался Кольцов. Инженер был в собачьем тулупе нараспашку, без шапки, глаза его лихорадочно блестели:

— Радциг! В третьем машинном на рекуператоре ослабло крепление перепускного клапана! Вишняк один не справляется, вибрация идёт по валу! Я должен спуститься вниз!

— С ума сошли?! — крикнул Тимофей, пытаясь перехватить его за рукав. — На трапах скользко, крен тридцать градусов!

— Мне плевать на крен, там моя турбина!

Кольцов рванулся в полумрак поперечного коридора, ведущего к сходному трапу машинного отделения.

В эту секунду «Красный Октябрь» провалился в глубокую водяную яму между двумя гигантскими валами. Корпус эсминца с глухим ударом рухнул вниз, заваливаясь на правый борт на запредельные тридцать пять градусов.

Кольцова оторвало от рифлёного настила. Он взмахнул руками, попытался ухватиться за штормовой поручень, но мокрая шерсть рукавицы соскользнула с обледенелой латуни. Инженер кубарем полетел вниз по крутым железным ступеням трапа.

Его правая нога с хрустом застряла между стальными прутьями решётчатой площадки, а тело по инерции швырнуло вперёд.

— Чёрт! — раздался дикий, захлёбывающийся крик, пробивший даже вой бури. — Чёрт!.. Нога!..

Тимофей, бросив приборы, кубарем скатился по трапу следом.

Кольцов лежал на стальном настиле второго яруса, вжавшись лицом в промасленную переборку. Он тяжело, прерывисто дышал, зубы его были стиснуты до хруста, а правая стопа неестественно вывернулась наружу под прямым углом к голени.

— Держитесь, Алексей Григорьевич, — Тимофей опустился на колени рядом с ним, аккуратно придерживая вывернутую ногу. — Держитесь, сейчас доктора позовём!

— Пушка… — прохрипел Кольцов, и из его глаз брызнули слёзы боли. — Пушку… в спецотсеке проверьте… там контур…

Судовой лазарет «Красного Октября» располагался в средней части корпуса, где качка ощущалась меньше всего, но и здесь подвесные койки на карданных шарнирах раскачивались со скрипом корабельных уключин. В воздухе стоял тяжёлый, въедливый дух карболки, йодоформа и эфира.

Судовой врач Сергей Павлович Фокин работал без перерыва шестой час.

Его белый халат был перепачкан бурыми пятнами запекшейся крови. Фокин, худой и желчный человек лет сорока пяти с цепким взглядом из-под очков в стальной оправе, методично накладывал швы на рассечённую бровь кочегара Лагутина. Рядом на койке сидел матрос Хохлов с тугой фиксирующей повязкой на вывихнутом плече, морщась при каждом толчке судна.

Кольцов лежал на операционном столе, привязанный к нему широкими парусиновыми ремнями, чтобы не сорвало при броске волны.

Лицо инженера было белым, как мел, лоб покрывали крупные капли холодного пота. Его правая штанина была разрезана до самого паха, обнажая синюшную, распухшую лодыжку.

Фокин закончил шить, бросил иглодержатель в эмалированный лоток со звонким лязгом и подошёл к Кольцову.

— Ну-с, главный теоретик паровых котлов, — сухо произнес врач, ощупывая распухший сустав холодными, уверенными пальцами. — Связки порваны, капсула сустава повреждена, смещение пяточной кости. Будем вправлять.

Кольцов дернулся:

— Доктор, без сантиментов. Быстро дергайте, и я пойду. У меня в машинном…

— Заткнись, Кольцов, — отрезал Фокин, кивая санитару. — Держи его за плечи, Савельев. На счёт «три». Раз… два…

Врач резко, с короткой и безжалостной силой нажал ладонью на сустав, одновременно вытягивая стопу на себя.

ХРУСЬ.

Кольцов взвыл, выгнулся дугой и заколотил затылком по клеёнчатой подушке, сорвав голос до хрипа.

Через десять минут нога инженера уже покоилась в жёстком лубке из фанеры и гипса, туго прибинтованном от кончиков пальцев до самого колена.

Фокин вытер руки спиртом, достал из кармана пачку папирос, закурил прямо у раковины и посмотрел на лежащего конструктора сверху вниз:

— Диагноз простой: тяжелейший вывих с надрывом дельтовидной связки. Постельный режим. Две недели лежать пластом. Без нагрузок. Любое движение — и останешься хромым калекой до конца дней.

— Как две недели?! — взорвался Кольцов, приподнимаясь на локтях. Глаза его за стеклами очков метали молнии. — Вы в своём уме, Фокин?! У меня теплопушка! У меня впереди ледовый барьер! Мы через три дня входим в зону айсбергов! Кто будет юстировать кварцевые линзы?!

Фокин выпустил струю дыма прямо в потолочный плафон и спокойно перебил:

— Будешь орать — будет три недели. Привяжу к койке швартовым концом и вколю морфий. Во льдах от тебя на одной ноге толку — как от козла в котельной.

Врач повернулся к углу лазарета, достал из рундука пару грубо оструганных деревянных костылей с войлочными подушками на упорах и со стуком бросил их на койку рядом с Кольцовым.

Кольцов окинул казённые деревяшки взглядом, полным такого беспредельного инженерного презрения, словно ему предложили пахать целину швейной иглой.

— Это что за дрова артели «Северный бондарь»? — прохрипел он, щупая грубо обтёсанную сосну. — На таких подпорках только репу на базаре сторожить, а не по броневой палубе в шторм скакать. Тут же плечо рычага не сбалансировано, точка опоры смещена на три дюйма, а при крене в двадцать градусов они просто расщепятся по волокну!

Едва Фокин вышел из лазарета, прикрыв за собой дверь, Кольцов спустил загипсованную ногу на палубу, зашипел от вспыхнувшей боли, но дотянулся до своего парусинового рундука.

Следующие два часа корабельный лазарет напоминал слесарную мастерскую точной механики.

Подкупив санитара Савельева обещанием выточить на токарном станке латунный мундштук для баяна, Кольцов разжился ножовкой по металлу, дрелью, разводным ключом и ящиком списанного дирижабельного такелажа.

Конструктор безжалостно отпилил нижние концы деревянных костылей. Вместо них он смонтировал сложную шарнирную систему: насадил стальные муфты от тяг рулей высоты с бронзовыми втулками, врезал пружинные амортизаторы от сбросных клапанов вспомогательного котла и обжал основания толстыми резиновыми буферами, вырезанными из покрышки портового крана. Вдоль деревянных стоек он пустил тонкие стальные тросики-расчалки с талрепами, натянув их со звоном скрипичной струны.

В довершение всего инженер приладил к упорам подвижные шарнирные манжеты из хромовой кожи, намертво фиксировавшие предплечья.

Получилась не инвалидная опора, а хищный, упругий ортопедический экзоскелетный манипулятор.

Кольцов оперся на доработанные костыли, сделал пробный шаг по качающемуся полу лазарета. Пружины мягко спружинили, погасив удар, резиновые башмаки намертво присосались к мокрому линолеуму, а шарниры позволили перенести девяносто процентов веса тела исключительно на мышцы спины и плечевого пояса, полностью разгрузив сломанный голеностоп.

— Вот это я понимаю — сопромат на службе пролетариата, — с удовлетворением осклабился Кольцов, стирая рукавом пот со лба. — Теперь поглядим, кто кого во льдах обгонит.

Дверь скрипнула, и в лазарет вошёл Тимофей. Он снял шапку, отряхнув с неё натаявший снег.

— Ну что, герой? — негромко спросил Радциг, подходя к койке. — Как себя чувствует наша главная ударная сила?

Кольцов со злостью схватил костыль, сжал пальцами деревянную перекладину и сквозь зубы прорычал:

— Я ещё покажу… Я на этих палках до самого полюса дойду, если понадобится. Руки у меня целы, Радциг. А головой я ещё вашу Академию наук за пояс заткну!

— Вот в этом я ни секунды не сомневался, — тихо улыбнулся Тимофей.

Шторм начал стихать только на пятьдесят третьем градусе южной широты, уступая место тяжёлому, давящему антарктическому безмолвию.

Океан словно сковало невидимой свинцовой уздой. Длинная, пологая океанская зыбь мерно качала корабль, а температура воздуха устойчиво перевалила за нулевую отметку, опустившись до минус шести градусов.

Здесь природа открыла свои сокровенные, пугающие чудеса.

Ночью, когда «Красный Октябрь» пересекал пятьдесят пятую параллель, Тимофей вывел научную группу на ют.

Вода за кормой эсминца больше не была тёмной. Она пылала.

Миллиарды одноклеточных светящихся жгутиконосцев и полярных радиолярий вспыхивали от каждого удара гребных винтов, превращая кильватерный след в бурлящую реку жидкого изумрудного огня. За кораблём тянулась светящаяся полоса шириной в полсотни метров; волны, разбиваясь о борт, осыпали сталь каскадами фосфоресцирующих зелёно-голубых искр.

— Биолюминесценция ночесветок редкой плотности, — тихо говорил метеоролог Шишкин, торопливо занося данные в журнал гидробиологических станций. Рука его в шерстяной перчатке без пальцев мелко дрожала от холода. — Плотность организмов — до сорока тысяч на кубический дециметр. За всю жизнь на Севере я не видел ничего подобного.

В сияющей бездне, играя в зелёном пламени, бесшумно скользили исполинские чёрно-белые тела косаток. Они шли параллельным курсом, взрезая воду высокими спинными плавниками, похожими на кривые турецкие ятаганы, и с глухим трубным звуком выпускали в морозный воздух фонтаны пара, светившиеся в лунном свете, как призрачные столбы.

А к исходу двенадцатого декабря на горизонте зажглось «ледовое небо».

Тимофей стоял на ходовом мостике рядом с геологом Соколовым и картографом Ольшевским.

На юге, прямо над границей свинцовой воды, низкие слоистые облака окрасились в странный, мертвенно-белый, чуть желтоватый цвет. Это было знаменитое Ice Blink — отражение невидимых пока глазу колоссальных ледяных полей на нижней кромке пасмурного купола атмосферы.

— Лёд близко, — сказал Соколов, опуская в воду тяжелый латунный батометр Нансена на стальном тросе глубоководной лебёдки. — Солёность поверхностного слоя упала до тридцати одной промилле. Идёт мощный сток талых вод с ледников.

В этот момент солнце, стоявшее у самого горизонта, сотворило оптическое чудо.

В морозном, идеально чистом воздухе возникла гигантская Фата-Моргана. Далеко на юге, над полосой ледового отблеска, в воздухе повисли хрустальные замки, циклопические готические башни и перевёрнутые вверх дном белоснежные скалы, переливающиеся всеми оттенками ультрамарина, розового кварца и бирюзы. Мираж дрожал, вытягивался в струны и менял форму каждые несколько секунд.

Наступил полярный день. Солнце больше не садилось за горизонт — оно лишь чертило пологую дугу над ледяным краем мира, заливая безжизненные просторы холодным, бестеневым светом.

Тимофей смотрел на эту сияющую панораму, сжимая в кармане дохи отцовский карандаш.

Первый настоящий столообразный айсберг встретил их на шестьдесят третьем градусе южной широты.

Это была не просто глыба льда — это был плавучий остров. Обрывистые бело-голубые стены вздымались над океаном на сорок метров, уходя вдаль почти на три километра. Волны с грохотом разбивались о его подножие, выбивая в древнем глетчерном льду глубокие лазурные гроты, из которых с гулким эхом вырывался сжатый воздух.

Корабль сбавил ход до пяти узлов, обходя колосса по широкой дуге.

Внезапно дверь штурманской рубки с грохотом распахнулась.

На пороге, отчаянно балансируя на одной левой ноге, возник инженер Кольцов.

Вид у него был воинственный и свирепый. Под мышками инженера были зажаты деревянные костыли, правая нога в белом гипсе нелепо торчала в воздухе, шапка съехала на затылок, а из кармана тулупа торчал гаечный ключ на тридцать два. Кольцов, со стуком переставляя костыли по линолеуму, доковылял до командирского кресла.

Капитан Черкасов медленно повернул голову, шрам на его лице дрогнул от с трудом сдерживаемой усмешки:

— Товарищ Кольцов. Вы нарушаете постельный режим. Судовой врач обещал посадить вас на цепь.

— К чёрту врача! — выпалил Кольцов, тяжело дыша и опираясь на костыли. — Товарищ капитан! Леонид Ильич! Посмотрите на этот ледяной монолит! Это же идеальный полигон! Разрешите испытать тепловую пушку! Один выстрел! Для проверки юстировки оптического тракта и прокачки глицеринового контура в условиях реального полярного холода!

Черкасов прищурился, посмотрел в бинокль на ледяную стену айсберга, затем перевёл взгляд на Тимофея:

— Что скажет наука? Дистанция безопасна?

— Шесть кабельтовых, — быстро прикинул Тимофей по дальномеру. — Опасности цунами от обрушения нет. Глубины под килем — более двух тысяч саженей. Испытание даст бесценные данные по теплоёмкости глетчерного фирна.

Черкасов помолчал несколько секунд, постукивая пальцами по навигационному планшету, затем коротко кивнул:

— На айсберг?

— На айсберг! — Кольцов почти закричал от восторга, едва не выронив левый костыль.

— Старпом, объявить учебную тревогу по носовому спецотсеку. Скорость три узла. Кольцов — на боевой пост. Только попробуйте свернуть себе шею на трапе, инженер, я вас лично выброшу за борт.

Спуск Кольцова в носовой отсек напоминал цирковой номер.

Инженер категорически отказался от помощи матросов. Стуча деревянными культями по рифлёным ступеням, громко чертыхаясь и цепляясь зубами за воротник тулупа, он на одной ноге преодолел два вертикальных трапа и ввалился в спецотсек.

Здесь всё уже гудело. Стармех Вишняк стоял у распределительного щита, контролируя подачу тока от носового турбогенератора. Медные шины тихо вибрировали, воздух наполнился едким, сладковатым запахом озона.

Кольцов отбросил костыли в угол, плюхнулся в кожаное кресло оператора перед оптическим прицелом и застегнул поясной фиксатор.

— Насосы глицеринового контура — пуск! — скомандовал он в латунный раструб. — Открыть броневые створки волнореза!

На самом острие форштевня со скрежетом раздвинулись тяжёлые стальные щиты. Гигантская кварцевая линза диаметром в метр встретила ледяной антарктический воздух. В глубине стекла зажглись рубиновые и изумрудные огни дуговых разрядников накачки.

— Цель: ледовый массив по пеленгу сорок! — гремел Кольцов, вращая маховики наводки здоровой левой ногой и обеими руками. — Накопители — сто процентов! Разряд!

Он ударил кулаком по массивной бронзовой педали пуска.

На этот раз не было ни взрыва, ни грохота.

Из кварцевой линзы в сторону айсберга вырвался абсолютно прямой, прозрачный, дрожащий жгут концентрированного теплового излучения. Воздух на траектории луча мгновенно закипел, превратившись в зыбкую, преломляющую свет линзу.

Спустя полторы секунды ледяная стена айсберга озарилась ослепительной вспышкой.

В толще древнего, спрессованного миллионами лет фирна произошёл термодинамический коллапс. Вода, запертая в микропорах льда, мгновенно превратилась в перегретый пар с давлением в сотни атмосфер.

Раздался оглушительный, утробный треск, похожий на залп батареи тяжёлых гаубиц.

БА-БАХ!

В небо на высоту ста метров взметнулся исполинский столб кипящей воды, пара и белой ледяной пыли. По отвесной стене айсберга сверху донизу побежала глубокая, зияющая чёрная трещина шириной в три метра. Огромный пласт льда весом в десятки тысяч тонн откололся от монолита и с громоподобным рёвом рухнул в океан, подняв колоссальный пенный вал!

— Работает! — завопил Кольцов во всё горло, срывая голос. — Работает, мать вашу за ногу!

В порыве безудержного торжества конструктор попытался вскочить с кресла, забыв про сломанную ногу, наступил на загипсованную стопу, взвыл от боли, потерял равновесие и с грохотом рухнул прямо на решётчатый настил, увлекая за собой оба деревянных костыля.

Подбежавший Тимофей и стармех Вишняк подхватили его под мышки.

Кольцов сидел на полу, потирая ушибленный лоб, очки его висели на одном ухе, но лицо сияло абсолютным, мальчишеским счастьем:

— Радциг… Вы видели?! Три секунды импульса — и сорок тысяч тонн в щепки! Мы растопим этот континент!

Четырнадцатого декабря тысяча девятьсот тридцать первого года «Красный Октябрь» пересёк Южный полярный круг и вошёл в залив Мак-Мердо.

Мир вокруг изменился окончательно.

Исчезла океанская зыбь. Вода стала неподвижной, чёрной, как полированный обсидиан, подёрнутой тонким слоем ледяного сала и блинчатого льда. По правому борту эсминца высились суровые базальтовые громады мыса Армитаж и вулкана Эребус, над заснеженной вершиной которого курился едва заметный султан вулканического пара.

Наступила абсолютная, первобытная тишина.

Ни криков чаек, ни свиста волн, ни шума ветра. Только ровный, глухой рокот работающего на холостых оборотах вспомогательного дизеля нарушал это великое безмолвие. Солнце стояло высоко в бледно-голубом небе, не давая тепла, но заливая снежные поля ослепительным, нестерпимым для глаз сиянием.

Первым неладное почуял флагманский радист Сомов. В два часа ночи по судовому времени, когда эсминец протискивался сквозь ледяное сало у кромки материкового припая, радист сорвал с головы наушники «Телефункен» и с белым как мел лицом выскочил в штурманскую рубку.

— Товарищ командир… В эфире чертовщина какая-то. На всех диапазонах — от длинных волн до ультракоротких.

Черкасов молча взял оголовье наушников, прижал эбонитовые раковины к ушам.

Вместо привычного сухого шороха полярных статических помех и треска магнитных бурь в мембранах стоял низкий, густой, утробный звук. Это не была морзянка. Сквозь трёхкилометровую броню материкового глетчера пробивался ритмичный, монотонный, вибрирующий пульс с частотой ровно треть герца — медленный, тяжёлый, словно в глубине базальтовой коры планеты билось гигантское, чудовищное сердце размером с горный хребет.

Стрелка судового зеркального гальванометра на переборке мелко, судорожно вздрагивала в такт этому ритму: ту-ум… ту-ум… ту-ум…

А к утру странная нервная лихорадка накрыла нижние жилые палубы.

Матросы трюмной команды и кочегары просыпались на койках в холодном поту, с тупой, распирающей болью в затылочных костях. Четверым кочегарам подряд приснился один и тот же тягучий, душный кошмар: будто корабль падает в колоссальную медную воронку, на дне которой горит слепой рубиновый глаз, требующий их плоти и крови. На камбузе скисло свежее молоко, хранившееся в герметичном леднике, а судовой кот — корабельный любимец Васька — забился под паропровод вспомогательного котла, орал дурным голосом и шипел на пустые углы кубрика, где в полумраке слабо дрожали стрелки настенных барометров.

Тимофей, стоя у штурманского стола, замерял угол магнитного склонения. Стрелка горного компаса Брунтона не просто отклонялась к югу — она задирала носик вертикально вниз, стремясь пробить латунный корпус прибора.

— Это не магнитная буря, Леонид Ильич, — тихо сказал он Черкасову, глядя на дрожащий прибор. — Под нами что-то есть. Колоссальный искусственный резонатор. И он знает, что мы подошли к его границе.

Черкасов, стоя на мостике в тёмных очках с боковыми шторками, тихо скомандовал:

— Самый малый. Подходим к припаю.

Нос эсминца с мягким, шуршащим звуком врезался в полутораметровый край неподвижного берегового льда — припая. Корабль вздрогнул и замер.

— Застопорить машины! — прозвучала команда. — Завести ледовые якоря!

Матросы под командой Балашова по штормтрапам спустились на лёд. В твёрдый, как гранит, наст со звоном врубились тяжёлые стальные лапы якорей-кошек. Эсминец был надёжно ошвартован у ледяного барьера шестого континента.

Тотчас на корме заскрипели стрелы грузовых лебёдок.

Началась выгрузка передового научного снаряжения для первых стационарных замеров: геодезических реек, магнитометров, буровых штанг и палаток гидрографической партии. Матросы в овчинных полушубках и валенках дружно перетаскивали ящики на лёд, выстраивая аккуратные штабеля.

Тимофей стоял у лееров на полубаке, сняв меховую рукавицу и положив голую ладонь на холодную сталь планширя. Воздух, который он вдыхал, был настолько сухим, чистым и морозным, что обжигал лёгкие, словно ледяное вино.

Он посмотрел на бесконечную белую равнину, уходившую к самому горизонту, где в холодном мареве дрожали ледяные купола Земли Королевы Мод.

К восемнадцати часам первый кубрик носовой команды заполнился людьми.

После изнурительной многочасовой работы на морозе матросы и учёные грелись у горячих медно-паровых батарей отопления. Пахло крепким чаем с сухарями, махоркой «Красная звезда», мокрой шерстью и нафталином.

Кольцов сидел на нижнем рундуке, вытянув загипсованную ногу на деревянную скамейку, и с наслаждением прихлёбывал кипяток из жестяной кружки. Костыли стояли рядом, прислонённые к сосновой стене с заводскими автографами.

— Главное — оптика выдержала, — не унимался конструктор, обращаясь к сидевшему напротив геологу Соколову. — Никакой деформации кварцевого блока! Мы можем повысить ток накачки ещё на пятнадцать процентов!

Дверь кубрика с сухим стуком распахнулась.

На пороге появился капитан первого ранга Черкасов.

Командир снял шапку, держа её в левой руке. Лицо его было предельно собранным, строгим, в серых глазах застыла тяжёлая, холодная решимость кадрового морского офицера, приготовившегося вскрыть секретный пакет особой государственной важности.

В кубрике мгновенно смолкли все разговоры. Савельев опустил баян на колени, матросы подобрались на койках.

Черкасов обвел присутствующих медленным, тяжёлым взглядом:

— Товарищи офицеры, научный состав и старшины групп. Наш переход завершён. Корабль ошвартован в заданной точке. Официальная часть гидрографического похода окончена.

Капитан выдержал короткую, давящую паузу.

— Через час — закрытое совещание в кают-компании. Присутствовать всему командному составу, инженерам и научной группе. Будет оглашён секретный приказ Революционного Военного Совета и Главного морского штаба. Старпом, проследить за явкой и задраить все смежные переборки.

Черкасов резко повернулся на каблуках и вышел в коридор, оставив за собой звенящую, напряжённую тишину.

В воздухе повисло предчувствие чего-то грандиозного и опасного. Люди переглядывались: все понимали, что настоящая цель экспедиции, ради которой эсминец прошёл сквозь три океана и штормовые широты, будет названа только сейчас.

Кольцов мгновенно встрепенулся, схватился руками за костыли и попытался рывком подняться со скамьи:

— Так! Надо срочно подготовить сводки по генераторам и отчёт по первому выстрелу! Я иду на мостик!

Тимофей мягко, но настойчиво положил ладонь ему на плечо и усадил инженера обратно на рундук:

— Вы куда собрались, Алексей Григорьевич?

— На совещание! К капитану!

— Вы на костылях, — спокойно и твёрдо произнёс Тимофей, поправляя очки. — У вас гипс ещё не просох. Посидите. Час ещё впереди. Допейте свой чай.

Кольцов раздражённо фыркнул, сердито зыркнул на свою загипсованную ногу, но спорить не стал. Он отставил костыль в сторону, обхватил кружку обеими ладонями и уставился в запотевший иллюминатор, за которым простиралось безмолвное, скованное вечным льдом побережье Антарктиды.

Тимофей посмотрел на люминесцентные стрелки своих часов «Точмех».

Они приближались к девятнадцати ноль-ноль. Время тайн наступило.

Глава 14

В кают-компании «Красного Октября» стоял тот особенный, плотный воздух, который образуется в корабельных помещениях, когда задраиваются все броневые двери и глушатся вентиляционные заслонки. Пахло остывшим флотским чаем, сургучом, сырой шерстью полушубков и машинным маслом, проникавшим сюда сквозь трюмные переборки.

За массивным дубовым столом, привинченным к палубе чугунными лапами, сидели восемь человек. Черкасов — во главе стола, прямой, застёгнутый на все пуговицы шерстяного кителя; по правую руку — старпом Суворов и стармех Вишняк, по левую — Тимофей Радциг, Вера Соболева и судовой врач Фокин. Чуть поодаль, вытянув загипсованную ногу на деревянный рундук и прислонив к плечу оструганный костыль, сидел инженер Кольцов.

Черкасов не спешил начинать. Он вынул из нагрудного кармана перочинный нож с костяной ручкой, положил перед собой объёмистый пакет из плотной крафт-бумаги и методично, не торопясь, срезал три круглые сургучные печати тёмно-вишнёвого цвета с оттисками Главного морского штаба РККА.

Сургуч хрустнул сухо, как тонкий ледок под сапогом.

Капитан поднял глаза. Шрам на его брови в тусклом свете карданных плафонов казался фиолетовым штрихом.

— Товарищи офицеры и товарищи учёные, — голос Черкасова прозвучал негромко, но в наступившей тишине каждое слово отдавало металлом. — До сей минуты для всей команды, включая иностранные консульства в портах захода, наш поход числился гидрографическим рейсом по программе Международного полярного года. Официальная версия остаётся в силе для судового журнала и радиограмм. Но здесь, за этими переборками, начинается реальность.

Черкасов извлёк из пакета чёрную коленкоровую папку с тиснёной надписью «Совершенно секретно. Особая папка РВС СССР». Внутри неё лежала стопка плотных фотопринтных листов — глянцевых фоторепродукций древней рукописи, переложенных папиросной бумагой.

Тимофей подался вперёд. Его профессиональный взгляд географа и архивиста мгновенно выхватил характерные очертания скорописи конца пятнадцатого века: плотная, чуть вытянутая вязь, затейливые буквицы с киноварными прожилками, потемневшие от времени края пергаментных страниц, иссечённые сеткой мелких трещин.

— Два года назад, летом двадцать девятого года, — неторопливо продолжил капитан, — археологическая экспедиция профессора Городцова вела раскопки на городище Старой Рязани. В подклете сгоревшей усадьбы новгородского купца Порошина, в запечатанном смолой медном туесе, был обнаружен путевой дневник. Рукопись принадлежала некому Андрею, сыну Бирея — судовому сотнику и кормщику, входившему в тверскую дружину Афанасия Никитина.

Вера быстро придвинулась к столу, её серые глаза вспыхнули профессиональным журналистским азартом:

— Кормщик Никитина? Но Никитин шёл через Персию в Индию! В его «Хожении за три моря» нет никаких упоминаний о южных землях!

— Никитин вернулся, — сухо бросил Черкасов. — А вот два его струга были отбиты осенним муссоном у острова Ормуз и унесены в великую полуденную тьму Индийского океана. Струг Андрея Биреева дрейфовал на юг четыре месяца. Команда погибла от цинги и стужи, но сам сотник и трое гребцов выжили. Их прибило к ледяному барьеру шестого континента.

Черкасов пододвинул верхний лист фотопринта к Тимофею.

Тимофей взял лист осторожно, стараясь не касаться пальцами эмульсии. Перед его глазами проступили строки, выведенные орешковыми чернилами на древнерусском наречии:

«...И приспехом в землю безведому, где ночь полгода со днем пременяется, и горы изо льда чистого яко стекло синее стоят выше храмов московских. И обретохом туто реку велию, из горы каменной падающую, и вода в ней красна есть, аки червленый ярь-медянка, и на морозе лютом не мерзнет. А по брегам тоя реки червленой лежит злато самородное, яко песок морской, пластами неизреченными, и камень синий чудный, огнем изнутри горящий...»

В кают-компании повисла такая тишина, что стало слышно, как в углу монотонно щёлкает хронометр «Точмех».

— Злато, — негромко повторил капитан. — Золотоносная жила циклопической мощности, вымываемая термальным источником подледниковой гидросистемы. Рукопись была немедленно изъята органами ОГПУ и передана в спецхран Совета Труда и Обороны. Геологический комитет провёл спектральный анализ описания: по всем признакам, речь идёт о древнем рудном теле вулканического генезиса, законсервированном ледниковым щитом.

Тимофей медленно снял очки, достал из кармана фланелевую тряпицу и принялся методично протирать стёкла. Руки его оставались спокойными, но внутри всё протестовало против этой средневековой романтики.

— Товарищ капитан, — ровным, глуховатым голосом произнёс Тимофей. — Вы понимаете, как это звучит с позиций современной академической науки? Пятнадцатый век. Деревянный струг в широтах Южного океана. Полуграмотный сотник, умирающий от голода, холода и цинги. У него могли быть зрительные галлюцинации, вызванные тяжёлым авитаминозом и полярной депрессией. Красная вода — это обычный сток с выходом оксидов железа или колонии психрофильных красных водорослей хламидомонад. А «самородное злато» — обыкновенный пирит или халькопирит, серный колчедан, который до сих пор называют золотом дураков. Мы пришли сюда на новейшем боевом корабле, чтобы проверять сказки тверских купцов?

Черкасов не повысил голоса. Он лишь посмотрел на Тимофея своим тяжёлым, буравящим взглядом:

— Мы пришли сюда, профессор, потому что нашей стране строить Магнитку, Днепрогэс и тракторные заводы. Нам нужны валютные резервы для закупки станков и оборудования. Американцы и англичане вводят против нас золотую блокаду. Если в этих льдах лежит хотя бы десятая часть того, что описал рязанский сотник — СССР получит финансовую независимость на полвека вперёд. Мы будем изучать геодинамику шельфа, метеорологию и магнетизм — Академия наук получит свои формуляры. Но генеральная цель похода — найти «красную реку», нанести её на карту и взять технологические пробы руды. Вопросы по стратегической части есть?

Вопросов не было. Стармех Вишняк молча выпустил струю махорочного дыма в потолок, а доктор Фокин лишь сухо хмыкнул, постучав пальцами по латунной пряжке ремня.

— Вопрос второй, — Черкасов положил ладонь на циркумполярную карту Антарктики. — Тактическая разведка. Согласно расчётам штурманской группы, предполагаемый район выхода подледниковой гидросистемы находится в глубине материкового массива, в шестидесяти километрах к юго-западу от нашей якорной стоянки, за береговым хребтом Королевы Мод. Пробиться туда на эсминце невозможно — сплошной материковый припай толщиной до четырёх метров. Идти пешком на лыжах через трещины — чистое безумие, у нас нет года на экспедицию Скотта. Мы используем авиацию.

Капитан обвёл присутствующих взглядом:

— Экспедиционный дирижабль Д-4. Грузоподъёмность — полторы тонны полезного веса, дальность автономного хода — до четырёхсот километров. Группа поиска: научный руководитель экспедиции Тимофей Радциг — старший группы, отвечает за маршрут и пробы; старший механик Вишняк — эксплуатация силовой установки и баллонетов; боцман Балашов — безопасность, физическая работа и тяжёлое вооружение; четверо матросов такелажной команды. Пилотировать дирижабль будет зенитчик Савельев, имеющий налёт на учебных аэростатах ОСОАВИАХИМа.

Не успел Черкасов закончить фразу, как в дальнем конце стола раздался оглушительный грохот.

Кольцов, яростно оттолкнув рундук, попытался вскочить на ноги. Костыль выскользнул из его мокрой ладони и со звоном ударился о стальную переборку. Инженер покачнулся, ухватился здоровой рукой за спинку стула и закричал, брызгая слюной от возмущения:

— Я поведу! Капитан, это преступление против техники! Я проектировал этот дирижабль! Я лично рассчитывал узлы подвески гондолы и подогрев карбюраторов выхлопными газами! Савельев — пацан, он в облаках высоту потеряет! Вишняк в парусине ничего не смыслит, он паровые котлы гаечным ключом чинит! Я должен лететь! Я знаю тепловую пушку, я знаю дирижабль!

Фокин даже не повернул головы в его сторону. Доктор лишь спокойно пододвинул к себе лист бумаги и негромко произнёс:

— Сядьте, Алексей Григорьевич. У вас нога.

— Плевать на ногу! — Кольцов стукнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чайные ложки. — Я на костылях дойду! Привяжите меня к штурвальной колонке ремнями!

Черкасов медленно поднялся. Его высокая фигура нависла над столом, заслонив свет лампы:

— До водопада? Через ледниковые разломы при шквальном ветре в двадцать метров в секунду? На костылях по торосам, инженер? Чтобы группа бросила пробы и тащила ваше героическое тело на носилках из брезента?

Капитан сделал паузу, давая словам остыть.

— Вы остаётесь на борту, Кольцов. Ваша задача — держать в готовности носовой контур тепловой установки и дизель-генераторы. Если дирижабль совершит вынужденную посадку во льдах, эсминец должен быть готов прорубать канал к леднику на максимальной мощности луча. Это приказ. Сядьте на место.

Кольцов тяжело, прерывисто вздохнул, лицо его побагровело, а затем стало серым. Он опустился обратно на стул, подобрал с палубы упавший костыль и со злостью зажал его между коленями, уставившись в столешницу.

Черкасов повернулся к старпому:

— Суворов. Завтра утром, до вылета дирижабля, вы вместе с Савельевым поднимаете бортовой гидросамолёт-биплан. Задача: визуальная разведка ледового купола, фотофиксация трещин и нанесение на карту безопасного воздушного коридора для дирижабля. Без подробной аэрофотосъёмки я группу вглубь материка не пущу.

— Есть разведка, — четко отозвался Суворов.

В этот момент со своего места поднялась Вера.

— А я? — спросила она.

Голос её прозвучал тихо, но в нём было столько упрямой, звенящей твёрдости, что капитан поморщился, словно от зубной боли:

— Вы, гражданка Соболева, остаётесь на корабле. Ваша журналистская командировка не предполагает участия в штурмовых полярных партиях повышенного риска.

Вера не села. Она расправила плечи своего синего мухинского платья, застёгнутого под самое горло крупными деревянными пуговицами, и сделала два шага вперёд, остановившись прямо напротив капитана.

— Товарищ капитан первого ранга, — начала она, глядя Черкасову прямо в глаза. — Я нахожусь на этом корабле не в качестве пассажирки с профсоюзной путёвкой. У меня мандат Наркомата просвещения, Союза советских писателей и редакции газеты «Правда». Моя прямая обязанность — документировать каждый шаг первой советской антарктической экспедиции.

Черкасов скрестил руки на груди:

— Вы можете документировать показания барометров в кают-компании. Это вполне безопасно и полезно для истории.

— Бумаги не создают историю, товарищ командир, — парировала Вера, и в её голосе зазвучала та страстная, убеждающая сила, перед которой в Неаполе отступали фашистские карабинеры. — Историю создают люди! Если группа Радцига найдёт эту реку, если мы откроем неизвестный науке геологический феномен, если советские моряки шагнут туда, где до них не ступала нога человека — кто расскажет об этом стране? Сухие строчки гидрографического отчёта? Параграфы служебных донесений в Главный штаб? Страна должна видеть лица тех, кто штурмует ледовый ад! Мои снимки — это государственный документ! Без фотофиксации на месте любое наше открытие западные географы объявят большевистской пропагандой!

Она перевела дыхание, обвела взглядом замерших офицеров и добавила тише, но с несокрушимым упорством:

— Я прошла штормовые сороковые широты. Я стояла на баке, когда срывало леера. Я не просила поблажек ни в Порт-Саиде, ни у Сокотры. И я не останусь сидеть в тёплом кубрике, когда товарищи идут в неизвестность.

В кают-компании повисла тяжёлая, гулкая пауза. Стармех Вишняк одобрительно хмыкнул в седые усы, старпом Суворов спрятал улыбку в ладонь, а Кольцов посмотрел на девушку с нескрываемым благоговением.

Черкасов долго молчал. Его цепкий, холодный взгляд медленно скользил по лицу Веры, словно оценивая прочность броневого листа. Затем капитан повернул голову к Тимофею:

— Радциг. Вера Григорьевна — ваша проблема. Вы — научный руководитель партии. Вы отвечаете за неё лично. Головой. Если она провалится в ледниковую трещину или обморозит пальцы так, что не сможет нажимать на затвор — пойдёте под трибунал вместе со своими монографиями.

Тимофей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он снял очки, снова надел их, поправил дужки за ушами и тихо вздохнул:

— Приму все меры предосторожности, товарищ капитан. В экспедиционный табель внесём дополнительный комплект тёплого белья и страховочные концы.

Вера победоносно улыбнулась, едва заметно подмигнув Тимофею, и опустилась на своё место.

— Совещание окончено, — подвёл итог Черкасов, собирая фотопринты обратно в чёрную папку. — Всем группам приступить к предполётной подготовке. Взлёт гидросамолёта — в шесть ноль-ноль.

Полярный день не знал смены суток. В полночь солнце лишь коснулось зазубренных вершин хребта Королевского общества и снова медленно поползло вверх по блёклому, выцветшему небу.

К пяти часам утра шестнадцатого декабря залив Мак-Мердо лежал в оцепенении. Температура опустилась до минус четырнадцати градусов. Воздух был настолько прозрачен и неподвижен, что базальтовые обрывы мыса Армитаж, находившиеся в десяти милях от корабля, казались нарисованными тушью на стекле в двух шагах от борта.

На кормовой палубе «Красного Октября» раздался лязг откидываемых створок гидроангара.

Мачтовая грузовая стрела под командой боцмана Балашова медленно, с визгом тормозных лент, подняла из трюма лёгкий двухместный биплан-разведчик МР-1. Самолёт, выкрашенный серебристым аэролаком с широкими красными полосами на верхнем крыле, плавно опустился на ровное ледяное поле у правого борта эсминца. Вместо колёсного шасси на машине были установлены широкие деревянные лыжи, окантованные полированной латунью.

Старпом Суворов и зенитчик Савельев уже стояли у самолёта. На обоих были надеты тяжёлые брезентовые комбинезоны на собачьем меху, кожаные шлемы с очками-консервами и меховые унты.

Савельев, перехватив деревянную лопасть винта, навалился на неё всем телом, проворачивая коленчатый вал остывшего за ночь мотора. Двое матросов с паяльными лампами прогревали картер двигателя под брезентовым капотом, наполняя морозный воздух едким запахом горящего бензина и жжёного касторового масла.

— Контакт! — крикнул Савельев, занимая место в передней пилотской кабине.

— Есть контакт! — отозвался старпом, усаживаясь сзади с планшетом и аэрофотоаппаратом «Потте».

Двенадцатицилиндровый мотор М-5 чихнул, выбросил из коротких выхлопных патрубков снопы сизого дыма и вдруг взревел ровным, оглушительным басом, разогнав вековую тишину залива. Воздушный поток от винта поднял с ледяного наста тучу колючей снежной пыли, засверкавшей на солнце миллионами микроскопических радуг.

Биплан вздрогнул, стронулся с места, заскользил латунными лыжами по плотному насту, набирая скорость, и через триста метров легко оторвался от белого поля, круто уходя в звенящую синеву неба.

Тимофей стоял на льду возле трапа, провожая самолёт взглядом.

— Красиво пошёл, — раздался рядом голос геолога Соколова. Евгений Петрович стоял в овчинном полушубке, держа в руках тяжёлый стальной бур и деревянный ящик с реактивами. — Только бы мотор не подвёл на высоте. При минус двадцати пяти масло в маслопроводах превращается в смолу.

— Савельев знает машину, — отозвался Тимофей, поворачиваясь к ледяному полю. — Нам пора за работу, коллеги. Наука не ждёт золота. До отлёта дирижабля мы обязаны дать базовый профиль гидрологии и геомагнетизма этой точки.

На льду припая закипела слаженная академическая работа.

Метеоролог Шишкин, установив треногу с анемометром и психрометрической будкой, методично каждые пятнадцать минут снимал показания температуры, влажности и скорости приземного ветра. Картограф Ольшевский с оптическим теодолитом «Геодезия» выверял базисную линию для триангуляционной съёмки побережья, чертя на планшете первые точные контуры мыса Хат.

Тимофей опустился на колени на оленью шкуру, расстеленную прямо на снегу, открыл деревянный футляр глубоководного термографа и принялся аккуратно опускать ртутный датчик в узкую лунку, просверленную сквозь полутораметровый панцирь припая.

Под тонким льдом плескалась чёрная, обжигающая вода моря Росса с температурой минус один и восемь десятых градуса. Жизнь здесь не замирала: сквозь толщу прозрачной воды Тимофей отчётливо видел, как в луче солнца медленно плывут полупрозрачные медузы и мелкие рачки-бокоплавы, не знающие тепла.

Мир был строг, гармоничен и подчинялся законам термодинамики. И в этом строгом мире приказ о поиске мифического рязанского золота казался Тимофею досадной, почти нелепой помехой.

К десяти часам утра научные замеры преподнесли первый тревожный сюрприз.

Тимофей работал на выносном геофизическом пункте в трёхстах метрах от борта эсминца, чтобы исключить влияние корабельного железа. На массивном дубовом штативе был установлен прецизионный полевой магнитометр системы Шмидта — сложнейший прибор с кварцевой нитью подвеса и зеркальной шкалой для измерения вертикальной составляющей магнитного поля Земли.

Тимофей приник к окуляру прибора, настроил микрометрический винт и внезапно замер.

Световой зайчик на шкале не стоял на месте. Он мелко, непрерывно дрожал, а затем медленно пополз вправо, преодолел красную черту предельного отклонения и буквально прилип к правому упору.

Тимофей нахмурился, проверил уровень горизонтальности прибора по двум спиртовым ампулам. Уровень был идеален. Он осторожно освободил арретир магнитной стрелки ручного горного компаса, лежавшего рядом на планшете.

Магнитная стрелка компаса системы Брунтона, вместо того чтобы устойчиво указывать на Южный магнитный полюс (который в этих широтах должен был находиться к северо-западу от залива), бешено закрутилась вокруг своей оси, сделала три оборота и застыла, указывая строго на юг — в глубь материкового ледникового щита.

— Соколов! — позвал Тимофей, не отрывая взгляда от прибора. — Подойдите сюда. Срочно.

Геолог подошёл, волоча за собой геологический молоток:

— Что там у вас, Тимофей Михайлович?

— Посмотрите в окуляр.

Соколов наклонился к магнитометру, прищурился, затем резко вскинул голову:

— Девиация в восемнадцать градусов? Этого не может быть. Мы же не на Курской магнитной аномалии! Здесь базальтовый фундамент перекрыт двухкилометровой толщей диэлектрического фирна!

— Магнитный градиент нарастает с юго-запада, — Тимофей достал полевой журнал и быстро набросал изодинамические линии. — Напряжённость поля превышает нормальную земную норму в четыре с половиной раза. И колебания носят высокочастотный пульсирующий характер. Это не статическая залежь железняка.

— А что же это? — тихо спросил подошедший картограф Ольшевский, державший в руках развёрнутую карту шельфа.

— Под ледяным панцирем работает мощнейший естественный контур, — медленно произнёс Тимофей. — Либо там колоссальный разлом коры с выходом ферромагнитной магмы высокой проводимости, либо... подземная гидросистема несёт в себе колоссальные объёмы ионизированных минеральных солей. Та самая «красная река».

В этот момент со стороны сходней эсминца послышался хруст снега. К учёным, тяжело переставляя ноги в валенках, подошёл судовой врач Фокин. В руках доктора была эмалированная кружка и большая аптекарская банка из тёмного стекла с притёртой пробкой.

— Ну что, академики, — проворчал Фокин, поправляя шапку. — Физику меряете? А о биологии кто думать будет?

— О какой биологии, Сергей Павлович? — рассеянно отозвался Тимофей, продолжая записывать цифры магнитного склонения.

— О человеческой, — отрезал врач, вынимая из кармана ложку. — Полчаса назад на корабле трое матросов котельной команды пожаловались на острую давящую боль в затылке, мелькание мушек перед глазами и необъяснимую тошноту. У рулевого Ковалёва пульс подскочил до ста десяти в полном покое. Я снял кардиограмму — типичный спазм периферических сосудов.

Фокин подошёл к магнитометру, хмуро посмотрел на прыгающую стрелку и сплюнул под ноги:

— Ваши магнитные фокусы бьют по центральной нервной системе. Прибавьте к этому полярный день — шишковидная железа сходит с ума без темноты, выработка мелатонина на нуле. Если не принять меры, через сорок восемь часов половина экипажа начнёт бросаться на переборки с топорами.

Врач откупорил банку, и морозный воздух наполнился густым, тошнотворно-знакомым запахом натурального норвежского рыбьего жира:

— Распоряжение по экспедиции: приём концентрированного рыбьего жира по две столовые ложки на человека дважды в сутки. Плюс ударная доза синтетической аскорбиновой кислоты. Открывайте рты, товарищи исследователи. Профилактика магнитопатии начинается прямо на льду.

Соколов поморщился, но покорно подставил рот под ложку с маслянистой янтарной жидкостью. Тимофей проглотил свою порцию, не моргнув глазом, запил ледяной водой из фляги и снова повернулся к приборам.

Загадка глубин становилась осязаемой. Там, под многокилометровым безмолвным льдом, бился неведомый пульс, менявший законы геофизики и человеческую физиологию.

К полудню солнце пригрело так, что на чёрных стальных бортах «Красного Октября» начал подтаивать иней, сбегая тонкими струйками к ватерлинии. Температура поднялась до минус трёх градусов.

В полукилометре от корабля, на выступающей косе мыса, шумела колония пингвинов Адели. Около сотни невысоких птиц во фрачных чёрно-белых оперениях с детским любопытством наблюдали за железным чудовищем, пришедшим в их владения. Они переваливались с ноги на ногу, смешно взмахивали короткими крыльями-плавниками, ссорились из-за мелких камешков и издавали громкие гортанные крики, похожие на трещотки.

Вера не выдержала.

Вооружившись «ФЭДом» на шейном ремне и прихватив лёгкий штатив для складного «Фотокора», она спустилась по штормтрапу на лёд. На ней был лёгкий приталенный полушубок, валенки с кожаной обшивкой и пуховый платок.

Пингвины совершенно не боялись человека. Стоило Вере отойти на двести метров от эсминца и присесть на корточки, как стайка самых смелых птиц окружила её плотным кольцом. Один крупный самец с ярко-белыми ободками вокруг круглых чёрных глаз вразвалочку подошёл к её валенку, склонил голову набок и с деловитым видом клюнул блестящую латунную пряжку ремня.

— Ах ты, франт антарктический, — тихо засмеялась Вера, мягко отстраняя птицу пальцем в варежке.

ЩЁЛК. Затвор «ФЭДа» зафиксировал любопытный клюв крупным планом.

Позади послышался странный, ритмичный звук: хрусь-стук… хрусь-стук…

Вера обернулась.

По застругам, спотыкаясь и тяжело отдуваясь, к ней ковылял инженер Кольцов.

Конструктор представлял собой зрелище поистине героическое и комичное одновременно. Его загипсованная правая нога была обмотана поверх бинтов куском старого брезента и обвязана пеньковым шкимушником, чтобы не скользила по насту. Он яростно втыкал деревянные костыли в твёрдый фирн, выбрасывая тело вперёд с грацией раненого кузнечика. На носу инженера запотели круглые очки, шапка съехала на правое ухо, а воротник собачьей дохи был распахнут, открывая взмокшую шею.

— Алексей Григорьевич! — всплеснула руками Вера, поднимаясь на ноги. — Вы с ума сошли?! Фокин же приказал вам лежать пластом!

Кольцов затормозил, оперся на оба костыля, шумно втянул морозный воздух и победоносно ухмыльнулся:

— Фокин… мыслит категориями земской медицины девятнадцатого века! А я рассчитал векторы нагрузок! Если переносить семьдесят процентов веса на плечевой пояс через деревянные рычаги — компрессия на таранную кость снижается до безопасного минимума!

— Зачем вы потащились за мной?

— За вами нужен глаз да глаз, Вера Григорьевна, — посерьёзнел Кольцов, поправляя очки здоровой рукой. — Вы увлеклись своей пернатой фауной и не смотрите под ноги. А здесь береговой припай граничит с выводным ледником. Морской прилив дважды в сутки ломает поле. Снежные мосты держат только на вид, а под ними — триста саженей солёной бездны.

— Я осторожна, — отмахнулась Вера, делая шаг назад, чтобы поймать в видоискатель колонию птиц на фоне ледяного обрыва. — Смотрите, какой свет! Солнце под углом тридцать градусов даёт идеальную моделировку ледяных граней…

Она сделала ещё один шаг назад, отступая на гладкую, подозрительно ровную снежную целину между двумя торосами.

— СТОЙТЕ! — истошно заорал Кольцов.

Но было поздно.

Раздался сухой, стеклянный звук — треск лопнувшего полутораметрового наста. Снежный мост, прикрывавший глубокую приливную полынью с тонким молодым ледком, мгновенно просел.

Вера даже не успела вскрикнуть. Земля ушла из-под её ног, и она с глухим всплеском провалилась в чёрную, ледяную кашу морской воды.

Вода с температурой минус два градуса обожгла тело, словно кипящий свинец. Тяжёлый овчинный полушубок мгновенно намок, потянув девушку на дно с силой чугунного якоря. Дыхание перехватило судорогой, лёгкие словно сжало стальным обручем. Вера вынырнула, судорожно забила руками по обламывающимся кромкам полыньи, пальцы в намокших рукавицах беспомощно скользили по мокрому льду. Фотоаппарат на шее натянулся тяжёлым грузом.

Кольцов среагировал мгновенно, без тени сомнения.

Забыв про сломанную ногу, про гипс, про боль, он отбросил костыли в сторону, с размаху рухнул на живот на плотный лёд и по-пластунски, извиваясь всем телом, подполз к самому краю провала.

— Держись! — захрипел он, выбрасывая вперёд длинный деревянный костыль. — Хватайся за перекладину!

Вера, задыхаясь от ледяного шока, выбросила руку из воды и намертво вцепилась онемевшими пальцами в войлочный подмышечник костыля.

Кольцов упёрся здоровой левой ногой в ледяной заструг. В этот момент загипсованная правая нога согнулась под неестественным углом, разорванные связки пронзила острая, ослепительная боль, от которой в глазах потемнело. Но инженер не выпустил дерево.

С глухим, утробным рыком, напрягая все мышцы спины и плеч, он рванул костыль на себя.

Мышцы его вздулись, сухожилия затрещали. Сантиметр за сантиметром он выволакивал отяжелевшую, захлёбывающуюся девушку из полыньи на прочный наст. Лёд под его локтями трещал, крошился, но выдержал.

Наконец Вера перевалилась через край провала и рухнула на снег рядом с ним, судорожно кашляя и дрожа всем телом крупной, неуправляемой дрожью.

Кольцов тяжело дышал, уткнувшись лбом в мокрый снег. Лицо его было серым от нечеловеческой боли в голеностопе, но глаза горели ясной, отчаянной решимостью.

— Не лежать… — прохрипел он, приподнимаясь на локтях. — Смерть… Три минуты на морозе — и всё… Снимайте полушубок! Немедленно!

Вера не могла пошевелиться: её пальцы побелели и превратились в бесчувственные деревяшки, зубы выбивали непрерывную дробь.

Кольцов, превозмогая адскую боль в ноге, сел на насте, зубами сорвал свои сухие меховые рукавицы и принялся быстро, грубо расстёгивать кожаные пуговицы намокшей дохи Веры. Он сдёрнул с неё ледяную, сочащуюся морской водой овчину, стянул намокшие валенки.

Затем инженер рывком сбросил с себя сухую, пахнущую костром собачью доху, содрал через голову толстый шерстяной вологодский свитер, оставшись на ледяном ветру в одной тонкой нательной фланелевой рубахе.

— Одевайтесь, — скомандовал он, натягивая свой сухой свитер на её мокрые плечи и заворачивая девушку в свою огромную сухую доху. — Быстро! Руки в рукава!

Сам Кольцов, стуча зубами так, что звук разносился по льду, с натугой натянул на свои голые плечи мокрый, леденеющий полушубок Веры, который едва сходился на его широкой груди.

Вера, забившись в глубину сухой овчины, почувствовала, как живое человеческое тепло начинает медленно пробиваться сквозь ледяной панцирь шока. Она подняла глаза на инженера. Кольцов сидел на снегу, отвернув лицо в сторону горизонта, чтобы не смущать её, пока она поправляла одежду. Губы его уже посинели, нос побелел, а плечи мелко подрагивали от холода.

— Алексей Григорьевич… — тихо, сдавленно произнесла она, кутаясь в мех. — Вы… вы ничего не видели?

Кольцов медленно повернул голову. Он посмотрел на её мокрые каштановые волосы, на ресницы, покрытые инеем, на огромные серые глаза, полные растерянности и благодарности, и тихо, без всякой иронии сказал:

— Я ничего не видел, Вера Григорьевна. Кроме того, что вы… вы поразительная женщина. Но если мы сейчас не дойдём до корабля, Фокин отпилит мне вторую ногу, а вас посадит в автоклав.

Он попытался встать на здоровой ноге, опираясь на уцелевший костыль. Лицо его перекосило от чудовищной гримасы, он застонал, но удержал равновесие.

Вера поднялась следом, подставила своё плечо под его свободную руку, и они медленно, шаг за шагом, опираясь друг на друга, побрели по белому безмолвию к тёмному силуэту эсминца.

В четырнадцать часов в морозном небе над мысом Хат послышался далёкий, нарастающий гул авиационного мотора.

Эсминец встретил разведчиков протяжным гудком парового свистка.

Биплан МР-1 сделал широкий круг над заливом, накренился на левое крыло, заходя против ветра, и мягко коснулся латунными лыжами укатанного полосы припая. Снежные вихри взметнулись из-под плоскостей, мотор сбавил обороты и заглох.

Савельев и Суворов выбрались из кабин. Лица обоих лётчиков вокруг кожаных масок были покрыты коркой льда от замерзшего дыхания, но в глазах старпома горело торжество.

Через десять минут в штурманской рубке собралось всё руководство экспедиции.

Суворов сбросил меховые рукавицы прямо на пол, достал из планшета рулон кальки с нанесёнными карандашными линиями и расстелил его поверх генеральной карты шельфа Росса.

— Докладываю, товарищ командир, — старпом провёл пальцем по кальке. — Прошли вглубь материка на сто двадцать километров по азимуту двести сорок. Набор высоты — тысяча восемьсот метров над уровнем моря.

Черкасов наклонился над столом:

— Что со льдом?

— Прибрежная зона — сплошной хаос, — Суворов ткнул карандашом в полосу у подножия гор. — Глетчер Скотта разорван поперечными трещинами глубиной до сорока саженей. Идти по земле на лыжах или на вездеходе абсолютно невозможно — сплошные ледяные зубья и сераки высотой с трёхэтажный дом. Но на высоте полутора тысяч метров начинается ровное материковое фирновое плато.

— А гидросистема? — подался вперёд Тимофей, державший в руках дневник сотника Андрея. — Вы видели выход воды?

Суворов переглянулся с Савельевым. Молодой пилот шагнул вперёд, щёлкнув каблуками унтов:

— Водопада мы не видели, товарищ профессор. Всё забито ледяным туманом. Но на восьмидесятом километре, в глубоком каньоне между двумя безымянными пиками, мы зафиксировали мощнейшую термическую аномалию!

Старпом развернул проявленную в полёте фотопластинку:

— Вот, смотрите. Оптическая плотность воздуха над каньоном искажена. Идёт мощный восходящий поток тёплого воздуха. Температура за бортом была минус двадцать два, а при пролёте над ущельем термометр на стойке крыла подскочил до минус четырёх! Снег на склонах каньона имеет отчетливый буро-красный, ржавый оттенок!

— «...И вода в ней красна есть, аки червленый ярь...» — тихо процитировал Тимофей, чувствуя, как по затылку пробежали мурашки.

— Маршрут для дирижабля проложен, — подвёл итог Суворов, глядя на Черкасова. — Воздушный коридор проходит по ущелью ледника Феррар, в обход зоны максимальной турбулентности у вулкана Эребус. Расчётное время полёта в один конец на крейсерской скорости шестьдесят километров в час — один час двадцать минут.

Черкасов выпрямился, шрам на его лице налился строгой синевой:

— Отлично сработано. Подготовка дирижабля — немедленно. Старт назначаю на завтра, на шесть ноль-ноль.

В кают-компании началось то, что на военном флоте называется «сведением баланса живучести».

На длинном столе громоздились списки, ведомости снабжения, таблицы калорийности и технические паспорта приборов. Тимофей, вооружившись химическим карандашом, методично вносил правки в экспедиционный реестр партии.

Рядом стоял Черкасов. Капитан был безжалостен, как гильотина.

— Вычёркивайте, Радциг, — холодно произнёс командир, указывая пальцем на строчку в списке.

— Леонид Ильич, помилуйте! — попытался возмутиться Тимофей, поправляя очки. — Это же автоматический щелевой спектрограф Ришара! Без него мы не сможем определить состав солей в термальном паре! Он весит всего сорок килограммов!

— Вычёркивайте, — повторил Черкасов. — Сорок килограммов спектрографа — это сорок литров авиационного бензина для аварийного генератора. Или запасной примус с канистрой керосина. Вы летите не на академический симпозиум, профессор. Вы летите в ледяной мешок, откуда в случае шквала вас никто не снимет.

Капитан опёрся кулаками о стол, обводя взглядом Тимофея, Веру и подошедшего стармеха Вишняка:

— Слушайте нормы загрузки гондолы. Продовольственный паек — на шесть человек из расчёта на десять суток автономности: прессованный пеммикан арктического образца с говяжьим жиром, галеты флотские высшего сорта, плиточный шоколад «Гвардейский», сушёный лук, сахар-рафинад, спирт питьевой ректификат — по пятьдесят граммов в сутки на человека исключительно для растирания и растопки примусов. Никаких консервных банок в тяжёлой жести.

— А снаряжение? — спросила Вера, аккуратно записывая в свой блокнот.

— Спальные мешки трёхслойные на гагачьем пуху — шесть штук, — диктовал Черкасов. — Палатка полярная каркасная типа «КАПСТРОЙ» из прорезиненного перкаля. Две штурмовые ледовые пешни, три ледоруба, бухта шёлкового альпинистского шнура длиной сто метров. Оружие: три карабина Мосина образца 1891/30 года, два сигнальных пистолета СПШ с комплектом красных и зелёных ракет, и станковый пулемёт ДП-27 на турели гондолы с четырьмя дисками патронов.

— Пулемёт-то зачем? — удивился Тимофей. — Белых медведей в Антарктиде нет.

— В Антарктиде нет медведей, профессор, — глухо ответил капитан. — Но там есть неизвестность. И там могут быть те, кто перехватил чертежи нашей экспедиции в Ленинграде. Вы пойдёте вооружёнными до зубов.

Черкасов повернулся к Вишняку:

— Пётр Иосифович. Что по силовой установке дирижабля?

Стармех вынул изо рта неизменную папиросу:

— Моторы прогреты, командир. В баллонетах держим чистый водородо-гелиевый состав под давлением полторы атмосферы. Карбюраторы утеплили войлочными чехлами, бензопроводы пустили внутри гондолы рядом с выхлопным коллектором. Если буран не сорвёт оболочку — машина дойдёт до полюса и вернётся.

— Приборы брать только полевые, — Черкасов снова посмотрел на Тимофея. — Горный компас, ручной анемометр, термометры расширения, геологический молоток и брезентовые мешочки для проб грунта. Никаких стеклянных колб. Пробы будете рубить пешней и паковать в мешки с сургучными пломбами. Ваша задача — найти реку, определить координаты створа, взять пятьдесят килограммов рудного концентрата и немедленно лечь на обратный курс.

Тимофей молча посмотрел на свой вычеркнутый список, где остались лежать спектрографы, гравиметры и батометры, тихо вздохнул и поставил свою подпись под итоговым манифестом:

«К вылету готов. Научный руководитель экспедиции Т. М. Радциг».

К двадцати трем часам судовые механизмы «Красного Октября» перешли на тихий, ночной режим работы.

В гидрографической лаборатории носовой надстройки горела только одна настольная лампа под жестяным абажуром, бросавшая узкий круг желтоватого света на полированную дубовую столешницу. Иллюминаторы были наглухо закрыты плотными светомаскировочными шторами из чёрного парусинового сукна, отсекавшими слепящую белизну незаходящего полярного солнца.

В помещении стояла абсолютная, глубокая тишина, нарушаемая лишь мерным, глухим гулом вспомогательного дизеля где-то в недрах третьего трюма да тонким скрипом стальных переборок, остывавших на ночном морозе.

За столом сидела Вера.

Она уже сменила порванный при падении в полынью полушубок на тяжёлую собачью доху, расстёгнутую на груди. Её тёмные волосы были гладко зачёсаны назад и перевязаны простой чёрной лентой. На бледном лице с тенями усталости под глазами застыло выражение предельной, отрешённой сосредоточенности.

Перед ней на белом листе пергамента высилась небольшая горка серебристо-серого, мерцающего металлического порошка — чистейшего пиротехнического магния, смешанного с бертолетовой солью для мгновенных фотовспышек в условиях абсолютной темноты.

Рядом стояли маленькие аптекарские весы с латунными чашечками на шелковых нитях.

Вера работала без суеты, с точностью хирурга. Тонким роговым шпателем она аккуратно зачерпывала порцию порошка, переносила её на левую чашечку весов, дожидаясь, пока латунная стрелка замрёт точно напротив центрального деления шкалы — ровно пять граммов на один импульс.

Затем она ссыпала отмеренный магний в маленькие непромокаемые холщовые мешочки, пропитанные парафином, аккуратно затягивала горловины тонкими пеньковыми шнурками и завязывала их сложным морским узлом, оставляя свободным короткий отрезок бикфордова шнура.

Дверь лаборатории бесшумно приоткрылась.

На пороге остановился Тимофей. На нём был старый вязаный свитер грубой шерсти, круглые очки чуть съехали на кончик носа, а руки он держал в карманах брюк.

Вера не обернулась. Она даже не вздрогнула от скрипа дверной петли. Её тонкие, гибкие пальцы продолжали методично, ритмично завязывать очередной узел: петля, перехват, затяжка.

Тимофей остался стоять в дверном проёме, прислонившись плечом к стальному косяку.

Он молча смотрел на её опущенные ресницы, на ровную линию плеч под грубым мехом дохи, на маленькие латунные гирьки, тускло поблёскивавшие в свете лампы, на серебристую пыльцу, оседавшую на тонких пальцах девушки. Он знал, что завтра они шагнут в ледяное чрево неизвестного континента, откуда ещё никто и никогда не возвращался.

Он не произнёс ни единого слова. В этой тишине любые слова о долге, науке, золоте или страхе показались бы фальшивыми и пустыми.

Только тихо шуршал металлический порошок, пересыпаемый с пергамента на латунь.

Шурх… шурх…

Вера завязала последний, десятый мешочек, аккуратно уложила его в боковой карман своего брезентового репортёрского рюкзака рядом с запасными кассетами плёнки Ilford, положила шпатель на стол и медленно подняла руку, убирая со лба выбившуюся тёмную прядь.

Тимофей посмотрел на люминесцентные стрелки своего «Точмеха».

Они замерли на отметке ноль часов сорок минут.

Он медленно оттолкнулся от косяка, бесшумно повернулся и вышел в тёмный коридор, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Глава 15

Полярное утро семнадцатого декабря не принесло рассвета — солнце просто передвинулось по блёклому, вылинявшему куполу неба на десяток градусов восточнее, продолжая заливать ледяной припай залива Мак-Мердо ровным, безжалостным для глаз светом. В этом застывшем дне не было утренней свежести или вечерней прохлады; время измерялось исключительно по стрелкам наручных хронометров да по расписанию вахт в машинном отделении.

У борта «Красного Октября» царила та сосредоточенная, почти бесшумная суета, которая на военном флоте предшествует высадке десанта. Никто не повышал голоса: на морозе в минус шестнадцать градусов металл звенел отчётливо и сухо, разнося любой неосторожный стук гаечного ключа на версту вокруг.

Мачтовые стрелы эсминца уже перенесли на лёд гондолу дирижабля Д-4. Серебристое тридцатиметровое веретено воздушного корабля, накачанное смесью водорода и гелия под давлением в полторы атмосферы, едва заметно подрагивало на лёгком бризе, удерживаемое дюжиной пеньковых гайдропов, заведённых за массивные ледовые якоря-штопоры. Перкалевая обшивка, покрытая слоем эмалита и алюминиевой пудры, матово поблёскивала, отражая базальтовые зубья мыса Армитаж.

Тимофей стоял у открытой бортовой двери гондолы, сверяя укладку снаряжения по фанерному планшету. На нём была надета собачья доха поверх шерстяного свитера, валенки с кожаной обшивкой и тёмные очки с сетчатыми шорами, предохранявшими от снежной слепоты.

— Ящики с пеммиканом? — не оборачиваясь, спросил он.

— В носовом рундуке, под приборным щитом, — глухо отозвался боцман Балашов, ловко затягивая брезентовую найтовку на штабеле спальных мешков. — Десять мест, обвязаны просмоленной бечёвкой. Сухари и чай — в кормовой выгородке, рядом с канистрами спирта. Всё уложено по-штормовому, профессор, и пушечным выстрелом с места не сдвинет.

— Патроны к пулемёту?

— Четыре диска в цинках, швы залиты парафином от сырости. Карабины закреплены в пирамиде по левому борту, затворы смазаны авиационным веретённым маслом. Замёрзнуть не должны.

Вера подошла к трапу гондолы, неся на плече свой брезентовый репортёрский рюкзак, к клапану которого были приторочены складной деревянный штатив и свёрнутая войлочная куртка. В руках она бережно держала кофр с «ФЭДом» и деревянную кассету с запасными стеклянными пластинами для «Фотокора-1». Лицо девушки под пуховым платком было бледным от бессонной ночи, проведённой за развеской магниевых зарядов, но в серых глазах горело то особенное, лихорадочное нетерпение, с каким настоящие репортёры встречают переломные исторические события.

— Барометры упаковали, Тимофей Михайлович? — спросила она, ловко перешагивая через дюралевый комингс люка.

— В среднем отсеке, на пружинных подвесах, — ответил Тимофей, поправляя круглые очки. — Вместе с магнитометром, анемометром и запасными ртутными термометрами расширения.

По ледяному насту позади них послышался знакомый, неровный стук: хрусь-клац… хрусь-клац…

Из-за кормовой надстройки эсминца показался инженер Кольцов.

Алексей Григорьевич передвигался на костылях уже с пугающей ловкостью, выбрасывая вперёд загипсованную ногу и опираясь на деревянные перекладины с яростью раненого гладиатора. Шапка-ушанка была сбита на затылок, нос покраснел от колючего сквозняка, а из кармана собачьего тулупа сиротливо торчал тяжёлый разводной ключ. Было очевидно, что конструктор только что сбежал из-под надзора доктора Фокина.

Он подошёл к гондоле, тяжело привалился плечом к дюралевому шпангоуту и с нескрываемой тоской оглядел нутро дирижабля.

— Ну что, — глухо произнёс Кольцов, глядя на Тимофея исподлобья. — Летите без меня. А я здесь сиди, как куль с овсом. Считай обороты вспомогательного дизеля да меряй температуру забортной воды ведром на верёвке.

— Вы нужны здесь, Алексей Григорьевич, — мягко, но твёрдо ответил Тимофей, затягивая ремень планшета. — Если мы сядем на вынужденную во льдах — кто поднимет давление в контурах тепловой пушки? Кто поведёт эсминец через торосы? Вишняк летит с нами, стармеха на корабле не остаётся. Вы сейчас — единственный специалист по энергетике всего корпусного хозяйства.

Кольцов шмыгнул носом, посмотрел на свои загипсованные пальцы, торчавшие из брезентового чехла, затем медленно перевёл взгляд на Веру.

— Вы там… поосторожнее, Вера Григорьевна, — пробормотал он, и щёки его под тёмной щетиной смущённо порозовели. — В гондоле сквозняки жуткие, особенно возле хвостового оперения. Я велел кочегарам положить вам под сиденье две войлочные кошмы и медную грелку с горячей водой. Если моторы начнут чихать — скажите Савельеву, чтоб сразу переключал левый бак на самотёк. Там штуцер капризный, заводской брак золотника…

— Спасибо, Алексей Григорьевич, — тепло улыбнулась Вера, протягивая ему руку в шерстяной варежке. — Мы сбережём ваш дирижабль. Честное слово.

Кольцов неловко пожал её пальцы, затем сердито зыркнул на подошедшего стармеха Вишняка:

— А вы, товарищ стармех, за давлением в баллонетах следите! Если перегреете гелий на восходящем потоке над скалами — клапаны стравливайте вручную, за шнур тяните, не надейтесь на пружинную автоматику! И пушку… пушку мою на корабле не трогайте без меня, пока мы стоим на припае.

— Не каркайте под руку, конструктор, — буркнул Вишняк, застёгивая тулуп и зажимая в зубах незажжённую папиросу. — Мы ваши дюралевые трубы ещё на заводе обстучали, знаем, где у них слабое место. Лезьте в гондолу, Радциг, время шесть ноль-ноль. Капитан на мостике стоит, ждёт доклада по радио.

Внутри гондолы Д-4 пахло бензином марки Б-70, свежим касторовым маслом, прорезиненным перкалем и влажной овчиной. Помещение было предельно узким — два метра в ширину и шесть в длину, с каркасом из штампованного дюралюминия и обшивкой из гофрированного кольчугалюминия в нижней части. Вдоль бортов тянулись лёгкие плетёные кресла на трубчатых ножках; перед пилотским постом в самом носу высилась штурвальная колонка, соединённая открытой тросовой проводкой с рулями высоты и направления.

Зенитчик Савельев, сидевший на месте первого пилота в меховом шлеме и тёмных очках, оглянулся назад:

— Все на борту, товарищ старший группы?

— Все, — кивнул Тимофей, усаживаясь у правого навигационного иллюминатора и раскрывая вахтенный журнал. — Шесть человек команды, четверо матросов обеспечения на своих местах.

Вишняк протиснулся к задней мотораме, проверил манометры топливной магистрали и крикнул в форточку:

— Зажигание на оба борта! Продуть цилиндры!

Два пятицилиндровых звездообразных мотора М-11, вынесенных на трубчатых фермах за пределы гондолы, чихнули, выбросили из коротких выхлопных патрубков клубы белого бензинового пара и дружно застрекотали, выходя на устойчивые две тысячи оборотов. Воздушные винты превратились в прозрачные мерцающие круги, погнав по ледяному насту тучи колючей снежной крупы.

— Отдать носовой гайдроп! — зычно скомандовал в форточку боцман Балашов. — Отдать кормовые!

Матросы на льду сбросили пеньковые петли со стальных рымов.

Дирижабль вздрогнул. Воздушный корабль медленно, плавно, словно в замедленной кинематографической съёмке, оторвался от ледяной равнины.

— Пошли, родная, — прошептал Савельев, плавно выбирая штурвал на себя.

Тимофей прильнул к иллюминатору.

Ледяное поле припая уходило вниз с пугающей, непривычной бесшумностью. С высоты ста метров монолитный панцирь залива Мак-Мердо больше не казался гладким: он был иссечён тысячами синих и чёрных трещин, вздыблен полями хаотических торосов и окружён матовой каймой молодого ледяного сала у открытой воды.

«Красный Октябрь», стоявший у ледяной кромки, с каждой секундой уменьшался в размерах. Вот его хищный стодвадцатиметровый корпус превратился в узкий серый карандаш, брошенный на чистый лист чертёжной бумаги; вот орудийные башни главного калибра стали похожи на спичечные головки, а фигуры матросов на полубаке — на крошечные чёрные точки. На ходовом мостике эсминца вспыхнул и погас белый огонёк сигнального прожектора: капитан Черкасов лично передавал флажное пожелание счастливого пути.

Вера высунула объектив «ФЭДа» в приоткрытую вентиляционную створку. Затвор щёлкнул трижды, отсекая секунды уходящей реальности.

— Прощай, «Красный Октябрь», — негромко произнесла она, глядя, как корабль окончательно растворяется в ледяном мареве залива. — Теперь мы сами по себе.

— Курс — двести сорок градусов, — объявил Савельев, глядя на карту, прикреплённую медными кнопками к штурвальному планшету. — Высота восемьсот метров. Скорость шестьдесят пять километров в час. Идём к леднику Феррар.

Моторы запели ровным, убаюкивающим басом. Дирижабль лёг на генеральный курс, рассекая прозрачный, неподвижный воздух полярного утра.

Первые два часа полёта напоминали путешествие над мёртвой, кристально чистой планетой, где никогда не существовало органической жизни.

Под килем гондолы разворачивалась грандиозная панорама Трансантарктического хребта. Горы Королевского общества вздымались к бледному зениту колоссальными ступенчатыми пирамидами из чёрного базальта и бурого песчаника, иссечёнными древними ледниками. Склоны их были настолько круты, что снег не удерживался на выветренном камне: чёрные рёбра нунатаков торчали из ледяного панциря, словно скелеты допотопных чудовищ, выброшенных на берег замёрзшего океана.

Солнечный свет, падавший под косым углом, творил с ледяными массами оптические чудеса. Стены трещин горели изнутри глубоким кобальтовым и сапфировым огнём; нагромождения торосов отбрасывали длинные фиолетовые тени, а выдутые ветром фирновые поля казались выточенными из цельных плит каррарского мрамора. Ни пылинки, ни следа дыма — прозрачность атмосферы создавала обманчивое впечатление, будто скалы, находящиеся в двадцати верстах, можно потрогать рукой через открытую форточку.

Тимофей не отрывался от навигационного журнала. Каждые десять минут он заносил в таблицу координаты, высоту по барометрическому альтиметру и температуру забортного воздуха, а на полях страниц тонко отточенным карандашом делал быстрые, точные зарисовки геоморфологических структур.

Он набросал в блокноте несколько схематических профилей ледниковой поверхности. Трещины термического сжатия, ледниковые языки, морены, ступенчатые сбросы коренных пород — всё это ложилось на бумагу с графической строгостью, которую Вера, заглянув через его плечо, невольно сравнила с гравюрами старых голландских мастеров.

— Это не просто зарисовки, Вера Григорьевна, — пояснил Тимофей, заметив её взгляд и не отрывая карандаша от листа. — Ледник хранит в себе климатическую летопись последних ста тысяч лет. Каждый слой фирна, перекрытый полосой пылевого налёта от древних извержений вулкана Эребус, — как страница гигантской книги. Мы читаем её сейчас с воздуха, пока она не растаяла под солнечными лучами или не была смята тектоническим сдвигом.

— А под нами? — спросила Вера, прильнув к стеклу. — Что там, под этой трёхкилометровой толщей?

Тимофей помедлил, глядя на проплывающий внизу ледниковый цирк:

— Если верить теориям Альфреда Вегенера — под нами может быть всё что угодно. Антарктида не всегда была ледяной шапкой планеты. Гондвана не исчезла бесследно. Она просто ушла под лёд в результате векового дрейфа литосферных плит. Где-то там, на глубине, погребены реликтовые долины, русла древних рек и, возможно, пласты каменного угля из лесов пермского периода.

— Сераки какие-то чудные пошли, — раздался сзади хриплый голос Вишняка.

Стармех подошёл к иллюминатору, опираясь рукой на дюралевую стойку, и вгляделся вниз сквозь клубы махорочного дыма.

— Я такие нагромождения только на Шпицбергене видал, когда в двадцатом году ходили на спасение норвежского промыслового бота. Но там ледник живой, мягкий, морской солью подточенный. А этот… гляньте, профессор, этот будто из литого чугуна отлит. Звенит на ветру. Если на такой серак на полном ходу брюхом сесть — гондолу срежет чисто, как рубанком, до самого верхнего пояса.

— Скорость течения льда здесь колоссальная, Пётр Иосифович, — подтвердил Тимофей. — До полуметра в сутки в центральном створе ледника Феррар. Это ледяная река невероятной разрушительной силы. Она перемалывает базальтовые скалы в тончайшую муку.

— Лишь бы наши моторы не перемолола, — буркнул механик. — Савельев, подержите нос повыше, не скребите лыжами по гребням. Воздух над перевалом разреженный, чувствую, как смесь в карбюраторах беднеет.

— Держу, товарищ стармех, — отозвался молодой пилот, уверенно работая штурвалом. — Высота тысяча четыреста пятьдесят. Выходим на материковое плато!

Дирижабль плавно перевалил через зазубренный гребень хребта.

Взорам открылась бесконечная, ослепительно белая равнина полярного плато, уходившая за выпуклый горизонт на тысячи километров — туда, к невидимой точке географического полюса. Здесь не было теней. Солнце висело над головой белым раскалённым шаром, превращая снег в сплошное сияющее полотно, от которого слезились глаза даже сквозь тёмные защитные очки.

В четырнадцать часов двадцать минут приборы в штурманской выгородке внезапно начали подавать признаки хаотического возбуждения.

Стрелка термографа Ришара, до этого смирно лежавшая на отметке минус двадцать четыре градуса, дрогнула и медленно поползла вправо: минус двадцать, минус пятнадцать, минус восемь. В то же самое время дифференциальный тепловой пеленгатор, установленный в носовом конусе гондолы, захрипел зуммером, а его контрольная неоновая лампочка вспыхнула тревожным алым светом.

Савельев перегнулся через приборную доску, вглядываясь в дрожащее марево горизонта:

— Товарищ командир! Впереди по курсу — провал во льду! Прямо по курсу двести сорок!

Тимофей поднял к глазам полевой бинокль с двенадцатикратным увеличением.

То, что открылось в окулярах, не укладывалось ни в какие каноны гляциологии.

Посреди бесконечного фирнового плато, среди нетронутых снегов и застругов, зияла исполинская, идеально круглая дыра диаметром не менее трёхсот метров. Края этого провала были настолько ровными, вертикальными и гладкими, словно двухкилометровую толщу материкового льда проплавили насквозь колоссальным цилиндрическим резцом чудовищного диаметра.

Над жерлом колодца поднимался мощнейший, дрожащий столб горячего воздуха. Атмосфера над провалом преломлялась, порождая зыбкие, текучие оптические миражи: в морозном воздухе висели перевёрнутые отражения далёких горных пиков, переливающиеся всеми цветами спектра. Отверстие дышало — с размеренностью гигантских кузнечных мехов из него вырывались клубы белёсого пара, пахнущего озоном, горячим кремнистым камнем и слабым, едва уловимым духом прелых тропических трав.

— «Дыхание Дьявола»… — прошептал стоявший за спиной Тимофея боцман Балашов, машинально поправляя ремень винтовки. — Чистая чертовщина. Не бывает таких дыр в природе, чтоб циркулем очерчены были.

— Бывает или не бывает, а тепло идёт снизу столбом в сотни тысяч гигакалорий, — глухо отозвался Тимофей, торопливо занося координаты в планшет. — Диаметр триста метров. Стены сложены оплавленным фирновым льдом, переходящим в кристаллический базальт на глубине пятидесяти саженей. Это не вулканический кратер — нет следов туфового выброса или пепла. Это колоссальный гидротермальный вентиляционный ствол.

Вера прильнула к открытой створке иллюминатора, наводя объектив «Фотокора» на зияющую пасть бездны:

— Тимофей Михайлович, посмотрите на края! Там, на южной кромке, лёд имеет странный, ступенчатый рельеф! Будто гигантские террасы уходят вглубь!

— Снижаемся, — распорядился Тимофей. — Савельев, сбросить высоту до пятисот метров. Сделаем три галса над колодцем для комплексного магнитного и температурного профилирования.

Вишняк подошёл к пилотскому креслу, хмуро глядя сквозь лобовое стекло на клубящийся пар:

— Не нравится мне это, профессор. Нутром чую — не к добру лезть в это пекло на перкалевом мешке. Пар водород греет, давление в баллонетах подскочит — клапаны сорвёт к лешему.

— Держим высоту строго по горизонту, Пётр Иосифович, — отрезал Тимофей. — Мы обязаны дать точные замеры для гидрографической службы флота.

Дирижабль плавно заложил левый вираж и начал пологое снижение, направляясь к дрожащему тепловому столбу над жерлом колодца.

Катастрофа разразилась в ту самую секунду, когда серебристый нос Д-4 пересёк невидимую термальную границу над кромкой ледяного провала.

Никакого взрыва не произошло. Не было ни вспышки пламени, ни грохота орудийного выстрела.

Сработал первый эшелон древней планетарной защиты Шах-Алема — Акустический щит.

Из недр трёхкилометрового колодца с чудовищной мощью ударила направленная инфразвуковая волна сверхнизкой частоты — ровно шесть герц. Это колебание находилось за пределами человеческого слуха, но обладало сокрушительной физической силой, входившей в прямой резонанс с альфа-ритмами коры головного мозга и собственными частотами внутренних органов человека.

Воздух в гондоле мгновенно стал вязким, тяжёлым, вибрирующим.

Людей на борту накрыла волна первобытного, парализующего, животного ужаса. Это был не страх гибели — это был химически чистый, абсолютный кошмар, выворачивающий сознание наизнанку. Сердце Тимофея словно сдавили ледяными тисками; перед глазами поплыли кроваво-красные круги, а в ушах зазвенело от чудовищного беззвучного давления, выбивающего барабанные перепонки внутрь.

Матрос Лагутин с диким, беззвучным воплем рухнул на колени, вцепившись ногтями в дюралевый настил пола. Из ноздрей матроса Хохлова хлынули две струи тёмной, густой крови, заливая воротник тельняшки.

— Радциг!.. — задыхаясь, прохрипел стармех Вишняк, хватаясь за горло побелевшими пальцами. — Я не могу дышать!.. Они нас убивают!..

Вера выронила фотоаппарат. Её лицо стало мертвенно-белым, зрачки расширились во весь глаз; она покачнулась и без чувств осела на руки Тимофея, запрокинув голову.

Тимофей изо всех сил впился зубами в собственную губу — резкая физическая боль помогла на секунду пробить мутную пелену панического шока. Он упал на колени рядом с Верой, прижимая её голову к своей груди и судорожно хватаясь свободной рукой за стальную стойку переборки. Из его собственного носа на воротник свитера закапала кровь.

В пилотской кабине происходил кошмар.

Зенитчик Савельев, ослепший от боли в глазных яблоках, выпустил штурвал из сведённых судорогой пальцев. Штурвальная колонка забилась в конвульсиях; дирижабль задрал нос под углом сорок пять градусов и, подхваченный чудовищной нисходящей тягой конвективного вихря, начал стремительно проваливаться хвостом вперёд в разинутую пасть ледяного колодца.

— Штурвал!.. — хрипел Тимофей, пытаясь дотянуться до пилота. — Савельев, держи штурвал!..

Но руки молодого пилота висели как плети, а голова его бессильно моталась из стороны в сторону.

В этот критический миг, когда до падения в бездну оставались считанные секунды, стармех Вишняк совершил поступок, граничивший с самоубийственным безумием.

Старый механик, хрипя и захлёбываясь собственной кровью, пополз по вибрирующему полу гондолы к аварийному щиту управления турбонагнетателями. Его пальцы, привыкшие к металлу за тридцать лет флотской службы, нащупали тяжёлый латунный рычаг экстренного форсажа генератора высокой частоты, смонтированного Кольцовым для питания бортового радиопеленгатора.

— Получайте… гады… — прорычал Вишняк и всем весом навалился на рукоять, выламывая стопор.

Вспомогательный генератор взвыл на пределе механической прочности, выдав в бортовую сеть импульс чудовищной перегрузки.

Высокочастотное электромагнитное поле корабельной установки вошло в мгновенный, яростный резонанс с инфразвуковым излучением шахты.

Раздался сухой, трескучий звук, похожий на удар молнии внутри замкнутой металлической бочки. Инфразвуковой удар мгновенно захлебнулся, спал, перестал давить на мозг, но порождённый резонансом мощнейший электромагнитный импульс обратным током ударил по всей электрической системе дирижабля.

В гондоле вспыхнуло ослепительное сине-белое пламя.

Изоляция высоковольтных кабелей мгновенно закипела и сгорела, наполнив помещение удушливым резиновым чадом. Лампы освещения взорвались снопами мелких стеклянных брызг. Стрелки всех электромагнитных приборов на щитках вывернуло винтом; аккумуляторы зашипели, выбрасывая едкую кислотную пену.

Оба мотора М-11, лишённые зажигания от выгоревших магнето, синхронно чихнули, выбросили прощальные клубы дыма и намертво заглохли. Воздушные винты остановились.

Наступила полная, мёртвая, гробовая тишина, нарушаемая лишь свистом встречного воздуха, обтекающего перкалевую оболочку.

Потерявший ход и управление воздушный корабль накренился на правый борт, перевалил через ледяную кромку жерла и с ускорением рухнул в чёрную, бездонную шахту колодца.

Гондолу поглотил абсолютный, непроницаемый мрак.

Тимофей сидел на полу во тьме, намертво прижимая к себе бесчувственное тело Веры. Он сжал её холодную ладонь в своей руке так сильно, что захрустели пальцы. Вокруг свистел воздух, падали сорванные ящики, где-то в темноте тяжело дышал Вишняк. Они не знали, есть ли дно у этой бездны и сколько секунд жизни им отмерено до удара о базальт.

Падение в неизвестность началось.

Падение сквозь ледяную толщу шестого континента длилось около часа, но для людей в тёмной гондоле это время растянулось в целую геологическую эпоху.

Первоначальное стремительное падение постепенно замедлилось. Разорванная при входе в шахту перкалевая оболочка дирижабля расправилась куполом, сработав как исполинский парашют, а снизу, из глубин планетарного ствола, с монотонным гулом поднимался колоссальный столб плотного, влажного и удивительно горячего воздуха. Эта природная пневматическая подушка тормозила спуск повреждённого аппарата, превращая смертельное крушение в плавное, покачивающееся парение.

Вера тяжело вздохнула и пошевелилась. Её ресницы дрогнули, она открыла глаза, с трудом различая в темноте силуэт склонившегося над ней Тимофея.

— Тимофей Михайлович… — прошептала она пересохшими губами. — Мы… мы разбились?

— Мы летим, Вера Григорьевна, — тихо ответил Тимофей, помогая ей сесть и осторожно стирая рукавом засохшую кровь с её щеки. — Мы падаем сквозь ледниковый щит. Инфразвуковая атака прекратилась. Держитесь за моё плечо.

Тимофей повернулся к бортовому иллюминатору.

Картина за стеклом завораживала. В редких вспышках статических разрядов, струившихся по металлическому каркасу гондолы, открывались стены циклопического колодца.

Верхний полуторакилометровый слой монолитного глетчерного льда плавно сменился древними коренными породами кристаллического щита. Стены шахты были сложены тёмным, почти чёрным полированным базальтом, пронизанным мощными жилами неизвестного минерала цвета червонного золота и меди — знаменитого орихалка древних преданий.

По мере спуска базальт уступал место циклопическим друзам самосветящихся кристаллов. Огромные шестигранные призмы горного хрусталя и кварца размером с колонны Большого театра выступали из каменных стен, излучая мягкий, ровный, фосфоресцирующий свет бирюзового и янтарного оттенков. Стены пещеры сочились горячей минеральной водой, срывавшейся в бездну сверкающими струями.

Температура воздуха за бортом стремительно менялась: минус пятнадцать… ноль… плюс десять… плюс двадцать… плюс двадцать восемь градусов!

В гондоле стало жарко и влажно, как в оранжерее ботанического сада.

В полумраке чиркнула спичка.

Стармех Вишняк, кряхтя и держась за ушибленный бок, поднялся на ноги, вытер лицо полой тулупа и достал из кармана свою заветную воронёную флягу:

— Ну что, товарищи исследователи. Моторы сгорели, проводку выбило к лешему, аккумуляторы сдохли. Самое время принять по глотку за второе рождение. Всё равно летим в тартарары, так хоть согреемся как культурные балтийцы.

Он протянул флягу Тимофею:

— Держите, профессор. Коньяк армянский, три звёздочки.

Тимофей сделал глоток, чувствуя, как крепкая влага возвращает ясность мыслям, и передал флягу Вере. Девушка отпила немного, глубоко вздохнула и посмотрела в окно:

— Это же не просто пещера, Тимофей Михайлович… Стены… они выглядят так, словно их полировали гигантским инструментом.

— Вы абсолютно правы, Вера, — тихо произнёс Тимофей, поправляя очки. — Это искусственно сформированный геотермальный канал колоссального инженерного назначения. Мы входим в зону обитания неизвестной цивилизации.

Внезапно базальтовые стены колодца расступились в стороны, оборвавшись циклопическим карнизом.

Дирижабль плавно вывалился из узкого ствола шахты в необъятное, ошеломляющее подземное пространство.

У всех находившихся в гондоле перехватило дыхание.

Перед ними лежал Шах-Алем — легендарная подземная обитель, скрытая под ледяной бронёй Антарктиды миллионы лет назад.

Масштабы каверны поражали воображение: свод пещеры — циклопический купол из тёмно-синего кристаллизованного титанового базальта — терялся где-то на высоте трёх километров. Пространство под куполом простиралось на сотни километров во все стороны, образуя замкнутый материк размером с добрую половину Австралии.

Но главным чудом подземного мира был его свет.

В самом центре колоссального купола покоился исполинский Био-кристалл размером с настоящую гору. Он пульсировал ровным, мягким, незаходящим медным светом, заливавшим всю каверну тёплым золотисто-рубиновым сиянием. Свет кристалла не слепил — он дышал живой, органической энергией, создавая иллюзию вечного, благодатного предзакатного солнца.

А внизу, на дне этой циклопической чаши, колыхался бескрайний океан первобытных изумрудных джунглей.

Там высились исполинские меднолистные папоротники, кроны которых отливали благородной бронзой; среди них поднимались полые деревья-светильники, по стволам которых струился люминесцентный бирюзовый сок. По равнине несли свои тёплые воды широкие реки густого рубиново-красного цвета, впадавшие в сверкающие озёра.

Воздух был напоен ароматом нагретого металла, цветущих реликтовых орхидей, влажной земли и чистейшего грозового озона.

Термометр на ручном планшете Тимофея замер на отметке плюс двадцать шесть градусов Цельсия.

— Шах-Алем… — прошептал Тимофей, глядя на сияющий медный купол. — «Свод Первозданного Света». Мир, переживший всемирное оледенение.

Вера лихорадочно взвела затвор «ФЭДа», прижавшись лбом к стеклу:

— Господи… Это же рай… Первозданный рай под тремя километрами льда…

Повреждённый дирижабль терял высоту.

Савельев, используя ручные аварийные тросы рулей высоты, мастерски направил планирующий аппарат к широкой поляне, покрытой густым ковром бирюзового кристаллического мха, раскинувшейся на излучине красной реки.

Нижняя гондола с мягким шелестом прочертила верхушки меднолистных папоротников, коснулась упругого мохового покрова и плавно замерла в пятидесяти метрах от рубинового берега.

Остатки перкалевой оболочки бессильно осели на ветви гигантских плаунов.

Боцман Балашов первым выбил заклинившую дверь гондолы наружу.

Внутрь хлынул тёплый, влажный тропический воздух, пахнущий мёдом, озоном и незнакомыми эфирными маслами.

Люди высыпали на траву. Сбрасывали тяжёлые собачьи дохи, валенки, меховые рукавицы, оставаясь в одних тонких гимнастёрках и брюках. Они ступали босыми ногами по мягкому, шелковистому кристаллическому мху, который под давлением подошв вспыхивал слабыми изумрудными искрами, словно морской фосфор.

Тимофей опустился на колени у кромки поляны, зачерпнул горсть тёплой, жирной красноватой земли и поднёс её к лицу. Земля дышала теплом, была насыщена гумусом и мицелием древнейших грибов.

— Живая… — прошептал он, глядя на подошедшую Веру. — Живая почва мезозойской эры.

Вера стояла рядом, раскинув руки навстречу медному сиянию кристалла. Её волосы шевелил тёплый ласковый ветерок, поднимавшийся от реки:

— Тимофей Михайлович… Мы дышим воздухом, который не знал человека. Здесь тепло… Боже мой, как здесь тепло после Мак-Мердо!

Вишняк, окинув взглядом повреждения гондолы, деловито сплюнул и засучил рукава:

— Так, хорош восторгаться флорой. Матросы — за мной. Будем перебирать магнето правого мотора и латать перкаль запасным шелком. Пока этот медный фонарь на потолке горит — надо вернуть машине ход.

10. Исследование джунглей

Пока стармех с матросами занимались аварийным ремонтом, Тимофей и Вера углубились в заросли меднолистного леса.

Тимофей шёл с геологическим молотком в руке, непрерывно делая пометки в полевом блокноте.

Флора Шах-Алема представляла собой уникальный синтез органической жизни и минеральной эволюции. Листья древовидных папоротников Dicroidium содержали в своих покровных тканях тончайшие микрочастицы самородной меди, защищавшие хлорофилл от радиации центрального био-кристалла. Стволы деревьев-светильников пульсировали внутренним зелёным светом: люминесцентный сок циркулировал по древесным капиллярам, выполняя роль биологического аккумулятора.

Тимофей опустился на колени у берегового обрыва красной реки, где обнажались пласты осадочных пород.

Он провёл пальцем по отполированной воде базальтовой плите и замер.

— Вера, смотрите сюда, — позвал он, указывая на чёткий отпечаток в камне.

Под слоем кварцита проступал идеальный окаменелый отпечаток листа вымершего папоротника пермского периода.

— Это неопровержимое доказательство теории Альфреда Вегенера, — взволнованно произнёс Тимофей. — Гондвана существовала! Точно такие же окаменелости мы находили в песчаниках Квинсленда в Австралии и в формации Кару в Южной Африке. Когда Антарктида откололась от праматерика и ушла на юг, эта каверна сохранила первозданную экосистему планеты в её нетронутом виде!

Они подошли к самой воде красной реки.

Речной поток шириной около сорока метров катил свои воды величаво и бесшумно. Вода была идеально прозрачной, но имела густой рубиновый оттенок из-за растворённых коллоидных соединений железа и орихалка. Температура воды составляла плюс двадцать четыре градуса.

Тимофей зачерпнул пригоршню речного песка со дна и осторожно промыл его в сложенных ладонях.

Лёгкий кварц ушёл с водой, и на коже остались лежать десятки тяжёлых, сверкающих золотых чешуек и три массивных, окатанных самородка червонного золота размером с грецкий орех.

— Дневник рязанского сотника Андрея Биреева говорил чистую правду, — тихо произнёс Тимофей, показывая металл Вере. — Река вымывает золотоносные жилы миллионы лет. Здесь лежат неисчерпаемые богатства.

В этот момент ветви папоротников зашуршали, и на поляну выскочило удивительное животное.

Это был тайпан-медонос — полутораметровый травоядный ящер с гибким телом, покрытым шелковистой золотистой шерстью. На животе существа виднелась мягкая выводковая сумка, наполненная густым питательным гелем, а из сумки с любопытством выглядывала мордочка детёныша.

Зверь не проявил ни малейшей агрессии. Он приблизился к Вере, обнюхал объектив её камеры влажным носом, издал тихое урчание, похожее на мурлыканье кошки, сорвал зубами медно-красный побег хвоща и неторопливо скрылся в лесу.

Над кронами деревьев бесшумно пронеслись аэлиты — сумчатые рукокрылые с размахом кожистых крыльев в полтора метра, жилы которых светились нежным бирюзовым огнём.

— Мир без хищников… — прошептала Вера, опуская фотоаппарат. — Мир, построенный на совершенной гармонии.

К исходу третьего часа со стороны стоянки дирижабля раздался мерный, басовитый рокот ожившего авиамотора М-11.

Тимофей и Вера поспешили обратно к поляне.

Стармех Вишняк стоял у отремонтированной моторамы, вытирая руки замасленной ветошью. Лицо старого мастера сияло сдержанной гордостью:

— Порядок, товарищи учёные! Проводку магнето кинули напрямую, в обход сгоревших предохранителей. Оболочку стянули бандажами, пробоины заклеили перкалем на авиационном лаке. Газа осталось процентов восемьдесят, но в здешнем плотном тёплом воздухе подъёмная сила гондолы увеличилась на треть! Машина готова к подъёму!

— По местам стоять! — скомандовал Тимофей.

Экипаж занял свои места в гондоле. Зенитчик Савельев плавно добавил обороты мотору.

Дирижабль Д-4 легко, без малейшего сопротивления оторвался от ковра кристаллического мха и стал медленно набирать высоту, поднимаясь над пологом меднолистного леса.

Воздушный корабль поднялся на высоту триста метров.

И в этот момент впереди, за широким изгибом рубиновой реки, открылась панорама, которая заставила всех шестерых онеметь от священного трепета.

Посреди бескрайнего изумрудно-медного океана джунглей, на колоссальной базальтовой террасе правильной геометрической формы, высился циклопический город атлантов.

Это не были мёртвые руины.

В ровном медном сиянии био-кристалла вздымались к своду каверны ступенчатые Чёрные пирамиды, сложенные из колоссальных блоков полированного титана и орихалка. Металл пирамид переливался глубоким тёмно-синим и золотистым блеском; грани монолитов были подогнаны друг к другу с абсолютной, недостижимой для земной техники точностью без единого грамма связующего раствора.

Центральная пирамида вздымалась ввысь на невероятные триста метров. На её усечённой вершине покоилась гигантская сфера из полированного орихалка, медленно вращавшаяся вокруг своей оси и излучавшая концентрированный луч золотистого света, уходивший прямо в сердцевину потолочного био-кристалла.

От пирамид радиальными лучами расходились широкие проспекты, мощёные каменными плитами со встроенными кристаллическими световодами, акведуки и ступенчатые террасные сады. Вся геометрия города была строго выверена по силовым линиям геомагнитного поля планеты.

— Это не могло быть построено людьми нашей эпохи… — произнёс Тимофей, не отрывая взгляда от иллюминатора. — Вес каждого углового блока — не менее десяти тысяч тонн титанового сплава. Это архитектура богов или цивилизации, опередившей нас на сотни тысячелетий… Город… Древний город атлантов…

Вера непрерывно меняла кассеты в «Фотокоре», фиксируя грандиозный ансамбль.

Внезапно воздух вокруг гондолы дирижабля пришёл в странное, высокое колебание. Раздался чистый, хрустальный звон, похожий на одновременный удар сотен серебряных камертонов.

Из-за уступа центральной чёрной пирамиды бесшумно, без звука моторов или винтов, поднялся летательный аппарат.

Это была титановая вимана.

Аппарат представлял собой идеальный эллипсоид длиной около пятнадцати метров, отлитый из монолитного золотисто-бронзового сплава без единого технологического шва, заклёпки или рулевой плоскости. Он двигался на принципах чистой магнитной левитации, легко скользя по силовым линиям каверны. Вокруг корпуса виманы мерцало полупрозрачное радужное силовое поле, а в носовой части горел крупный гранёный кристалл глубокого сапфирового цвета.

Неведомый корабль совершил мгновенный, физически невозможный манёвр с нулевым радиусом циркуляции, в долю секунды преодолел полкилометра и завис в воздухе ровно в пятидесяти метрах по правому борту советского дирижабля.

Сапфировый кристалл в носу виманы медленно повернулся, сфокусировав свой глубокий синий луч прямо на пилотской рубке Д-4.

— Что это?! — в панике крикнул Савельев, бросая штурвал и судорожно хватаясь за рукоять станкового пулемёта ДП-27 на турели.

Тимофей мгновенно шагнул вперёд и железной хваткой прижал ствол пулемёта вниз:

— Не стрелять! Ни в коем случае не стрелять, Савельев! Мы не знаем их природы!

Золотистая вимана неподвижно замерла в воздухе напротив них, изучая незваных пришельцев из верхнего ледяного мира немигающим оком своего сапфирового кристалла.