Красная Планета 1932

Подпись: Л.Седов

«Моя милая супруга, если это письмо дойдёт до вас, знайте, что меня уже нет в живых, но не спешите рыдать, пока не закончите чтение. Я предал вас, предал семью, дело Партии и свой трудовой народ. Контрреволюция убивала меня, и так ослабленного проигрышем межрайонцев, Германский Дьявол продолжал шагать по Европе, и я уже перестал верить в победу Интернационала. После нашего расставания я пробыл в США недолго, оказался на грани ареста и уехал в Мексику. В Койокане жил у Фриды Кало. Безумный фанатик, кто-то из старых большевиков, напал на меня, пытаясь прикончить ледорубом, после чего что-то словно щёлкнуло у меня в голове. Я вспомнил о своей позабытой профессии корреспондента, и мне захотелось распутать одну загадку.

Как ты знаешь, Ильича убила Фанни Каплан, и след её затерялся в Миттельафрике. В июле 1927 я был там под видом репортёра Associated Press. Пока я пытался найти её следы, мне попался отставной пилот, рассказавший, что возил гидропланы с тысячами переселенцев из Остеррайха, их везли со всем скарбом и скотом, а после никто не видел. Я вышел на местного, который отвёз меня вверх по Конго, где стоят огромные (зачёркнуто) Я всё видел (зачёркнуто). Мысли путаются, прости, не знаю, как нацарапать всё на этом куске жести.

В общем, всё это правда. Марс обитаем и активно осваивается Кайзером ещё с восьмидесятых. У них три больших города у моря, посёлки, сто или двести тысяч человек (см.карту). Они высылают сюда ссыльных сербов, используют рабский труд. Sternschiffe вылетают с Экватора каждые выходные, и я полетел на одном из них, да, оставил Землю, оставил тебя, дело Революции, я прожил здесь три года, работая в штабе контрразведки колоний Кайзеррайха. Не прекращал поиски, втайне надеялся, что найду Фанни и украденное ей золото Партии. Без толку. Месяц назад понял, что не в силах больше обманывать свою совесть, и решил вернуться назад.

И вот, словно в уплату за мои грехи, в мотор нашего корабля попал метеор на подлёте к Земле. Через час мы упадём в океан. Знай, что я любил тебя».

Подпись: Л.Седов*, первый советский Astronaut

(* партийные псевдонимы: Перо́, Антид Ото, Л. Седо́в, Стари́к, имя при рождении — Лейба Дави́дович Бронште́йн)

Хлыст Терраформирования

- Точно он, - сказал Феликс, процедив через пальцы горсть песка. - Видите три следа? Это его посох. Он где-то рядом. Искать! Вы двое — за тот бархан. Маха — слева.

Солнце припекало изрядно, Махсуд нацепил на голову платок со смешными узелками по углам.

- Может, не надо, а? Давай домой, командир. Солнце сядет — найдём, а сейчас… куда спешишь? Далеко не уйдёт.

Вдруг вспомнилось, что снова снился Троцкий. Найти бы паскуду! Говорят, он до сих пор где-то здесь, если только не вернулся обратно.

Феликс подошёл ближе, стиснув зубы, посмотрел в глаза узбеку:

- Куда спешу? Он может увидеть, где посёлок, сдаст басмачам, те приведут войска! Он имперский ищейка, безумец. Ты видел хоть раз пикирующие немецкие истребители? Запах пороха, смешанного с дерьмом нюхал?

Махсуд кивнул. Конечно, до старости просидел бы в своём ауле, если б не департации Кайзера.

- Он же, вроде… русский? - недоумённо хлопал глазками узбек. - Зачем ему нас сдавать?

- Балда! Иди, обходи вон там.

Опасения были не напрасны: их столица раскинулась всего в пяти верстах к югу. Их коммуна, их маленькое общество была построена потом и кровью последних большевиков. Здесь жила половина населения республики, семь тысяч свободных коммунистов. Не только кочевники, много русских, украинцев, евреев, поляков. Феликс и Фанни десять лет собирали их по всей планете, по всем невольничьим рынкам, истратив половину золотых запасов. Разве можно всё это потерять?

Вскоре до Феликса долетели крики и звук пары выстрелов. Бегом, утопая по колено в барханах, еле придерживая фуражку, рванул туда — только бы успеть.

* * *

Старец стоял на коленях под дулом браунинга Махсуда. Его борода всё так же была черна и безобразна, а от рясы остался лишь кусок тряпки, скрывающей чресла.

- Вот мы и встретились, Григорий, - сказал Феликс. - Вставай. Не люблю стрелять в стоящего на коленях.

- Не стреляй, Астроном! - сказал старец. - Я искал вас не затем, чтоб сдать немецким супостатам. Я послан сюда Господом, чтоб трудиться.

- Трудиться?

- Терра-формирование!

- Терра… что?

Вместо ответа Распутин прошептал «Во славу Божию» и ударил посохом в красную бесплодную почву Марса, из которой тут же потёк ручеёк.

В цитадели Китоглава

1.

В браунинге оставалось три патрона из семи. Метель лазерных пулемётов, выбивающих облачка красной марсианской пыли, затихла, Фанни поправила кожаную фуражку и жестом показала команде: вперёд. Крис и Коготь вышли из-за укрытия и вытащили контуженного днём ранее Ложкина. Бедняга бредил:

— Улетишь… со мной…

— Бросим, а? — предложил Крис, но Фанни замахнулась на него браунингом, и тот покорно потащил раненого. К счастью, его вес здесь был куда меньше, чем на Земле.

Они бежали долго. Долгие недели через льды, в прериях, полных псов, в невольничьих портах остались позади. Фанни могла гордиться: за море, так далеко на запад не забирался никто из советских людей. Это их последний рывок. До вершины вулкана, на которой стояла Цитадель, оставалось километров двенадцать, они двигались большими марсианскими шагами, но не так резво, как ранее — разряженный воздух уже спирал грудь. Зрение, и без того испорченное каторгой, стало ещё хуже, силуэты скал расплывались, как в мутном стекле. Воды осталось мало, припасов — ещё меньше. Благо, стояло долгое марсианское лето, сравнительно тепло, и не стемнеет ещё восемь часов. Есть шанс успеть.

— Там точно… будет небесный корабль? — спросил Крис. — Если и там не будет небесного корабля, которых возьмёт нас, я перережу всех в чёртовой Цитадели!

— У тебя что, есть основания не доверять офицеру НКВД? — усмехнулся Коготь.

Своего имени он не раскрывал, но явно был из марсиан третьего поколения, переселенцев Остеррайха — молодой, с длинными руками и коротким ногами. Сказал с сарказмом, но он верил ей, хоть уже и устал спрашивать о личных мотивах.

Фанни молчала. По правде сказать, она уже сама не верила. И чего потащилась? Остановилась на миг, нацепила очки, достала из кармана помятую картонку, на которой отмечены точки турелей. Сверилась с часами.

— Есть хочу, — ворчал Крис. — Ладно хоть дышать можно. Было бы плохо, если бы на Марсе не оказалось воздуха, правда?

— Помолчи.

— Хорошо, но кто он — Китоглав? Ты знаешь его, Фанни? Кто он? Он человек, или из… этих? — не унимался Крис.

Ох, Крис, ты начитался сказок из американских брошюрок с картинками, усмехнулась про себя Фанни. Люди куда страшнее. Люди — вот главные монстры Марса. Что в немецких колониях, что на пустошах, что в крохотной и потаённой Марсианской ССР, чего уж греха таить.

— «Этих» не бывает, — озвучил её мысли Коготь. — Я тут вырос — поверь, никого… никого тут не было до восьмидесятых, пока Кайзер не построил первые корабли. Дед видел — одни тараканы. Я и не вздумал бы бежать на Землю, если бы не…

— Молчать! — прошипела Фанни, прыгнула за камень и жестом указала сесть остальным.

Через секунду над левым склоном взмыл истребитель, похожий на стального ската. Сделал петлю и начал пикировать.

— Бежим!

Пара прыжков по горным уступам. Не успеть… Последнее, что она услышала — взрыв авиабомбы, который отбросил её на десяток метров вниз.

2.

Лицо, склонившееся над ней, было синим, с красными зрачками, но при этом вполне красивым. От уха к щеке шла стальная полоса с заклёпками, стройное тело скрывала искусственная ткань.

— Вставай.

Голос звучал грубо, механически, как будто у заводной куклы. Рядом стояла вторая такая же, они подняли Фанни на ноги, подхватили под локти, повели.

— Кто? Ребята… Где…

— Их нет. Мертвы, — сказала правая из «кукол».

Взгляд Фанни упал на место воронки от взрыва; нашарить упавшие очки, если те уцелели, она не успела, и всё, что удалось увидеть — куски человеческой плоти, раскиданные по камням. Кровь на знакомом рисунке одежды. Захотелось вырваться:

— Ребята!.. — но хватка пленительниц была столь крепкой, а сил столь мало, что сознание отключилось снова.

Она просыпалась и отключалась ещё несколько раз. Когда дым дизельных шестерёночных механизмов, опускающих мост, ударил в нос. Когда ей нацепили дыхательную маску. Когда бросили на ледяной кафель, стянули грязную одежду и вдавили в пол циркулярным душем, пахнущим хлоркой. Когда потащили, голую, замёрзшую, положили на кушетку и укрыли одеялом.

3.

— Ну-с, — сказал сиплый мужской голос. — Эта Erde Schlampe очнулась?

— Ja, Mein Kaiser, — синхронно сказали два механических голоса «кукол».

— Сильно ранена?

— Nein, Mein Kaiser.

Размытые пятна медленно превратились в силуэт тучного мужчины в кителе, с кислородной маской, похожей на клюв большой птицы. Китоглав. Именно таким Фанни запомнила его на даггеротипе начала века, что попался перед контрреволюцией, именно таким он являлся Фанни во снах. Талантливый инженер, который изобрёл небесные машины. Это ему человечество обязано колонизацией Красной Планеты, это он организовал проект переселения народов, остановивших Великую Войну. Но друг ли он? Или враг?

Фанни пытается пошевелиться — но не может, руки прочно привязаны к кушетке. Одна из «кукол», стоявших рядом, деловито скидывает одеяло, оставив Фанни мёрзнуть обнажённой под его испепеляющим взглядом.

— Где… я? — хрипит она, пытаясь освободиться.

Рука Китоглава отстёгивает маску, и гримаса ужаса искажает лицо Фанни: перед ней лицо Вильгельма II. Он почти не изменился с 1920-го, когда его видели после Белграда, в последний раз на Земле. Его усы всё также остры, а взгляд надменен. Германский дьявол, поглотитель Европы. Кулаки Фанни бессильно сжимаются от злобы.

— Ненавижу!

— Так-так, — переходит он на русский. — Кого же привёль мои Techno-Prinzessin? Форма НКВД не смогла обмануть! Это же Фейга Ройтблат, она же Каплан, она же Дора, так-так! Убийца Ленина…

— Это было ошибкой.

— …бежавшая, лидер Советов в изгнании, основавшая далеко в леднике страну беглых преступник… Решила увести корабль и вернуться к борьбе за Землю? Зачем?

— Не твоё дело!

— Ответь, где твоя страна? Где золото партии?

— А почему ты сидишь здесь? Твоя империя там, на Земле!

Рука кайзера ложится на грудь.

— Mein lieber, Землёй давно правим не мы. Думаешь, люди бесплатно получили Technologien? Я такой же раб, изгнанник, как и ты, а Хозяева хотят золото. Скажи, и вместе мы сможем править Марсом…

Он оборачивается, не договорив: двери зала распахнуты, в них Ложкин с браунингом в руке.

— Ты улетишь со мной? — спрашивает он и стреляет.

Испанка

Иосиф доедает пайку и ставит плошку на пол. Яшка, виляя хвостом, подбегает и начинает вылизывать тарелку, а сам Иосиф ехидно смеётся, глядя как ты - тоже Яшка, только другой, без хвоста, смотришь на это со смесью отвращения и ужаса. Ведь специально, зараза, делает так. Знает, что ты помешан на чистоте, что это единственная привычка, которой ты можешь следовать здесь, в ссылке, вдали от родни и дома.

Этот сон снится тебе снова и снова, а сейчас ты видишь эту картину и наяву. Твои лёгкие сгорают от гноя, а в размытых от едких слёз глазах - картины из прошлого. Ты уже болел почти также серьёзно в девятнадцатом, но она пришла снова - пришла, чтобы добить тебя.

Когда сознание посещает тебя в очередной раз от скрипа двери медицинского бокса-изолятора, лицо Иосифа превращается в лицо кайзеровского унтер-офицера в странной повязке, склонившегося над твоей кушеткой.

- Скорее, скорей, - хрипишь ты ему. - Везите меня! Только бы успеть.

- Успеть куда? - спрашивает он почти без акцента.

- Туда! На корабль! Мне нужно туда! Успеть! Машина уже приехала?

Унтер-офицер смеётся через маску, повернувшись куда-то к выходу.

- Этот безумный русский хочет успеть на корабль, - ты с трудом переводишь знакомые немецкие слова, после чего к тебе снова обращаются по-русски. - Тебе нельзя на корабль! Ты в карантине!

Кто-то заливается смехом, ты не понимаешь, почему? Что ты сказал смешного? Они мучают тебя, бредишь ты - не выметенными метлой атеизма остатками веры ты уже готов принять, что это всё за грехи, за твои приказы, когда ты подпольничал в Екатеринбурге, "товарищ Андрей". За те смерти, в которых ты виновен. Ведь ты - главный палач Советов, кровь десятков врагов революции на твоих руках.

И царская кровь в том числе. Часто ты думаешь, что хотел бы убежать от всего этого - от старой памяти, от мыслей, от лиц тех, кому ты выносил приговор, которые ты видишь, когда закрываешь глаза. Но ты не можешь, ты болен, Интернационал разгромлен, Европой правит Вильгельм, а Россия растерзана и порабощена.

Тебя кормят, дают микстуру и молча привызывают к кровати ремнями - ты смутно вспоминаешь, что так уже делали. Но зачем? Ты же не безумец, ты просто очень болен и бредишь.

- Для твоего же блага, - говорят тебе. - Чтобы не упал.

Вскоре они уходят, ты проваливаешься в небытьё и видишь смеющееся лицо Иосифа, лай своего верного пса Яшки, как вдруг всё вокруг начинает трясти. Ты просыпаешься, зайдясь в кашле, и с ужасом понимаешь, что с твоим весом происходит что-то непонятное. Тебя мотает из стороны в сторону, ты то чувствуешь, что потерял вес полностью, то начинаешь весить втрое больше обычного. Ремни впиваются в ноги и грудь, ты кашляешь, не в силах вытереть слизь с кровью со рта. По полу и стенам бьют гулкие удары, похожие на удар гигантского колокола, где-то за дверью звучит сирена и слышал голос из громкоговорителя, но слова ты не можешь разобрать.

Затем всё стихает. Сознание отключается и включается снова, ты с трудом дышишь, но при этом тебе непривычно легко. Снова приходят они, они смеются, говорят:

- Ты хотел корабль? Да?

Тебе накладывают повязку на лицо, перекладывают на носилки, снова привязав, несут по узким коридорам.

Ты начинаешь вспоминать.

Мычишь через повязку, пытаешься махать руками, но остаёшься привязан. Безумно хохочешь, когда коридор обрывается коротким трапом, и ты видишь зеленоватое небо. Чужое небо.

Носилки разворачивают и ставят наклонённо. Ты видишь двухсотметровую громаду химмельшифа за спиной взвода солдат в шипастых касках, наставивших странные, незнакомые пушки на тебя. За спиной кто-то бубнит:

- Именем Кайзера осуждённый за революционную деятельность заключённый Яков-Аарон Михайлович Свердлов, доставлен в соответствие с последней волей на территорию герцогства Новый Марсианский Ольденбург. Привести приговор в исполнение.

Выстрелы солдат избавляют тебя от страданий.

Ворона

Ворона коротко каркнула и повалилась на корку ледяного наста. Стрелок, наблюдавший предсмертные агонии несчастной птицы из сводчатого окна на втором этаже дворца, удовлетворённо сдунул дымок с дула ружья.

- Кх-хм, - послышался голос сзади. - Ваше Величество, разрешите обратиться!

- Да, - государь поставил ружьё к стене и повернулся к вошедшему.

В худом офицере с острыми усами он распознал Михаила Фридриховича фон Коттена, генерала тайной канцелярии, заведующего политическим сыском. Во взгляде его читалось неодобрение. Государь горестно усмехнулся. Мысленно упрекает за стрельбу по воронам? А чем ещё остаётся заниматься, когда бывшая империя разорвана на куски, съедена прожорливым Кайзером, а вотчина Императорского двора сузилась до размеров Ингенмарландской губернии? Спасибо Александре Фёдоровне - пожалел Вильгельм, оставил мужу двоюродной сестры престол.

Престол. Но не страну. Ситуация в Санкт-Петербурге представляла собой что-то среднее между оккупацией и резервацией - солдаты на улицах, миссершмиты-геликоптеры, патрулирующие небо. Дочери не вынесли жизни взаточении - выросли и разбежались кто куда. А единственный сын...

В общем, один тайный сыск остался верен государю.

- Да, говори, - повторил государь.

- Наши след.

- Где?! - воскликнул государь, бросившись ему навстречу. Казалось, он был готов расцеловать Михаила. - Где он?!

Михаил мялся, нерешительно поглаживал подворот сюртука.

- Ваше Величество, сядьте, ради Бога. С вашим сердцем вам нельзя волноваться. Эх. Всё не так просто. Всё очень не просто.

- Говори, собака! - государева радость уже была готова смениться гневом.

Из-за пазухи фон Коттена показалась карта, он развернул её и небрежно раскинул на журнальном столике. Слегка помутневшим взглядом Николай не сразу распознал очертания Японского Индокитая.

- Вот здесь, - ткнул пальцем сыскник. - Здесь след обрывается. Две недели назад наш агент сел ему на хвост в Харбине, он садился на скоростной лайнер. И вёл до самого Сингапура...

- Он был один?

- Нет... с той самой балериной-еврейкой, с которой познакомился в Екатеринбурге.

Государь вытер пот со лба. Беда на его седую голову. У его сына, его наследника, явно какое-то помутнение рассудка. Не мог же он, красавец, вылечившийся от гемофилии, в самом рассвете сил, в добром здравии выбрать безродную еврейку-балерину, поэтессу, ещё и в разводе, ещё и с ребёнком?!

- Так. Что дальше?

- Потом они сели в один из кораблей до Суматры, отправлявшийся, предположительно, вот сюда.

- Это же самый экватор. Не хочешь ли ты сказать?..

- Да, государь. По разведданным, именно там расположен голландско-японский космодром. И один из взлётов небесного корабля приходился как раз на эти дни. Вашего сына уже нет на Земле. Смиритесь.

* * *

- Смотри, что я нашла! Это василёк! Самый настоящий василёк! - кричит она ему, вытягивая руку вверх, а затем делает балетный пируэт, бросает и снова ныряет в высокую траву.

Бегут через степь, делая длинные шаги. Резвятся, как дети. Он кривляется, пытаясь её догнать, прыгая с кочки на кочку. Длинные волосы их заплетены в множество косичек, на них лёгкие белые рубахи, которые они смогут носить ещё долгих пять месяцев - лето здесь длинное.

- Погоди, я не успеваю!

- Идёт бычок качается, вздыхает на ходу!

- Я не бычок! Хватит же меня обзывать персонажами своих детских стихов!

Догоняет, садится рядом, и она начинает плести венок.

- Говорят, где-то на востоке есть страна русских людей. Свободная, коммунистическая. Вилли хочет ехать туда. Вилли говорил, что оттуда приходил какой-то старец с посохом, умеющий добывать воду и останавливать пылевые бури.

- Дядя Георгий, он там? Я был бы рад повидать, хоть и немного боялся его в детстве. Но ты серьёзно хочешь идти к коммунистам? Думаешь, они примут нас?

- Почему бы и нет? Главное, что мы вместе!

Она надевает ему венок на голову, бросается на шею и опрокидывает, они падают на мягкие травы.

- Ой!

- Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу!

Слегка кусает его за ладонь, но удержаться сверху не получается - он хватает её за талию и переворачивает на спину. Они счастливы - все империи остались далеко, а гончие рабовладельцев не найдут их в этом вольном краю. Они не одни - члены их маленькой коммуны встали с кибитками на стоянку в километре от этого поля.

- Не важно, куда, - кивает он.

- Я люблю тебя, - отвечает Агния Барто, целуя наследника Российского престола в губы.

Муза отшельника

Жилистая рука выводила на листе старым карандашом:

Мы,

онанисты,

ребята

плечисты!

Нас

не заманишь

титькой мясистой!

Не

совратишь нас...

От отвлёкся, готовый написать матерное слово, но вдруг скомкал листок, чертыхнулся и посмотрел в окно. Труба на кривых подпорках выползала, словно змея, из основания его башни, делила вид из окна на две части и уходила на юг. Там, у низкого горизонта, виднелась небольшая каменная гряда и очертания посёлка шахтёров. Башня даёт им воду и одновременно служит бастионом. Словно маяк в бескрайнем океане пустыни.

Бурый пейзаж быстро навеял грусть, поэтому он подошёл ещё ближе и посмотрел из окна вниз. Там, у основания его треугольной башни, виднелся зелёный островок. Это был его крохотный огород - лук, брюква-кольраби и карликовая яблоня, дававшая крохотные, ядовито-терпкие ягодки. При мысли о последних текли слюнки. Ещё бы - единственный источник витаминов во всей округе, а о том, к чему может привести цинга, стало понятно ещё в их затянувшемся перелёте. Предпоследнюю баночку варенья он доел позавчера с травяным чаем, а последняя томилась в ледяном погребе. На черный день. Скоро, очень скоро наступит сезон сбора урожая, и он наварит ещё четыре-пять банок, благо, сахар ещё остался.

Отойдя от окна, он подошёл к шкафичку и выудил оттуда пожелтевшую, измятую и обгоревшую с угла открытку. В сотый раз прочитал короткое сообщение:

«До чего здорово тут цветы растут! Настоящие коврики — тюльпаны, гиацинты, нарциссы»

Амстердам - Москау.

После первого прочтения той открытки он пытался застрелиться, но его спасли. Сколько раз он пытался избавится от своего земного прошлого! Мял открытку, выбрасывал в окно, кидал в камин - но каждый раз тут же доставал, выглаживал, тушил затлевший огонёк. Видимо, глубоко сидел в душе стыд за то, что оставил он свою любовь и её мужа, своего лучшего друга, которому он обязан всеми своими успехами. Точно так же, как оставил чуть ранее партию, а ещё ранее, в гражданскую - предал своего преподавателя в автомобильном училище. Нет, предателем он себя никогда не ощущал. Болезненный, нездоровый тройственный роман должен был когда-то закончиться - и закончился, но не смертью, как того желала душа поэта, а ссылкой, каторгой, одинокой вахтой, которую он должен теперь нести. И несёт - уже больше двух земных лет. А что до партии - он не верил, что кто-то из неё выжил и представляет какую-то существенную силу. А раз нет - то надо как-то жить дальше.

Подошёл, расправил скомканный листок - больше из желания сэкономить бумагу, её оставалось не так много. Перечитал, выругался. Вроде бы, взрослый мужик, а пишет черте что. Ясно, впрочем, почему. Благо - развлечение стихотворчестком было не единственным. Он подошёл к мольберту, у которого стояли две краски - чёрная, угольная, и охристая. На листке угловатыми линиями был нарисован Китоглав, а снизу было написано:

"Immer höher durch den Laserblizzard!"

Что-что, а агитационные плакаты ему удавались. Что там, на Земле, при двух режимах, что здесь. За них кайзеровские пограничники и дали ему сахар, литературу на русском, бумагу, организовывали письма на родину - многочисленным любовницам и паре отпрысков, что остались "по ту сторону неба". Но ей, своей главной музе, он больше не писал.

Большая красная лампа замигала под потолком, а спустя секунду завыла сирена. Холодок пробежал по спине - собственно, ради этого он здесь и сидел, но такое случалось не часто. Он метнулся к панели, на которой в круг торчали двенадцать лампочек. Горели две верхние - это означало, что северный фотодатчик засёк движение.

Накинул ватник и в три широких шага прыгнул по винтовой лестнице на следующий этаж.

* * *

Их было семеро - всадников на больших скаковых кенгуру. В предыдущие разы - а всего нападений за все два года случалось три - были лошади. Он слышал и о таком, но до сих пор непонятно было только, откуда на Марсе взялись кенгуру. Не то они здесь жили всегда, не то их завезли ещё первые волны колонизации. Гнедые двухметровые скакуны со злобным оскалом в латунных стременах несли басмачей - в холщовых грубых одеждах, бородатых, с древними ружьями. Длинными пятиметровыми прыжками они обступали башню с трёх сторон - по двое с северо-востока и северо запада, и трое - напрямую, с севера. Он усмехнулся - наивные, неужели они всерьёз считают это хитрым приёмом? Их настолько мало, что перестрелять их не стоит и труда.

Двое басмачей приструнили скакунов и выстрелили в его сторону. Он посмотрел в оптический прицел и дёрнул за рычаг. Загудело, застрекотало внизу. От торчащих из грунта вокруг башни стальных шаров по земле пошли разряды - то заряжался генератор. Посмотрел в оптический прицел и нажал на гашетку: одного из наступающих спереди разряд испарил вместе с кенгуру. Второго, скачущего рядом, выбило из седла, послышался крик, полный боли. Ответный выстрел отбил кусок бетона из его амбразуры слева. Не беда, стальной щиток убережёт, а стволу ничего не будет от простой винтовки. По двуногим скакунам целиться было чуть сложнее, но месяцы практики с автоматическими целями не прошли даром. Развернул турель, прицелился - ещё минус один, лишь облачко пыли.

Орудие вышло на максимальную мощность, выстрелы пошли чаще. Он вошёл в раж, забормотал, зашипел сквозь зубы собственные стихи:

- Чувства в кулак, волю в узду!

Рабочий, работай!

Не охай!

Не ахай!

Выполнил план — посылай всех в...

Оставшихся из нападавших спереди спешился и спрятался за валун. Стрелял басмач метко - пули приходили ближе и ближе к лазерной турели. Ближе всех приблизились те, что заходил справа - уже слышались их крики и вопли. Развернулся, выстрелил - и нет нападавших справа. Жалко было скакунов, животины ни в чём не виноваты. Но чего не поделаешь, всё во благо империи, которой вынужден служить.

И вот осталось двое, когда спрятавшийся за валуном достал какую-то коробочку, многократно усиливавшую голос. И закричал, замахал руками куда-то назад. Слова были не то на узбекском, не то на арабском, но среди них удалось разобрать: "Сюда!"

Послышался далёкий, мерный шум. Он не сразу догадался, что это за звук - но вот тогда вдруг стало по-настоящему страшно. Нападавших было шестьдесят, может, семьдесят - такого не было ни разу. Самый крупный отряд марсианских басмачей, которые нападали на укрепления империи, был человек двадцать. Они наступали широким полукольцом со всех сторон, исключая линию, ведущую к посёлку. Кто-то был на кенгуру, кто-то - на привычных, четвероногих скакунах. Он увидел. как кони тянут прыгающую по камням тачанку с пулемётом, и в первый раз подумал, что не справится один. Послал выстрел один раз - пара полегло, но это была капля в море. Пока орудие перезаряжается и разворачивается - дистанция сократилась на полсотню метров.

Те двое, что пришли в первой волне, уже подобрались к воротам и ломали их - не то топорами, не то подручными средствами. Благо, ворота располагались так, что их видно с башни. В процессе перезарядки основного орудия он достал наган и сделал пару выстрелов в сторону ворот, почти не глядя - стук прекратился. Но это стоило драгоценных секунд. Лавина шла всё ближе и ближе, прорядившись в лучшему случае на четверть. Тачанка с пулемётом остановилась на расстоянии, достаточном для выстрела. Пули полетели в сторону башни, заметались между амбразурой, одна из них, срикошетив, обожгла локоть. Потребовалось долгих три выстрела, чтобы опрокинуть и испепелить пулемёт.

"Подмога... нужна подмога", - подумал он. Сигнал от датчиков непременно уже пошёл по телеграфу в ближайшую базу миссершмитов, но станут ли они лететь... Ведь раньше отряды по пару-тройку человек раскинуть можно было без труда.

Он бросил орудие, убежал вниз, метнулся к телеграфу. Стал настукивать:

"Gefahr! Hundert Basmachi! Ich kann damit umgehen nicht!"

(Опасность! Сотня басмачей! Я не справлюсь один!)

Это заняло три минуты. Снаружи стрекотало, било по башне, снова послышался грохот по воротам. "Садик мой, моя карликовая яблонька. Затопчут лук, поломают деревья!" Он бросился обратно, наверх. Двое на кенгуру перепрыгнули через забор и теперь ломали ворота изнутри. Остальные нападавшие взяли башню в тесное кольцо, а на горизонте виднелись ещё две тачанки с пулемётами, разъезжающиеся в разные стороны и встающие на изготовку. Но стреляли, в основном, не в орудие, а куда-то вниз.

Он нажал на гашетку - ничего не произошло. Посмотрел вниз и понял - шары генераторов были сбиты пулемётом. Орудие больше не работало. Спрыгнул с турели, бросился к амбразуре, хватая запасной автомат. Выснулся, послал очередь по басмачам у ворот... и дьявольская боль пронзила плечо. Заорав, он упал, выронив обездвиженной рукой автомат.

Он лежал и слышал, как через минуту снаружи стало тихо. Послышались крики:

- Lass uns rein!

- Пошли в ...! - крикнул он через боль.

- Рюсски! Впусти! Нас больше! Мы оставим в живых!

"Лилечка, Осип, запомните меня таким", - вертелось в голове. - "Я сражался и не смог победить".

Ворота с грохотом повалились, и толпа с победным улюлюканьем хлынула во двор. Их шум и их речь поначалу казались такими противными, назойливыми, что сознание начало отключаться, как это бывает, когда едешь в шумном поезде. Уже засыпая, он услышал, как в этот звуковой поток влились новые нотки. Шум двигателей истребителя, заходящего на круг со стороны посёлка, и крики и победные выстрелы сменились криками испуганными. Загудело, запахло жареным прямо неподалёку - послышались вопли басмачей, и вот тогда он со злорадной улыбкой на устах понял. что можно отключиться.

* * *

Лицо в странной шапке, склонившееся над ним, было женским. Сначала ему показалось, что к нему спустилась с небес его муза, Лиля Брик, но вскоре наваждение ушло. Он даже вспомнил, что где-то видал спасительницу на земле - не то в газетах, не то в грязных кабаках.

- Русский? - спросила она. - Я помню тебя.

- И я тебя, - прохрипел он и вдруг понял, что её форма слишком странная для формы лётчика. - Постой, так ты не от Кайзера?

Ему вдавили в губы фляжку с водой, он жадно втянул её в засохшее горло. На вопрос она не ответила.

- Твоё орудие исправно?

- Нет.

- А починить?

- Можно, наверное.

- Тебя же Владимир зовут? Тот самый, поэт? - спросила она.

Маяковский кивнул.

- Меня зовут Фанни. Фанни Каплан, - сказала она. - И, кажется, мы убили Китоглава.

Великий русский изобретатель

- У вас рак желудка, Константин Эдуардович, - сказал молодой врач, отложив снимки и хитроумный прибор, через который их рассматривал. - Вам осталось не более нескольких лет.

Подобное щемящее чувство в груди от близкого шёпота смерти он испытывал в тысяча девятьсот первом, когда сын Игнатий принял цианид, и в девятьсот пятнадцатом, когда скончалась дочь. Но надо как-то жить. Как-то дожить.

Лишь только переписка с Заболоцким спасала Константина Эдуардовича от горестных мыслей. Родная отчизна под оккупацией, Император заблокирован в Санкт-Петербурге, а большевики... чёрт возьми, он уже был бы рад и большевикам, только где они? Сгинули, испарились.

Когда врач ушёл, вышел в сад, сорвал сочное яблоко, откусил и отложил в сторону - можно ли теперь есть кислое? Можно, чёрт возьми, всё можно - раз осталось так недолго. Чтобы как-то отвлечься, вернувшись в кабинет, он принялся писать:

"Дорогой друг, я прочитал твои стихи, которые ты прислал в прошлый раз, они как всегда чудесны и остры. Сегодня я опять пойду испытывать свой прибор. Как ты знаешь, я достиг некоторых успехов, однако точного понимания, что за результата я достиг, я не понял. У меня скудный запас инструментария, потому понять, откуда в моей установке возникли частицы песка, я не понял.

К сожалению, моя переписка с Николой прекращена уже несколько лет назад, и он перестал делиться со мной своими разработками - всё приходиться осваивать самостоятельно. Времени с каждой неделей всё меньше. Сегодня я получил печальное известие о состоянии своего здоровья. Снова жалею, что не начал свои собственные разработки хотя бы десятком лет раньше. Я так много лет потратил не на то и не туда. Кто бы мог подумать, что столь передовая, революционная технология, как ракетная тяга, после полученных немцами разработок окажется тупиком, аппендиксом научной мысли. Безусловно, про меня помнят - вот, недавно вновь вызывали в Москву на встречу с герцогом, где вручили медаль. Я многое достиг в совершенствовании их летательных аппаратов, и без них Кайзер не смог бы летать на границе стратосферы, однако ж мысль о том, что я вынужден помогать оккупантам моей родной отчизны сжигает меня изнутри - оттого, по-видимому, и начались проблемы моей пищеварительной системы.

Радует лишь, что мне оставили моё загородное имение, не изъяли, как у других. Я уверен, что не все мои идеи канут в лету. Человечество ещё увидит поезда на магнитной подушке, эфирные города на орбите земли, поселения внутри полых астероидов и иные плоды моих трудов. Мысли об этом спасают меня и заставляют идти вперёд."

Подумал - не слишком ли много правды написано? Так честно и не таясь он не писал уже очень давно. Не прознают ли соглядатаи, следящие за перепиской? С другой стороны - если и прознают, что он теряет? Терять осталось слишком мало. Запечатал конверт и решил отправить его вечером, уже после эксперимента.

Первым делом, он надел высокие резиновые сапоги. Выйдя из сада, он прошёлся по аллее, подсвеченной электрическими светильниками. Сад постепенно переходил в хвойный лес, уже слышалось пение зяблика и горихвостки. Совсем рядом у тропы поспела малина, великий русский учёный сорвал пару ягод и отправил в рот. Толстый пучок проводов терялся внутри небольшого сарая, Константин Эдуардович открыл двери и вошёл внутрь. В тёмном помещении стоял верстак и токарный станок, на котором когда-то они с подручными делали заготовки для первых макетов маневровых ракетных двигунов. Сейчас станки пылились без дела.

С трудом отодвинув большой сундук в углу, Константин Эдуардович обнажил люк. Щёлкнул замок, и учёный спустился вниз включил свет.

В небольшом бункере вокруг бассейна вокруг стояли электроприборы - трансформаторы, большие катушки, полукруглые пластины из разных металлов, щётки и сетки из проводов. Константин Эдуардович открыл кран, чтобы вода набиралась в бассейн, поправил пластины, проверил шкалу на втором.

Учёный сверился с часами, открыл дневник, лежащий на столике в углу, записал карандашом:

"12.04.1932 Четвёртый запуск установки. Ожидаемое время работы - десять минут, выход на 70% мощности".

Захлопнув дневник, он включил большой рубильник на стене. Пластины над бассейном пришли в движение. По сеткам и щёткам пошли искры, и вода начала медленно вращаться.

Сверившись с вольтметром, Константин Эдуардович повернул регулятор - сначала до отметки тридцать процентов, потом сорок, пятьдесят. Пластины, крутящиеся над водой, медленно поднимались над поверхностью, продолжая удерживаться лишь проводами. Вращение воды превратилось в воронку, искры пошли сильнее. Учёный взял отвес, подошёл к краю бассейна. Маятник качнулся в сторону пластин, а учёный еле удержался, чтобы не потерять равновесие. Метнулся к дневнику, дописал:

"Выход на 50 процентов мощности. Подтверждается догадка о наличии гравитационной аномалии. Продолжаю эксперимент."

Захлопнул дневник и, выкрутив регулятор до семидесяти процентов, стал следить за временем. Две минуты, три. Водоворот в воде усиливался, а наклон силы тяжести изменялся. Дневник с ручкой стали медленно сползать со стола, и учёному приходилось удерживать их, чтобы они не упали на пол.

Четыре минуты, пять. Константин Эдуардович взглянул на циферблаты - сила тока и магнитное поле продолжали расти. Вращающиеся пластины поднялись до самого потолка невысокого бункера, и внезапно среди стрёкота приборов и журчания воды послышались новые звуки - треск и скрежет пластин. Подслеповато приглядевшись через очки, он заметил, как по верхней пластине пошли большие трещины. Рука метнулась к рубильнику - но было поздно. Через шесть минут после начала эксперимента верхняя пластина с грохотом развалилась на части и разлетелась по бункеру, саданув осколками учёного в щёку и плечо. Очки упали на пол и медленно поскакали в сторону бассейна. Пару секунд учёный рефлекторно пытался их поймать, но от того лишь упал и с трудом поднялся. Нижняя пластина тем временем завалилась на бок и стала медленно заваливаться в самый центр водоворота. Наконец рука учёного опустила будильник, приборы погасли, но водоворот не прекратился. Пластина упала в центр, вызвав волну брызг, послышался громкий хлопок и в центр бассейна задул ветер, свистящий через щели люка.

Дневник упал на пол и пополз в сторону бассейна, шелестя перелистываемыми ветром страницам, карандаш укатился и упал в бассейн, который ответил новым хлопком Константин Эдуардович отчаянно попытался дотянуться и уцепиться за лестницу, но не смог - снова упал. Неведомая сила тащила его в сторону вихря, гуляющего в центре его творения. Цепляясь слабыми пальцами и сдирая кожу о бетонный пол, он успел лишь крикнуть:

- Помогите!!! - прекрасно понимая, что никто его не услышит под тремя метрами грунта и бетона, после чего детище учёного проглотило его в своё клокочущее нутро, а сознание угасло.

* * *

- Кажется, он жив, - Феликс махнул рукой Махсуду. - Помоги ему встать.

Узбек взял учёного за локоть. Константин Эдуардович закашлялся, стал слепо шарить руками по песку, отряхиваться. Дзержинский протянул ему очки - одно стекло было целое, второе - треснувшее.

- Это посланец божий, ниспосланный на сию грешную землю! - послышался старческий голос за спиной.

- Тут тебе не земля, Григорий. А это не посланец. Это великий русский изобретатель Константин Эдуардович Циолковский.

- Где я?! - воскликнул учёный.

- Добро пожаловать на землю Марсианской Советской Социалистической Республики. Вам повезло, что мы засекли странные вихри в этой стороне и выставили посты. К сожалению, нам известно, что вы работали на кайзера, потому до выяснения причин вашего появления здесь мы вынуждены вас арестовать.

Наручники защёлкнулись за спиной. Его толкнули, приглашая идти. В душе Константина Эдуардовича смешались испуг и радость, но внезапно он понял, что радости, всё же, было больше.

- Вы нам всё расскажете! - сказал Махсуд.

- О, да. Я вам всё расскажу, - улыбнулся учёный.

Политический сыск и собачья работа

- Елена Сергеевна, - бубнил Михаил Фридрихович под нос, вчитываясь в каракули. - Урождённая Нюренберг, в первом браке Неёлова, по второму мужу Шиловская. Двое детей... младшая сестра сотрудницы МХАТ... Как она может нам помочь?

- Её любовник, ваше благородие, - пояснил агент-адьютант. - Михаил Афанасьевич, бежал в Харбин и поступил на службу в подразделение секретного исследовательского бюро при японском управлении колониями. Он имеет допуск в императорский надвоздушный флот. Скорее всего, это он помог беглецам. Я пытался связаться с Шиловской ещё во время поездки, но...

- Какой род исследований ведёт её... любовник?

- Над животными. Точнее, над фауной... более удалённых колоний. Я навёл справки, полагаю, это мало относится к делу, но также он занимается драматургией, до оккупации Москвы мечтал стать писателем.

- Константин Ксавьеревич, как вы думаете, что может его заинтересовать? Деньги? Какие-то гарантии? Он сможет повторить маршрут для вас?

- Понятия не имею, ваше благородие, - пожал плечами агент. - Но деньги - вряд ли. Полагаю, в исследовательском бюро и так платят более чем прилично. Я подозреваю, что это может быть как-то связано с его романом с Шиловской.

- В таком случае - отправляйтесь в Москву, свяжитесь с ней. После - ждите получения инструкций и, по первой возможности, в Харбин, а там...

Агент изменился в лице, подтянулся. Видно, что данная информация не сильно его радует.

- Я готов служить отчизне и императору, Михаил Фридрихович. Но в данном случае - торопиться необходимо, окно... закроется через три месяца. И дальше - только через полтора года. В отличие от немецких, японско-голландские химмельшифы не могут преодолевать дистанции во время противостояния планет, возможно, чуть лучше покрывают расстояние американские, но...

Фон Коттен подошёл и взял адьютанта за плечи и перешёл на ты.

- Больше некому, Костя, больше просто некому. Нас всего пятнадцать в сыске осталось. Кайзер троих замёл за прошлый год. Пятеро под наблюдением. Пока что ты чист, несмотря на известные польские события, и один ты неплохо владеешь языками. Империя нас хорошо вознаградит, если у тебя получится вернуть Лёшеньку. Даже если через полтора года обернётесь, то... А за Юлию Петровну - не беспокойся. Присмотрим. И она тебя дождётся, уж я-то знаю.

- Ариадна... - сказал Константин Ксавьерьевич, проглотив горький комок в горле. - Ей всего шесть.

- Иди, - чуть твёрже сказал Михаил Фридрихович. - А я пока что изучу карты.

Глянув на вышедшего за дверь адьютанта, начальник тайного сыска подошёл к картине, висевшей на стене. На ней был изображен голый худой юноша, сидящий верхом, без седла, на огромном красном коне. Сдвинув картину в сторону, фон Коттен обнажил дверцу сейфа, повернул рычаги и выудил наружу большую, слегка измятую по краям карту.

* * *

Константину Ксавьерьевичу стало немного не по себе, когда Елена Сергеевна открыла дверь квартиры. Несмотря на немолодой возраст, женщина была удивительной красоты, не зря столько мужчин, чей жизненный путь пересекался с нею, теряли голову. Пикантности добавляла лёгкая туника, ничуть не скрывавшая фигуру, надменная короткая стрижка и сигарета на длинном мундштуке.

Но в сердце у верного сына угасающей Российской Империи, помимо любви к родине, было место для любви только к одной женщине - драгоценной жене Юлии Сергеевне. И хоть разлука грозила стать длинной, делать глупостей на пути к заветной цели не хотелось.

- Мы списывались, - несколько выразив смущение и потупив взор, сказал адьютант. - Я сказал, что интересуюсь харбинскими хот-догами. Константин Иванов, я...

Шиловская затянулась и выпустила дым прямо в лицо гостю.

- Вы Константин Ксавьерьевич Рокоссовский. Сын дворянина, герой гражданский войны, воевавший за независимость родной Польши, знавший многих революционеров, но затем вернувшийся под крыло Коленьки Романова. Заходите. Я помогу вам.

Поборов желание тут же сбежать куда подальше, Константин Ксавьерьевич перешагнул порог. Квартирка была крохотной, из одной двери высунулась мордашка кудрявого ребёнка.

- Мама, кто это?

- Сынок, это друг нашего папы. Вы же друг?

- Откуда... откуда вы знаете мою фамилию?

- Ну... у меня есть свои связи. Мой муж работает на подполье. Его взяли две недели назад под Калугой... Я ездила к нему... Мы договорились, что, если его выпустят, я подаю на развод. Я больше так не могу. Я забираю Серёжу, и... Женя останется с ним, он очень привязан к отцу, он уже большой, я смогу.

Она нервно затянулась сигаретой, вытерла слёзы.

- Его командир навёл справки, после того, как вы мне написали. И помог с деньгами. Мне нужно, чтобы вы отнесли вот это коменданту калужской тюрьмы.

Елена Сергеевна достала с полки большой свёрток.

- Там деньги, драгоценности, в общем, на десяток тысяч. А ещё мне нужны деньги на билет до Харбина - на это мне денег не дали. На двоих. С багажом. В первом классе. Я больше не могу, я хочу к Мише.

- Я... Организую. Я смогу, ну же, перестаньте плакать.

* * *

(месяц спустя)

Худой китаец в халате приоткрыл малозаметную дверь в огромном офисном здании, в стиле которого причудливо смешались псевдорусский и восточно-бруталистский стили.

Рокоссовский чувствовал себя не в своей тарелке. В Харбине было очень много русских, наверное, до четверти населения, весь свет нации. Он читал лица прохожих - знакомые, так похожие на близких людей лица - и видел в них предателей, покинувших в трудный момент родину и работавших на одну из вражеских империй. Одного из таких предателей предстояло навестить.

Впрочем, всё было не так просто. Офицер на проходной долго проверял поддельные документы, затем сказал с сильным японским акцентом:

- Здите. Кы вам выидут.

Ждать пришлось долго. За это время удалось ознакомиться с первой полосой русскоязычной газетки, лежавшей на подоконнике, пестревшей заголовками:

"Император Хирохито выступил за скорейшее разрешение Австралийского вопроса"

"Завод Митцубиши приступил к строительству первой партии пассажирских среднемагистральных экранопланов"

"Мирный атом - энергия будущего?"

"Просвещённый мир осваивает Арктику - император Хирохито приветствовал строительство новой авиабазы на Чукотском Полуострове"

Наконец, скрипнула дверь где-то в конце коридора.

- Пойдёмте, пойдёмте, - позвал Рокоссовского худой мужчина в халате.

Путь преградил охранник, но Михаил Афанасьевич успокоил его, сказав какую-то фразу на японском.

- Что вы ему сказали? - спросил Рокоссовский уже в коридоре.

- Что вы - наш будущий коллега, пришли собеседоваться.

- Вы... серьёзно берёте меня на работу?

- А какие ещё варианты? Проходите.

Михаил Афанасьевич приоткрыл дверь в тусклое мрачное помещение, вдоль стен которого тянулись не то большие клетки, не то тесные вольеры. Пахло псиной и нечистотами.

- Чем вы тут... Занимаетесь? - спроси адьютант, замерев на миг около одной из клеток.

Из темноты показалась длинная собачья морда, злобно оскалившаяся через прутья клетки. Внезапно худая и волосатая, но вполне человеческая рука вытянулась из темноты и попыталась схватить Рокоссовского за ворот пиджака.

- Тише, тише, осторожно, они ещё слишком агрессивны. Колонизацией нашей замечательной красной планеты, конечно. Как мы выяснили, гибрид человека и собаки может быть более живуч в условиях долго марсианской зимы и при освоении полярных и горных областей, богатых золотом и редкоземельными металлами... Да, я забыл поблагодарить вас за Лену.

Михаил остановился на миг у небольшого столика и крепко пожал руку Рокоссовскому.

- Мы... мы наконец-то вместе, спустя столько лет. Я уже не верил, что она решится. Эх, так тяжело, очень тяжело было ломать наши судьбы, но я иначе не мог.

- Понимаю, - кивнул Рокоссовский. - Итак, какой у нас план?

- Ну, голубчик, сегодня я поговорю о вашем оформлении в штат, а спустя неделю-другую оформлю командировку. Пока что осваивайтесь.

Внимание Рокоссовского привлекла толстая тетрадка на столе, сильно выделявшаяся среди разнообразных отчётов со скучными японскими надписями на обложках. Он кивнул.

- Хорошо. Я слышал, что вы писатель?

- А, да, знаете, балуюсь иногда, - усмехнулся Михаил Афанасьевич.

- Разрешите взглянуть?

- Конечно!

Рука Константина Ксавьерьевича Рокоссовского открыла невзрачную обложку, прочитала текст на шмуцтитуле:

М. Булгаковъ

Собачье сердце

Грушенька и Броз

Все с самого начала не клеилось.

- Уедем. Давай уедем туда, где про нас никто не узнает? - снова предложил он, положив свою тяжёлую ладонь на её хрупкие пальцы.

Их встречи до сих пор ещё проходили тайно. Хотя Березин наверняка уже всё знал о их связи, как знала и Наденька, уже давно прощавшая мужу все интрижки на стороне. Порочная, неравная связь. Он старше её на двадцать три года - статный, чернявый. Поэт и преподаватель истории богословия, да ещё и грузин - как такому отказать.

Она нервно курила, отвернулась, взглянув в окно, глядя на проплывающий где-то далеко над Кремлём кайзеровский дирижабль. На этот раз они сидели не в мутной пивнушке где-то на окраине, и не в закрытой на глухой замок гримёрке её театра, а в сравнительно приличном кафетерии в Китай-городе. Шёл мелкий снежок, стояла непривычно тёплая для начала февраля погода.

Теперь всё стало ясно - он привел её сюда, чтобы сделать вот такое вот предложение - уехать. Сбежать. Спрятаться. На языке вертелся вполне очевидный вопрос - а сам-то сможешь развестись, семью бросить сможешь? Но не спросила, язык не повернулся, потому что сама на аналогичный вопрос не смогла бы ответить.

- Мы не сможем… нет, мы… Иося, мы слишком разные. Я всего лишь актриса, а ты… У тебя статус, у тебя положение.

- Что я? Что я-то? Ты опять про возраст начала, что ли? Не выдумывай!

- Да не про возраст. Куда нам спрятаться? К Айнам? К Конфедератам? Это надо половину мира объехать. У меня денег столько нет.

- У меня есть, Люба, - он нахмурился и отвернулся. - Деньги есть, я...

На языке у него так и зудило, хотелось сказать правду - о том, кто он на самом деле. О своей тайной жизни, вернувшейся к нему спустя десяток лет. О том, что помимо учёбы в Тифлисском училище были и “Месами Даси”, и ссылка, и побеги, и участие в восстании, и что он… Но не стал, сдержал язык за зубами. Чертыхнулся тихо, злобно от бессилия своего, от того, что дела любовные оказались ниже по значению, чем дела политические. Резко повернулся.

- В чём дело-то тогда? Франц? Тот проныра австрийский, да? Видел я, как он вокруг тебя ошивается!

- С ним было-то только один раз, - холодно сказала Любовь, и он почувствовал ком в горле.

Было. Значит, было. Значит, не врала интуиция и навыки дознавателя. Чёрт с ним, с Березиным, он всего лишь муж, пройденный этап в её жизни. Но австрийский чинуша. Молодой. Свежий. Это оказалось как кинжал в сердце. Рука сжалась в кулак, он не знал, что сделать сейчас - обнять её, ударить, уйти, разбить тарелку.

Порочная, неправильная связь. Но именно она позволяет ему снова почувствовать себя молодым в свои пятьдесят три, почувствовать вкус жизни, боль, радость, страх.

- Дело не в нём, - продолжала она. - Мне предложили роль в синематографе. По Достоевскому. Грушенька. Ты хоть понимаешь, что такое синематограф?

- Понимаю, - нахмурил он чёрные брови. - Важно для тебя?

- Важно. Я не могу уехать из Москвы. Скоро съёмки начнутся. Я хочу уйти из театра, понимаешь, я уже не маленькая девочка… и вообще, дело не в этом. А в другом. Ты хоть понимаешь, какой сегодня день? Помнишь? Забыл?

Он беззвучно захватал воздух ртом. Международный день театра? Международный женский день? Вроде бы нет. День их знакомства? Что ещё может быть важного?

Вдруг страшная, ужасная догадка заставила пробежать холодку между лопаток.

- Прости, я…

Но было поздно. Поздно и оправдываться, поздно и в глухую оборону уходить. Потому что он виноват уже давно - в том, что так и не спросил, когда у неё, Любови, “любови всей его жизни”, как шептал он в минуты близости - день рождения.

- Ты эгоист, Иосиф. Только и думаешь, что лучше бы тебе. Со мной тебе хорошо - значит, надо меня схватить, увезти куда-то, чтобы всегда хорошо было. А что мне нужно - не думаешь. А мне сегодня тридцать лет. Вот и юбилей у меня вышел.

Она бросила сигарету прямо в недоеденный шницель, вышла из-за стола, подхватив сумочку, сорвала с вешалки пальто, на ходу натягивая его.

- Погоди! - рявкнул он вслед. - Дура! Я люблю тебя!

Но всё было кончено.

* * *

Расплатился, не оставив ни копейки чаевых. Ветер усилился, прошёл мимо пары кайзеровских увальней у постовой будки, кутаясь в бурку, перебежал дорогу перед лёгким дизельным танком.

Уже десять лет эта проклятая оккупация. Нет ни свободы, ни будущего у такой страны - растерзанной на десяток частей, стонущей раненым зверем под сапогом европейского узурпатора. Другим должен быть мир, другое будущее.

В голове заиграл Интернационал, усиленный болью от только что случившейся любовной трагедии. Он обязательно построит этот новый, светлый и справедливый мир. А пока…

Он сам не заметил, как машинально дошагал до работы - гуманитарного факультета. В самых дверях попался Лёнька - старшекурсник, инженер-землемер, старательный парень, а главное - свой. Караулил, весь озябший, ждал, что надо обязательно встретить, поймать.

- Нашли, товарищ Коба.

Хмуро кивнул, развернулся, зашагал по пасмурным московским переулкам. Путь закончился под вечер - в старом подвале мукомольной мануфактуры, где находился штаб их ячейки.

Дверь, ещё дверь, малоприметный пыльный люк в полу. Перед люком достал из кармана и нацепил на губу густые, рыжие актёрские усы - подарок ненаглядной Орловой. Тусклый свет факелов, запах пота, копоти, крови и нечистот. Чей-то сдавленный крик. Из темноты свет выхватил страшное, изуродованное лицо кайзеровского офицера с кляпом во рту, а также лица двух палачей в чёрных масках. Жестом махнул - освободите рот.

- Hündin! Russische Schweine! Kaizer sie werden euch alle lebendig begraben!

- Говорит, кайзер заживо закопает, - усмехнулся один из товарищей.

- Ты знаешь, кто я? Переведи, - скомандовал Иосиф.

В глазах сначала отразилось недоумение, затем - ужас, смешанный с радостью.

- Коба, ты Коба! - почти без акцента проорал пленник.

- Где золото партии?! - рявкнул Коба.

- На Марсе! Швайне ротер планета! Мы сами искали золото! Я работал на заводе Шкода, где строились детали от Химмельшиффе. Там я я все узнал… мы… мы тоже партизаны.

- Так ты не немец, ты кто?

- Хорват. Иосип Броз меня звать.

- И я Иосип, - сказал Сталин и протянул руку пленнику. - Ну что, товарищ Иосип Броз, расскажешь нам, как попасть на Марс?

Суд

– Подсудимый, встать! Итак, назовитесь ещё раз.

– Константин Эдуардович Циолковский. Русский… Подданный герцогства Москау. Аполитичный. Учёный.

Феликс кивнул.

– Как вы оказались на территории Марсианской Советской Социалистической Республики?

Учёный тяжело вздохнул. Он стоял в наручниках посреди тесной землянки, исполнявшей роль и тюрьмы, и зала судебных заседаний. Собственно, весь посёлок, в котором они находились, состоял из подобных построек.

– Вы мне уже задавали этот вопрос. Я создал устройство, занимающееся передачей энергии на расстоянии. В ходе эксперимента… Всё пошло, прямо скажем, не по плану. Возник пространственный парадокс, меня…

– Затянуло в воронку, я это всё уже слышал, - Дзержинский кивнул. – Расположение наших поседений держится в строжайшей тайне. Кайзер ведёт охоту за нами уже много лет. Вполне логично, что они использовал ваши изобретения, чтобы определить ваше расположение и перенеси вас, немецкого шпиона…

– Ещё и фамилия такая – Циокловский! – проворчал Махмуд, личный телохранитель товарища председателя, но под тяжёлым взглядом Дзержинского осёкся, сообразив, что сморозил глупость.

– Я был бы худшей кандидатурой для шпиона, - вздохнул учёный. – Какая от меня польза? Старый. Я только и умею, что изучать законы природы и пытаться их приспособить про нужды человечества. И я понятия не имел, что на Марсе…

– Это промысел божий! – внезапно перебил седой бородатый старец, сидевший по правую руку от подсудимого и грозно зыркнул на товарища председателя.

Только тогда Константин Эдуардович сообразил, что эта странная личность, абсолютно выбивавшаяся из уже ставшего за неделю привычным серого марсианского пейзажа – его адвокат.

Дзержинский поджал губы.

- Мы уже определили, что все те чудеса, которыми вы впечатлили нас, отец Григорий, являются обычным физическим явлением и хорошим знанием местной геологии. Постарайтесь не растерять наше к вам доверие и исполняйте вверенную вам должность добросовестно. Вы же действительно хотите защитить вашего подопечного? В таком случае оперируйте исключительно материалистическими доводами. Ваш аргумент…

-- О каком материализме ты, Феликс, говоришь, когда вся суть вашей идеологии – точно такая же религия, что и моя исконно-русская вера?! – воскликнул Распутин. – Марксизм-ленинизм ничуть не лучше и не хуже власти Антихриста, объявившего себя патриархом – суть его столь же во власти над умами людей и в том, что вы считаете благодетельным. Не важно, как появился сий сын божий в нашем государстве – речь о том, что его способности и дар изобретателя весьма пригодится тебе, Феликс, в оборон от кайзеровских сатрапов.

-- Каким же это образом?

-- Помнишь, ты говорил, что от предыдущего налёта басмачей вам достались странные лучевые орудия? Он мог бы посмотреть их, тем самым доказав нам свою пользу.

Феликс некоторое время помедлил, затем кивнул, злорадно усмехнувшись.

- Ты предлагаешь выдать ему неизвестное оружие и думаешь, что он не уничтожит нас?

- Именно!

Константин Эдуардович вытянулся по струнке, насколько это позволял ему старческий сколиоз.

– Готов служить! Буду рад! Мне недолго осталось, я болен, и…

– Довольно! Мы потеряли слишком много людей, чтобы просто так бездумно выносить смертные приговоры. Махсуд. Привези бандуру. Подготовь инструменты, провианта, посади его в сарай и пусть чинит. Если через неделю не будет результатов, то мы изменим решение.

* * *

Лишь на третий день Циолковский разгадал принцип действия устройства. Это была переносная лазерная турель, прототип которой ему довелось повидать в одном переводном японском журнале – представлял её американский изобретатель, и теперь всё стало на свои места. Не технологически-отсталые американцы внезапно сотворили чудо, они всего лишь украли технологию у безумного Китоглава, гениального немецкого изобретателя, которому Кайзер обязан захватом половины мира. И на Марсе такое оружие было уже давно, очень давно, наверное, еще с 1920-х.

Разумеется, для его работы требовалось электричество. Но как басмачи добывали его в пустыне? С этими мыслями он лёг спать на жёсткой тахте, окружённый приборами.

Поспать ему не дали – в четвёртую ночь над посёлком завыла сирена. Послышались выстрелы, грохот, стрёкот пулемёта.

Стало страшно - он отчаянно принялся долбить в дверь, требуя открыть, и, неожиданно, через полчаса ему открыли. Распутин, растрёпанный, с неизменным поясом и в кое-как накинутом плаще скинул засов и крикнул:

– Басмачи! Японские выкормыши! Они нас засекли! Вставай, Костя, бегом!

Циолковский впервые увидел марсианских скакунов – восседавших на огромных кенгуру, они проносились по улице огромными прыжками, поливая окрестности очередями из оружия – неожиданно-современного и мощного.

– Григорий! Погоди! Помоги мне вынести это.

Вдвоём, кое-как корячась, двое стариков вытащили огромный ствол и установили его на треногу. Очередь автомата прочертила линию перед ними, и двое стрелков, стоящие в конце улицы, заметили активность и понеслись прямо в сторону сарая.

Чудес не бывает, подумалось Циолковскому – он уже понял, что скоро умрёт. Но игривая мысль вдруг пришла в голову – вдруг прав отец Григорий? Вдруг он сам действительно не просто так ниспослан на эту грешную планету?

Вытянув руку вперёд, Циолковский крепко-крепко сожмурился и схватился за ствол орудия. В безумии последних секунд жизни он захотел сообщить электрическую энергию своего тела странному марсианскому изобретению, но произошло совсем другое.

Из руки учёного вырвалось кольцо сверкающего вихря, прочертившее пространство в направлении нападавших басмачей. На их месте на миг раскрылась сияющая пустота, а затем внутрь глубокой траншеи хлынул песок вместе с водой. Учёный вытянул руку вновь в сторону другой группы – толчок, и вновь пустота полготила их вместе с куском ветхих построек.

– Ты посланец Божий! – кричал Григорий. – Давай, ниспошли сим негодяям кару небесную силой божественного материализма!

На московских изогнутых улицах

Хор из четырех мужских готок бьет по ушам. Левый храпит с присвистом. Правый реже, не попадая в унисон, с подвыванием. Сзади, в ногах - с подхрюкиванием. С синкопами, пунктирно. Останавливается на пару секунд, словно прислушивается, хрюкнет отрывисто, борзо, затем отпустит, похрустит панцирном матрасом, пробормочет что-то на незнакомом наречье, перемежая среднерусскими матерками, и снова принимается похрапывать.

Четвертый лежит дальше всех и храпит тихо и заурядно - так, что ничего особенного про него и не сказать. Правда, почти в унисон с первым, который с присвистом. Пятый, совсем юный, не храпит вовсе.

Иногда кажется, что они составляют безумный джазовый квартет, исполняющим ночной спиричуэлс в авангардной вокализной обработке, как это принято в питейных Уральской Республики. И хочется влиться в этот квартет пятой солирующей скрипкой, сыграть в нем главную партию, чтобы мозг наконец-то соизволил выключиться.

Но никак не выходит. Он не спит. Виной тому не столько хор храпунов, сколько мысли, дурацкие навязчивые мысли, а еще выпитый алкоголь. Ему грезятся женщины, которых он любил. Грязные, чистые, светлые, веснушчатые. У улыбчивого пилота-блондина никогда не было отбоя от женщин. Четверо браков. Аннушка. Зиночка. Софушка. И, конечно, Айседора.

Сергей не может сказать, кого из них он по-настоящему любил. Возможно - всех. Возможно, ни одну. Возможно, только Айседору. А возможно, он по-настоящему любил кого-то из тех других четверых, с кем не удалось заключить законный брак.

Повернись всё по-другому - был бы счастлив. Но кто из любимых мог сделать счастливым его, потерявшегося, отринувшего былое, добровольно скатившегося на социальное дно - он уже не мог узнать. Он сам сделал выбор - вернуться в Москву, раствориться в её кривых грязных переулках, нюхнуть сполна родного мутного воздуха угольных котельных... Снова стал писать болезненные, злые стихи, снова стал пить.

Это его выбор, и его жизнь - потому как по-другому жить бы не смог.

Скрипит дверь, и Сергей открывает глаза. Наклоняет голову и прижимает подбородок к шее, чтобы разглядеть, что происходит. Пара скрипок квартета замолкает, кто-то ворчит, слышны едва разборчивые матерки. В полумраке видны силуэты на фоне открывшейся двери. Одного он знает - это хозяин ночлежки, пожилой австриец Ганс, переехавший с семьёй в Москву в первые годы оккупации. Добрый, надо сказать, старичок, лишённый немецких предрассудков по поводу славянской расы. Двое других - здоровенные, в пальто, хмурые. Они подходят к четвёртому. Один из мужчин хватает голову, приподнимает над подушкой, слышится тихий мужской баритон с непонятным акцентом:

- Этот?

- Нет, - отвечает второй голос, чуть повыше.

Они направляются к пятому. Скидывают одеяло, но тут же закрывают.

- Не то, - бормочит один из незнакомцев.

К этому моменту все остатки алкоголя словно испаряются из крови Сергея. В голове вместо хоровода женских портретов начинают крутиться лица людей, которым он задолжал за те немногие месяцы, что он вернулся в Москву. Карим. Яков. Янко. И, что самое страшное - Вася Кот. Судя по тяжеловесности господ в пальто и по сноровистости, с которой они отдирали от подушек рыла соседей, Сергей решает, что это последний.

А значит, его пришли убивать. Тихо зарезать на этом грязном запятнаном матрасе, оставив доброго дедушку Ганса разбираться с тем дерьмом, в которое превратиться его пропитое тело, отлети от него не менее грязная душа.

Что ж, решает Сергей - пусть так и будет. Значит, такова судьба его, быть зарезанным здесь и в эту ночь.

Пара подходит к самому музыкальном соседу, лежащему в ногах. Тому самому, что храпит с подхрюком.

-- И этот не он? - говорит мужчина.

Тусклый свет из окна выхватывает из тьмы черты его лица - орлиный нос, строгие, острые глаза. Кавказец. С кавказцами работает Карим, хотя, возможно, и у Васи Кота есть кто-то из горных народностей. Интересно, как он будет его убивать? Резать? Заколет, оставит корчиться в муках? Когда измождённый, изуродованный метаниями ум задумывается о смерти - всегда хочется быстрой, но на деле всё редко выходит совсем не так. Сергей видел, как умирают от ножевого ранения в грудь - это мерзко, грязно, а главное - очень больно.

В душе начинаются смятения. Инстинкт самосохранения, про который он как-то прочитал в одной научно-популярной брошюре, свойственен всему живому. И этот самый инстинкт говорит больному туловищу Сергея побороться за жизнь.

- Нет, не тот, - говорит второй.

Сергей замечает, что у него тоже акцент, но совсем другой.

- Ты уверен, что он именно в этой ночлежке? Может, валяется где-то... В подворотне.

- Уверен.

Их разделяют всего три метра, но он лежит в самом тёмном углу, что даёт определённые преимущества. Сергей сползает с кровати, прижав одеяло к краю. Ныряет под кровать левого, того, что спит с прихвистом.

- Лови! - шипит первый.

Его хватают за ногу, тянут. Он упирается, хватается обеими руками за ржавую ножку кровати, как за спасительную соломинку. Левый начинает ворочаться сверху, вот бы вступился, гад, вот бы помог! Но нет, ждать помощи тут можно только от себя.

Руки отпускают грязный металл. Его волочат на открытое место между кроватями, переворачивают, давят коленкой в грудь.

- Он?

- Он.

Сергей щурится, ожидая удара холодного лезвия под дых, но это всё не происходит. Колено слезает с груди. Его хватают за подмышки, сажают на кровать. Он находит силы поднять веки и посмотреть в глаза своим врагам. Кавказец, с короткими усами и редкой щетиной. Хмурый не то поляк, не то немец с квадратной рожей.

Допрос? Как бы не так. Он пытается вскочить, молотит руками, целясь попасть в лица нападающим, но его руки быстро ловят, садят обратно.

- Тише, тише, - спрашивает тихий голос. - Сергей Александрович?

- Что?!

- Есенин?

- Кто вы?! У меня нет денег! Но я всё верну!

- Нам не нужно денег, - говорит второй, тоже с акцентом. - Мы виделись с тобой, Сергей. В Гельсингфорсе, в порту.

- Иосип?!

Сергей внезапно узнает это лицо.

- Он Иосип, а я - Иосиф, - пожимает ему руку второй. - Мне сказали, у вас есть интересный жизненный опыт...

- Это ложь! Это всё неправда! Это всё... в прошлом.

Сергей склоняет голову, и его сотрясают беззвучные рыдания.

- Давай ты не будешь врать. Ты бывший пилот североамериканских военно-воздушных сил. Самый молодой, получивший медаль за отвагу в техасском конфликте. Мы всё знаем.

- Ты говорил мне, что видел небо, Сергей, - говорит Иосип. - Я помню. Что видел небо с той, другой стороны. Сколько раз ты летал на химмельшифе?

- Один... Два. Туда и обратно. Вторым пилотом.

- Не желаете рассказать нам в кабаке? Нам очень.. поверь, очень нужна твоя помощь.