Красная нить
Пыль Аризоны
Ночь в Аризоне не приносит прохлады, она лишь сгущает накопленный за день жар, превращая воздух в густой, неподвижный кисель. Элайджа сидел на изъеденном солнцем пороге своего трейлера, поджав одну ногу. В руках он держал кусок аризонского кедра. Инструмент в его пальцах еще не был флейтой — лишь угловатой заготовкой.
Он не работал. Он просто водил большим пальцем по еще не прорезанному свистку, глядя прямо перед собой.
Там, за редкой цепочкой полумертвых тополей, начиналось шоссе 89. Черная река асфальта, залитая мертвенно-белым светом луны. Она текла на север, разрезая резервацию пополам, и уходила к черным пикам Сан-Франциско.
Светлая дорога.
Она начиналась прямо у его ног, манила, обещала скорость, неон Феникса и оглушительную пустоту Гранд-Каньона. Она говорила: «Сядь за руль и не останавливайся, пока не кончится бензин».
Но Элайджа не двигался.
Год назад эта дорога забрала его младшего брата. Нет, не буквально — Дезмонд просто ушел по ней пешком в сторону каньона в одних шортах, бросив телефон на кухонном столе, и не вернулся. Шоссе впитало его шаги, как песок впитывает кровь, и с тех пор для Элайджи оно вело только в одну сторону — туда. Он пытался уехать по нему сам, доезжал до границы штата, разворачивался и полз обратно в свою консервную банку на колесах. Здесь, на этом пороге, он был никем. Там, на светлой дороге, он боялся стать пустым местом.
Сухой щелчок сломал наваждение. Это треснул кедр в его руке. Элайджа разжал пальцы. Деревяшка упала в красную пыль.
В ту же секунду тишину пустыни распорол звук, которого здесь быть не должно. Низкий, тяжелый гул старого V8, работающего на плохом топливе. Звук приближался с юга, от Флагстаффа.
Из-за поворота вынырнул старый «Шевроле Каприс» цвета выгоревшей кости. Машина шла тяжело, переваливаясь на колеях грунтовой подъездной дорожки. Она не сбавила скорости, пока не остановилась в десяти метрах от трейлера, подняв клубы рыжей пыли. Фары погасли.
Двигатель кашлянул в последний раз и затих. Наступила такая звенящая тишина, что Элайджа услышал, как по раскаленному капоту сползает невидимая струйка горячего воздуха.
Дверь со стороны водителя открылась.
Сначала на землю упала тень — длинная, неправдоподобно стройная, не похожая на человеческую. Затем показалась нога в тонкой кожаной сандалии. Женщина вышла из машины.
На ней было белое платье из чего-то струящегося, похожего на шелк. В сентябрьской ночи, когда температура падает до нуля, а от земли тянет стылым холодом, такая ткань должна была прилипнуть к коже. Но платье жило своей жизнью — оно едва заметно колыхалось, хотя ветра не было.
Селеста.
Элайджа знал это имя, хотя никогда его не слышал. Оно просто возникло в голове, холодное и тяжелое, как речной камень. Она не смотрела на него. Она стояла у открытой двери своего «Шевроле», освещенная тусклой лампочкой в салоне, и смотрела на дорогу.
Элайджа напрягся. Его рука сама собой нащупала в кармане обрезанных джинсов холодный металл — выкидной нож. Он не ждал гостей. В резервации не ездят по ночам просто так.
— Дверь открыта, — хрипло сказал он, удивившись, как надтреснуто звучит его голос.
Селеста медленно повернула голову. В лунном свете ее лицо казалось выточенным из того же кедра, что лежал в пыли — гладким, лишенным возраста. Но глаза были живыми. Темными, как заброшенные шахты Джереми-Галч, и в них не было ни капли человеческого любопытства. Только бесконечное, всепонимающее ожидание.
Она сделала два шага к трейлеру. Песок под ее сандалиями не хрустел.
— Ты смотришь на нее уже третий час, Элайджа, — ее голос был низким, с легкой хрипотцой, словно она долго пела в прокуренных барах. — Дорога не заберет тебя. Ты для нее слишком тяжелый.
Элайджа сжал нож в кармане до побелевших костяшек.
— Ты кто? Подружка Дезмонда? Из Тусона? Убирайся из моего дома.
— Это не твой дом, — она остановилась в трех шагах от него, не переступая границу света, падающего из дверного проема. — Твой дом в другом месте.
Она подняла руку. В ней ничего не было, но Элайджа почувствовал, как температура воздуха упала градусов на десять.
— Садись в машину, — просто сказала она. — Нам нужно отдать долг.
— Я никому ничего не должен, — солгал он, потому что долг жрал его изнутри уже двенадцать месяцев. — Мой брат ушел сам.
Селеста впервые позволила себе подобие улыбки, но она не коснулась ее глаз.
— Твой брат не уходил сам. Его забрали. Как забирают всех, кто слишком долго смотрит в темноту каньона. Но его вину не забрали. Она осталась здесь.
Она кивнула на неоконченную флейту, лежащую в пыли.
— Ты вырезаешь дыру в дереве, чтобы выпустить звук. Но ты не можешь выпустить то, что сидит внутри тебя. Дорога манит, Лай. Садись.
Элайджа смотрел на ее белое платье, на черный провал открытой двери старой машины, на светлую ленту асфальта. Он чувствовал, как «та самая дорога» под ногами перестает манить и начинает пугать.
Он медленно разжал пальцы, выпуская нож в карман.
Поднялся на затекшие ноги, стряхнул с колен пыль. Селеста не шелохнулась, пока он проходил мимо нее.
Элайджа открыл дверь со стороны пассажира и сел в салон.
Селеста закрыла свою дверь. Повернула ключ в зажигании.
Она не включила фары. Машина тронулась с места, бесшумно рассекая темноту, и покатилась прямо в объятия дороги, уводя его.
***
Пустыня за окном превратилась в сплошную полосу. Элайджа смотрел на нее сквозь слой пыли на стекле, и ему казалось, что они не едут по земле, а плывут по дну высохшего океана. Селеста держала руль одной рукой — расслабленно, почти небрежно, словно вела машину сквозь густой туман, а не по разбитому асфальту Аризоны.
Они молчали уже сорок минут. С того момента, как огни трейлерного парка исчезли в зеркале заднего вида, девушка не проронила ни слова. Она смотрела строго вперед. Элайджа ждал, пошевелился на продавленном сиденье. Старая пружина жалобно скрипнула, нарушив гипноз ночи.
— Куда мы едем? Феникс в другой стороне. Если ты везешь меня копам, учти: у меня есть адвокат.
Селеста не повернула головы. Ее профиль в свете приборной панели казался вырезанным из обсидиана.
— Мы едем в Джереми-Галч, — ответила она. Ее голос звучал ровно, без эха, хотя салон машины должен был дать хотя бы минимальный акустический отклик. — Ты знаешь это место.
Элайджа вздрогнул. Джереми-Галч. Шахтный поселок-призрак, сгнивший в песках к северу от Прескотта. Место, которое он старательно вычеркивал из памяти последние пять лет.
— Я там не был со времен стройки, — глухо сказал он. — Мы тянули там ЛЭП. Там никого нет. Только койоты.
— Там есть тот, кто ждет, — она плавно обогнала медленный грузовик с гравием, даже не взглянув в боковое зеркало. — Тот, чью струну ты оборвал. Помнишь его? Мистер Хейз. Учитель.
Перед глазами Элайджи встала картинка, которую он выжигал из себя алкоголем и тяжелой работой: тесный кабинет в местной школе, запах старой бумаги и дешевого кофе. И лицо мистера Хейза — серое, оплывшее, когда Элайджа, двадцатилетний и злой на весь мир, швырнул на его стол поддельные счета за стройматериалы.
«Ты крадешь у детей, парень, — сказал тогда Хейз. — У детей, которым и так не на что надеяться».
Элайджа тогда рассмеялся ему в лицо. А через неделю учителя нашли в его гараже. Старый «Форд» все еще работал, выкачивая из кабины угарный газ.
— Это не моя вина, — процедил Элайджа, сжимая кулаки до боли в суставах. — Он сам сделал свой выбор. Я просто делал свою работу.
— Ты делал свою работу, когда вырезал кедр? — Селеста впервые посмотрела на него. В темноте ее зрачки расширились, поглотив почти всю радужку. — Ты лжешь дереву, Лай. Оно знает, что внутри тебя пустота. Мистер Хейз просто перестал лгать себе.
Элайджа отвернулся к окну. Ему стало душно. Он потянулся к ручке, чтобы опустить стекло, но его рука замерла на полпути.
Он смотрел на шоссе.
Асфальт под колесами начал меняться. Сначала это было похоже на оптическую иллюзию от жары — марево, дрожащее над дорогой. Но жара давно спала. Черная лента трескалась прямо на глазах. Из разломов не шел пар, не била лава. Из них сочился густой, медовый свет, словно под асфальтом горели тысячи свечей. Трещины сплетались в сложный узор, похожий на карту звездного неба или древние петроглифы, которые он видел в каньонах в детстве.
— Что это? — прошептал он.
— Дорога помнит. Она манит всех, кто потерял путь. Но она не дает свернуть.
Элайджа вжался в сиденье. Он хотел нажать на тормоз, схватить руль, вывернуть на обочину, но его тело отказывалось слушаться. Он был пассажиром в собственном кошмаре.
Внезапно светящаяся трещина под колесами исчезла. Снова был обычный, старый асфальт. Впереди, прямо посреди дороги, стоял человек.
Селеста даже не притормозила.
Фигура была прозрачной, сотканной из лунного света. Старые джинсы, выцветшая рубашка, бейсболка, надвинутая на глаза. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на приближающиеся фары без страха.
Дезмонд.
Элайджа ударил ладонью по приборной панели.
— Стой! — закричал он. — Это он! Разворачивай!
Селеста не шевельнула и мускулом. Она проехала сквозь брата, как проезжают сквозь столб дыма. На секунду силуэт Дезмонда стал плотным, обрел цвет — Элайджа увидел родинку на его шее и старую ссадину на костяшках пальцев. Брат поднял голову, посмотрел прямо в глаза Элайдже, и в его взгляде не было упрека. Только бесконечная, вселенская скука. А затем он рассыпался песком.
— Он не здесь, — голос Селесты вернул его в реальность.
Элайджа тяжело дышал. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в глазах. Он посмотрел на свои руки — они дрожали.
— Кто ты такая? — выдохнул он. — Ты смерть?
Селеста едва заметно качнула головой. Впереди показались огни — редкие, тусклые желтые точки, которых не было на карте. Джереми-Галч.
Она плавно сбросила скорость и свернула на старую грунтовку.
— Я — та, кто провожает, — сказала она, останавливая машину у покосившегося знака «Добро пожаловать в Джереми-Галч. Население: 0» — Но я не могу взять вину. Она слишком тяжелая для крыльев. Тебе придется нести ее самому.
Заглушила двигатель.
В наступившей тишине Элайджа вдруг услышал музыку. Она доносилась из бардачка. Тихая, тягучая, с рваным ритмом регги и хриплым, надломленным вокалом.
Элайджа щелкнул замком бардачка.
Внутри, среди старого мусора и дорожных карт, лежала потертая аудиокассета. Без надписей. Но он знал, что на ней. Он знал этот голос с тех пор, как кассета не вылезала из магнитолы в общаге строителей.
Селеста открыла дверь. Внутрь хлынул воздух пустыни.
— Выходи, — сказала она. — Мистер Хейз не любит ждать.
Элайджа вышел из машины. Под ногами хрустел не гравий, а битое стекло. Он обернулся. Селеста стояла, прислонившись к капоту. Ее белое платье в лунном свете казалось серым саваном, а тень, которую она отбрасывала на кузов, была вдвое длиннее, чем должна была быть, и тянулась в сторону заброшенной шахты.
Путь манил. Но теперь Элайджа знал: это не дорога к брату. Это дорога к тому, что он оставил в темноте.
***
Школа Джереми-Галч стояла на пригорке, вцепившись корнями в красную глину. Когда-то желтое, здание теперь было цвета запекшейся крови. Стекла выбиты, крыша провалилась, но остов здания казался неестественно целым. Он сопротивлялся времени.
Селеста шла впереди, ее белое платье не цеплялось за колючий кустарник и ржавую проволоку, перегородившую школьный двор. Элайджа продирался следом, раздирая джинсы о шипы мескитового дерева. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он брел по пояс в воде. Вина мистера Хейза, о которой говорила спутница, физически давила на плечи, пригибая к земле.
— Сюда, — Селеста толкнула тяжелую дубовую дверь главного входа.
Скрип заржавевших петель прозвучал в мертвой тишине пустыни как выстрел. Они вошли в холл. Пахло тем специфическим запахом заброшенных зданий, который индейцы называют «дыханием ушедших».
Лунный свет сквозь дыру в потолке падал ровным столбом на лестницу, покрытую серым ковром пыли.
— Второй этаж. Кабинет естествознания, — сказала Селеста. Она не поднималась следом. Она осталась внизу, и ее тень на стене странно изогнулась, словно у нее выросли крылья. — Я подожду здесь. Дальше ты должен идти один.
Элайджа кивнул, хотя она на него не смотрела. Он начал подъем. На площадке второго этажа лежала ботинок — намертво примерзший к луже битума, вытекшей из пола много лет назад. Элайджа замер. Дезмонд потерял точно такой же в резервации за неделю до своего исчезновения.
Он заставил себя отвернуться.
Дверь кабинета была приоткрыта. Из щели тянуло холодом, которого не могло быть в этой раскаленной коробке. Холодом склепа.
Элайджа толкнул дверь стволом старой отцовской винтовки, которую зачем-то прихватил из трейлера.
Мистер Хейз сидел за своим столом.
Он не был похож на мертвеца. Не было ни синевы, ни следов разложения. Он выглядел уставшим. Очень уставшим человеком, который просто задремал за проверкой тетрадей, положив голову на скрещенные руки. На нем был тот же твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях.
— Вы опоздали на пять лет, — сказал учитель, не поднимая головы. Его голос был сухим, как шуршание песка в вентиляции. — Я уже перестал ждать извинений. Садитесь.
Элайджа шагнул внутрь. Винтовка в его руках стала невыносимо тяжелой. Он прислонил ее к стене, но металл лязгнул о стену так оглушительно, что парень вздрогнул.
— Я не хотел, — слова застревали в горле. — Я просто… мы просто делали работу. Эти провода стоили…их все равно списали бы…
— Дело не в проводах, — Хейз поднял голову. Его глаза были абсолютно черными, без белков. В них отражалось перекошенное лицо Элайджи. — Дело в том, что вы украли у них надежду. Вы украли у меня право смотреть им в глаза. Я учил их не лгать. А их учитель оказался лжецом, который покрывает воров.
Хейз медленно встал. Он прошел мимо Элайджи к окну. За стеклом была не пустыня. Там, во дворе школы, под мертвым деревом, стоял Дезмонд. Он улыбался и махал рукой, но не брату, а кому-то невидимому за горизонтом.
— Он зовет меня, — тихо сказал Хейз, глядя на призрака брата. — С тех пор, как вы уехали, он приходит каждый вечер. Он говорит, что здесь очень одиноко. Он говорит, что я должен пойти с ним.
Элайджа почувствовал, как по щеке покатилась горячая слеза. Она обожгла кожу.
— Я не знал, что так выйдет, — прошептал он. — Я был идиотом. Я сломал вас, потому что сам был сломан. Я не мог спасти брата, и я искал, на ком сорваться. Простите. Господи, простите меня.
Он упал на колени. Не перед учителем — перед собственной памятью. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью перебить ту, что разрывала грудь.
— Простить? — Хейз обернулся. Его лицо начало меняться, плыть, превращаясь в серый череп, обтянутый тонкой кожей. — Мне не нужно твое прощение, мальчик. Мне нужна моя жизнь. Верни ее.
В этот момент Элайджа понял. Селеста не привела его сюда для покаяния. Она привела его сюда, чтобы он отдал долг. Но деньги не вернут учителю кислород, выжженный из его гаража.
Он посмотрел на свои руки. На неоконченную флейту, которую он машинально вытащил из заднего кармана, когда падал на колени. Кедр был теплым.
Элайджа встал. Он подошел к столу.
— Я не могу вернуть жизнь, — сказал он, глядя учителю в черные глаза. — Но я могу забрать вину.
Он перехватил флейту за самый конец, там, где должно было быть отверстие для большого пальца. Дерево было живым, оно вибрировало в такт его бешеному сердцебиению.
— Что ты делаешь? — голос Хейза впервые дрогнул.
— То, что должен был сделать в Фениксе, — ответил Элайджа.
Он с силой ударил флейтой о край металлического учительского стола.
Раздался сухой, громкий треск, похожий на сломанную кость. Кедр разлетелся на две неровные половины. Элайджа не почувствовал отдачи в руку. Он смотрел на обломки, лежащие на зеленом сукне стола.
В ту же секунду мистер Хейз издал долгий, хриплый выдох. Он схватился за горло, его глаза закатились, и он начал оседать на пол. Но он не упал. Его фигура начала истончаться, как папиросная бумага на ветру, становясь прозрачной, пепельной.
— Ты… отпустил… — прошептал учитель, и его губы уже не двигались. Голос шел отовсюду. — Теперь я могу…
Силуэт мистера Хейза качнулся и осыпался на пол горсткой серой пыли.
В кабинете стало теплее. Лунный свет стал ярче. Призрак Дезмонда во дворе перестал махать рукой. Он посмотрел прямо на Элайджу, кивнул — впервые за год с настоящим, человеческим узнаванием — и медленно пошел прочь, растворяясь в темноте за забором школы.
Элайджа стоял, тяжело дыша, сжимая в руках бесполезные теперь куски дерева. Горькое прощание выжгло его изнутри, оставив после себя звенящую пустоту.
Дверь кабинета скрипнула.
Селеста стояла на пороге. Она больше не казалась отстраненной. Она смотрела на обломки флейты, и в ее темных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Ты сломал свой голос, чтобы отдать его долг, — констатировала она.
— Я ничего тебе не должен, — хрипло ответил Элайджа, поднимаясь с колен. Ноги его не слушались. — Ты пришла за мной. Забирай. Я не хочу оставаться.
Селеста медленно покачала головой. Сделала шаг внутрь. Воздух вокруг нее сгустился, пошел рябью, как от жара.
— Я пришла, — тихо сказала она, подходя вплотную. Теперь она была выше его на целую голову, ее тень накрыла его целиком. — Чтобы забрать тебя. Но ты выбрал остаться. Ты выбрал жизнь, Лай. А жизнь — это самая жестокая и самая прекрасная дорога. Она вся состоит из горьких прощаний.
Она протянула руку и коснулась его груди, прямо над сердцем. Пальцы ее были ледяными.
Элайджа выдохнул. Вместе с воздухом из него вылетело последнее, что связывало его с трейлером и дорогой в никуда.
Селеста убрала руку.
— Иди, — сказала она. — Ключ в зажигании. И не оборачивайся. Те, кто оборачивается на дорогах Аризоны, превращаются в пыль.
Она отступила в тень. Тень поглотила ее платье, ее лицо, ее саму, и в кабинете снова остались только Элайджа и два обломка кедра на учительском столе.
***
Рассвет в пустыне Сонора не наступает — он обрушивается.
Элайджа пришел в себя от удара солнечного луча, пробившего лобовое стекло. Он лежал, скрючившись на заднем сиденье «Шевроле», вцепившись пальцами в грязный велюр обивки. Тело ныло так, словно он всю ночь разгружал фуры с гравием, а не сидел в машине. Во рту стоял вкус пепла.
Он сел, тяжело дыша.
Водительское сиденье было пустым. Ключ торчал в замке зажигания. Двигатель был мертв, салон остыл, но на приборной панели, там, где должна была быть магнитола, зияла пустая дыра. Никаких проводов. Никакого пластика. Просто черная дыра в торпеде.
Элайджа повернул голову. На пассажирском сиденье, аккуратно придавленная камешком из каньона, лежала потертая аудиокассета без надписей. Рядом — черная одноразовая зажигалка и пачка «Кэмела».
Он взял кассету. Пластик был теплым, почти горячим. Элайджа провел пальцем по шершавому ярлыку. Ему не нужно было видеть надпись, чтобы знать: там, внутри, зажевана пленка с голосом, который поет о светлой дороге.
Он открыл дверь.
Внутрь хлынул утренний воздух. Он был хрустальным, чистым и холодным. Никакой пыли. Никакого запаха заброшенной школы. Машина стояла на идеально ровном, новеньком асфальте. Белая разметка блестела так, словно ее нанесли вчера.
Элайджа вышел.
Он стоял посреди шоссе 89, в десяти милях к югу от границы с Ютой. Позади, на востоке, из-за черных скал вставало солнце, заливая пустыню расплавленным золотом. Впереди дорога уходила за горизонт, превращаясь в тонкую синюю нить.
Он обернулся.
Джереми-Галч исчез. Только бескрайнее плато, поросшее полынью, и вдалеке — стадо диких антилоп, бегущее прочь от шума, которого не было.
Элайджа посмотрел на свои руки. Они были чистыми. На костяшках не было ссадин от удара о стол. Он полез в задний карман джинсов.
Пусто.
Обломки кедровой флейты остались там, в кабинете мистера Хейза.
Он глубоко вдохнул. В груди больше не было камня. Там, где пять минут назад зияла сосущая черная дыра вины, теперь было просто свободное место. Легкие расправились так, как не расправлялись с тех пор, как он в последний раз видел улыбку брата.
Селеста забрала его боль. Когда он сломал флейту — свой единственный голос, свой последний щит — он понял, что больше не хочет умирать. Она забрала мертвую часть его души, оставив ему живую. Горькое прощание оказалось не концом, а ампутацией гангрены.
Элайджа подошел к водительской двери.
Сел за руль. Ключ повернулся в замке с первого раза. Мотор завелся ровно, сыто, без единого кашля. Элайджа отпустил сцепление.
Машина плавно набрала скорость.
Он ехал на север. Не в резервацию — там его больше не было, там осталась только тень, сидящая на пороге. Не в Феникс — там его ждала только тюрьма за украденные провода.
Он просто ехал по светлой дороге.
В кармане рубашки что-то зашуршало. Элайджа сунул руку внутрь и достал два предмета.
Первый — та самая черная зажигалка Селесты.
Второй — плоский, гладкий речной камень, который он подобрал на берегу Литтл-Колорадо в детстве. Он думал, что потерял его еще до того, как пошел в старшую школу.
Элайджа сжал камень в кулаке. Он был настоящим. Твердым. Холодным.
Он включил передачу. Ветер влетел в открытое окно, трепля отросшие волосы и выдувая из головы остатки ночного кошмара. Впереди, там, где дорога сливалась с небом, не было ни домов, ни городов, ни указателей. Там не было даже земли — только бесконечная синева.
«Туда, куда иду сам», — подумал Элайджа, выжимая газ до упора.
Впервые за год он улыбнулся. Это была горькая, кривая улыбка человека, который выжил после падения в пропасть.
Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Элайджа не стал опускать козырек. Он смотрел прямо в ослепительный свет, позволяя ему выжигать последние тени из памяти.
Он ехал в никуда. И это было самое честное направление его жизни.
Крылья
Я научилась дышать. Там, где другие строят высокие стены из камня, я просто отращиваю перья. Они прорастают сквозь лопатки тихо, почти безболезненно. Почти. Люди пугаются, когда видят. Но мне не страшно.
Ты ждал, пока я приглашу тебя в своё сердце. Садился напротив, смотрел в самую радужку и шептал, что готов принять меня всю, со всеми скелетами, которые гремят слишком громко. Ты хотел обнять меня так крепко, чтобы сломать позвоночник, хотел стать моим якорем в этой бушующей пустоте.
Я смотрю на твои руки и качаю головой.
— Не надо. Не зови меня.
Ты злишься. В твоем мире любовь — это валюта. Право на собственность. Ты хочешь знать, где я, с кем я и о чем думаю, засыпая. Ты хочешь спасать меня от моих собственных демонов, не понимая, что мы с ними давно заключили пакт.
Не понимаешь: если ты обнимешь меня по-настоящему, я не смогу дышать. Твои объятия — это гравитация. А я слишком долго училась летать.
Моя жизнь — это не роман с продолжением. Это мимолетная встреча двух комет. Мы вспыхнули, осветили темноту друг для друга и разлетелись по своим орбитам.
Я не вернусь в прошлое, где была удобной, мягкой, прибитой к земле ожиданиями. Я зла на свои слезы, которые когда-то лила по тем, кто не умел обращаться с моими крыльями. Теперь каждая капля, скатившаяся по щеке, высыхает и превращается в еще один осколок. Я становлюсь сильнее от своих ошибок.
Ты говоришь, что я веду себя высокомерно. Что я отталкиваю счастье. Но ты просто никогда не стоял над пропастью. А я стою в ней каждый день. Я могу пылать во тьме, не сгорая дотла. Я могу зависнуть в вакууме, где нет ни верха, ни низа, и не упасть. Меня держит не земля под ногами. Меня держит этот невидимый, рвущий лопатки каркас.
У меня своя дорога. Своё предназначение. И мои подъемы в горы круче твоих.
Я не жду, пока ты начнешь собирать осколки. Я делаю шаг. Воздух подхватывает меня, и я не оборачиваюсь.
Не могу носить на шее эту цепь под названием «любовь». Чувство долга душит меня. А я хочу лететь. Вверх. И иногда лечу, чувствуя за своей спиной крылья. Не нарисованные на холсте, не вытатуированные под кожей. Настоящие. Рвущие пространство. Мои. Нет на шеи цепи.
Маракуйя
Брэд храпел. Мой бойфренд, надежда и опора нашей ячейки общества, лежал на диване в позе морской звезды, сжимая в руке остывший буррито. На экране телевизора шел матч. Кажется, регби. Или, может быть, просто очень агрессивная реклама грузовиков.
Говорят, мужской мозг – удивительно хрупкая конструкция. Так же, как и женская психика. Если последнюю долго кормить только монологами о том, почему «наша команда сегодня облажалась из-за судьи», она начинает искать альтернативные источники питания.
Пока мой первобытный добытчик переваривал мясо, я ушла на общую кухню общежития. Там стояла соседка Зои. Девушка, которая занимается горячей йогой, пьёт комбучу и выглядит так, словно питается исключительно солнечным светом и слезами мужчин.
На ней был спортивный топ и легинсы, которые, кажется, существовали исключительно для того, чтобы подчеркивать тот факт, что у нее нет целлюлита. Вообще. Нигде.
— Зои, — сказала я, наливая себе третий бокал совиньона. — Твой парень, Кевин, опять прислал тебе голосовое на сорок минут?
Зои закатила глаза так сильно, что чуть не вывихнула глазные яблоки.
— Он постиг дзен, Мэд. Ушел в горы Тибета, чтобы «найти себя», но при этом требует, чтобы я оплачивала его роуминг.
Патологический дебил.
Мы посмотрели друг на друга. Две уставшие самки Человека, запертые в одной пещере с храпящим неандертальцем. В воздухе запахло не романтикой, а чистым, неразбавленным бунтом.
— Слушай, — прошептала Зои, наклоняясь ко мне через остров. От нее так приятно пахло даже после занятий. — А давай просто... проверим?
— Что проверим? — уточнила я, хотя уже чувствовала, как мои стандарты стремительно катятся в пропасть.
— Ну... это. — Она облизнула свои губы, покрытые блеском. — Работает ли у нас еще этот... как его... эмоциональный отклик на других людей.
Воу…
Нет, чтобы мне отказаться…
— Ну давай.
Это был не поцелуй. Это был научный эксперимент. Контрольный замер. Мы просто хотели убедиться, что наши нервные окончания еще не атрофировались окончательно под гнетом мужских требований «сделать сэндвич» и «не выносить мозг».
Я отстранилась.
Да, это был поцелуй двух девушек, которые точно знают, как работает посудомоечная машина и куда исчезают чистые носки.
Мягкая кожа. Идеально очерченный контур. Никакой щетины, которая натирает подбородок до состояния наждака. Никакого запаха пивного пота. Только шлейф крема для лица и легкое недоумение.
Зои поправила свой топ. Я поправила свое чувство собственного достоинства.
— Ну, — сказала она, — это было... достоверно.
— Определенно, — кивнула я. — Гипотеза подтверждена. Я всё еще жива.
В гостиной Брэд громко перевернулся на другой бок, пробормотав: «Офсайд, сука!»
Я вернулась к своему вину. Восхитительный не-Брэд! Никакого обсуждения его мамы, никакого храпа, никакого требования умиляться тому, как он виртуозно открывает банку с солеными огурцами.
Я только что поцеловала девушку и мне понравилось. Конечно, я не собираюсь менять ориентацию и уходить от Брэда. Не сейчас по крайней мере. Я просто провела калибровку. Оказалось, что за пределами токсичной маскулинности и пивных животов всё еще существует эстетика. И, боже правый, у этой эстетики вкус маракуйи, а не дешевого «Лагера».
Просто маленькая проверка системы на наличие ошибок. Чисто из научного интереса. Хорошие жены так себя не ведут? Ну, извините, хорошие жены обычно спят в кресле, пока их мужья смотрят регби, и тихо копят деньги на частного детектива.
А завтра я, пожалуй, одолжу у Зои ее увлажняющую маску. Исключительно для поддержания тургора кожи. Ну и, может быть, мы повторим эксперимент. Для чистоты выборки. Нужно же убедиться, что маракуйя была не сезонной.
А Брэду я завтра постираю его футбольную майку. В качестве гуманитарной помощи за его феноменальную способность игнорировать законы физики, социологии и базового приличия.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
